Энн Грэнджер

«Тени убийства»

Благодарности

Я должна поблагодарить очень многих за советы, помощь и поддержку во время работы над этой книгой. Поэтому Спасибо с большой буквы профессору Бернарду Найту, выдающемуся патологоанатому и коллеге-писателю, автору детективов, за исчерпывающие сведения о процедуре эксгумации; музею Королевского фармацевтического общества за информацию о настойке опия; коллеге-писательнице доктору Стелле Шеперд и ее мужу Джону Мартину, которые, как и прежде, щедро делились со мной своими медицинскими познаниями; офису коронера в Оксфорде; сотрудникам Оксфордширского исследовательского центра при библиотеке Вестгейт; Дэвиду Дансеру из оксфордского совета графства, который меня познакомил со «старым» зданием суда с впечатляющим подземным туннелем, сохранившим подлинную атмосферу; моему агенту Кэрол Блейк, редактору Мэрион Дональдсон; моей многострадальной семье, друзьям и прежде всего моему мужу Джону Халму.

Э. Г.

Действующие лица

Первая тень: БАМФОРД, 1889—1890

Уильям Оукли из усадьбы Форуэйз

Кора, его жена

Миссис Марта Баттон, экономка

Уотчетт, садовник

Дейзи Джосс, нянька

Инспектор Джонатан Вуд из бамфордской полиции

Эмили, его дочь

Сержант Паттерсон из бамфордской полиции

Стэнли Хакстейбл, репортер «Бамфорд газетт»

Мистер Тейлор, обвинитель на процессе У. Оукли

Мистер Грин, судебный защитник У. Оукли

Вторая тень: БАМФОРД, 1999

Дамарис Оукли, внучка У. Оукли

Флоренс Оукли, внучка У. Оукли

Ян Оукли, правнук У. Оукли

Рон Гладстон, садовник

Суперинтендент Алан Маркби из регионального управления уголовных расследований

Инспектор Дэйв Пирс, его коллега

Мередит Митчелл, служащая министерства иностранных дел

Доктор Джеффри Пейнтер, специалист по ядам

Памела, его жена

Джулиет, его сестра

Преподобный Джеймс Холланд, бамфордский викарий

Суперинтендент Даг Минкин из Столичной полиции[1]

Инспектор Мики Хейес из Столичной полиции

Долорес Форбс, владелица паба «Перья»

Кенни Джосс, водитель такси

Доктор Фуллер, патологоанатом

Харрингтон Уинсли, главный констебль

Дадли Ньюмен, застройщик

Часть первая

ПЕРВАЯ ТЕНЬ

Убийство гадко, хуже не бывает;

Но это гаже, хуже и бесчеловечней всех.

Шекспир. Гамлет, акт I, сцена 5

Глава 1

1889

Кора Оукли откинулась на кружевные подушки. Пот струится по лбу, течет по носу и по верхней губе, скапливаясь в солоноватую лужицу в морщинке в углу рта. Она этого почти не замечает. Щупальца боли тянутся от пульсирующей челюсти к плечу через шею. Правая сторона лица горит огнем. Зуб вырван три дня назад, и дантист обещал, что скоро заживет.

Почему мужчины без конца лгут? Кора дотронулась до распухшей щеки и скривилась.

Комната в башне принадлежит ей с тех пор, как она впервые ступила ногой в Форуэйз. Здесь почти сплошная бархатная полутьма, только на кровать падает кружок света от лампы на ночном столике. Фарфоровая лампа разрисована фиалками. В пузатом стеклянном абажуре горит огонь, питаемый залитым в основание горючим, сердито мечется и скачет, как пойманный чертенок, желающий вырваться на свободу и сделать какую-то пакость.

«Надо сменить покои, — решила Кора. — Нехорошая комната. Никогда мне не нравилась».

Эту комнату ей отвел Уильям. Его апартаменты в другом конце дома. Не совсем нормальное устройство для супружеской пары, но так хочет Уильям — известно почему.

Как бы услышав мысленный оклик, он вошел в открывшуюся дверь с небольшим подносом и сказал, ставя его на столик у лампы:

— Ну вот, я все исполнил. Бакстер приготовил по рецепту Перкинса.

Кора взглянула на знакомый пузырек с рукописной этикеткой «Laudanum» и надписью ниже в скобках (настойка опия).

— По сведениям Бакстера, появляются новые средства от зубной боли. А я ответил, что ты предпочитаешь известные, уже испробованные лекарства. — Он помолчал, как бы ожидая ответа, и, не дождавшись, кратко перечислил: — Вода, стакан, чайная ложечка. Сразу примешь? — И протянул к бутылочке руку.

Кора перекатила из стороны в сторону голову на подушке. Пусть он скорей уходит. Она сама знает, как принимать настойку. Опий стал старым другом, к которому взываешь из пучины черной тоски и уныния. Можно будет спокойно заснуть, забыть о безумной боли в воспаленной десне с дыркой на месте бывшего зуба. Но даже перспектива сна порождает тревожную дрожь предчувствия. В последнее время сны полны кошмаров. Сплошное отчаяние. Неужели никогда не будет покоя ни во сне, ни наяву?..

— Ну хорошо. — Уильям наклонился, запечатлел на влажном лбу бесстрастный поцелуй. — Доброй ночи.

Шагнул к двери — Кора обрела дар речи, окликнула его.

Он оглянулся, взявшись за круглую дверную ручку, вздернув темные брови. Даже в нынешнем плачевном состоянии видно, как он хорош собой. Понятно, почему в ту пору в него с первого взгляда влюбилась легкомысленная девчонка семнадцати лет. Без памяти влюбилась в насквозь испорченного мужчину.

С максимально возможной при флюсе четкостью Кора проговорила:

— Утром я увольняю Дейзи.

— Не заботится о мальчике подобающим образом? — холодно уточнил Уильям.

— Мне не нравится ее поведение.

— В каком отношении? — Хоть он стоит в тени, на лице написано недовольство, в тоне сквозит презрение.

«Считает меня дурой», — поняла Кора. Но из-за боли невозможно спорить. Вместо этого она сказала:

— По твоей милости я в глазах всех знакомых выгляжу смешной и жалкой.

— Чепуха, — бросил он и толкнул дверь.

— Это слишком, — проговорила она, с трудом ворочая языком. — Так дальше продолжаться не может. Я больше не вынесу.

Он не ответил, вышел, она бросила вслед:

— С этим необходимо покончить, Уильям!

Осмелилась вымолвить слово, которое нельзя оставить без ответа. Он круто развернулся:

— Покончить?

Боль и отчаяние придали храбрости.

— Буду просить развода.

Уголок его губ дернулся, как бы в усмешке, но он только сказал:

— Возможно, к утру образумишься.

И ушел.

— Ну, тогда доброй ночи, мистер Уотчетт, — сказала Марта Баттон, закрыла и заперла дверь за садовником, задвинула для полной надежности верхний и нижний засовы, проверила окна. Удостоверившись, что на кухню проникнет лишь самый настырный грабитель, бросила вокруг удовлетворенный взгляд.

По кухонной утвари надо бы хорошенько пройтись графитом — утром это сделает Люси. Пускай работает. Ястребиный взор миссис Баттон упал на два стаканчика на столе рядом с бутылкой шерри. Она сунула в буфет бутылку, сполоснула стаканы, вытерла насухо, поставила на место. Секунду поколебавшись, схватила со стола блюдце и тоже вымыла. Все это можно было бы оставить для Люси, только есть вещи, к которым не следует привлекать внимание прислуги, в отличие от скучной и тягостной чистки плиты. Не то что миссис Баттон с мистером Уотчеттом не имеют права выпить по стаканчику шерри и посплетничать по вечерам, но нижестоящие должны всегда питать уважение к вышестоящим и не иметь никаких оснований посмеиваться за их спиной.

Уже поздно. Уотчетт засиделся дольше обычного. Миссис Баттон вышла в холл. Там еще мерцает единственная газовая лампа, тихонько шипя, а в других помещениях нижнего этажа темно. Атмосфера в ночном доме тяжелая, насыщенная чьим-то невидимым присутствием. На старинных дедовских часах почти одиннадцать. Миссис Баттон направилась к парадной двери еще раз проверить засовы. Разумеется, двери последним проверяет мистер Оукли, но хозяин сегодня выглядел рассеянным. Рано ушел, еще до десяти. Слышно было, как поднялся наверх. Конечно, заметила миссис Баттон Уотчетту, ему есть о чем подумать.

«Так я и знала, мистер Уотчетт. Как только эта самая Дейзи Джосс переступила порог. Слишком хорошенькая, на свою беду».

«Ах, — вздохнул Уотчетт. — От Джоссов ничего хорошего не жди. Нечего брать их на работу».

«А бедная миссис Оукли сама не своя из-за зуба. То есть из-за того, который пришлось вырвать. Не пойму, почему не поехала в Лондон к дантисту, который умеет с благородными обращаться. После нашего местного зубодера она в ужасном состоянии».

«Лучше уж привязать ниткой к дверной ручке», — заявил Уотчетт.

«Хуже не было б, точно!» — фыркнула миссис Баттон.

Парадная дверь закрыта на засовы. Экономка кивнула, пошла выключить газовую горелку, при этом мельком отразилась в зеркале, чуть задержалась, взбив волосы необычного цвета красного дерева. Потом направилась обратно на кухню, оттуда в смежный чулан с черной лестницей на верхние этажи. Оставшись внизу совсем одна, она вполне могла бы подняться по главной лестнице, но старые привычки живучи. Черная лестница для слуг, и, хотя экономка занимает решительно главное место среди прислуги в лучшем смысле этого слова, поднимается миссис Баттон в свою комнату этим путем со свечой в руке.

Темный дом скрипит, стонет при понижении температуры. На втором этаже лестница выходит в конец коридора рядом с дверью башенной комнаты, где спит миссис Оукли. Повернув к следующему пролету, где расположена ее личная спальня и крошечная гостиная, миссис Баттон услышала неожиданный стук.

За которым последовал крик. Необычный, фантастический, нечеловеческий, словно идущий из другого мира, изданный каким-то животным в смертельной агонии. Сердце болезненно екнуло, миссис Баттон перекрестилась свободной рукой. Она с колыбели росла в католичестве, хотя о религиозных убеждениях уже много лет говорить не приходится. Теперь, чувствуя, что она подвергается испытанию, которого не пройти без божественной помощи, Марта обратилась к своей детской вере.

Стук и крик безошибочно донеслись из-за двери миссис Оукли. Экономка боязливо приблизилась, нерешительно постучала:

— Миссис Оукли… мэм?..

Ответа не последовало, но, прижавшись ухом к створке, она услышала движение, шорох, непонятный хрип. Потом довольно отчетливое бульканье и оборвавшийся визг, будто подача воздуха была внезапно перекрыта.

Не зная, что увидит, миссис Баттон в полной панике повернула дверную ручку, толкнула створку и схватилась за горло.

— Ох, боже мой, боже!..

Перед глазами чудовищная картина средневекового ада — на полу корчится тело в пляшущем красно-желтом свете средь языков огня. В воздухе омерзительное зловоние — миссис Баттон закашлялась и срыгнула. В нем смешалось горящее дерево, ламповое масло, паленое мясо, еще какой-то оглушительный запах, знакомый, но не сразу узнанный. Осколки стоявшей у кровати лампы валяются на дымящемся почерневшем ковре. В глаза бросилось что-то совсем среди них неуместное, но только на долю секунды, ибо внимание полностью приковалось к другому.

Обгоревшее существо на полу дергалось, извивалось, всхлипывало, как бы стараясь и не имея возможности крикнуть. Дрожавшая всем телом экономка поставила свечу, шагнула вперед и тут же шарахнулась в ужасе и отвращении. Перед ее перепуганным взором существо с нечеловеческой силой вскинулось в пламени, вытянув в немой мольбе почерневшую облезшую пятку. При этом вспыхнули длинные волосы, превратившись в жуткий ореол. Существо издало тонкий высокий нечеловеческий вопль — звук замер, когда легкие полностью опустели, — и рухнуло навзничь.

— Миссис Оукли!.. — выдохнула экономка. — Ох, миссис Оукли!..

Глава 2

1999

— Мистер Гладстон, — сказала Дамарис Оукли с максимальной категоричностью, — мы все это уже обсуждали. Ни я, ни моя сестра не имеем никакого желания устраивать в саду водоемы.

— Почему? — спросил садовник.

Они уставились друг на друга, представляя два абсолютно противоположных стиля. На Дамарис очень старая твидовая юбка, из-под которой выглядывает подол полотняной нижней рубашки; сверху еще более старый джемпер ручной вязки с какими-то удивительными помпонами и кардиган. Полы кардигана с петлями и пуговицами обвисли спереди почти до колен, на спине кофта сморщилась и задралась почти до лопаток. На голове почтенная мягкая шляпа из твида, принадлежавшая отцу мисс Оукли, на которой даже осталась прилипшая мушка — искусственная наживка для рыбной ловли.

Рон Гладстон, напротив, — образец достоинства и аккуратности, даже в рабочей одежде. Под чистой, застегнутой доверху курткой рубашка с галстуком; блекло-рыжие волосы подстрижены по-военному коротко, жесткие усики не утратили красок, придавая ему петушиную задиристость. Постоянно работая на свежем воздухе, он носит прочную обувь, но даже грубые ботинки надраены перед уходом из дому — эффекта не портят мелкие потеки грязи и мазки травяной зелени.

Дамарис не впервые задумалась, что в принципе очень даже неплохо провести в сад воду, хотя тут есть свои издержки. Никак невозможно позволить себе садовника, даже оплачивать регулярные визиты сотрудников какой-нибудь фирмы по уходу за садом. Своими силами они с Флоренс не справляются с буйной растительностью и отчаянно нуждаются в помощи.

Рон Гладстон не первый, к кому они обратились, желая решить проблему. Социальные службы прислали одного молодого человека. Дамарис вспоминает его с содроганием. Он носил серьгу в ухе и татуировку в виде паутины на чисто выбритой голове. Обращаясь к ней и к сестре, называл их «милые мои». Что ему не помешало исчезнуть из их сада и жизни без предупреждения, но с остатками фамильного серебра, включая парные рамки с единственными фотографиями их брата Артура в форме Королевских военно-воздушных сил. Одна из них была снята во время его последнего приезда домой незадолго до фатального крушения самолета на фермерском поле в графстве Кент.

Дамарис старалась объяснить девушке из полиции, явившейся за подробностями: «Мы бы не так возражали, если бы он забрал рамки, а снимки оставил. В конце концов, зачем ему фотографии Артура, правда?» Тут она замолчала, сама удивляясь, что так говорит с незнакомкой.

«Действительно, не повезло», — посочувствовала девушка из полиции.

Да, думала Дамарис. Действительно не повезло. Как всегда. Родители так и не оправились после гибели Артура. Сестры, как было принято в старые времена, остались дома, ухаживая за ними, пока мать с отцом слабели, старились, наконец умерли, а к тому времени Дамарис и Флоренс никем уже больше не интересовались.

Один юноша хотел жениться на Флоренс, родители сочли его неподходящим, Флоренс в конце концов подчинилась их общему мнению. Отвергнутый жених отправился в Южную Африку, открыл винодельню на мысе Доброй Надежды и, по слухам, вполне преуспел. Почему она за него не боролась? Почему за себя не боролась? Сейчас легко говорить. Тогда было трудно бороться. А теперь в любом случае поздно.

— Все мертвы и исчезли, — пробормотала еле слышно Дамарис.

— Что, мисс Оукли? — переспросил Рон, дернув усами.

— Простите, мистер Гладстон, задумалась.

Нынешнюю идею высказал викарий Джеймс Холланд. Сначала, после общения с бритоголовым вором, решение казалось идеальным. Рон вышел на пенсию, живет в чистенькой, аккуратной квартирке без сада, делать ему нечего, кроме ежедневных утренних походов в библиотеку, где он читает газеты и садоводческие журналы, жалуясь библиотекарше на вторжение шумных школьников в читальный зал. Потом библиотекарша жалуется на него отцу Холланду, забежавшему поболтать. Тогда у викария зародилась прекрасная мысль занять Рона в Форуэйз пять дней в неделю. По субботам он делает покупки, по воскресеньям не работает, как заповедано в Библии, о чем Рон напомнил отцу Холланду: «Викарию-то следует знать».

Сначала решение казалось идеальным. Длинная трава скошена, бесформенные разросшиеся кусты подстрижены. Но со временем у Рона Гладстона возникают все более грандиозные планы. Фактически он начинает смотреть на сад как на свой. Начинаются неприятности. Пусть он расчистил заросшие клумбы у дома, привел их в порядок, засадил чудесными яркими цветами. Сомнения возникли, когда он выстриг тисовую живую изгородь вдоль подъездной дорожки в виде зубчатой крепостной стены, а после этого высказал кучу других идей, абсолютно неприемлемых для сестер Оукли.

— По-моему, мистер Гладстон, — сказала Дамарис, — вы опять насмотрелись садоводческих телепрограмм.

— Ни одной не пропускаю, — с гордостью объявил Рон. — Черпаю массу мудрых мыслей.

— Не спорю, хотя это не означает, будто нам с сестрой необходима альпийская горка, висячий сад, ботанический, или как его там. И водоемы с фонтанами тоже.

— Я подумываю… — продолжал Рон, как будто она вообще ничего не сказала, — я подумываю, не устроить ли маленький пруд. Конечно, если согласитесь проложить трубу от дома, можно сделать фонтанчик. — Он с надеждой взглянул на нее.

— У нас уже есть фонтан, — напомнила она.

— Имеете в виду старую, облупленную каменную чашу посреди подъездной дорожки? Она не работает, — объявил мистер Гладстон.

— Какая разница? — отмахнулась Дамарис. Помнится с самого детства, что не работает. В центре каменной чаши стоит пухлый младенец с крыльями — никто не помнит, то ли херувим, то ли Купидон, потерявший свой лук, — давно заросший желтыми и серыми лишайниками, отчего кажется, что он страдает каким-то нехорошим кожным заболеванием.

— Разве бывает фонтан без воды? Я поставлю такой, что работает.

— Нам не нужен фонтан, мистер Гладстон! — отчаянно провозгласила Дамарис.

Эта интонация, кажется, была услышана.

— Тогда маленький пруд без фонтана, хотя мне очень жалко, что он будет действовать только наполовину.

Блестящая мысль сразила Дамарис.

— Нам не нужен пруд, мистер Гладстон. Там заводятся лягушки.

— Что такого плохого в лягушках? — удивился Рон. — Они насекомых едят, сад почистят.

— Они квакают, — пояснила Дамарис. — Подворачиваются под ноги и под колеса и гибнут, раздавленные. Никаких прудов, мистер Гладстон! Давайте оставим пока эту тему. Хочу вам кое-что сказать. Вы ведь знаете, что мы подумываем о продаже дома?

Рон помрачнел:

— Слышал. Почему?

— Просто не можем его содержать. Миссис Дейли проходится с пылесосом трижды в неделю, но у нее уже сил нет и ноги не держат. Предупредила, что к Рождеству уходит. Отчасти поэтому вопрос решился. Мы с Флоренс ищем подходящую квартиру с современной кухней.

Перед мысленным взором Дамарис проплыла старинная кухня в Форуэйзе, особенно холодный каменный пол.

— С центральным отоплением, — мечтательно добавила она.

Усы Рона Гладстона ощетинились.

— У меня есть квартира! — провозгласил он, как Мартин Лютер Кинг некогда провозгласил, что у него есть мечта. — Осмелюсь сказать, современная и удобная. Только… ничего… близко даже… подобного! — прокричал он, указывая лопатой во все стороны в промежутках между восклицаниями.

— Конечно, — тихо кивнула Дамарис. — Конечно. Естественно, жалко… мы здесь родились и росли… все наши воспоминания связаны с этим домом… Но нам с Флоренс хочется прожить последние годы в комфорте. Мы это заслужили. И мы это получим, — решительно заключила она.

— Вот что я вам посоветую, — серьезно сказал Рон Гладстон, — позвольте мне устроить декоративный прудик вон под той магнолией.

Предложение показалось настолько не соответствующим обстоятельствам, что Дамарис просто вытаращила глаза.

— Если хотите продать, надо устроить что-то особенное, — пояснил Рон, видя ее недоумение. — Сад с водоемом и фонтанчиком может решить дело. Люди часто покупают дома, потому что мечтают о саде.

Дамарис с большим облегчением увидела вышедшую из дома сестру и отмахнулась от искушений мистера Гладстона:

— Извините. — Она поспешила навстречу Флоренс.

По мере приближения радость угасла. Кажется, будто хлипкую Флоренс, одетую почти так, как сестра, вот-вот сдует ветром. «Она младшая, — подумала Дамарис, — а уйдет первой, оставит меня в одиночестве. Необходимо уехать отсюда. Без центрального отопления невозможно прожить еще зиму. Необходимо купить квартиру!»

Она взглянула вдаль на дом, выстроенный из местного камня в стиле викторианской готики, похожий если не на замок, то, по крайней мере, на баронское поместье, и признала, что нечестно говорила сейчас с Роном Гладстоном. С самой собой говорила нечестно. Действительно, она прожила здесь всю жизнь и должна быть глубоко привязана к дому. А на самом деле глубоко ненавидит. Кажется, будто он ее пожирает. Даже в молодости, когда она работала в Бамфорде, приходилось ежедневно ехать сюда на велосипеде сразу после работы, потому что родители ждали к ужину. Другие шли в гости, на танцы, на свидания с молодыми людьми, за которых выходили замуж. Только не она. Ее ждали здесь. Абсолютно не стоит жалеть об отъезде. Плевать, кто купит дом. Плевать, если новые владельцы сровняют с землей эту груду камней. Ни одному Оукли она не принесла счастья.

Обратившись к Флоренс, Дамарис сказала:

— Мистер Гладстон настаивает на пруде и фонтане. Я его изо всех сил стараюсь переубедить. Пожалуй, нам с ним повезло. Сад был совсем одичавшим, пока он не взялся за дело. Помнишь Эванса, который был садовником во времена нашего детства?

— Помню, — кивнула Флоренс. — Он учил нас растить в горшках красную фасоль. Мы эти горшки расставляли на полках в старой теплице, подписывали свои имена на бумажках. Твоя всегда росла быстрей моей, а у Артура вообще лучше всех.

Несмотря на счастливые воспоминания, Дамарис почуяла напряженность сестры, забеспокоилась и спросила:

— Что-нибудь случилось, моя дорогая?

— Почта пришла, — сказала Флоренс Оукли. Налетевший ветер растрепал пряди серебристых волос, закрученных на затылке в аккуратный валик.

Наступило молчание. Дамарис с тяжелым сердцем смотрела на сестру. Она не спрашивала, что в почте. Знала и не хотела слышать. Каждая секунда молчания дорога, потому что, когда слова будут сказаны, все раз и навсегда переменится.

Флоренс слегка выпрямилась с усилием, готовясь огласить нежеланную весть.

— В письме точно сказано. Он приезжает.

— Яды, — изрек Джеффри Пейнтер, — прежде были гораздо популярней, чем нынче. Ах, сосиски в тесте! Что скажешь, Мередит?

— Осторожно, — шепнул Мередит на ухо Алан Маркби. — Возможно, отравлены…

— Джефф опять рассуждает о ядах? — переспросила Пэм Пейнтер, принесшая поднос с сосисками. — Действительно одержимый.

Алан ей улыбнулся:

— Скажу, как скромный коп, я часто имел повод благодарить Джеффа за его познания о ядах. Это нам не раз помогало.

— Только это не повод сейчас его поощрять, — отрезала Пэм. — Неуместная тема, Джефф, ясно?

— Можете себе представить, как она ведет себя на заседаниях совета графства? — риторически спросил Джефф, не реагируя на полученное приказание, и заметил жене: — Алану и Мередит интересно.

— Мы собрались на милый дружеский ужин в честь новоселья, — напомнила Пэм. — Атмосфера должна быть приятной.

Она потащила поднос к другим гостям, набившимся в довольно маленькую гостиную нового дома Пейнтеров. Мередит про себя заключила, что бесполезно приказывать Джеффу не рассуждать о ядах. Он из тех, кто превращает профессию в хобби. Любит свое дело и без конца толкует о нем. Стоит посреди комнаты, полной народу, завладев вниманием слушателей; лысеющая голова поблескивает от жары и от собственного энтузиазма. Разве можно упустить такой шанс?

— Ну, понравилось вам в новом доме? — спросила она, отвлекая его.

Джефф огляделся, будто в первый раз видел гостиную.

— Отлично. Именно то, чего хотела Пэм. На мой взгляд, тесновато, однако жилье современное.

Проходя мимо с пустым подносом, жена уловила последние слова.

— Надо было найти что-нибудь поменьше. Дети в колледже. Тот дом разваливается и требует большого труда. Новые муниципальные дома не всем нравятся, но мне некогда ремонтировать старый. Знаю, Мередит, ты свой коттедж отделала, и замечательно, оригинально и прочее. То есть и до разгрома было замечательно. Но у меня куча дел, кроме дома. Джеффа просить починить что-нибудь и покрасить смысла нет, он безрукий. Я просто хотела переехать, распаковать свои вещи и жить себе дальше. Так и сказала Джеффу: пора переезжать, сейчас или никогда.

Джефф согласно кивал, хоть имел возражения.

— Ей хотелось квартиру поменьше, теперь ничего тут не помещается, а она ничего выбрасывать не хочет.

— Я не стану выбрасывать вещи, которые могут детям понадобиться! — возмущенно воскликнула его жена. — А ты ни с одной своей книжкой не хочешь расстаться! — И добавила, обращаясь к Мередит: — Правда, когда мы смотрели пустую квартиру, комнаты казались больше, но со временем обживемся и все преспокойно расставим.

Пэм с подносом исчезла на кухне, а Мередит оглядывалась вокруг, остро чувствуя новизну жилища, которая висит в воздухе, издавая запах дерева и свежей краски. Даже сквозь ароматы еды и выпивки чувствуется этот особенный запах с химическим привкусом, впитавшийся в новые ковры и шторы. Не только хозяевам нужно время, чтобы устроиться в новой квартире, дом тоже должен к ним приспособиться.

— Мышьяк! — провозгласил Джефф с мелодраматичной ухмылкой, вернувшись в отсутствие жены к излюбленной теме с неизбежностью бумеранга. — Грандиозный яд Викторианской эпохи. Чрезвычайно удобно, всегда под рукой. Почти в любом хозяйстве были средства, включающие мышьяк, для борьбы с грызунами, которые жили даже в самых лучших домах.

— Но ведь поэтому мышьяк было очень легко обнаружить? — вставила Мередит.

— Не каждый врач мог распознать, — объяснил Джефф. — Возможно, симптомы не раз путали с признаками других заболеваний. Даже если полиция подозревала убийство, доказать было трудно.

— С тех пор ничего не изменилось, — с горечью заключил Алан Маркби.

Джефф как бы не услышал.

— Даже в начале шестидесятых годов, — продолжал он, — знаменитая Черная вдова из Лудена вышла из французского суда свободной, благодаря сомнениям в криминалистических доказательствах, тогда как ее обвиняли в убийстве половины собственных родственников и нескольких соседей!

Перед ними выросла могучая фигура Джеймса Холланда.

— Возможно, — примирительно сказал он, — она была невиновна.

— Возможно, — согласился Джефф. — С другой стороны, возможно, многие повешенные в викторианские времена за отравление мышьяком были невиновны. Мышьяк входил во многие распространенные составы, включая зеленую краску. Если у вас есть очень старая книжка в зеленой обложке, всякий раз тщательно мойте руки. Существует теория, будто Наполеона на острове Святой Елены медленно отравили с помощью зеленых обоев.

Кажется, это понравилось отцу Холланду.

— Горящие свечи, — мечтательно вымолвил он. — Газовые горелки. Наемные экипажи. Женщины в широких кринолинах…

Все уставились на него.

— Люблю викторианские мелодрамы, — пояснил он. — Лондонские улицы в глухом тумане, огромные мрачные особняки… Добавьте чуточку яда, и я попадусь на крючок.

— Не ожидал ничего подобного от священнослужителя, — усмехнулся Маркби.

— Просто неплохо плету небылицы, — миролюбиво признал викарий.

— Пироги с грибами!.. — Пэм появилась с новым подносом. — Ох, Джефф, неужели ты еще толкуешь про яды?

— Про книги, — быстро поправил Алан. — Мы обсуждаем любимые книги. — Он взглянул на стоявшую рядом с Пэм женщину: — А вы что читаете для развлечения, Джулиет?

Женщина присоединилась к кружку. Впервые увидев со стороны, ее можно было принять за юную девушку. На спине лежат длинные светлые косы, на носу сидят круглые очки школьницы, лицо свежее, почти без макияжа. Только услышав голос и хорошо присмотревшись, понимаешь, что ей уже под тридцать. Фактически Джулиет Пейнтер тридцать четыре. На ней прямой, свободный костюм-тройка в каштаново-коричневых тонах. Покрой простой, но, по мнению Мередит, вещь дорогая. Цена заложена в материале и крое.

— Да я мало читаю, — беспечно отмахнулась она. — Некогда. В любом случае не читаю того, о чем говорит Джеймс.

— Значит, не знаешь, что потеряла, — невозмутимо ответил Джеймс Холланд.

Они усмехнулись друг другу, как старые друзья.

— Агенты по продаже недвижимости чересчур заняты, чтобы книжку открыть? — уточнил Джеффри, насмешливо глядя на Джулиет.

Все заметили, как она вспыхнула, из-за круглых очков сверкнул сердитый взгляд. Голос тоже прозвучал сердито:

— Я недвижимостью не торгую, Джефф. Сколько раз уже говорила. Даже напоминать не стану, сам прекрасно знаешь. Я консультант по вопросам недвижимости. Даю людям советы, подыскиваю варианты. Умею подыскать то, что нужно. Иногда бываю на аукционах в интересах клиентов. С большим удовольствием. Сама не продаю и не покупаю.

— Никогда не нарывалась на агентство, у которого на руках никуда не годная развалина? — Джеффри допил вино, оглянулся, куда бы поставить бокал.

— Заткнись, Джефф, — прошипела жена энергичней, чем раньше.

— Вопрос столь же разумный, сколь глупый, — ответила Джулиет. — Зачем мне рисковать репутацией, предлагая кому-то развалину? Если бы это сказал кто-то другой, я прислушалась бы. Тебе, Джефф, как брату, всегда с рук спускала. Но когда-нибудь ты переступишь черту. У тебя диковатое чувство юмора.

— А ты, сестренка, вечно клюешь на приманку.

— Джефф, — твердо прервала его жена, — гостям надо налить. Позаботься.

Джеффри виновато взглянул на гостей и пошел откупоривать бутылки под пристальным надзором супруги.

Джеймс Холланд усмехнулся в густую черную бороду:

— По-моему, бедный старичок Джефф сейчас сполна на кухне наслушается.

— Какой там бедный старичок! — воскликнула Джулиет Пейнтер. — Он просто перепил. Лучше бы не распространялся о ядах. Для многих весьма неприятная тема… разве не видно? По-моему, для Пэм в том числе. Я всегда думала… — Джулиет нерешительно помолчала, — всегда думала, что о дурном не следует вспоминать.

— Только черта помянешь, и он тут как тут, — пробормотал Джеймс Холланд.

— Правильно. Наверняка вы признали меня суеверной, но это неправда. — Джулиет затрясла длинными косами, как конскими хвостами, которые отгоняют докучных мух.

— Это не суеверие, — сказал Алан Маркби. — Тут работает человеческое подсознание, предупреждая о близкой опасности. Наследие нашего первобытного прошлого. Теперь, Джулиет, расскажите, где были в последнее время и с кем разговаривали, почему в вас проснулись пещерные инстинкты.

— Ничего подобного, — неуверенно возразила она.

В распахнувшейся двери появился Джеффри, потрясая бутылками в обеих руках:

— Кому долить? Красного, белого? Обещаю вести себя прилично. Извини, сестренка, если что.

— Дурак, — откликнулась сестренка на извинения.

— Послушай, не знаешь, кто хочет снять дом? — обратилась к ней Мередит.

Джулиет удивилась:

— Разумеется, каждого знаю. Какой?

— Мой коттедж в Бамфорде на Стейшн-Роуд. Самый последний в ряду, ранний викторианский. Не такой роскошный, как те, с которыми ты имеешь дело, но только что полностью отремонтирован и заново обставлен.

— Ужасно, когда дом громят вандалы. Мне Пэм рассказывала, — сочувственно кивнул Джефф.

— Да, — подтвердила Мередит, не сдержав отвращения.

— А в чем дело? — поинтересовалась Джулиет, редко бывавшая в городе. — Я не слышала.

— Я кое-кому не понравилась, — объяснила Мередит. — Одна особа решила, будто я причинила ей вред. И расплатилась той же монетой.

— Ужас! — охнула Джулиет.

— Не то слово. Залила весь дом красной краской, изорвала одежду. Так или иначе, с тех пор я живу у Алана. Сначала хотела сразу же после ремонта вернуться, потом поняла, что мне это не нравится и, по-моему, Алану тоже… — Мередит оглянулась на Маркби.

— Будем искать что-нибудь на двоих, — подхватил тот. — Для меня дом вполне годится, но для нас обоих не совсем.

Мередит уловила в тоне суперинтендента воинственную нотку, будто он думал, что слушатели ему не верят. Те, кто хорошо их знают, сказали бы: «Вы оба чересчур независимые» или даже «Слишком долго тянете». Вместе с воинственностью слышится удовлетворение. Он добился желаемого. Она же до сих пор не уверена, что желает того же.

Джулиет деловито оглядела обоих:

— Что вам нужно?

— Постойте, — осторожно сказал Алан. — Мы ваш гонорар не потянем.

— Я пока ничего не прошу. Конечно, мои расценки могут вас не устроить. Но мне хорошо известно положение дел на рынке недвижимости, соотношение между моими запросами и требованиями моих клиентов. Могу кинуть подсказку.

— Очень любезно с вашей стороны, — кивнул он.

Джулиет задумчиво посмотрела на Мередит:

— Мне надо взглянуть на дом, прежде чем говорить.

— Пожалуйста. Скажи когда, я дам ключ. Он недалеко от вокзала, если кому-нибудь каждый день надо ехать в Вавилон.

— Значит, ты по-прежнему в министерстве? — уточнила Джулиет.

— Все сижу в кабинете. — Мередит почувствовала на себе пристальный взгляд Алана. Неужели до сих пор боится, что какой-нибудь босс сжалится и предложит ей пост за границей, а она согласится глазом не моргнув?

И задумалась, согласится ли. Неужели поэтому не желает связать себя узами даже с Аланом? Он понимает, что она согласилась жить с ним под одной крышей только потому, что ее собственный дом временно стал непригодным для проживания.

Алан дергается, сидя с ней рядом. Приперт спиной к книжным полкам, с одной стороны его заклинила Мередит, с другой внушительный Джеймс Холланд.

— Хорошо, что вы сюда вырвались из большого города, — обратился он к Джулиет, высвобождая локти.

— Никак не могла пропустить новоселье, — сказала та с некоторым сожалением. — Да еще и деловой визит… в Форуэйз.

— К старушкам Оукли?! — воскликнул Джефф. — Только не говори, что какой-то богач с Ближнего Востока хочет жить в этом доме, осыпав старушек мешками наличных!

— Нет. Ближневосточные богачи на него даже не глянут. Усадьба чересчур запущена. Просто Дамарис Оукли написала мне, попросила приехать.

Джулиет замешкалась в нерешительности.

— Пожалуй, ни для кого не секрет, что сестры Оукли давно испытывают трудности. Они решились продать дом за то, что дадут, и переехать в подходящую квартиру, предпочтительно на нижнем этаже, близко к морю. Признаюсь, я успела его хорошо осмотреть. Отчасти для того, чтоб составить понятие, сколько денег останется на квартиру после продажи, отчасти для того, чтоб учесть требования перспективных клиентов. А когда осмотрела… — Она надула губы. — Честно сказать, в нынешнем состоянии усадьбу продать трудно, но необходимо, потому что у них ничего больше нет.

— Сад наверняка тоже запущен, — вставил Алан Маркби, заинтересованный этим аспектом.

— Сад лучше, чем дом. Один старичок бесплатно ухаживает. Это его хобби.

— Рон Гладстон, — кивнул Джеймс Холланд. — Это я устроил. Кажется, получилось неплохо, не считая случайных разногласий по поводу прокладки мощеных дорожек.

Джулиет оглянулась на брата:

— Теперь видишь, Джефф, чем я могу помочь таким, как сестры Оукли. У них нет ни машины, ни сил, ни возможности разъезжать по округе в поисках квартиры. Дамарис меня попросила заняться. И я согласилась.

— Только не обижайся, — предупредил Джефф, наученный долгим опытом, — но сколько ж придется запросить за дом с учетом твоего заоблачного гонорара?

Джулиет на сей раз не обиделась.

— А я с них ничего не возьму. Всю жизнь знаю старых куриц, бог свидетель! Чувствую себя обязанной подыскать им квартиру на старость, передав другим клиентам усадьбу.

— Милая моя девочка, — кивнул Джеймс Холланд. — Благородно с твоей стороны тратить время на помощь сестрам Оукли.

— Я тебе вовсе не милая девочка, — воинственно объявила Джулиет. — Вообще никому. Не надо гладить меня по головке, Джеймс.

— Разве я когда-нибудь гладил?..

— Кстати, если вас интересуют отравления в викторианские времена… — начал Джефф.

— Хочешь напомнить о случае в семействе Оукли? — перебила Джулиет. — Не лучше ли позабыть?

— А, загадочная смерть Коры Оукли? — вмешался Алан Маркби. — Я слышал об этом деле. Но охотно еще раз послушаю.

— Я вообще ничего не знаю, — признался Джеймс Холланд.

— Я тоже, — подхватила Мередит.

— Чудовищная история, — объявила Джулиет. — Пожалуйста, Джефф, не рассказывай!

— Джеймсу и Мередит интересно, — заупрямился Джефф. — Ну, если нельзя рассказывать, у меня есть записи, могу дать почитать. Знаете, я собираюсь когда-нибудь написать книгу о сомнительных старых судебных процессах… Когда будет свободное время, если когда-нибудь будет. Конечно, семья мне не помогает. Прямо и недвусмысленно объявили, что не станут перетряхивать кости скелетов. Но я просто случайно вчера вытащил материалы по Оукли. Они на письменном столе у меня в кабинете. Если желаете, можете взять. Я сохранил все на диске.

Мередит с Джеймсом Холландом переглянулись.

— Дамы в первую очередь, — галантно кивнул викарий. — Когда прочитаете, Мередит, передадите мне.

Джефф послал обоим сияющую улыбку.

— Уильяма Оукли обвинили в убийстве жены. И он весьма удачно отделался. Многие отправлялись на эшафот при не столь очевидных доказательствах.

— Я видела портрет Уильяма, непочтительно засунутый в пыльный чулан в Форуэйзе, — неожиданно вставила Джулиет. — Случайно наткнулась, когда Дамарис водила меня по дому. Она сильно смутилась. Сухо объявила: «Мой дед» — и поспешила дальше. Я мельком оглянулась. Уильям на портрете настоящий красавчик по тем временам. Пышные черные кудри, пышные усы, физиономия пьяницы… — Джулиет все это проиллюстрировала жестом правой руки и скривилась, потом покраснела, и все взглянули на нее. — Ну ладно, — призналась она, — мне интересно. Я не говорю, что история неинтересная, просто она чудовищная. В любом случае достаточно увидеть Уильяма, чтобы понять, что он вполне способен убить жену.

— Преступный тип личности, — задумчиво проговорил Алан Маркби. — Некогда это была популярнейшая теория, хотя нынче отвергнута полностью. А что было с Уильямом после суда? Едва ли его с радостью приняли в обществе после такого скандала…

Джефф пожал плечами:

— Хотелось бы сообщить, что он получил по заслугам, но фактически никто не знает, что с ним стало. Разумеется, ходили слухи. Все его опасались, репутация рухнула, родственники с обеих сторон ясно дали понять, что он должен навсегда исчезнуть. Уильям уехал за границу, больше о нем никто не слышал. В те времена так заглаживали семейные скандалы. Сына вырастили родные. Когда ему исполнился двадцать один год, он подал в суд прошение об официальном признании отца мертвым. По-моему, для того, чтобы закрепить наследственные права на поместье, которое тогда очень дорого стоило. В ходе активных розысков никаких следов Уильяма не обнаружилось. От него не было никаких сообщений. Значительное состояние покойной жены досталось по ее завещанию сыну, а у Уильяма денег практически не было. Все его достояние заключалось в камнях, из которых сложен Форуэйз, хотя он ни к кому не обращался за финансовой помощью. Очевидно, исчез с лица земли, и поэтому его признали мертвым.

Помолчав, Джефф продолжил:

— Сын, слава богу, не стал повторением старика, прожил счастливую жизнь в Форуэйзе с женой и детьми, хоть, по слухам, так и не оправился после гибели единственного сына Артура. Обе дочери замуж не вышли. Теперь, как говорит Джулиет, состарились и не совсем здоровы. Неудивительно, что хотят найти удобное жилье. Хотя все-таки жаль, что последние Оукли покидают Форуэйз, где семья прожила почти… сколько же?., сто тридцать лет. Сказать по правде, мне трудно представить, что им будет хорошо в маленькой современной квартирке с соседями под носом.

Мередит усиленно переваривала информацию.

— Прискорбно, конечно, но случай обычный. Я имею в виду не убийство, а вымирающие семьи, лишившиеся дохода, в больших старых, разваливающихся домах. Кто может там сейчас поселиться, кроме поп-звезд, богатых арабов и кучки удачливых бизнесменов?..

— Удачливых мошенников, — мрачно вставил Маркби. — Готовых тратить деньги на определенный стиль жизни.

— Только не в Форуэйзе, — возразила Джулиет со знанием дела, и Алан вопросительно посмотрел на нее. — На мой взгляд, по крайней мере, — поспешно оговорилась она. — И нечего на меня так смотреть. Я работаю с самыми респектабельными клиентами. Можете мне поверить, Форуэйз — старая развалина.

В гостиную снова влетела Пэм Пейнтер, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Даже не рассказывайте! Знаю, о чем вы тут говорите. Алан, — обратилась она к Маркби, — ты пробуждаешь в Джеффе худшие качества. Когда бы ни пришел, вы сразу начинаете толковать о насильственной смерти.

— Не обвиняй беднягу, — сказал Джефф. — Он дает мне возможность поговорить на любимую тему. А сейчас мы случайно заговорили о продаже Форуэйза. Это не связано ни с какими убийствами. — И он шепнул Мередит: — Я тебе отдам записки. Только чтоб Пэм не видела!

Глава 3

1889

Тьму прорезал бледный штрих на краю горизонта. Стоявшие рядом бок о бок мужчины, тепло одетые из-за пронзительного ветра, смотрели вдаль с нетерпением и беспокойством. Уже час простояли они в церковном дворе, укрываясь с подветренной стороны у небольшой гробницы. Следили за происходящим с этой скорбной наблюдательной точки. Могильщики суетились над зияющей ямой в земле, двое деловито ее углубляли, еще двое подсвечивали фонарями. Никто не разговаривал. Лопаты скрежетали по гравию. В некошеной траве время от времени шуршала какая-то мелочь, встревоженная внезапным присутствием людей в такой час.

В паре футов от ямы в мрачном молчании стоял констебль в непромокаемой накидке, поглядывая время от времени на стеклянные бутылочки в открытой коробке у него под ногами, чтобы ни одна не пропала.

Среди могильщиков бегал маленький человечек в очках, с совком в одной руке и с такой же бутылочкой в другой, прерывая время от времени угрюмое молчание восклицаниями: «Минуточку, я возьму образец! Постойте, я вам говорю!»

— Послушайте, Вуд, — сказал крупный мужчина у гробницы, размеры которого подчеркивала пелерина и неуместный в данных обстоятельствах шелковый цилиндр. — Разве не следует поторапливаться? Скоро люди пойдут на работу, солнце взойдет, соберется толпа, рты разинет…

— Да, сэр Герберт, — согласился спутник в более прозаичном пальто с поясом и надвинутом на уши котелке, с предусмотрительно накрученным в несколько витков на шею и рот вязаным шарфом, из-под которого голос звучал неразборчиво. — Ученый джентльмен никак не закончит.

Сэр Герберт глухо забормотал, уловив подтекст деликатного замечания: в задержке виноваты не местные, а почвовед, прибывший с сэром Гербертом из Лондона.

Церковные часы пробили четверть.

— Слышите? — укоризненно спросил сэр Герберт. — Без четверти шесть.

Вуд не успел ответить, слыша справа взрыв кашля.

— Ох, как он мне на нервы действует! — раздраженно добавил сэр Герберт.

Оба оглянулись на кашель и строго посмотрели на джентльмена в черном, который гнусаво объявил в свою защиту:

— Я простужен. — Он вытащил огромный белый носовой платок и в доказательство громко высморкался.

Сэр Герберт неодобрительно заворчал.

— Это я вызвал гробовщика, — примирительно сообщил мистер Вуд. — Опознает гроб, когда вытащим. — Он многозначительно посмотрел на могильщиков, которых снова задержал ученый, черпая в бутылочки землю.

— Знаю, зачем он здесь, только, судя по виду, кто-то скоро его в гроб положит.

Услышав подобное оскорбление, гробовщик отошел еще дальше, содрогаясь от негодования. Становилось заметно светлее. Кругом мелькали тени, внушая сэру Герберту боязливое ощущение, что за ним наблюдают каменные херувимы и ангелы. Мраморные руки воздеты, глаза без зрачков в ужасе глядят на кощунство, совершаемое перед ними живыми людьми. Блеклая полоска на горизонте начала розоветь.

«Красный закат — веселись, пастух; красный рассвет — берегись, пастух», — вспомнил Вуд. Будем надеяться, это не дурное предзнаменование. Еще не хотелось присутствовать при эксгумации, как любому другому представителю министерства внутренних дел. Он вообще не любит церковные кладбища, и особенно вычурные надгробные скульптуры. Сказал однажды своей дочери Эмили, только наполовину в шутку, что хочет видеть на собственной могиле простую плиту с надписью: «Здесь покоится Джонатан Вуд. В чем ошибался, а в чем он был прав, пусть решит Высший суд». Эмили не улыбнулась. Наоборот, так расстроилась, что пришлось от души извиняться, настаивать, что он чувствует себя прекрасно, нечего волноваться, большое спасибо. Лучше вообще не бывало. Нигде ничего не болит.

— Могу признаться, Вуд, — тихо проговорил сэр Герберт, — министерству внутренних дел все это не по душе. Будь я проклят, у нас нет ничего, кроме заявления уволенной домоправительницы и кучи местных сплетен. Я уверен, если дело дойдет до суда, защита отпразднует победу. Если б у отца покойницы не оказалось приятеля в кабинете министров, не было бы никакой эксгумации.

— Набор обстоятельств классический, — объявил Вуд, выпростав подбородок из шарфа. — Репутация мистера Оукли давно сложилась в городе — мот, успевший спустить свои деньги задолго до женитьбы на богатой невесте. Будь у него хоть капля рассудка, он перестал бы бегать за каждой юбкой, но это, осмелюсь сказать, вошло у него в обычай. Жена угрожала разводом. Поэтому, — заключил Вуд, прибегнув к просторечию, — он ее и прикончил.

На что последовал язвительный ответ:

— Еще что, кроме обстоятельств? Государственное обвинение должно предъявить доказательства, черт побери. Если он убийца, то истинный гений. Во время предварительного следствия никто не усомнился в несчастном случае. И еще. Этот ученый малый берет пробы земли со всего кладбища. Если где-то найдется мышьяк, обвинение мигом вылетит в трубу. Так бывало не раз и повторится вновь.

Вуд молча согласился. Если повторится, известно, кто будет виновен. Бамфорд город маленький, но это крупный торговый центр в округе, и поэтому городская полиция должна поддерживать закон и порядок в обширном районе. В результате в каждой деревушке, где нет никого чином выше сержанта, поставлен инспектор. Конечно, в сельские болота послали не настоящих инспекторов. Нет, всю ответственность возложили на Вуда. Он даже подозревает, что получил повышение, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев. Все силы отдает работе, успешно делает карьеру, но не производит особого впечатления в обществе за пределами своего узкого круга. Неохотно повысили его в инспекторы и отправили в Бамфорд, наверняка довольно потирая руки, избавившись от необходимости расставания с более значительной личностью.

Ничего. Здесь неплохо. Легко найти общий язык с горожанами и с деревенскими. Он как бы правит собственным маленьким царством. В его распоряжении сержант и два констебля, один из которых сейчас у могилы. Сержант и констебли тоже крепкие, надежные, широкая слава им тоже не светит.

И вот вдруг, внезапно, мелькнул призрак славы. Не то чтобы слишком приятно. Однако схватить за шкирку джентльмена вроде Уильяма Оукли…

Инспектор Вуд встрепенулся и сосредоточился, видя, что работы приостановились. Из раскопанной могилы, цепляясь за каменные плиты и груды земли, выкарабкался констебль, отдал честь:

— Мистер Вуд, сэр, докопались до гроба…

— Отлично, — с облегчением выдохнул инспектор. — Теперь уже недолго, сэр Герберт. Констебль, пусть гробовщик поскорее посмотрит.

Гробовщик мстительно медленно шагнул вперед. Кто-то направил фонарь в яму. Гробовщик наклонился под очень опасным углом и так долго медлил с ответом, что Вуд побоялся услышать пространные комментарии сэра Герберта. Потом гробовщик отвернулся, отступил назад тем же медленным шагом. Возможно, иначе не ходит.

— Да, тот самый гроб, джентльмены, — сказал он, слегка шепелявя. — Табличка уцелела. — Встряхнул носовой платок и опять громко высморкался.

— Так вытаскивайте и вскрывайте, — проворчал сэр Герберт.

Гробовщик сунул платок в карман и сказал:

— Может быть, джентльмены, лучше выйдете на свежий воздух, пока крышку вскроют…

Церковные часы пробили шесть.

— Некогда! — бросил сэр Герберт.

— Мы должны убедиться… — тихо заметил Вуд.

— Ну ладно, — уступил сэр Герберт. — Только поскорее!

— Дженкинс! — крикнул Вуд констеблю. — Поднимайте гроб, вскройте… э-э-э… провентилируйте, оградите могилу, чтоб, не дай бог, никто не упал. Лучше стойте на страже. Охотники за черепами нам тоже не нужны.

— Слушаюсь, сэр, — угрюмо ответил констебль Дженкинс.

— Ничего, — сказал ему Вуд. — Как только доберусь до участка, пришлю к вам епископа для отпущения грехов.

Судя по выражению лица констебля Дженкинса в бледном утреннем свете, он заподозрил, что сам инспектор, вернувшись в участок, хлебнет сначала доброго винца.

Глава 4

— Ты что-то совсем притихла, — заметил Алан по дороге домой в темноте. — Не стоит при таком свете читать записки Джеффа.

— Не могу удержаться, — с сожалением призналась Мередит, закрыв коробку, лежавшую у нее на коленях.

Автомобильные фары высвечивают витрины магазинов, пляшут в лужицах на тротуарах. Кругом благословенная прохлада после душной тесноты у Пейнтеров.

— Жарковато было, правда? — Она вгляделась в профиль спутника. — Я считала твоим патологоанатомом доктора Фуллера. Не знала, что просишь советов у Джеффа.

— Фуллер наш штатный патологоанатом, и очень хороший, но не специалист по ядам. Поэтому когда мы с чем-то подобным сталкиваемся, то обращаемся к Джеффу. Кстати, он совершенно прав, утверждая, что умышленные отравления нынче встречаются реже, чем в прошлом.

Из паба на тротуар высыпалась толпа юнцов, и Алан сбавил скорость. Три парня сцепились, остальные к ним потянулись, как железные опилки к магниту. К счастью, в этот самый момент подъехала патрульная машина. Маркби нажал на акселератор и оглянулся на облегченно вздохнувшую Мередит.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я полицейский. Не могу миновать место потенциального происшествия, пока не удостоверюсь, что ситуация под контролем.

— Я побоялась, что сам вмешаешься, — столь же серьезно сказала она.

— При необходимости. Полицейский обязан принять меры в опасной, по его мнению, ситуации, будь он при исполнении своих обязанностей или нет.

— Тогда надо вызывать подмогу. Нечего изображать супермена, в одиночку бороться с преступниками.

Алан молчал, очевидно раздраженный критикой. Но у Мередит есть право на личное мнение, и, господи помилуй, в данном случае она, скорей всего, тоже попала бы в передрягу. Подвыпившие молокососы вполне могли наброситься на машину.

Тем не менее, когда затянувшееся молчание грозило перерасти в упрямое противоборство, Мередит сделала первый шаг:

— Я просто испугалась, и все. Не хотелось угодить в свалку. — Почуяла облегчение Алана.

— Не позволю, чтоб ты пострадала.

«Как убережешь меня от пьяной толпы?» — хотела спросить она. Не спросила. Вместо этого подумала, что сама привыкла о себе заботиться, вот в чем проблема. Если б была одна, оценила бы ситуацию и избежала бы неприятностей. Если б сидела за рулем, нажала бы на газ и проехала мимо. Но она не одна с тех пор, как переехала к Алану. Невозможно привыкнуть. Начинаются ссоры. Прежде ничего подобного не было. Конечно, они спорили, но не злились друг на друга. И он не утверждал, что ее бережет. Разве она слабоумная?..

Развивая мысль, Мередит невольно спросила:

— Ты обратил внимание, как Джефф с сестрой скандалят? Ему за сорок, как тебе. Ей за тридцать, как мне. Сведи их вместе, оба превращаются в четырехлетних детишек.

— Ну и что? Это не серьезно, — веско возразил Алан. — Мы с сестрой Лорой вечно скандалим.

Машина подъехала к дому и остановилась.

— Правда, — неохотно признала Мередит. — Только вы с Лорой не соперники, в отличие от Пейнтеров. Я просто думала, что они уже переросли соперничество. — Отсюда возникло другое соображение, и она сухо добавила: — Впрочем, я единственный ребенок, о чем могу судить?..

С тем вошли в коттедж, Алан включил свет в прихожей, звучно бросил на телефонный столик ключи от машины и спросил:

— Еще хочешь вместе искать новый дом?

Голубые глаза смотрят пристально, как на преступницу, застигнутую на месте преступления. Но она не обвиняемая. Не обязана предъявлять алиби и оправдания. Ему нужна правда, а она не может ответить, поскольку не знает. Все равно что-то надо ответить. И она ответила вопросом на вопрос, проходя мимо него на кухню и с излишней осторожностью ставя коробку с бумагами:

— Зачем спрашиваешь? Потому что усомнился?

— Я не усомнился. Просто не понял, почему ты спросила Джулиет не о продаже, а о сдаче коттеджа.

Ах вот в чем дело! Мередит отвернулась от кухонной раковины:

— Понятно. Слушай, я практичная женщина, правда? Если мы будем жить вместе, твой дом не годится, и надо подыскивать что-то другое.

— Знаю. Никогда не рассчитывал с кем-то здесь жить. Надо было куда-то впихнуть вещи и где-то поспать.

— Понятно. Я сама не рассчитывала с кем-нибудь жить. Надо было впихнуть вещи и где-то поспать… А вдруг у нас не получится, Алан? Я не хочу сжигать за собой все мосты. Они как бы меня подкрепляют… То есть если вдруг понадобится, то у меня есть собственный дом. Если сдам — оплачу закладную. Потом посмотрю и, возможно, продам. — Она открыла холодный кран, вода хлынула в чайник. — Не думай, будто я тебя не люблю. Скорее в себе сомневаюсь. Давно стараюсь объяснить.

Он подошел к ней сзади, обхватил за талию, поцеловал в затылок.

— Понимаю. Только я тебя сюда слишком долго заманивал. Не верю своему счастью.

— И не верь раньше времени. Возможно, еще пожалеешь, что я переступила порог.

— Не пожалею, — сказал он. — Никогда.

Она склонила голову с улыбкой. Между ними воцарился мир. Никто не желает скандалить.

И все-таки, сунув в ножны оружие, Алан спросил:

— Надеюсь, не собираешься шарить в коробке Джеффа?

Мередит ощетинилась, слыша вызов в тоне:

— Конечно, собираюсь. Интересуюсь местной историей.

Чайник вскипел.

— Чай или растворимый кофе? — уточнила она. — Могу приготовить какао.

— Только избавь меня от какао, — буркнул он. — Прибереги до старческого маразма. И местную историю ко всем чертям. Идиотская жуть.

— Вовсе нет. Что тут плохого? — Иными словами: «Какое тебе до этого дело? Неужели мы разойдемся из-за семейной истории Оукли?» — Меня интересует ситуация с человеческой точки зрения, — осторожно пояснила Мередит. — Муж обвинялся в убийстве жены, которую прежде любил.

— Правда? — сухо переспросил Алан. — Кора Оукли была очень богатой. У мужа ничего не было, кроме усадьбы, обремененной долгами.

— Значит, она любила его.

Алан видел, как Мередит раскраснелась, как старается не смотреть ему прямо в глаза. Ее что-то тревожит. Между ними что-то не так. Господи боже мой, только не это! Только чтобы не повторилась история с Рейчел! Как они были счастливы после женитьбы… Следовало догадаться, что долго так продолжаться не может. Рейчел ненавидела его профессию. Не хотела быть женой копа. Всегда считала это временным помешательством, от которого можно оправиться, найти себе хорошее место, которое ей больше понравится. С бесконечными корпоративными вечеринками и поездками, светскими обедами и ужинами в парадных нарядах.

Мередит отреагировала на молчание. Подняла голову, устремила на него большие ореховые глаза. Тушь размазалась, и поэтому Алана захлестнули эмоции, сильные до боли. Это и есть любовь, думал он. Неудивительно, что многие боятся ее. Она тоже боится. А он что — тот самый дурак, которому закон не писан?

И спросил жестче, чем собирался:

— Разве дело в любви? Знал я мужчин и женщин, которые убивали из-за любви, а не из-за денег и ненависти.

Мередит поразил его тон. Настала очередная неловкая пауза.

Алан сгорбился:

— В любом случае для обвинения в убийстве необходим не только мотив. Я видел очень многих людей с основательными мотивами и возможностями, иногда уже уличенных в насилии. И ничуть не сомневался, что это убийцы. Они знали, что я не сомневаюсь. Но смотрели в глаза, утверждали, что не убивали, и я ничего не мог доказать. Я ничего не мог доказать, и никто не может доказать, что Уильям Оукли убил свою жену. Конечно, мог убить. Но надо доказать, что убил. Это совсем другое дело.

Он задумался, погрузившись в прошлое.

— Каждый полицейский ненавидит такие дела. Некоторые одержимо продолжают следствие. Год за годом надеются, что всплывут доказательства или кто-нибудь проговорится, преисполнившись самоуверенности, потеряв бдительность. Иногда такое случается — мы уличаем преступника, которого после первого оправдательного приговора нельзя снова отдать под суд по тому же самому делу. Тогда он над нами смеется. Но есть детективы, которые продолжают копать, желая доказать свою правоту, даже если мерзавца нельзя наказать по закону.

— Какой ты упрямый, — серьезно проговорила Мередит. — Никогда не сдаешься.

— Правда, — подтвердил Алан. — Я никогда не сдаюсь.

— Джефф!.. — громко шепнула в темноте Памела.

Муж на соседней кровати заворочался и промычал:

— М-м-м?..

— Как думаешь, вечер удался?

Муж громоздко перевернулся в постели:

— Все прошло отлично. А что?

— Я как-то забеспокоилась насчет гостей. То есть насчет Джулиет… и Джеймса Холланда.

Пружины соседней кровати угрожающе взвизгнули под тяжестью внезапно вскочившего Джеффа Пейнтера.

— Господи помилуй, Пэм, оставь их в покое! Я свою сестру знаю. Она крышу снесет, если вдруг заподозрит, что ты ее сватаешь.

— Я никого не сватаю, — негодующе возразила жена. — Они знают друг друга сто лет. И дружат. Оба самостоятельные, живут собственной жизнью…

— Глуповатое рассуждение. Скажем, копченая рыба вкусная, меренга тоже вкусная. Значит, копченая рыба с меренгой — это очень вкусно, — сварливо заключил Джефф.

Памела со вздохом откинулась на подушки:

— Нечего было тебя даже спрашивать, — и вскоре продолжила: — Джулиет говорит, сестры Оукли продают дом и переезжают. Для них это тяжелое испытание. Они там родились. По-моему, Дамарис восемьдесят два, а Флоренс восемьдесят. Как насчет обстановки?

— Дом выставляется на торги с обстановкой. Им занимаются местные аукционеры.

— Дело совсем не такое простое. Есть семейные реликвии вроде портрета Гадкого Уильяма, о котором упомянула Джулиет. Для сестер каждая кроха в доме памятна. Продать его все равно что самих себя до последнего. Навсегда расстаться с собственной жизнью…

— Понимаю, — сказал Джефф после паузы. — Может быть, ты права. С другой стороны, ни ты, ни я еще до таких лет не дожили. Может, они готовы расстаться с прошлым. Может, хотят с ним расстаться. Если так беспокоишься, поговори с Джулиет. Впрочем, она наверняка подумала об этой стороне дела. — Он взбил подушку и снова улегся. — О моей сестре можно сказать что угодно, но деловой хватки у нее не отнимешь. По-моему, тут она превзойдет тебя, Пэм, хотя даже Джулиет не пытается устроить кому-то счастливую личную жизнь. Ты с огнем играешь!

— Иногда ты несешь чепуху, — отрезала жена. — Кстати, я видела, как ты сунул Мередит ту самую коробку.

— Ну и что? Ей интересно, — воинственно заявил Джефф.

— Откуда ты знаешь, — спросила Памела, неведомо для себя повторяя вопрос Алана Маркби, — что кому-нибудь, кроме тебя, интересно то, что было много лет назад, а теперь вообще не имеет значения? — И, не дожидаясь ответа, бросила: — Давай спать!

— Уже сплю… — донесся сонный голос с соседней кровати.

На другом краю города шумно спал Алан Маркби. Мередит выскользнула из постели, накинула халат. Спустившись, схватила коробку Джеффа, понесла на кухню. Чувствовала себя ребенком, добравшимся до холодильника ради ночного пиршества. Уселась за столом, со щекочущим предвкушением развязала шпагат и, сняв крышку, увидела целую кучу бумаг: фотокопии газетных статей и кипы судебных протоколов, размашисто дополненных чьей-то рукой. На дне обнаружилась перехваченная резинкой пачка как бы репортерских заметок. На верхнем листке красуется та же размашистая подпись «Стэнли Хакстейбл».

— Что это? — пробормотала она. — Видно, Джефф сунул по забывчивости, иначе из рук бы не выпустил…

Поздние заметки сделаны почерком Джеффа. Мередит разложила перед собой бумаги, гадая, с чего начинать.

Глава 5

Нечего ожидать, что Уильям Оукли обрадуется возобновлению расследования смерти своей жены. Инспектор Джонатан Вуд медленно шел по подъездной дорожке к усадьбе Форуэйз, думая, что ему еще меньше понравятся возобновившиеся допросы.

Рядом с ним шел сержант Паттерсон, краснолицый здоровяк. Даже не глядя на него, известно, что усадьба произвела на сержанта сильное впечатление. Сам Вуд не особенно восхищается готикой, которая сопровождает его всю жизнь. Предпочитает старый палладианский стиль[2] времен своих предков. Такая архитектура отвечает его представлению о гармонии, симметрии и пропорциональности. А тут только посмотрите, с отвращением поморщился он. Стрельчатые окна уместны в храме, но не в жилом доме. О чем вообще думал архитектор, возводя эту башню?..

— Рапунцель, Рапунцель, проснись, спусти свои косыньки вниз… — невольно пробормотал он вслух.

— Не понял, мистер Вуд?.. — опасливо спросил сержант Паттерсон.

— Забыл сказки братьев Гримм?

— Не могу сказать, сэр. — Паттерсон покраснел от натуги. — Гензель и Гретель… — неуверенно добавил он.

Ну ладно. Вуд сжалился, объяснил про Рапунцель и башню.

— А, вот оно что, сэр, — понял Паттерсон. — Чудной дом. Красивый.

Вуд неожиданно разозлился:

— Красивый или нет, мы тут не для того, чтобы кланяться и пресмыкаться, ясно? Даже если Оукли джентльмен, он все равно подозреваемый.

— Так точно, сэр, — сказал Паттерсон с прежним сомнением.

Возможно, подумал Вуд, не следовало его брать. Показания мог записывать констебль Бишоп, тонко понимающий субординацию и не обращающий никакого внимания на обширные усадьбы с живущими там джентльменами.

Дверь открыла девушка в накрахмаленной до ледяного сахарного хруста наколке на голове и в фартучке.

— Чего вам? — развязно спросила она, распознав с первого взгляда, что перед ней не джентльмены, и откровенно давая понять, что им надо пройти к черному ходу для обслуживающего персонала.

Чуя рядом смущенного сержанта Паттерсона, Вуд громко объявил:

— Инспектор Вуд из бамфордской полиции к хозяину. Надеюсь, он дома?

Горничная сразу сменила манеру, охваченная любопытством:

— Здесь, сэр, только на конюшне. Вроде лошадь его охромела. Коновала ждет.

— Ну, пока ждет, можно и побеседовать. Сходи за ним, будь любезна.

Девушка тряхнула крахмальной наколкой:

— Ладно. Желаете зайти?

Визитеры переступили порог. Паттерсон огляделся в поисках половика, чтобы вытереть ботинки, и совсем смутился, видя лишь дорогой турецкий ковер.

— Давайте ваши шляпы. — Горничная осторожно взяла котелки, словно боясь заразиться, положила на столик в прихожей, провела полицейских в маленькую гостиную.

Вуд догадывался, что где-то есть большая, затянутая бархатом, которой их не удостоили.

Паттерсон взмок от волнения.

— Блокнот захватил, сержант? — грубовато спросил Вуд. — Приготовься записывать. Постарайся на сей раз без ошибок.

Прошло восемь минут по золоченым часам на каминной полке, прежде чем явился Оукли. Распахнул дверь, вошел быстрым шагом, уставился на посетителей с агрессивным видом. Он был в бриджах и сапогах для верховой езды, но без пиджака, в рубашке и жилетке. Видно, снял пиджак, осматривая лошадь. Интересно, что даже не стал переодеваться, узнав, кто его ожидает в гостиной.

— Догадываюсь, зачем пришли, — язвительно сказал он. — Наслушались гнусных сплетен, которые разносит та самая Баттон.

Выглядит неплохо, заключил про себя Вуд. Темные кудри, роскошные усы. Инспектор однажды пробовал отпустить усы, но сдался под насмешливым взглядом дочки. Раскрасневшийся в данный момент Оукли был высок, отлично сложен, бриджи плотно облегали мускулистые ляжки. Да, такие мужчины нравятся дамам.

— Если не возражаете, сэр, у меня есть несколько вопросов, — сдержанно проговорил Вуд.

— Конечно, возражаю, будь я проклят! Хотя, пожалуй, лучше сразу покончить. Садитесь. А вы, — обратился Оукли к Паттерсону, — должно быть, записывать будете?

— Так точно, сэр, — задохнулся бедняга. — Если не возражаете.

Вуд испепелил его взглядом.

Оукли не потрудился ответить, сел в кресло.

— Ну, давайте. Спрашивайте. Мне скрывать нечего.

— Пожалуй, начнем со дня смерти вашей жены. — Инспектор прикрыл рот ладонью, прокашлялся. — Тяжелая тема, и мне очень жаль, что приходится ее затронуть.

— Правда? — Оукли издал краткий смешок. — Хотите меня одурачить? Ну что? Она умерла поздно вечером, после одиннадцати.

— Да, сэр. Это мне известно. Хотелось бы услышать, что было днем. Как я понял, вы ездили в Бамфорд и были в аптеке мистера Бакстера?

— И что? Все это обсуждалось на следствии после кончины жены. Она очень сильно страдала после удаления зуба. Доктор Перкинс прописал настой опия, что подтвердил на следствии. Я приобрел лекарство у Бакстера.

Паттерсон трудолюбиво записывал, тяжело дыша ртом, как обычно в минуты предельной сосредоточенности.

— Вы с женой были в добрых отношениях, сэр?

Вуд подметил искру в глазах собеседника.

— Чертовски неделикатный вопрос. Да, спасибо, у нас были прекрасные отношения. — Оукли помолчал, передернул плечами. — Случались иногда разногласия, как у любых супругов, однако несущественные. — Он внезапно взглянул прямо в глаза инспектора. — У меня не было ни малейших причин желать смерти жены. Помимо всего прочего, у нас был — есть — маленький сын. Неужели я стал бы лишать его матери?

Вуд не ответил, вместо того вновь сдержанно спросил:

— Как я понимаю, ваша жена была состоятельной женщиной?

— Действительно, у нее имелся кое-какой капитал.

Вуд выпятил губы:

— Насколько я слышал, довольно значительный, сэр. Неплохой доход от предприятий и фабрик, в том числе на севере… прядильни и торговля шерстью… И по-моему, еще столичная компания, «Лондон кемикалс», если не ошибаюсь…

— Не валяйте дурака, инспектор, — саркастически бросил Оукли. — Вам прекрасно известно название. Мне сообщили, что вы там побывали. Расспрашивали о моем последнем визите.

— Вы нанесли его за месяц до смерти жены, — сказал Вуд. — Решали от ее имени какие-то деловые проблемы.

Хотя это был не вопрос в точном смысле, Оукли все же ответил:

— Конечно. Моя жена замужняя женщина, на ней лежали дом и хозяйство. Она не могла разъезжать по заводам и фабрикам, расспрашивать про доходы и убытки! Вдобавок, когда мы поженились, ей было всего восемнадцать. К вашему сведению, я регулярно наведывался на все предприятия, с которых она получала доход. Если не присматривать, непременно возникнут проблемы.

«Совершенно верно, — мысленно подтвердил Вуд, — поэтому я за тобой и присматриваю». А вслух сказал:

— Вы хорошо известны в кругу любителей азартных игр, мистер Оукли.

— Не знаю, кто вас об этом осведомил. — Оукли помедлил, как бы ожидая услышать имя и фамилию. Не услышал. — И что?

— У вас есть долги?

Последовало молчание. Наконец хозяин дома ровным тоном заметил:

— Какой вы дотошный. Впрочем, понимаю: свое дело делаете. У меня есть долги, инспектор, как у всякого джентльмена. Я всегда скрупулезно расплачиваюсь. Спросите кого угодно. Каждый подтвердит. — Он так резко подался вперед, что Паттерсон с перепугу чуть не выронил карандаш. — Знаю, на что намекаете, и скажу — ни черта не добьетесь. Я никогда и никоим образом не злоупотреблял капиталом жены. — Снова откинулся на спинку кресла и спокойно добавил: — Обратного вы в любом случае не докажете.

«Разумеется, не докажу, — мысленно согласился инспектор. — И министерство внутренних дел не желает возобновлять следствие. Тем более что на высоких постах сидят однокашники отчима Оукли».

В поисках более твердой почвы Вуд продолжил:

— Давайте вернемся к вашему визиту в «Лондон кемикалс». Вы правы, я там побывал. На меня произвел впечатление ассортимент выпускаемой продукции. Хозяйственные, садовые, сельскохозяйственные химикаты… крысиные яды…

— Большим спросом пользуются, — сухо бросил Оукли.

— Многие на основе мышьяка, — спокойно продолжал Вуд. — Лично я всегда покупаю мышьяк у Бакстера, расписываюсь в регистрационной книге, прячу банку подальше. Крыс в нашем доме сейчас нет. Порой мышка шмыгнет, но мышеловки с кусочком сыра вполне достаточно.

Казалось, Оукли готов спустить инспектора с лестницы, пальцы, вцепившиеся в резные дубовые подлокотники кресла, задергались. Пожалуй, было правильно взять с собой Паттерсона. Допрашиваемый дважды подумает, видя перед собой бычью тушу сержанта.

— Известно ли вам, сэр, что в процессе изготовления потребительских продуктов, содержащих мышьяк, выделяются в высшей степени ядовитые пары?

— Возможно. Я не химик. — Оукли взял себя в руки, но голос потрескивал от напряжения.

Вуд вздернул брови:

— Но наблюдали за процессом? Во время визитов на производство?

— Может быть. Точно не помню.

— Тогда знайте: пары мышьяка имеют сильный запах чеснока. Мне не нравится, — добавил Вуд. — Я не поклонник иностранной кухни.

— По-вашему, я во время визитов на фабрику вдыхал ядовитые испарения? — сухо спросил Оукли. — Не имею понятия, чем они пахнут. По крайней мере, пока от вас не услышал.

— Правда? — переспросил Вуд. — Давайте вернемся к смерти вашей жены. Прошу вас еще раз описать последовательность событий.

— Не понимаю зачем. Все это обсуждалось на следствии. Ну, давайте посмотрим. — Оукли нахмурился, сцепил пальцы. — Я принес в спальню жены настойку опия и воду. Хотел отмерить дозу, она отказалась, сказала, сама справится. Лампа на столике у кровати горела. Я пожелал ей спокойной ночи. Поужинал внизу в одиночестве. Выкурил в библиотеке сигару, просмотрел газеты. Потом сам отправился спать.

— Не заглянули к жене осведомиться о самочувствии? — с интересом встрепенулся Вуд.

— Нет, — очень тихо вымолвил Оукли. — Думаете, не сожалею об этом? Решил, что заснула. Не хотел беспокоить. Не заподозрил ничего дурного, пока Баттон не разбудила меня где-то между четвертью двенадцатого и полуночью. Точнее не скажу, не спрашивайте — не смотрел на часы. Баттон была в невменяемом состоянии, бормотала, что произошло нечто ужасное. Я сразу бросился в спальню жены. Она лежала на полу — видно, упала, вскочив с постели, — ночная рубашка на ней загорелась. Получила сильные ожоги. Я сразу послал грума за доктором, но он не смог помочь. К его приезду она уже скончалась.

В наступившем молчании тихо тикали позолоченные часы да сержант Паттерсон шелестел страницами блокнота.

— По-моему, — четко и медленно проговорил Оукли, — причина трагедии в том, что моя жена под воздействием опия потеряла контроль над собой. Такого же мнения придерживаются доктор Перкинс и коронер. Распространители зловредных слухов понесут ответственность.

Вуд ответил с таким же спокойствием:

— Экономка миссис Баттон действовала в тот момент весьма ответственно и храбро. Погасила пламя покрывалом с кровати. Однако через две недели вы ее уволили.

— Да, — холодно подтвердил Оукли. Видя, что инспектор ждет объяснений, неохотно продолжил: — Мне было неприятно ее видеть. Воскресали воспоминания. Стало невозможно жить под одной крышей. Я дал ей наилучшие рекомендации и выплатил жалованье за месяц вперед. Она отплатила мне гнусной ложью. — Оукли вскочил с кресла. — Теперь буду признателен, если вы уйдете. С минуты на минуту жду ветеринара. Больше не намерен отвечать на глупые вопросы.

Сегодня уже ничего не добьешься. Вуд и Паттерсон покинули дом, причем сержант с большой радостью.

Шагая по подъездной дорожке, они услышали детский смех. Из невысоких кустов им навстречу выскочил мальчик лет четырех и замер при виде незнакомых людей.

— Мастер Эдвард, сейчас же вернитесь! — Из-за живой изгороди вырвалась девушка, судя по униформе нянька, очень хорошенькая, розовощекая, с идеальными зубами между приоткрытыми пухлыми губками. Тоже резко остановилась при виде Вуда и Паттерсона, но скорее с любопытством, чем с опасением. Впрочем, инспектор не усомнился, что она сразу же догадалась, зачем они здесь. Только чуть сморгнула. Сообразительная девчонка, ничего не скажешь! — Добрый день, джентльмены, — кивнула девушка с приятной улыбкой, подошла к ребенку, подхватила на руки. — Прошу прощения, нам пора чай пить.

И понесла мальчика к дому. Выскочила из сети, прежде чем Вуд успел о чем-нибудь спросить. Он испытал раздражение и восхищение.

Остолбеневший от такого радушного приветствия, Паттерсон размяк и слегка помрачнел.

— Дейзи Джосс, — пробормотал инспектор.

— Вот эта миленькая девица? — потрясенно уточнил Паттерсон.

— Вот эта миленькая девица, — сердито подтвердил Вуд. — Со стороны мистера Уильяма Оукли было бы умнее уволить ее!

Глава 6

В следующий понедельник вечером Мередит стояла на платформе Паддингтонского вокзала, поджидая поезд домой. День выдался тяжелый, а главный фактор стресса называется Адриан.

Отведенный ей просторный кабинет приходится делить с сослуживцем. Места полно, столы стоят в разных концах. До сих пор все было хорошо. За другим столом сидел Джеральд. Теперь Джеральда перевели, вместо него вселился Адриан.

Даже не верится, что она так заскучает по Джеральду с его страстью к сенсациям, любовью к таблоидам, батончикам «марс», прочим сластям и закускам в ящиках письменного стола. Адриан совершенно другой. Со своими плюсами: молодой, высокий, с хорошим сложением, с первоклассной университетской степенью. Но и с минусами — розовый, как вареная креветка; рыжий, со скошенным подбородком; обожает яркие голубые рубахи и итальянские костюмы.

В Римской империи определенным категориям осужденных преступников ставили соответствующее клеймо на лбу в предупреждение окружающим. По мнению Мередит, на лбу Адриана написано «амбициозность». Быстро выяснилось, что он подхалим, соглядатай, служит нашим и вашим, старается завести полезные для карьеры знакомства, а на остальных плюет. Явно решил, что Мередит не возведет его на вершину успеха. В результате обращается с ней небрежно, если не грубо. Есть также вполне основательные подозрения, что в ее отсутствие он просматривает входящие и исходящие бумаги в лотках. Джеральд обладал ненасытным, но безвредным любопытством. У Адриана есть цель. Ему надо раскопать что-нибудь такое, чем при случае можно будет воспользоваться против нее. Такова натура этой твари. Инстинкт шантажиста, жаждущего кого-то опорочить. За ним надо приглядывать.

На вокзале, по обыкновению, толпятся пассажиры, возвращающиеся по домам. Стоят поодиночке и кучками, держа в руках полистироловые стаканы с горячими напитками, не сводя глаз с информационных табло. В такое время поезда быстро заполняются, и, если не хочешь провести на ногах полдороги, надо бежать, как борзая, едва только на табло высветится номер платформы.

Почему вдруг обращаешь внимание на отдельного конкретного человека в толпе? Непонятно. Он стоит близко, в нескольких шагах. Даже со спины видно, что молодой. Мускулистый, крепко сбитый. В джинсах и облегающей серой футболке с темными пятнами пота под мышками. Под ногами большой рюкзак с багажной биркой из аэропорта. Молодой человек пристально вглядывается в табло, как бы не зная, с какой платформы отправляется поезд и вообще есть ли поезд, который ему нужен. Куда едет? Уезжает или приезжает? Словно почуяв на себе ее взгляд, он оглянулся. Мередит поспешно отвела глаза, притворившись, будто интересуется чем-то другим, успев, однако, мельком увидеть необычное, но привлекательное лицо с необычайно большими темными глазами и маленьким ртом с изящно изогнутыми губами. Ее охватило неожиданное беспокойство, объяснение которому могло быть лишь одно: ее поймали на неуместном любопытстве.

На табло вспыхнул номер платформы, толпа вспугнутым стадом ринулась к турникету. Мередит тоже рванула со всеми, прокладывая себе дорогу крепким кейсом с острыми углами, и наконец триумфально плюхнулась на место у окна. Другие пассажиры также проталкивались и занимали сиденья; проигравшие мрачно скапливались в хвосте вагона в ожидании, когда выйдут первые доехавшие до места назначения. Не сразу она осознала, что молодой человек сел напротив нее.

Он засунул рюкзак между креслами и, когда поезд тронулся, жадно уставился в окно, явно видя картину впервые. Интересуясь попутчиком не меньше, чем он окружающим, Мередит вместо обычного кроссворда в «Ивнинг стандард» полностью сосредоточилась на нем в легонько покачивавшемся вагоне.

По ее оценке, ему под тридцать или чуть за тридцать, точнее трудно сказать. Сильно загорелый, будто проводит очень много времени на свежем воздухе; темные волнистые волосы слегка тронуты преждевременной сединой на висках. Обнаженные руки покрыты тоненькими черными волосками. Лицо овальное. Прямой длинный нос и темные огромные глаза. Средневековый лик, сошедший с храмовой фрески, но чей — святого или грешника — не угадаешь.

Он неожиданно на нее оглянулся. С улыбкой. И сказал с заметным акцентом, однако свободным, непринужденным тоном:

— Ух, сколько народу! — Все его сомнения насчет поезда и маршрута испарились. Он вольготно развалился в кресле, явно не обращая внимания на тесноту, в которой прочие пассажиры сгрудились, как сельди в бочке, толкаясь локтями и переминаясь. Мередит инстинктивно чувствовала, что этот человек, несмотря на видимую расслабленность, обладает неслыханной внутренней силой, которая в любой момент может выплеснуться в неожиданном направлении. Он напоминал крупную кошку, нежащуюся в саванне на солнышке и в то же время пристально глядящую по сторонам, всегда готовую к прыжку.

— Как обычно в час пик, — ответила она с излишней резкостью.

— Да? Я не привык к большим городам. — Молодой человек опять улыбнулся доверчивой, обезоруживающей улыбкой, показав золотую коронку на левом клыке. Видя работу какого-то старого континентального мастера, Мередит почему-то сочла спутника безобидным и отказалась от прежнего мнения. — Деревенский… так ведь у вас говорится?

— Откуда вы? — спросила она, не успев удержаться.

— Из Польши.

Пора пробормотать: «Ах вот как?» — и на этом закончить беседу, иначе от него до конца не отделаешься, в зависимости от того, далеко ли он едет. Интересно куда — и он, как будто прочитав ее мысли, сказал:

— В Бамфорд еду. Знаете?

Мередит не отрицала, он сразу встрепенулся, подался вперед и спросил:

— Ну, что за город? Вы его хорошо знаете и тамошний народ? Я там ни разу не был.

Чисто детское неудержимое любопытство. Поздно прятаться за страницей «Ивнинг стандард» с кроссвордом. Другие пассажиры уткнулись в романы в бумажных обложках, просматривают деловые бумаги из кейсов, бормочут в мобильные трубки и дремлют. Оставшись без всякой поддержки, Мередит постаралась кратко описать Бамфорд с максимальной точностью:

— Городок маленький, есть несколько милых старых построек, хотя он не относится к туристическим центрам. Неподалеку имеются более привлекательные и живописные места… Загляните в путеводители и буклеты. В этом смысле Бамфорд почти ничего не обещает.

Молодой человек внимательно слушал, кивая, а когда она замолчала, спросил:

— Вижу, вам все хорошо известно… может, вы там живете? — В тоне одно простое любопытство, а взгляд темных глаз испытующий. Святой или грешник?

— Да. С партнером. — Это означает, что на станции в Бамфорде их знакомство закончится. Но как только слово слетело с губ, Мередит с содроганием сообразила, что впервые назвала так Алана. Их взаимоотношения развиваются. Они живут вместе — он от чистого сердца, она разрывается от тайных и открытых сомнений. И ей вдруг стало стыдно своей неуверенности. Надо либо отдаться с таким же чистосердечием, либо разорвать, а разрывать не хочется. Коттедж будет выставлен на продажу. Не сдан в аренду, а продан. Если не сделать этот первый решительный шаг, то больше никуда не продвинешься. Надо позвонить Джулиет, сообщить о решении.

Попутчик погрузился в раздумья, надул губы, постукивает пальцами по узенькому вагонному подоконнику. Удивительная рука — загорелая, сильная и одновременно маленькая, изящная, как у женщины.

— Может, и в других местах побываю. — Судя по тону, его абсолютно не интересуют туристические достопримечательности. — Понимаете, мне в самом деле надо побольше узнать о Бамфорде… — Он внезапно подался вперед с заговорщицкой улыбкой, и Мередит побоялась услышать какую-то тайну. — Я еду не на экскурсию… а к родным. — И снова привольно раскинулся в кресле с широкой улыбкой, сверкнув золотым зубом.

— Ах вот как… — Мередит попыталась завершить разговор, не показавшись при этом невежливой. Впоследствии гадала, не из опасения ли услышать нечто неприятное.

«Мысленно отмахнулась, — объясняла она потом Алану. — И совершила ошибку, абсолютно не представляя дальнейшего. Думала, его родные какие-то польские эмигранты, и чуть с сиденья не упала, когда он спросил, знакома ли я с Оукли».

— С Оукли? — опешила Мередит. И осторожно пояснила: — Нет, пожалуй… семья большая…

Молодой человек затряс головой:

— Не большая. Остались только две сестры-старушки.

Поезд остановился на промежуточной станции, вагон заметно опустел. Когда снова тронулся, Мередит со своим спутником остались наедине.

— Вряд ли мы говорим об одних и тех же людях, — твердо объявила Мередит. — Это невозможно.

— Они живут в усадьбе Форуэйз.

Мередит задохнулась, не в силах поверить.

— Дамарис и Флоренс Оукли?

Сверкнул золотой зуб.

— Да. Мои кузины. Вы их знаете? Потрясающе! — Молодой человек открыто взглянул на нее, и она прочла в темных глазах какую-то триумфальную радость. — Меня зовут Ян Оукли, — представился он, как будто этим все объяснялось, произнося свое имя на польский манер.

Мередит не часто теряет дар речи, но это был как раз тот редкий случай. Сообразив, что челюсть отвисла, она закрыла рот, а потом пробормотала:

— Ах…

Так и не успела прийти в себя, когда подъехали к Бамфорду. Попутчик схватил свой рюкзак и бодро зашагал рядом с ней по платформе. Имея рост пять футов десять дюймов, Мередит с каким-то извращенным удовольствием заметила, что он до нее не дотягивает. Однако у него мускулатура гимнаста, упругий, размашистый шаг. Она с досадой отметила, что он держится рядом, как старый знакомый. Конечно, от него решительно надо отделаться, но в то же время в голове лихорадочно вертится мысль: ждут ли его в усадьбе Форуэйз? И она осторожно спросила.

— Ох да, я переписывался с кузинами. Они знают, что я сегодня приеду.

— А… вас кто-нибудь встретит?

— Нет, — нахмурился он, — но ведь можно взять такси, правда? Далеко ехать?

— Усадьба на краю города, на перекрестье дорог. Отсюда и название.[3] — Подошли к выходу с вокзала. — Не очень далеко. Такси будет недорого стоить.

— Очень рад познакомиться с вами, — искренне сказал попутчик, протягивая руку. Мередит сделала ответный жест не подумав, а он стиснул ее пальцы, галантно поднес к губам с официальным поклоном. — Надеюсь, еще встретимся.

«Нет, если это от меня зависит», — мысленно провозгласила Мередит, направляясь к своей машине на забитой стоянке. Но встрече суждено было продолжиться. Медленно отъезжая от железнодорожной станции, она заметила одинокого Яна Оукли, сгорбившегося на пустой стоянке такси с рюкзаком под ногами, и притормозила.

Он шагнул к машине с надеждой:

— Все такси разобрали. Придется ждать минут двадцать.

— Я вас довезу, — сдалась Мередит. — Положите рюкзак на заднее сиденье.

Ян немедленно повиновался и сел рядом с ней.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал он с каким-то самодовольством, по ее мнению.

Она ничего не ответила, осторожно выезжая со стоянки, лавируя среди других машин с нетерпеливыми водителями, спешившими по домам.

Когда проезжали по городу, Ян заметил:

— Довольно красиво. Почему вы решили, что я не заинтересуюсь?

— Должно быть, потому, что живу здесь. То есть город, конечно, хороший. Вы сюда надолго? — Она постаралась, чтобы в вопросе не прозвучало: «Надеюсь, что нет».

— В зависимости от обстоятельств, — туманно ответил он. — Недели на две, на три… — Сгорбился на переднем сиденье, глядя в лобовое окно, сложив на коленях руки. Из горловины футболки выскочило маленькое золотое распятие.

— Чем вы занимаетесь в Польше? — спросила Мередит, стараясь заручиться добавочной информацией. Пока это только ему удавалось. Похоже, он застал ее врасплох, что нехорошо. Например, целование ручек никогда ей не нравилось. Но если у него есть постоянная работа, то он к ней вернется со временем. Не дадут ему бесконечного отпуска.

Ян развел руками. Золотое распятие не единственное украшение. Часы на запястье с виду дорогие — возможно, фальшивые, как и владелец.

— Лошадьми.

— Лошадьми?.. — Неожиданное известие.

— Угу… Чистокровными, на племенном заводе. Мы в Польше разводим прекрасных коней. Ценный экспортный товар для нашей экономики.

Объяснился загар от пребывания на свежем воздухе и заявление, что он «деревенский». Коневодство — крупный бизнес в Польше. Вспомнилась статья о международных соревнованиях по конкуру. Ян хорошо говорит по-английски и явно немножко гордится собой. Может быть, несмотря на свой скромный вид, он занимает высокий пост на племенной ферме.

Во второй раз за время их короткого знакомства он как бы угадал ее мысли.

— Можно сказать, что я ветеринар.

— Ветеринарный врач? — переспросила Мередит. — Ах, вот и Форуэйз…

Она и не заметила, как подъехала к дому. Солнце уходит с неба, окрашивая его в розовый цикламен на бирюзовом фоне. На фоне палитры красок дом представляется некой фоновой декорацией, скажем, к опере Доницетти «Лючия де Ламермур». Построен на пике викторианского неоготического стиля с высоченными узкими стрельчатыми окнами, украшенными затейливой резьбой. По прошлым визитам известно, что они пропускают совсем мало света. Под карнизами располагаются водостоки, замаскированные горгульями; в одном углу верхнего этажа торчит смешная башенка в виде перечницы, как бы в последнюю минуту придуманная архитектором.

Ян Оукли подался вперед, вцепившись в приборную доску над бардачком, глядя сквозь лобовое окно на усадьбу. Он источал невероятное напряжение, в салоне машины буквально трещало статическое электричество. На лице написан экстаз, словно он увидел перед собой какую-то священную реликвию. Мередит не могла вымолвить слово, сидела, ждала.

Через пару минут он, обратившись к ней, тихонько сказал:

— Вы даже не представляете, что это для меня означает. Я в мечтах представлял этот дом. Фактически видел его, воображал в нем не только себя, но своего отца, деда, которые здесь никогда не бывали, даже прадеда, который уехал отсюда в Польшу…

— Прадеда? — Картинка сложилась. — Значит, вы правнук Уильяма Оукли?.. — выдохнула Мередит. — Потомок Гадкого Уильяма?..

Ян взглянул на нее, и она поняла, что допустила страшную ошибку. В темных глазах вспыхнула враждебность, если не большее. Как будто он на нее набросился. Мередит на мгновение ударилась в панику, опасаясь физического насилия. Однако враждебность угасла. Ян облизнул нижнюю губу, как бы для успокоения. И действительно успокоился. В глазах только сдержанная укоризна.

— Почему вы его называете гадким? Разве он был плохим человеком?

Даже от столь деликатно сформулированного вопроса в голове прозвучала сирена тревоги. Много ли можно сказать? Надо ли упоминать, что она как раз сейчас перечитывает записки Джеффа? Нет. Не стоит снова возбуждать злобу.

— Он покинул дом, окутанный подозрениями, — ответила она и на всякий случай пояснила: — Из-за несчастного стечения обстоятельств.

— Знаю, — кивнул Ян. — Его несправедливо обвинили в убийстве жены. Он ее не убивал. Она принимала опиум, в результате случилась трагедия. Он еще до женитьбы рассказывал моей прабабке, своей второй жене. Она рассказала их сыну — моему деду, тот — моему отцу, отец — мне. Понимаете, я все знаю. Когда был ребенком, дед говорил, что его мать была в высшей степени здравомыслящей женщиной. Никогда не вышла бы за убийцу. Хорошо знала, что ее муж — настоящий английский джентльмен. Он не стал бы ее обманывать.

Мередит как-то сумела собраться с силами, но голос все равно дрогнул:

— Суд его оправдал…

— Его обвинила прислуга, настроенная против него, но присяжные — английский суд присяжных, — не послышалась ли ей насмешка в тоне?.. — объявили его невиновным. Так и есть. — Ян как бы высказал непреложный факт, неопровержимое логикой заключение.

Алан мог бы кое-что сказать о признании невиновным и подлинной невиновности. Но Мередит на секунду замешкалась. Невольно согласилась с заключением Джеффри Пейнтера, что Уильям Оукли «удачно отделался», хотя на самом деле виновен. По крайней мере, надо до конца разобраться в записках Джеффа, прежде чем выносить окончательное заключение. Сейчас в любом случае неразумно обсуждать запретную тему.

Она тихо сказала:

— Понимаю, какой это для вас важный момент.

Про себя же подумала: для него важный. А для Дамарис и Флоренс?..

— Ну, — сказал Алан Маркби, — можно сказать, неплохой поворот для романа.

— Ничего хорошего. Я до сих пор еще не переварила.

Он долил оба бокала.

— Не удивляюсь, что объявила, будто я в жизни не угадаю, с кем познакомилась и где была. Определенно не догадался бы. Надеюсь, он настоящий?

— Вот что меня беспокоит, — сказала Мередит. — Никто никогда словом не упоминал ни про каких польских Оукли. Признаюсь, я не слишком знакома с Дамарис и Флоренс, но всегда считала их последними в роду. Господи помилуй, в субботу вечером у Пейнтеров мы о них говорили! Джефф объявил, что сестры последние Оукли из усадьбы Форуэйз, а Джулиет, которая у них недавно была, не спохватилась, не вставила: «Постойте, есть еще один польский ветеринар, специалист по лошадям, который спешит сюда со всех ног и вот-вот появится на пороге». А этот самый Ян мне сказал, что с ними переписывался и что они его ожидают. Просто не понимаю, как это возможно.

— Ну, я всю жизнь их знаю и тоже ни разу не слышал о польской ветви, — согласился Алан. — Хотя это не означает, что сестрам о ней неизвестно.

— И они никогда никому не обмолвились за столько лет? — Мередит откинулась в кресле, смахнув с глаз темную прядь.

— Посмотрим с их точки зрения, — предложил Алан. — Их отец был сыном Коры и Гадкого Уильяма. Пока они росли, имя Уильяма вообще не произносилось. Это был как бы скелет в шкафу, грязное пятно на фамильной репутации. Все, что они о нем узнавали впоследствии, хранилось под покровом тайны. История скандальная. Не стоит недооценивать страх перед скандалом, особенно у представителей их поколения.

Мередит подумала и неохотно кивнула:

— Пожалуй. Но этот самый Ян странный тип. То представляется абсолютно безобидным, а через минуту… не знаю! Страшно разволновался, увидев дом, лицо вспыхнуло, глаза загорелись… Мне это на нервы подействовало. Я все представляла изображения святых на фресках с сияющими глазами и нимбами. Потом вспомнила, что имя Люцифер означает «Несущий свет», и не знала, кто сидит со мной в машине, святой или дьявол… — Она смутилась. — Извини, если через край хватила. Он просто… другой. По-моему, все стараются распределить новых знакомых по категориям, а я никуда не могу его отнести.

— Думаю, ты справедливо тревожишься, — задумчиво сказал Алан. — Сестры Оукли собираются продать дом, переехать в квартиру, прожить остаток дней в покое и комфорте. Дело серьезное, наверняка они только об этом и думают. Осуществить подобные планы непросто, даже с помощью Джулиет. Вряд ли старушки будут сейчас заниматься давно потерянным родственником, даже если он абсолютно безвредный, несмотря на твои опасения. В данный момент им это совсем ни к чему. С другой стороны, я не вижу, что мы можем сделать. Дело семейное, правда?

— Может, в Интерпол обратиться?

Алан изумленно вздернул брови:

— Не слишком ли дальний скачок в рассуждениях? У нас нет оснований считать его мошенником или злодеем. Польские власти могут подтвердить, настоящий он или фиктивный, но, опять же, нет повода к ним обращаться. Документы наверняка в порядке, иначе он не прошел бы через иммиграционную службу в Хитроу.

— Я одно могу сделать, — объявила Мередит. — Позвонить Джулиет Пейнтер и предупредить. У нее есть основание бывать в Форуэйзе, пусть понаблюдает за происходящим. Сегодня же и позвоню. — Она помолчала. — В любом случае собиралась звонить. Передумала насчет коттеджа.

В глазах Алана вспыхнула тревога.

— Переезжаешь? К себе возвращаешься?

— Нет. Решила продать. — Мередит ждала ответа.

— Не хочу, чтобы ты делала это только для того, чтобы доставить мне удовольствие, — тихо сказал он.

— Не для того. Я хочу, чтоб ты знал, что мне не все равно. Что я не через силу согласна искать новый дом для нас обоих. Хочу… чтобы новый этап наших отношений был удачным, и готова для этого постараться. — Она положила голову ему на плечо и призналась: — Сегодня я впервые представила тебя моим партнером.

— Прекрасно. Кому?

— Яну Оукли.

— А!.. В целях самозащиты? — улыбнулся Алан, хотя глаза его не улыбались.

— Возможно, но больше не буду. Я серьезно, — мягко сказала Мередит.

Он дотянулся, взял ее за руку:

— Знаю, для тебя это крупный шаг.

Она стиснула его пальцы:

— Забавно, что не такой трудный, как я предполагала. Колебания и сомнения ни к чему не приводят. Всегда лучше сразу решиться.

— На радость и на горе?.. — тихо спросил он.

— Замужество очень крупный шаг. — Мередит сделала глубокий вдох. — Я продвигаюсь, Алан, но должна сделать все в свое время.

На том пока и согласились.

Дамарис Оукли медленно поднималась по винтовой лестнице, держась за перила. Дуб гладкий как шелк, отполированный бесчисленными другими руками. За ней следует гость, волоча неуклюжий рюкзак по ступенькам. Слышно его дыхание, шуршание ткани по дереву, шорох одежды, чувствуется тепло его тела, запах мужского пота. Как будто позади крадется большой дикий зверь. Она старается преодолеть страх, старый страх, снова выплывший на поверхность.

Когда они с Флоренс были маленькими, нянька пугала их рассказами о страшном буке, который живет в темных углах и набрасывается на проходящих детей. В результате они с Флоренс и даже Артур, знавший, что мальчик должен быть храбрым, поднимались и спускались по лестницам только вместе. Крепко держались за руки для взаимного ободрения, опасливо вглядывались во все углы, взвизгивая при каждом скрипе ступеньки. Наконец отец узнал, что дети перепуганы до смерти, и устроил торжественную церемонию изгнания беса, в том числе из платяного шкафа.

И вот он вернулся. Возможно, думала Дамарис, вообще не уходил. Папа в восточном халате с тюрбаном его не провел. Он просто дождался своего часа и явился. Уже не тень, а плоть и кровь. Наша плоть, наша кровь. На другом краю своей долгой жизни она снова с ним встретилась. Бука стал реальным. Вот он, идет за ней по лестнице, как шел за двумя перепуганными девочками почти восемьдесят лет назад.

Вышли по лестнице в коридор, Дамарис прошла дальше, открыла дверь:

— Помещу тебя в башне. Надеюсь, здесь будет удобно. Там ванная. С горячей водой перебои бывают. Если захочешь ванну принять, то скажи, я бойлер зажгу. Никому это делать не позволяю. У него свой характер.

— Пожалуй, справлюсь, дорогая кузина, если вы мне разок объясните.

Большие темные глаза смотрят с мягкой насмешкой. Хотя Дамарис больше смутил не ответ, а обращение «дорогая кузина». Плевать, если он взлетит на воздух вместе с газовой колонкой, но она ему не «дорогая». Вообще невозможно представить себя чьей-то кузиной.

Видно, он заметил, как она поморщилась, и это его позабавило. Вслух не рассмеялся — хватило ума. Известно, что перед ней человек очень умный. Дамарис ужаснулась, почуяв полную беспомощность при этой мысли. Хватит ли сил для будущей битвы? Хотя ее умственные способности в полном порядке, мозги женщины восьмидесяти двух лет не поспеют за соображениями мужчины — сколько ему там? Двадцать девять, тридцать… Немыслимо молод. Хотя есть в этом молодом человеке что-то очень старое. Точно не скажешь, но вдруг стало ясно: он молод годами, но застарел в грехе, и его обращение к ней это доказывает.

Может, это несправедливо? Ее кольнула совесть. Винит человека, о котором ничего не знает, кроме случившегося сто лет назад и давно уже ушедшего в историю… Но разве можно выбросить это «на свалку истории», когда оно здесь, большое, как жизнь, улыбается из сверкающих темных глаз?

Цепляясь, как за спасательный круг, за мелкие повседневные детали, Дамарис осторожно сказала:

— Насчет еды должна объяснить. Завтракать будем, конечно, вместе. Ланч тоже подается. Мы с сестрой не ужинаем. Нам не требуется. Съедаем что-нибудь легкое — тосты, сэндвич… Поэтому я договорилась об ужине в «Перьях». Это паб в двух минутах ходьбы по дороге. Там уже знают. Просто зайдешь, представишься хозяйке миссис Форбс.

Узнав о его приезде, они с Флоренс сразу решили, что ни в коем случае не станут готовить для мужчины. Во-первых, старая газовая плита никуда не годится, во-вторых, пришлось бы закупать продукты. Миссис Форбс поняла, охотно согласилась помочь. Разумеется, она женщина деловая, поэтому последовал довольно крутой торг. Интуиция подсказала Дамарис, что расходы на питание гостя падут на хозяек. Из тех же соображений она не поместила его в «Перья» на полный пансион. Конечно, он им обойдется в копеечку, но она решила свести траты к минимуму. Яну будут подавать на ужин самые дешевые блюда (сосиски с пюре, бифштекс с жареной картошкой). После его отъезда миссис Форбс составит счет. Если он пожелает чего-то изысканного, миссис Форбс сразу же объяснит, что за это надо расплачиваться из своего кармана.

— Дорогая кузина Дамарис…

«Он это нарочно, — подумала она. — Видит, что мне не нравится».

— Вот увидите, я никаких хлопот не доставлю. Даже смогу помочь. С радостью сделаю все, что потребуется. Знаете, я на все руки мастер.

— У нас есть мастер, — нелюбезно отрезала она. — Рон Гладстон.

Ян потянулся к ней, выражая теперь лишь стремление угодить. Дамарис с трудом сдержала побуждение оттолкнуть его.

Если он это почувствовал, то виду не подал. Вошел в комнату, охнул и замер. Дамарис слегка про себя усмехнулась, сухо и едко.

— Портрет! — Молодой человек оглянулся, сверкая глазами. — Я его узнал! У меня есть старый снимок. Это…

— Уильям Оукли, — объявила она, глядя на него издали. Солнце почти зашло, последний лучик света тронул золоченую раму розовым пальцем. С холста на них смотрел мужчина в сюртуке, красивый, не внушающий доверия, с насмешливым темным взглядом, с полуулыбкой без тепла на красных губах. Одна рука засунута наполеоновским жестом за борт сюртука, другая лежит на книге. — Мой дед, твой прадед, — добавила Дамарис. — Я припомнила, что портрет где-то хранится, нашла, вытерла пыль и повесила в башенной комнате. По-моему, он здесь на месте.

Она оставила его распаковывать вещи, спустилась на кухню. Флоренс нарезала тоненькие кусочки хлеба, готовя к ужину сэндвичи с белковой пастой «Мармит».

— Все хорошо? — спросила она, положив хлебный нож, такой старый и истончившийся, что лезвие походило на рапиру.

«Хорошо» — неудачное слово, мысленно возразила Дамарис. Все плохо. Несчастья преследуют Оукли до последнего.

— Я сказала, если хочет ужинать, пусть отправляется в «Перья». — Дамарис взяла нож для масла, чтобы намазывать хлеб.

— Может, поест и скоро уедет, — оптимистично предположила Флоренс. — Ему будет скучно и неудобно. Еда в «Перьях» несъедобная, вечно все пережарено. А в башне очень холодно, даже в разгар лета.

— Будем надеяться, — мрачно кивнула Дамарис. — Иначе придется принять меры.

Глава 7

«Процесс по делу Уильяма Прайса Оукли, обвиняемого в убийстве его жены Коры в прошлом году, начался сегодня, породив немалое волнение. Зал суда переполнен, желающие присутствовать с рассвета выстроились в очередь. Скамьи для прессы тоже заполнены, некоторые джентльмены прибыли из Лондона. Даже представитель международного агентства новостей, открытого бароном фон Рейтером, вооруженный пером и бумагой, готовится распространить по миру подробности. Дела об убийстве вызывают большой интерес во всех концах света».

Стэнли Хакстейбл, плотный рыжеволосый молодой человек, постоянный судебный репортер «Бамфорд газетт», был доволен заметкой. По поручению работодателя он сидит на всех судебных процессах. Как правило, они длятся недолго, злодеи предстают перед судом магистрата.[4] Бамфорд не колыбель преступлений, если не считать мелких краж и обычных пьяных драк в день получки. Стэнли не часто выпадает подарок вроде убийства и присутствия в своем профессиональном качестве на выездной сессии в Оксфорде. Для жителей Бамфорда Оукли свой, местный. Они хотят знать подробности, и дело Стэнли их предоставить, поспешно возвращаясь в конце дня в город с материалом для специального вечернего выпуска, освещающего процесс.

Вся страна разделяет их любопытство. Достаточно взглянуть на довольно тесную ложу для прессы, битком набитую потными журналистами. Сидящий рядом со Стэнли представитель агентства Рейтер без конца протирает платком лоб и шею.

Стэнли уложил котелок на коленях, облизал кончик карандаша. Когда он был новичком-репортером, его учили все записывать. «Ты думаешь, будто запомнишь, мальчик, но нет, уверяю тебя!» — говорил наставник. Поэтому он тут же записал: «В суде очень жарко».

Наверняка будет еще жарче. Зал небольшой. Ложа для прессы представляет собой единственную узкую скамью, обнесенную низкой деревянной перегородкой, расположенную сбоку под прямым углом к остальным скамьям, которые тянутся от стены до стены. Напротив ложи для прессы точно так же стоят скамьи присяжных. Слева от Стэнли свидетельское место. Впереди справа лицом к присяжным сидят адвокаты. За ними пустой ряд, наполовину огороженный, — скамья подсудимых. Дальше возвышающиеся ряды серых скамей для публики, которая быстро их заполняет, толкаясь в дверях. «Как сельди в бочке, — записал Стэнли. — И пахнет так же».

Наконец все уселись в ожидании, затаили дыхание, предчувствуя драму. И драма началась. Как сценический дьявол из люка, возник обвиняемый Уильям Оукли под конвоем — сначала головы, потом туловища поднимались по узкой лестнице из подземного туннеля, соединяющего тюрьму с залом суда. Оукли проводили на место, усадив на скамью подсудимых, шеи вытянулись, головы повернулись к нему. Вот кого люди пришли увидеть — убийцу! Конвоиры уселись в том же ряду, образуя сплошную массу плотных шерстяных мундиров и багровых лиц.

Предварительные формальности быстро завершились, обвиняемый звучно провозгласил: «Невиновен!», публика высказала нескрываемое удовлетворение. В случае признания виновности слушания закрылись бы через несколько минут, все отправились бы по домам, кроме осужденного и конвоя, который повел бы его по туннелю обратно в тюрьму и в конце концов на свидание с палачом.

Обвинитель мистер Тейлор, тощий, долговязый, длинношеий, поднялся, обеими руками ухватился за мантию.

— Поехали! — шепнул представитель агентства Рейтер.

Зал затаил дыхание.

— Господа присяжные, — начал Тейлор. — Перед нами ужасное преступление. Ужасное по замыслу, по исполнению и, что еще ужаснее, выдаваемое за творение руки Судьбы.

Хорошее начало, решил Стэнли, записывая. У старика неплохой стиль.

— Обвиняемый Уильям Оукли, — говорил Тейлор, — женился на богатой женщине, на протяжении семейной жизни распоряжался ее деньгами и заботился о деловых интересах. Это ему было выгодно, ибо он нуждался в деньгах — он игрок, любитель скачек и женщин. Миссис Оукли вышла замуж совсем молодой, ей было лишь восемнадцать, она привыкла подчиняться решениям мужа. Однако с годами она проведала о его бесконечных интрижках и, будучи уже зрелой тридцатилетней леди, а не двадцатилетней девушкой, решила принять меры. Последней соломинкой, сломавшей спину верблюда, как говорится в пословице, стали предосудительные отношения, завязавшиеся между обвиняемым и нянькой Дейзи Джосс.

Миссис Оукли ясно дала понять, что больше не собирается прощать мужа. Она не станет давать деньги на оплату его долгов, возможно, даже потребует официального развода. И тогда Уильям Оукли разработал план избавления от жены. Не исключено, что мысль об этом зародилась у него в ходе регулярных посещений химического предприятия «Лондон кемикалс», с которого жена получала определенный доход. Мышьяк — широко известный и распространенный яд — используется на этом предприятии для изготовления крысиной отравы. Нетрудно тайно раздобыть некоторое количество. Однако отравить жену обычным способом, то есть подсыпать в пищу, непросто. У Уильяма Оукли не было повода появляться на кухне во время готовки. Супруги ели за одним столом, а блюда подавала служанка. В «Лондон кемикалс» он видел, как из руды получают кристаллы мышьяка, и слышал, что в процессе выделяется очень токсичный газ. Так Уильям Оукли нашел верный способ, джентльмены.

Запасшись на заводе небольшим количеством руды, Уильям Оукли ждал подходящего случая. Случай вскоре представился. После болезненного удаления зуба жена попросила доставить из аптеки в Бамфорде настойку опия, которую приняла на ночь и под воздействием которой сначала почувствовала сонливость, потом крепко заснула. Согласно плану Оукли, жена скончается во сне, причем смерть припишут другой причине, а именно чрезмерному количеству опия. Согласно плану, Оукли удостоверится, что жена спит, приняв опий, незаметно проникнет к ней в комнату, соорудит примитивное, но эффективное приспособление для получения паров мышьяка с помощью горящей лампы. Затем уйдет, плотно закрыв окна и двери. Позже вернется, закутав рот и нос, откроет окна, чтобы выветрился запах чеснока от паров, уничтожит улики, выльет из пузырька почти весь опий, вернется к себе и будет ждать утра. К тому времени красноречивый запах чеснока улетучится, мертвая миссис Оукли будет лежать в постели, а в полной бутылочке опия, купленной накануне, останется лишь несколько капель, что будет свидетельствовать о существенном превышении предписанной дозы лекарства.

Тейлор помолчал. Проверяет реакцию присяжных, догадался Стэнли. Обвинителю нечего беспокоиться. Зал жадно ловит каждое слово.

— На деле план не удался. Принятого миссис Оукли количества опия оказалось недостаточно, чтобы она не почуяла запах чеснока. Или, возможно, ее разбудил муж, закрывший за собой дверь после установки дьявольского устройства. Она проснулась, увидела нечто странное, попыталась подняться. Увы, пары уже подействовали, несчастная упала, свалив лампу. Ночная рубашка на ней вспыхнула, она скончалась, отравившись ядовитыми парами, не имея возможности сделать что-нибудь для спасения.

Затем произошло то, что Уильям Оукли не мог предвидеть. На сцене появилась экономка миссис Баттон. Она не сумела спасти хозяйку, но учуяла типичный запах чеснока и открыла окно. Если бы не открыла, господа присяжные, тоже могла умереть, надышавшись чудовищными парами. Экономка заметила среди осколков лампы некие посторонние предметы, хоть и не поняла в тот момент, что это означает. Мы продемонстрируем, что миссис Баттон видела остатки сконструированного Уильямом Оукли устройства, разбившегося вместе с лампой.

Следствие по делу о смерти пришло к заключению, что Кора Оукли упала под действием настойки опия, уронила лампу и погибла от ожогов и шока. Защита, безусловно, подчеркнет тот факт, что миссис Баттон в свое время это не опровергла, заговорив лишь после того, как мистер Оукли ее уволил. Действительно, мистеру Оукли было неприятно ежедневно видеть женщину, которая обнаружила инкриминирующие улики. Возможно, он заподозрил, что домоправительница почувствовала запах, видела остатки дьявольского устройства и гадала, что это такое. Миссис Баттон действительно забеспокоилась и после увольнения, не считая себя обязанной перед бывшим хозяином, отправилась к родителям миссис Оукли. Их не удовлетворили объяснения гибели дочери, и они, выяснив все обстоятельства, отправили Уильяма Оукли на скамью подсудимых.

«Точно! — нацарапал Стэнли. — Только надо еще доказать, старина!»

Глава 8

Рон Гладстон стоял перед ветхой каменной постройкой, с глубоким неодобрением цыкая зубом.

— Безобразие, — сказал он вслух. — Осмелюсь заметить, внутри еще хуже.

Постройка сложена в незапамятные времена. Находится в дальнем углу участка, далеко от дома, скрытая ветвистыми кустами. Начав работать в садах Форуэйза, Рон только через неделю узнал о ее существовании. Увидев заросшую развалюху, решил, что нет никаких причин сразу ею заниматься, отвел ей последнее место в списке дел и только сегодня решил посмотреть.

Прочные каменные стены неплохо выдержали испытание временем, но крыша из рифленого железа проржавела, перекосилась, посередине совсем провалилась. В дыру наверняка годами хлещет дождь. Он нисколько не удивился, обнаружив при методичном осмотре, что дерево сплошь сгнило. Отвертка входит в оконную раму и дверь, будто в сыр.

— Черт побери, — проворчал он в адрес двери. — Какой-то криворукий работал. Просела совсем.

Рон имел в виду, что створка неплотно прилегает к косякам и притолоке. Хоть и держится на ржавых петлях, но с годами провисла под собственной тяжестью, уткнулась нижним краем в землю. Заперта на засов с висячим замком, поэтому пришлось захватить отвертку. Винты оказались на редкость неподатливыми, но Рон в конце концов справился, снял железки, положил вместе с отверткой на землю. Следующая задача: смазать петли. Он взялся за ручку обеими руками и начал тянуть. На это ушло несколько минут с риском поцарапаться и занозить палец. Наконец масло сделало свое дело, и петли повернулись со скрипом. Протиснувшись в щель, он кивнул, вытащил платок, вытер лоб.

— Ух!.. Когда в последний раз открывали?

Глаза не сразу привыкли к темноте. Воздух сырой, затхлый, пахнет землей и гнилью. На одной стене окна, так густо заросшие паутиной, что ее можно принять за кружевные занавески. Треснувшие и разбитые стекла заросли грязью. Снаружи к ним плотно прижались кусты, просунув в дыры корявые пальцы и зеленые листья. Поэтому таким путем дневной свет не просачивается. Главный источник — дыра в крыше. Перед изумленным взором Рона открылись приметы давней садовой деятельности, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Утрамбованный земляной пол раскис под дырой. Инструменты и утварь расставлены вдоль стен и в углах. Под окнами стоит длинная скамья, заваленная разбитыми глиняными цветочными горшками, поддонами для рассады, пожелтевшими пакетиками с семенами, высохшими остатками каких-то растений. Кучка камешков, как показалось с первого взгляда, оказалась при рассмотрении засохшими зернами крапчатой красной фасоли. Рон поднял один горшок, и оттуда просыпалась струйка земли, превратившейся в мелкую пыль. Как будто он гробницу вскрыл. Однако, в отличие от Говарда Картера,[5] обнаружил не «чудеса», а сплошной хлам.

— Садовый домик был, — сообщил он самому себе и продолжил осмотр.

У задней стенки громоздится какой-то необычный с виду механический агрегат, заржавевший до неподвижности: нечто среднее между двухколесной тележкой и газонокосилкой. Видно, это и есть косилка, в которую запрягли пони.

— Прямо экспонат для музея, — констатировал Рон и переключил внимание на полки на стенах с жестянками, банками и пакетами.

Все ржавое, грязное, выцветшее. Этикетки практически нечитабельны. Рон почесал подбородок. Непросто будет избавиться от всего этого, не зная, что там такое. Нельзя просто вывалить старые удобрения и средства от сорняков на местную свалку, где они просочатся в почву. Муниципалитет шум поднимет. Фактически туда и следует обратиться. Надо только переговорить с мисс Оукли.

Джейн Остин[6] одобрила бы, что он всегда называет Дамарис «мисс Оукли», а Флоренс «мисс Флоренс».

— Лучше посмотрим, что у нас тут, — проворчал Рон. Полез за коробкой, открыл, подозрительно принюхался, сунул палец. Кристаллики марганцовки. Старые садоводы готовили раствор. Смутно помнятся в детстве ведра с розоватой жидкостью и приказы отца осторожно поливать помидоры. А тут? Костная мука, слипшаяся в ком. Еще кристаллы. Похоже на сухую кровь.

Рон вытащил последнюю темную бутылку, придвинутую к самой стенке. Поскольку она со всех сторон была загорожена другими предметами, этикетка почти уцелела. Он поднес бутылку к свету под самопроизвольным «фонарем» в крыше, стер пыль с горлышка и ржавой пробки, нацепил очки на нос, прищурился и тихонько присвистнул в благоговейном страхе:

— Ничего себе!..

Раздались шаги. Кто-то быстро и тяжело топает по траве. Только не дамы Оукли. Что за черт? Рон поставил бутылку на полку, поспешно шагнул к двери, высунул голову и, как потом рассказывал, обмер в шоке.

Он увидел моложавого мужчину, непонятно откуда взявшегося и что тут делавшего. Одетого, по понятиям Рона, неряшливо, то есть в джинсах и рубашке, похожей на нижнюю, но надетой сверху по необъяснимой причуде. Почему-то сразу вспомнился спаниель, который у него когда-то был. Есть нечто похожее в больших темных глазах пришельца с выражением полной готовности угодить.

Тем не менее Рон преисполнился глубоких подозрений. Возможно, это грабитель, задумавший преступление. Рон горячий приверженец полицейских процедур, которые описываются в детективах. Одно из основных его убеждений заключается в том, что от любого представителя мужского пола от шестнадцати до тридцати, шатающегося вокруг без очевидной причины, добра не жди. Вдобавок парень довольно крепкий, несмотря на невинное выражение. Рон целиком вылез из домика и приготовился его выставить.

— Кого-нибудь ищете? — осведомился он с устрашающей любезностью.

— Нет. Просто сад осматриваю. — Произношение иностранное. Следовало догадаться. Обыкновенный дотошный турист.

— Это частное владение, — сурово бросил Рон.

— Знаю. — Молодой человек сунул руки в карманы, смерил собеседника взглядом с головы до ног.

Образ спаниеля растаял. Возникло впечатление, что первоначальная угодливость объяснялась тем, что незнакомец не знал, кто находится в сторожке. Увидев пожилого человека, он понял, что ему ничего не грозит. «Тут ты как раз ошибся, сынок», — мрачно подумал Рон.

— Вы здешний садовник?

Вопрос прозвучал небрежно, даже чуть презрительно, или, может быть, только так показалось. Рон ощетинился:

— Привожу сад в порядок ради мисс Оукли с сестрой. Чисто добровольно. Просто помогаю.

— Да?

Похоже, молодой человек решил сменить тон с дерзкого на дружелюбный.

— А я родственник. В гости приехал. Меня зовут Ян Оукли.

— А меня Кэри Грант,[7] — саркастически объявил Рон.

Молодой человек протянул руку:

— Приятно познакомиться, мистер Грант.

— Гладстон моя фамилия, — буркнул Рон. — Гладстон!..

Молодой человек опасливо взглянул на него, как бы подозревая, что пожилой джентльмен не совсем уверен в собственной личности, и отдернул руку.

— Мисс Оукли не предупреждала, что ждет гостей, — вызывающе объявил Рон.

— Только меня одного. Почему она вас должна предупреждать?

Взгляд уже откровенно наглый. Впрочем, хоть вопрос невежливый, надо признать, справедливый. Почему его должны предупреждать?

— Что вы делаете в этом сарае? — полюбопытствовал Ян.

Рон снова возмутился: «Нахальный паршивец! Дать бы ему по шее. Что я тут делаю? Колдовское зелье варю! Конечно, физически с парнем не справиться. Молодой и здоровый».

Наглец с каким-то демонстративным пренебрежением прошмыгнул мимо, без разрешения сунул голову в открытую дверь, одновременно схватившись за притолоку, как будто утверждал право собственности.

— Жуткий беспорядок. Ваша сторожка? — Критическое замечание и вопрос брошены через плечо.

— Ничего подобного! — возмутился Рон. — Свою я до такого состояния никогда не довел бы! — Он постарался взять себя в руки. — Я ее просто осматриваю. Никогда раньше здесь не был. Пришлось засов свинтить. — Он кивнул на засов, отвертку и замок на земле. — По-моему, тут инструменты держали и прочее. Раз уж леди решили продать, то надо все убрать. — Он опечалился при мысли, что ему уже не удастся вернуть садовый домик к полноценной жизни.

Молодой человек, по-прежнему заглядывавший в дверь, словно замер на месте. Выпустил косяк, медленно и подозрительно оглянулся:

— Что продать?

— Дом, конечно, — пояснил Рон с возродившимися сомнениями. — Я думал, вы знаете, если родственник или кто-то еще.

— Родственник! — Тон и манеры стали вдруг столь угрожающими, что садовник отпрянул. Тогда собеседник добавил помягче: — Но не знаю, что дом продается. Спасибо, мистер Гладстон. Это меняет дело, о котором я приехал поговорить с кузинами. Надо их сейчас же найти!

Он развернулся и быстро пошел по лужайке. Рон смотрел ему вслед. Когда парень скрылся из вида, оглянулся на сторожку с тяжелым вздохом. Стоит отвлечься — к работе уже не вернешься, это установленный факт. Больше того: состоявшийся разговор очень сильно его огорчил. Впервые после появления в Форуэйзе мысль о работе в саду, которую он выполнял с большим удовольствием, не доставила никакой радости. Захламленная сторожка, представлявшая прежде очень увлекательную задачу, превратилась в тяжелую, надоедливую проблему. «В другой раз почистим». Рон снова закрыл дверь, только сил не хватило навесить засов. Поднял его с земли вместе с отверткой и последовал за пришельцем. Похоже, сегодня найдутся дела ближе к дому — надо присматривать. Он с первого взгляда распознаёт хитрых мошенников, а Ян Оукли — если это его настоящее имя, — судя по всему, необычайно хитрый.

В тот вечер Джулиет Пейнтер поздно вернулась в свою лондонскую квартиру. День был утомительный и неудачный. Последний клиент — нефтяной мультимиллионер из Техаса — решил, что ему требуется английское поместье, где можно охотиться, рыбачить, устраивать корпоративные вечеринки. Доехав до самого Йоркшира для осмотра перспективной недвижимости, она обнаружила с удивлением и недовольством, что нынешний владелец поссорился с клубом пешего туризма и вокруг усадьбы выставлен пикет.

Демонстранты выстроились плечом к плечу в разнообразных анораках, куртках с капюшонами, пестрых свитерах с Шетландских островов, плотных вязаных гамашах и грубых ботинках. В руках плакаты, провозглашающие их право ходить где угодно. Все нестройно скандируют: «Мы не отступим!»

Когда Джулиет подъехала и опустила стекло, толпа воинственно ринулась вперед. Крепкая женщина в вельветовых брюках приблизилась к окну и проревела:

— Доступ должен быть открыт для всех!

Терьер, которого она держала на поводке, прыгнул на машину передними лапами и залаял в поддержку.

— Да, — мило кивнула Джулиет, — абсолютно согласна. Значит, можно проехать?

Женщина отодвинулась с легкой растерянностью, разглядывая молодую женщину за рулем, оценивая свежий цвет лица, заплетенные косы, круглые очки.

— Член семьи? — спросила она с настойчивостью распорядительницы на свадьбе.

— Нет, — ответила Джулиет. — Даже не родственница.

Озабоченно хмурившийся бородатый мужчина взял демонстрантку за руку.

— У нас мирный протест, миссис Смедли, — предупредил он.

Та вырвалась и бросила:

— Я мирная.

Терьер гавкнул.

— Проезжайте, — обратился бородач к Джулиет через могучее плечо миссис Смедли. — Мы просто отстаиваем свои права.

— Очень хорошо, — сказала она. — А я настаиваю на своих.

Из умолкшей толпы внезапно вырвался мужчина помоложе, в таких же очках, как у Джулиет, и сунул в приоткрытое окно пачку листовок.

— Спасибо, — поблагодарила она, положив их рядом на пассажирское сиденье.

При этом толпа, будто достигнув конечной цели, расступилась перед машиной, как Красное море. Проезжая, Джулиет на всякий случай подняла стекло. Позади группа снова сплотилась так, что на всем пути к парадному входу слышалась разноголосая декламация в сопровождении громкого лая.

Ее прибытие было замечено в доме. Двери со скрипом открылись на несколько дюймов, позволив протиснуться, и мгновенно захлопнулись. В темном холле Джулиет очутилась лицом к лицу с разъяренным стариком. Не зная, то ли это владелец, то ли дворецкий, поколебалась и решила проблему, представившись:

— Джулиет Пейнтер. Я письменно предупреждала.

— Вас ожидают, мисс, — сказал дворецкий (вероятнее всего). — Пожалуйте за мной.

И повел ее по лабиринту ледяных коридоров к хозяину, который смотрел в верхнее окно, по всей видимости находясь на грани апоплексического удара.

— Удачный день выбрали для визита! — приветствовал он Джулиет. — Только посмотрите на них! Какая-то распроклятая Французская революция! Толпы бьются за свои права! — На гостью взглянул налитой кровью глаз. — А как насчет моих прав, черт побери? Где они? — Он попыхтел минуту-другую и уже спокойнее добавил: — Хотите осмотреть дом?

Джулиет замешкалась. Впрочем, она приехала в такую даль не для того, чтобы бравировать отвагой перед современными санкюлотами… Вполне можно и осмотреть, хоть хорошо известно, что увидишь. Как и ожидалось, мавзолей эдвардианской мебели и жестоких охотничьих трофеев. Оленьи рога в коридорах, побитая молью коллекция птичьих чучел и мелких млекопитающих с глазками-бусинками. Фамильные портреты неодобрительно усмехаются с закопченных стен. Даже в теплый день, в начале лета, повсюду страшный холод.

После осмотра сели за ланч, поданный взбешенным дворецким, во время которого в окна заглядывали бородатые физиономии. Еда не слишком хорошая: комковатый овощной суп, жесткое холодное мясо, кусок сухого сыра, растрескавшегося, как скала в ледниковый период. Предположительно, старый слуга одновременно является поваром. Вино, с другой стороны, превосходное. Дворецкий поставил на стол пыльную бутылку, которую высоко оценили бы на аукционе. Хотя Джулиет обычно не пьет за обедом, тем более на работе, она соблазнилась на пару бокалов. Отчасти потому, что никто не воротит нос от изысканного марочного вина, отчасти потому, что, предчувствуя дальнейшее, она нуждалась в добавочном кураже.

Потом пошли осматривать участок. Сыр напоминал о себе непрестанным бурчанием в животе, и Джулиет беспокоилась, не слышит ли хозяин. Но его внимание было приковано к другому. На всем пути их упорно преследовали головы в вязаных шапках, принадлежавшие представителям обоих полов, а порой и неопределенного пола, которые выглядывали из-за стен, из кустов, из канав, только что с неба не свешивались. Пикетчики по-прежнему потрясали плакатами и предъявляли старые карты, на которых, по их утверждению, путь свободен. Они изо всех сил старались вовлечь хозяина и гостью в беседу, продолжая настаивать, что добиваются только свободы передвижения.

В результате для Джулии свобода передвижения и наблюдения оказалась сильно ограниченной. Хотя она искренне радовалась, что стала свидетельницей происходящего. Решение сформировалось и укрепилось. Усадьба не годится.

Она уже не раз убеждалась, что право на свободу передвижения причиняет массу неприятностей. Миллионеры предпочитают интимный образ жизни. И вполне обоснованно беспокоятся насчет личной безопасности. Техасский нефтяной магнат не обрадуется, когда энтузиасты пешего туризма в анораках и крепких ботинках прорвут оборону. Он не пожелает видеть бунтующие колонны на лужайке, где забавляются высокие гости. Охота, возможно, также окажется под большим вопросом, ибо дичь будет распугана. Джулиет вычеркнула это поместье из списка.

— Прошу прощения, — обратилась она к нынешнему владельцу, снова стоявшему у окна в полном унынии, — я должна проинформировать клиента. Могу сразу сказать, ему не понравится…

— Знаю, — безутешно перебил ее хозяин. — Не упрекаю вашего клиента! — Глядя на свои охотничьи угодья, усеянные красочными фигурками участников триумфального марша протеста, он задумчиво молвил: — Знаете, чего мне хочется? Перестрелять их всех к чертовой матери!..

На обратном пути в Лондон Джулиет с сочувствием думала о владельце имения. Понимая аргументы демонстрантов и не одобряя стрельбы по птицам, она все-таки была сильно расстроена. День пропал даром. Не может быть и речи о том, чтобы техасский нефтяной магнат вступил в переговоры с туристами о доступе в его владения. Разумеется, он сможет привлечь адвокатов и даже добиться решения в свою пользу, но наживет себе местных врагов, чего лучше не делать.

Несчастный старик, снова думала она о хозяине усадьбы. Мечется по огромному мрачному дому. Возможно, не имеет родных, которые там пожелали бы жить. Возможно, не может позволить себе прислугу, даже если б ее можно было найти. Возможно, у него остался лишь чудаковатый старый дворецкий, они вдвоем стареют в холоде и неуюте. Возможно, налог на наследство не выплачен, и усадьба будет продана после его смерти. Естественно, он хочет продать ее сейчас и потратить какие-то деньги, прежде чем до них доберется налоговая инспекция. Переехать в коттедж со всеми удобствами. Фактически в таком же положении находятся Дамарис и Флоренс, хотя Форуэйз гораздо меньше и не окружен обширными угодьями. Слава богу, у Оукли нет проблем с демонстрантами, которые вмешались бы в процесс продажи!

Джулиет вернулась домой поздно, первым делом расслабилась в горячей ванне. Потом приготовила себе ужин. После жуткого ланча надо поесть достойно. Дело шло к одиннадцати, она уже собралась направиться в спальню, когда вспомнила про включенный утром автоответчик. Лучше прослушать сообщения.

Их было три. Два простых, обычных. От третьего сон мигом улетучился.

Дрожащий голос, полный ужаса и тревоги — она едва узнала Дамарис, — взмолился:

«Джулиет! Знаю, тебя, может быть, нет, но, если ты дома, возьми, пожалуйста, трубку!.. Не умею обращаться с автоответчиками. Джулиет?.. Ох, тебя нет. Пожалуйста, перезвони, как только сможешь! Нам нужен твой совет. Произошло нечто ужасное…»

Глава 9

Инспектор Джонатан Вуд возвращался домой, проведя день в суде. Устал он не только потому, что день выдался долгий, но и потому, что предчувствовал впереди подобные напряженные дни. Не то чтобы он ожидал повторного вызова для дачи свидетельских показаний. Его роль сыграна. Он вернется к повседневной работе в Бамфорде, прикинется, будто занят делами, тайно гадая, что происходит в зале суда. Будет узнавать, как все прочие. Купит однажды по пути домой вечернюю газету, увидит вердикт. Виновен или невиновен. Если бы рассуждал здраво, выбросил бы из головы до тех пор. Но здравый смысл и эмоции давние враги.

Обычно он не позволяет себе гадать об исходе процесса, ибо это не его дело. Его дело задержать подозреваемого и отдать под суд. Как потом поступит закон, его не касается.

Но в данном случае невозможно отойти в сторонку, поздравляя себя с завершением своей задачи. Он ухватился за возможность продолжить расследование, с самого начала чуя, что эта смерть была выгодна Оукли. Полицейскому редко предоставляется второй шанс. Ничего удивительного, что он вцепился в него обеими руками.

И теперь в приступе самокритики спрашивает себя: не ударился ли в одержимость, заранее убедившись в виновности Оукли и позволив личной неприязни отразиться на хладнокровном осмыслении фактов?

Если так, если ошибся, в послужном списке появится черная метка, которую нелегко вытравить. Известно, что министерство внутренних дел этим следствием по-прежнему недовольно. По крайней мере, повезло, что обвинение представляет авторитетный и уважаемый барристер Тейлор, напоминающий своей тощей фигурой и длинной шеей терпеливую цаплю, которая ждет, когда серебристая рыбка промелькнет среди водорослей и камней.

Пока царит полное равновесие. Вуд задержался в суде, чтобы выслушать другие показания после собственного краткого выступления на свидетельском месте. Присяжные услышали, что в эксгумированном теле действительно обнаружены следы мышьяка. Однако, как и опасался сэр Герберт, присяжных также уведомили, что мышьяк найден повсюду на церковном кладбище, поэтому не исключается, что он попал в останки из почвы.

Весьма примечательный управляющий компанией «Лондон кемикалс» хорошо знает, с какой стороны бутерброд маслом намазан. Его позицию вполне можно назвать выжидательной. Да, он помнит визит мистера Оукли. Да, мистер Оукли подробно расспрашивал о процессе получения мышьяка из руды. Мистер Оукли всегда живо интересуется деятельностью предприятия. Для менеджера очень важно иметь дело с понимающим человеком. Мы всегда были рады видеть мистера Оукли в «Лондон кемикалс». Ведется ли точный учет запасов руды? Да, конечно. Ах, безусловно, в зависимости от того, сколько пропало. Пропажу очень малого количества могли и не заметить. Через столько времени трудно проверить, если не невозможно, как он уже говорил полиции.

А потом была Марта Баттон. «Пожалуйста, Боже, — взмолился Вуд, — только пусть не меняет показаний…»

Когда для дачи показаний была вызвана основная свидетельница обвинения миссис Марта Баттон, честно сказать, волнение в зале достигло пика. Вполне простительное, если учесть, что кто-то и впрямь подумал, будто присутствует при важнейшем событии.

Стэнли Хакстейбл прищурился на дородную женщину, втиснувшуюся на свидетельское место, и добавил несколько строк. «Марта Баттон крепкая женщина лет сорока восьми. Прилично и скромно одета в коричневое. Волосы неестественные. То ли хной крашены, то ли парик».

Он взглянул вдаль, на красивый профиль обвиняемого. Недели, проведенные перед судом в камере, не отразились на его внешности, разве что кожа слегка побледнела. Возможно, оплачивает из собственного кармана еду из ближайшей харчевни. Смотрит на свидетельницу бесстрастно, будто она имеет не больше веса, чем жалкая мышка, которая отыскала выход из тюремной камеры в зал суда и теперь беспомощно тычется в закрытую дверь туннеля, не имея возможности вернуться обратно.

Думает ли Оукли о собственном возвращении в жуткий туннель в конце дня? О чем думал, проходя сегодня это короткое расстояние? Сейчас что испытывает? Боится? Похоже, в любом случае не того, что скажет Марта Баттон. Уверен в себе? Почему? Знает, что правосудие слепо? Считает, что его совесть чиста? Рассчитывает собственной наглостью спасти виновную голову?

Во всяком случае, на публику впечатление производит, особенно на прекрасную половину. Стэнли перевел взгляд на инспектора Вуда, который прежде стоял на свидетельском месте. Волнуется, подумал репортер, постукивая карандашом по блокноту. Рассчитывает на показания домоправительницы.

Свидетельница нервно, но четко произнесла текст присяги. Мистер Тейлор начал допрос, явно стараясь, чтобы она чувствовала себя свободно, и женщина, заметно успокоившись, начала описывать события роковой ночи.

— Бедной миссис Оукли зуб вырвали, она жутко страдала от боли. Смотреть на нее было страшно. Конечно, страдала не только от этого.

Мистер Тейлор подался вперед и мягко спросил:

— Что вы имеете в виду?

Свидетельница ответила незамедлительно, навалившись грудью на барьер.

— Поведение мистера Оукли, — сообщила она хриплым шепотом.

— Поясните, — потребовал судья.

— Что такого было в его поведении? — продолжал мистер Тейлор. — Вы говорите о его поведении в тот самый вечер?

— Ох нет, сэр. В тот вечер он был сама доброта. Съездил в Бамфорд, привез ей настойку. Сам отнес на подносе. Самое меньшее, что мог сделать, учитывая, как ухлестывал за вертихвосткой Дейзи Джосс…

Тут со своего места вскочил защитник — нелепо маленький, кругленький рядом с длинным, тощим обвинителем.

— Протестую! Это не свидетельство, а кухонные сплетни!

Свидетельница обиделась и отпарировала:

— Я не сплетница, сэр! Это очевидный факт, тем паче что она не первая!

В публике прозвучали смешки.

— Протест отклоняется, — объявил судья. — Продолжайте, мистер Тейлор. Однако свидетельница должна помнить, что она дает показания и должна излагать только факты, которые ей точно известны.

— Так я и говорю, — проворчала домоправительница.

— Дальше, миссис Баттон, — поторопил ее Тейлор, явно побаиваясь, как бы ценная свидетельница не оскорбила суд.

Миссис Баттон взяла себя в руки и продолжала:

— Мистер Оукли ужинал один в столовой. Жареная курица и пудинг из тапиоки, — добавила она.

— Вряд ли нам надо знать, что он ел, — устало вставил судья. Не раз он сталкивался с такими свидетелями. Сначала комок нервов, а как разговорятся, уже не остановишь, хотя половина сказанного не имеет отношения к делу. Он взглянул на часы на стене. Вечером ему предстоит ужинать с лорд-лейтенантом,[8] и он не позволит затягивать процесс. Болтливые слуги — страшное дело.

— Говорю для того, чтоб вы видели, что я помню тот вечер, — твердо сказала миссис Баттон. — Память у меня хорошая. Никогда не подводит. До смерти не забуду ни одной мелочи из той самой ночи. После ужина он пошел в библиотеку выкурить сигару. Такая у него привычка. Я присмотрела за служанкой, которая мыла посуду, потом домой отправила. Она рядом живет.

— Кто же остался в доме после ухода служанки? — уточнил мистер Тейлор.

Мышка исчезла. Стэнли с опаской поджал под скамью ноги.

Миссис Баттон принялась перечислять:

— Мистер и миссис Оукли, сэр. Я. Горничная Люси. Я велела ей лечь в постель, как только уберет со стола, потому что она чихала. Немножко простудилась. Другой горничной, Дженни, не было, ей разрешили поехать домой на похороны, она должна была только утром вернуться. Мистера Хокинса, камердинера мистера Оукли, тоже не было, хозяин послал его в Лондон по какому-то делу. Нянька, Дейзи Джосс, была наверху в детской, как и положено. Уотчетт, садовник, заглядывал вечером насчет овощей и фруктов. Рассказал, что поспело в саду, я сказала, что надо на утро. Он ушел к себе в коттедж. Я заперла заднюю дверь и собралась ложиться сама после того, как проверила окна и двери внизу. Было около одиннадцати.

Зал замер, ловя каждое слово. «Было бы слышно, как булавка упала!» — записал Стэнли в блокноте.

— И вы больше не видели мистера Оукли? — спросил Тейлор.

Миссис Баттон затрясла головой:

— Нет, не видела, но слышала его шаги в холле и на лестнице, думала, спать пошел. За несколько минут до десяти.

— Вы уверены? Подумайте. Это важно.

— Ох, уверена, сэр, — подтвердила свидетельница. — Взглянула на часы на кухне, потому что обычно он не ложится так рано.

— Вот как? — риторически переспросил Тейлор, привлекая внимание присяжных. И кивнул миссис Баттон: — Понятно. Значит, вы пошли к себе? Какой дорогой?

— Поднялась по черной лестнице, сэр. На втором этаже лестница выходит к комнате миссис Оукли. Мы называем ее башенной. — Тут свидетельница начала волноваться. — Только я повернула в другой пролет к верхнему этажу, где моя спальня… Ох, даже говорить не могу. Сразу вспоминаю! Услышала жуткий крик. Кровь в жилах застыла, это факт. Никогда, никогда не забуду!..

— Успокойтесь, миссис Баттон, — настоятельно попросил Тейлор. — Опишите.

Миссис Баттон поняла, что настал ее час, и выпрямилась в полный рост:

— Это был вопль, сэр, вопль в адских муках!

Публика вздохнула в ужасе, ожидая дальнейшего. Представитель агентства Рейтер лихорадочно записывал. Обвинитель, по мнению Стэнли, смахивает на кота, поймавшего канарейку. Защитник роется в своих бумагах. Инспектор Вуд пристально наблюдает. Только обвиняемый сидит с обычным презрительным равнодушием.

— И что же вы сделали дальше, миссис Баттон? — мурлыкнул мистер Тейлор. — После того, как услышали крик?

— Что ж, сэр, бросилась к двери миссис Оукли. Слышала, как она хрипит и булькает. Распахнула створку, сэр, и увидела страшную картину. Не дай бог снова такое увидеть. Хозяйка лежала на полу в ночной рубашке и горела! Извивалась, корчилась на ковре, пламя трещало… Протянула ко мне руку, бедняжка, как будто не могла говорить. Кажется, и вздохнуть не могла. Я увидела на полу разбитую лампу. Видно, несчастная упала и ее свалила. И волосы, волосы, сэр… горели и трещали, как фейерверк.

Миссис Баттон прослезилась вместе со многими дамами в зале.

Судья стукнул молотком:

— Суд понимает ваши переживания, но вы должны собраться. Продолжайте, пожалуйста.

Свидетельница покорно рассказала, как сдернула покрывало с кровати и набросила на горевшую женщину, чтобы погасить пламя.

— Ей было жутко больно, кожа с рук слезла. Но она не могла говорить. По-моему, что-то сказала бы, если б могла. Не дышала. Я не удивилась. В спальне стоял жуткий запах горелого мяса, волос и еще вроде бы чеснока, очень сильный.

— Вам хорошо знаком запах чеснока? — спросил мистер Тейлор.

Миссис Баттон заверила, что знаком. Она однажды жила у хозяйки-француженки, которая требовала везде класть чеснок, портя добрую английскую еду.

— Я сразу же распахнула окно, сама еле дышала от мерзкого запаха, голова сразу же разболелась.

Мистер Тейлор, демонстрируя хорошо сбалансированное удовлетворение и приличествующий обстоятельствам ужас, обратился к присяжным:

— Значит, вы сами едва дышали. Прошу вас, джентльмены, обратить внимание.

Присяжные сделали вид, что обратили. Одним удалось лучше, другим хуже. Показалось, будто одного вот-вот стошнит, Стэнли опознал в нем местного бакалейщика.

— Что вы еще заметили, миссис Баттон?

Свидетельница подняла указательный палец в перчатке и вдохновенно ткнула им в членов суда:

— Ну, была одна странная вещь. На полу рядом с хозяйкой лежала какая-то банка, обычная, и какие-то куски железа вроде толстой проволоки. Не ожидаешь увидеть подобное в спальне леди. Вообще, все это ненормально, я вам точно скажу!

Последние слова миссис Баттон произнесла вызывающим тоном и сделала паузу, как бы ожидая возражений. Не дождавшись, продолжила с легким разочарованием:

— В любом случае мне раздумывать было некогда. Я побежала за хозяином. Конечно, когда он увидел миссис Оукли на полу, то как бы сильно испугался. Велел бежать на конюшню, послать Райли — это его грум — за доктором Перкинсом. Так я и сделала. Когда вернулась, мистер Оукли сказал, что миссис Оукли мертва. Еще бы. Попросил посидеть с ней, пока он оденется перед приездом доктора. И ушел, а я села. Потом вижу — банка и проволока исчезли. По-моему, он рассовал по карманам халата. Большие карманы, вместительные.

Маленький защитник взметнулся:

— Протестую, милорд! Домыслы свидетельницы абсолютно недопустимы!

Свидетельница не стала ждать, когда судья отклонит протест.

— Ну, одно я точно знаю. Все это было там, когда пришел мистер Оукли, а когда ушел, не стало. А я ничего не брала!

И теперь по дороге домой Вуд вспоминал свой второй визит в Форуэйз вместе с сержантом Паттерсоном, чтобы арестовать Оукли. В памяти запечатлелось выражение его лица, когда он осознал, что происходит. Недоверие, злость и… презрительная насмешка. Да, насмешка. Возможно, больше всего тревожит насмешка в темных глазах.

В начале года рано темнеет. Фонарщик совершает обход, оставляя за собой шлейф ярких огней в газовых фонарях. В воздухе стоит густой сернистый привкус дыма, теплый запах конского навоза с вязким оттенком вечернего тумана. Впрочем, на улицах еще полно народу. Бакалейные и мясные лавки открыты, заманивая запоздавших покупателей, возвращающихся из контор клерков, непредусмотрительных домохозяек.

Мальчишки-разносчики бегают с вечерними газетами. «Бамфорд газетт» посвятила процессу специальный выпуск. Вуд купил ее, быстро пробежал судебный отчет, сунул в карман, чтобы внимательно просмотреть на досуге. Репортажи пишет тот самый Хакстейбл. Вечно торчит у него на дороге, выскакивает перед носом, прося комментариев обо всем на свете. Завтра историю разнесет национальная пресса, тогда придется иметь дело не только с Хакстейблом.

Вуд вставил ключ в замочную скважину в двери своего скромного дома в самом конце Стейшн-Роуд, стараясь, как обычно, повернуть тихонько. Но Эмили услышала. Не успел он войти, как она выскочила с кухни, где хлопотливо собирала ужин, бросилась снимать с него пальто, охая из-за промокшей шляпы.

— Так и знала, что ты будешь поздно, — пресекла она его извинения.

— Ужин остыл? — спросил он, принюхиваясь к заманчивым запахам с кухни.

— Нет. Я приготовила мясной пирог, чтобы можно было разогреть. — Дочь повесила его пальто в холле, чтобы в тепле просохло.

— Мясной пирог, — повторил Вуд, разматывая шарф. — Мой любимый.

Оба улыбнулись. Он неизменно объявляет любимым все, что она приготовит. Это их интимная шутка. Ей двадцать три, она заботится о нем уже шесть лет после смерти жены. Имеет полное право жить в собственном доме, ухаживать за мужем и детьми, вместо того чтобы сидеть здесь с отцом. Впрочем, ее удерживает не только дочерний долг, о чем напоминает улыбка.

Гладкая половина лица улыбается, сморщенная гримасничает. Она была самым прелестным ребенком до страшного дня, когда на ней вспыхнуло платье. На теле есть другие шрамы, но их никто не видит.

Шрамы на лице не скроешь. Поэтому Эмили прячется. Всю жизнь прячется в этом доме. Вуд тщетно уверяет ее, что где-нибудь за дверью обязательно найдется тот, кто разглядит под рубцами любящее безупречное сердце. Но она боится рисковать. Сидит дома, раз в неделю ходит за покупками, по утрам в воскресенье в местную веслианскую[9] церковь, надевая в обоих случаях черную вдовью вуаль. Поэтому стала в округе предметом любопытства, догадок и преувеличенных слухов о ее обезображенной внешности.

По настоянию Вуда они всегда едят на кухне. Он не желает устраивать беспорядок в крошечной столовой, обременяя дочь последующей уборкой. Ему ничего не позволено делать. Хотя он, в отличие от многих мужчин, с удовольствием потрудился бы в доме, дочь стоит на своем как скала. Здесь ее царство, ее жизнь. Его мир за стенами. Здесь он в ее мире.

Когда уселись за стол, Эмили, положив ему порцию пирога, нетерпеливо спросила:

— Ну, что было сегодня, отец?

Знает о деле Оукли, потому что он привык обсуждать события с дочерью. Как правило, опускает жестокие и неприятные подробности. На сей раз это непросто.

— Все хорошо, насколько можно ожидать, — ответил он. — Та самая Баттон давала показания довольно уверенно, а это больше не моя забота, дорогая! — И сразу же сам себя опроверг: — Я наблюдал за Оукли. Сидит с таким высокомерием и превосходством… Собирается нас одурачить. Нутром чую.

— На тебя не похоже, — поддразнила отца Эмили.

— Правда. Мне отлично известно, что дело в руках судейских. Но полицейский, моя дорогая, нередко встречается с негодяем, которого особенно хочется прижать к ногтю. Мне нужен Уильям Оукли. Я искренне боролся с этим побуждением, даже твои проповедники были бы довольны. Только истина в том, что я его считаю хитрым, умным, расчетливым, хладнокровным убийцей. Конечно, мне хочется услышать вердикт «виновен». Честно признаюсь. Вот так! — Опасаясь, что слишком разгорячился, Вуд умолк и виновато улыбнулся. — Слушай, я сам себя пугаю. Не обращай внимания.

Эмили перестала жевать, гоняя вилкой по тарелке корку пирога, не сводя с нее глаз.

— Это из-за меня, правда? — Дотронулась до обезображенной щеки. — Тебе нужен мистер Оукли из-за того, что его жена сгорела? — Честные голубые глаза взглянули на Вуда.

Он мгновение ошеломленно молчал. Неужели правда? Теперь, когда слово сказано, правда стала очевидной, а он о причине даже не догадывался. Неужели дочь знает его лучше, чем он сам?

Потом все-таки выдавил:

— Нет, Эмми, это не личное дело. Ничего подобного. Просто чувствую здесь, — он стукнул себя в грудь, — и здесь, — постучал пальцем по лбу. — А в суде все сводится к тому, поверят ли присяжные показаниям экономки. В любом случае от меня больше ничего не зависит.

Стэнли Хакстейбл живет в меблированных комнатах. Хозяйка — принципиальная сторонница трезвости — обладает непревзойденной способностью унюхивать в доме даже жалкую бутылку портера. Не допускает ни карточных игр, ни музыки (кроме совместного исполнения гимнов), ни посетителей. Поэтому Стэнли привык проводить вечера в публичных заведениях Бамфорда. Не напиваться, конечно, чтобы не рисковать потерей не только жилья, но и места в газете. Просто, объясняет он всем, кому интересно, чтобы увидеть веселые лица и мило поболтать.

Сегодня уселся в углу в «Джордже» с пинтой портера, пирогом со свининой, яйцами в маринаде. Ни один известный ему журналист нормально не питается. Не имеет либо времени, либо возможности.

Только принялся за пирог со свининой, как услышал голос:

— Разрешите?

Представитель агентства Рейтер, не дожидаясь ответа, уселся за стол со своим пирогом, виски и водой.

Они ели в компанейском молчании, пока мужчина не заметил:

— Эта самая Баттон хорошо поработала на королевского прокурора. Если будет стоять на своем, отправит субъекта на виселицу.

— Посмотрим, как защита проведет перекрестный допрос, — сказал Стэнли. — Завтра ставлю вам пинту, если обвинение не расползется по швам.

— Принято, — кивнул представитель агентства Рейтер.

Стэнли вытер губы тыльной стороной руки.

— Я думал, вы в Оксфорде остановились.

Мужчина фыркнул и тряхнул головой:

— Там его никто не знает, правда? Поэтому слушания ведутся в Оксфорде. Чтобы не мешали никакие сплетни о его частной жизни, ясно? А здесь, в Бамфорде, он весь как на ладони. Может, и вам известны какие-то байки?

— Да нет. — Что не совсем правда, но, если представителю международного агентства нужна информация, пускай сам поработает ножками, как остальные.

— Неужели? — усомнился мужчина.

Стэнли готов признать: Уильям Оукли истинный джентльмен. Хотя, оговорился он, известно, что жен убивают даже истинные джентльмены.

И журналисты, как светские люди, много на своем веку повидавшие, понимающе кивнули друг другу.

Глава 10

— Разумеется, утром, то есть вчера, я сразу же поехала.

Джулиет Пейнтер и Мередит Митчелл неудобно примостились за угловым столиком в оживленном баре. Ни та ни другая в иных обстоятельствах не выбрали бы такое место встречи, но у обеих времени мало, а бар удобно расположен. Мередит взяла кофе и порцию жареной картошки, а Джулиет — кофе и пончик.

Джулиет наклонилась через стол, чтобы не поднимать голос в окружающем шуме.

— Все равно собиралась после твоего звонка с сообщением о появлении так называемого Яна Оукли, будь он неладен. А на другой день пришлось в Йоркшир тащиться. Меня там уже ждали. Поэтому я отложила визит в Форуэйз. К несчастью, негодный паршивец успел привести свой план в действие. Если б раньше приехала, разгадала бы замысел и выгнала его взашей.

— Он тебе не понравился, — улыбнулась Мередит на сердитые речи, потом качнула головой и нахмурилась. — А я даже не могу разобраться. С одной стороны, мне он тоже не нравится. С другой — было что-то очень трогательное в его волнении при виде дома.

— Не верь, — хмыкнула Джулиет. — Театральное представление.

— Ян член семьи, — напомнила Мередит. — Если нет, то досконально изучил фамильную историю. Как это сделать в Польше без устных рассказов, передающихся из поколения в поколение? Кажется, он действительно верит в невиновность прадеда. Если Форуэйз служит некой семейной легендой, о нем говорили, описывали… пожалуй, разволнуешься, видя реальный каменный облик. Мне показалось, что он совершает нечто вроде паломничества.

— Святой Грааль найдет лишь чистый сердцем, — изрекла Джулиет. — В Яне Оукли нет никакой чистоты. Обыкновенный самодовольный нахал. При знакомстве закатил глаза, точно звезда немого кино, изобразил сахарную улыбку, по его мнению соблазнительную. Дурак. По крайней мере, после твоего предупреждения я позаботилась, чтобы руку не чмокнул. Фу!..

Пока Мередит слушала подругу, в голову взбрела неуместная мысль, как всегда в неуместный момент. Она почему-то задумалась, долго ли Джулиет сохранит внешность школьницы и как будет стареть. Нельзя же всю жизнь ходить с косами. Она получила в награду прекрасный цвет лица, что всегда помогает. Однако невозможно представить ее старушкой. Мередит с трудом вернулась к теме беседы:

— Выгонять его — дело сестер. Что бы он ни заявлял, это их дом, а он у них в гостях.

— Они просто не знают, как это сделать! Во-первых, его не звали. Сам навязался. Однако признали родственником, сочли долгом принять, приютить, раз приехал… — с досадой прошипела Джулиет, впившись в пончик. — Вдобавок, — уже неразборчиво прошамкала она, — разве могут пожилые женщины, одна из которых — Флоренс — совсем слабенькая, командовать молодым, сильным, решительным, абсолютно бессовестным мужчиной? Поверь мне, он на все готов.

— Пожалуй, — кивнула Мередит. И спросила, подчеркнув вопрос широким жестом: — Можно как-нибудь удостовериться, что он действительно Оукли? В конце концов, в это все упирается, правда? Возможно, просто узнал об Уильяме каким-то образом. Во многих книгах описаны широко известные исторические преступления. Может, где-то рассказано и о деле Оукли. Можно убедиться, что он настоящий?

— Увы, хотелось бы сказать, что не настоящий. Но я попросила предъявить паспорт. Выдан на имя Яна Оукли.

— Знаешь, бывают фальшивые паспорта.

— Мысль соблазнительная. Но даже если он где-то наткнулся на судебные отчеты о деле Оукли, вряд ли пошел бы на жуткие хлопоты с фальшивым паспортом. В любом случае излагает массу подробностей, которые нельзя признать ложными, поскольку неизвестно, что стало с Уильямом после оправдательного приговора суда и последующего отъезда. Если помнишь, его собственный сын вынужден был просить суд официально признать его мертвым.

— И этот самый Ян рассказывает, что потом было с Уильямом?

— Досконально, — мрачно кивнула Джулиет. — Выходит, Гадкий Уильям какое-то время разъезжал по Европе, из любопытства его занесло в Австро-Венгрию. Со временем он очутился в Кракове, который входил в то время в империю. Там ему улыбнулась удача. Он женился на другой богатой женщине, вдове польского коммерсанта с немалым доходом. У Яна есть даже старый снимок, запечатлевший Уильяма со второй женой, а где б он его взял, если не у родных? То есть, знаю, можно найти кучу старых фотоальбомов, но все это полностью совпадает с другими его утверждениями. Могу заверить, у второй жены наверняка были деньги, ибо Уильям точно женился на ней не за красивые глаза. Сам он на снимке такой же, как на том портрете, который разыскала Дамарис, — вполне собой довольный. В общем, взял дела в свои руки, с выгодой распоряжался деньгами жены, умудряясь держаться подальше от нянек и горничных, и весьма преуспел. Кто сказал, что преступления не приносят ничего хорошего?

— Только не Алан. Он убежден, что преступления многим идут на пользу. Не дурачкам, которых сажают в тюрьму, а умникам, которые ее избегают.

— Ян дурак, — энергично объявила Джулиет. — С удовольствием увижу его в камере. Передай Алану, я над этим работаю, была бы благодарна за помощь. О том и хочу с тобой поговорить.

Мередит, хлебнув кофе, поморщилась:

— Я уже пробовала. Алан говорит, что у него ничего нет против Яна. То, что он тот, кем себя объявляет, и явился незваным, еще не преступление.

— Зато вымогательство преступление, — заявила Джулиет.

Озадаченная Мередит поставила чашку. Мимо их столика прорвалась компания подростков с подносами. Переждав, она уточнила:

— Ты уверена? А я думала, у сестер Оукли нет ничего. Они дом продают, чтобы получить какие-то средства.

— Хотят продать дом, — поправила Джулиет. — Что дает Яну шанс. Слушай дальше. Кстати, это версия Яна. Естественно, пока не было случая проверить. Итак, польская жена Уильяма умерла и все оставила ему. Скончавшийся Уильям разделил состояние поровну меж своими детьми.

Джулиет подняла изящный указательный палец с ногтем, накрашенным неожиданно ярким красным лаком.

— В Польше у него было двое детей, дочь и сын. Но и в Англии тоже остался ребенок, которого он в завещании не счел нужным назвать по имени. Явно не желал, чтобы польская собственность попала в руки английского сына. Уильям, безусловно, закоренелый мерзавец.

После этой сентенции Джулиет вдохновенно продолжила:

— Загвоздка в том, в чем это «состояние» заключается. Входит ли сюда собственность в Англии? Дочь Уильяма умерла от дифтерита еще до Первой мировой войны. Польский сын унаследовал польскую собственность и доходы от акций. После той войны Краков вновь отошел к Польше, но для Оукли ничего не изменилось. Дед нынешнего Яна продолжал дело. Нам ничего не известно, кроме того, что все было потеряно при коммунистах. Отцу нашего Яна ровно ничего не досталось. Польское семейство обнищало, от него остался один Ян. После смены режима в Польше многие пытались вернуть реквизированную собственность. Наш Ян — я говорю «наш» лишь для ясности — принялся изучать семейные документы. Сначала собирался обосновать претензии на возмещение убытков, понесенных при коммунизме. Однако не нашел ничего, кроме экземпляра завещания английского прапрадеда. И теперь претендует на долю английской собственности Уильяма, которая заключается в усадьбе Форуэйз. Понимаешь, хотя деньги были у Коры, усадьба принадлежала Уильяму. Если сестры ее сейчас продадут, Ян потребует половину суммы. Объясняет, что по завещанию его дед унаследовал бы половину имущества Уильяма в Англии и поэтому он сам теперь на нее претендует. Дамарис и Флоренс в полном шоке.

— Надо посоветоваться с юристом! — воскликнула Мередит. — Я тут ничем помочь не могу. Попробуй поговорить с Лорой, сестрой Алана. Она солиситор.

— Знаю. Кстати, она и представляет интересы сестер Оукли. Я вместе с ними к ней съездила, и она объявила, что никогда с таким случаем не встречалась. Нужно время, чтобы разобраться, хотя с первого взгляда ей кажется, что Ян не вправе настаивать. Ничего не известно о подлинности завещания, о котором идет речь. Мы видели только заверенный перевод, который Ян сунул в нос Лоре. Даже если документ законный при всех отличиях континентального семейного права от английского, речь идет о завещании, составленном до Первой мировой войны в зарубежном городе, принадлежавшем к не существующей ныне империи. Никаких независимых свидетельств нет. Кроме того, заметила Лора, здесь Уильям был официально признан мертвым, и в свое время его имуществом соответственно распорядились.

— Значит, — заключила Мередит, жуя картошку, — предлагаем Яну сматываться в Польшу.

— Я предложила, а он ответил, что обратится в английский суд. К знаменитому британскому правосудию и правилам честной игры, по его выражению. — Джулиет издала нечто вроде рычания. — Тогда, по словам Лоры, начнется разбирательство, каким бы его исход ни был. Правосудие не торопится. Продажа Форуэйза отложится. Сестрам это будет стоить денег и времени. А времени у них нет, понимаешь. Им за восемьдесят, они хотят до будущей зимы устроиться в новом доме. У них остается лишь несколько месяцев, которые сведутся к неделям, чтобы продать, купить и переехать. Ян это знает. На это ему ума хватает.

— Понятно… — медленно проговорила Мередит. — Значит, по-твоему, он хочет добиться от них соглашения без суда?

— Определенно. С его точки зрения, вся прелесть в том, что ему даже не надо выигрывать дело. Надо только его затянуть. Он хочет получить от них письменное согласие выплатить ему крупную сумму за разрешение продать дом. Иными словами, откупиться, чтобы он уехал и не тянул резину.

— Они не должны соглашаться! — вскинулась Мередит.

— Я им так и сказала, Лора подтвердила. Но они старые, непонятливые, перепуганные. А он сидит в Форуэйзе, как на девять десятых законный владелец. Без конца рассказывает, какой он бедный, какой он им друг и родственник. Настоящий Оукли. — Джулиет позволила себе кривую усмешку. — Тут я с ним согласна. Истинный Оукли. Новое воплощение Уильяма. — Она вздохнула. — Сестры в жутком состоянии. Он им внушает, что они ему что-то должны. Описывает, как семья разорилась и пострадала при коммунистах. Давит на совесть. Постоянно напоминает, что, кроме них, он единственный Оукли, будущее семьи всецело находится в их руках. Дамарис и Флоренс попали в тяжелейшее положение, выбирая между выплатой отступного и скрытой угрозой затяжного судебного разбирательства. Они не могут отдать половину денег, вырученных от продажи Форуэйза, но начинают приходить к заключению, что придется это сделать. Если это не вымогательство, то я не знаю что.

— Поговорю с Аланом, — кивнула Мередит. — Наверняка можно что-нибудь сделать.

— Я рассказала Джеффу и Пэм, они в ужасе. Пэм член совета графства и прочее, она это так не оставит. Отправилась прямо в Форуэйз, велела сестрам не предпринимать ничего, пока мы совместными усилиями не разберемся.

— Ян был там, когда она приезжала? — с любопытством спросила Мередит. — Пэм с ним познакомилась?

— К несчастью, его не было. По крайней мере, в доме. Пэм жаждала котлету из него сделать. В саду искала, изрыгая гнев и пламя, а нашла только Рона Гладстона, садовника. Он узнал ее — кажется, голосовал за нее на последних окружных выборах. В любом случае сразу к стенке припер и потребовал сделать что-нибудь с Яном. Она объяснила, что это не депутатское дело, однако, поскольку тут замешаны личные интересы, пообещала горы свернуть и всякое такое. У Пэм большой опыт по охлаждению разгоряченных налогоплательщиков.

— Значит, тот самый Гладстон встревожен?

— Безумно, по выражению Пэм. Обожает старых леди, как он называет сестер Оукли, и невзлюбил Яна с первого взгляда. — Джулиет пронзила гневным взглядом проталкивавшегося мимо юнца в надетой задом наперед бейсболке и расплескивавшего кофе в опасной близости. — Пэм свое дело сделает. Она молодец, хоть иногда хватает через край. К примеру, постоянно старается свести меня с Джеймсом.

— С викарием?.. С Джеймсом Холландом? — изумилась Мередит. — Н-ну… по-моему, он очень славный.

— Замечательный. Я его очень люблю, как друга. Но как мужа?.. Скажи на милость, какая из меня жена викария? Навещать бедняков и больных — это не для меня.

— Теперь жены викариев совсем другие. Карьеру делают.

— Чтобы делать карьеру, я должна жить в Лондоне, а не в доме викария в Бамфорде, где сквозняки гуляют. Мы с Джеймсом старые друзья, только, по-моему, он хочет на мне жениться не больше, чем я за него выйти. Впрочем, — отмела тему Джулиет, — это не имеет ни малейшего отношения к Дамарис и Флоренс.

— Алан наверняка поможет, — оптимистично заявила Мередит. — Может быть, если Ян догадается, что за ним наблюдает полиция, то испугается и будет вести себя прилично.

Взгляд Джулиет стал рассеянным, устремился вдаль.

— Знаешь, в Йоркшире я познакомилась с пожилым джентльменом, который признался, что перестрелял бы людей, доставляющих ему неприятности. Я очень хорошо его понимаю. Без малейших сомнений убила бы Яна Оукли. Это был бы не грех, не преступление, ничего подобного. — Она вновь посмотрела на Мередит. — Просто восстановление порядка.

Мередит возвращалась в офис в глубоких раздумьях. Толкнув дверь, вернулась в настоящее. Склонившийся над ее столом Адриан моментально отпрянул, будто кто-то обжег ему пятки.

— Ох, Мередит… — робко пробормотал он, сорвав с носа очки в золотой оправе. — Я думал, вы обедаете с друзьями…

— Просто деловой ланч, — угрюмо ответила она. — Вам что-то понадобилось на моем столе?

— А… корректорская замазка… если найдется. Ошибок наделал в заметках.

Мередит подошла, взяла белый пузырек и молча протянула.

Он успел оправиться и игриво заметил:

— Надо же, перед носом стояла!

— Адриан, — спокойно сказала Мередит, усевшись за стол, — я не дура. Когда закончите правку, закрутите поплотней крышечку, а то высохнет.

Он попятился в свой угол и принялся деловито перебирать бумаги, демонстративно что-то замазывая.

Болван! Мередит чувствовала не просто раздражение, но целеустремленную решимость. От Адриана надо избавиться. Как и от Яна Оукли. Пока неясно, как этого добиться. Но наверняка есть способ.

Мередит не знала, что другие уже уговаривают Алана Маркби принять меры к изгнанию Яна. Первой ему позвонила сестра Лора:

— Возможно, формально он не нарушает закон, но фактически это мошенник. Пытается выманить деньги у двух старушек. Я их солиситор. Посоветовала… уговаривала обождать, пока его историю проверят, установят личность, а они говорят, ему о семье слишком много известно, не может он быть самозванцем. Хотят только, чтобы уехал, если для этого нужны деньги, заплатят. Если в конце концов согласятся, это их решение, я не смогу воспрепятствовать. Кстати, конфиденциальности не нарушаю. Предупредила, что считаю необходимым с тобой поговорить. Они только рады. Можешь к ним съездить? Они тебя знают. С давних пор помнят нашу семью, даже чокнутого дядюшку Генри. Наверняка к твоим словам прислушаются.

Через пятнадцать минут позвонила Памела Пейнтер.

— Осмелюсь предположить, Алан, что ты не любишь, когда тебя дергают на работе. Джефф терпеть не может, — начала она обычным резким тоном. — Но звонок, можно сказать, официальный. Тебе известно о некоем молодом человеке, который называет себя Яном Оукли?

Алан подтвердил, что известно. Известно также и о завещании, и о претензиях. Нет, все это ему не нравится.

— Ну, тогда, — энергично заявила Памела, — ты должен что-то сделать.

— Это не дело полиции, Пэм.

— И не дело совета графства. Но это наш долг, Алан! Человеческий долг.

Данное утверждение подсказало вопрос:

— Ты обращалась к Джеймсу Холланду? Может, если с Яном Оукли поговорит священник…

— Хорошая мысль. Сейчас же его отыщу. Но мы все должны принять участие. Все, Алан. Нельзя спускать с рук этому Яну.

В результате, когда Мередит вернулась вечером, Алан уже ее поджидал.

— Отправляемся ужинать, — объявил он.

— Замечательно. — Она швырнула в кресло кейс, сбросила туфли. — Дай только душ принять, переодеться… — Вдруг заметила его загадочное выражение и преисполнилась подозрений. — Почему и куда?

— Предлагаю «Перья» на пробу.

— Бар рядом с Форуэйзом? По слухам, там кормят неважно.

— Ян Оукли каждый вечер там ужинает.

— Ох, — вздохнула Мередит. — Я как раз о нем хочу поговорить. Мы с Джулиет сегодня встречались за ланчем.

— Мне Лора звонила. И Памела Пейнтер.

— Насчет завещания? Насчет того, что Ян Оукли вымогает у сестер деньги?

— Он не нарушает закон, — ответил Алан. — Надо действовать осторожно. Но не стоит лишать себя небольших удовольствий.

— Действительно неважно, — решила Мередит, войдя в паб.

Вполне справедливое определение для «Перьев» — старой каменной постройки с шиферной крышей. В свое время, вероятно в середине XIX века, ее расширили без всякого уважения к оригинальному стилю, получив в результате беспорядочную мешанину. Внутри тоже полная безвкусица. Старые рельефные обои на каменных стенах, хоть и выкрашенные недавно кремовой краской, уже потемнели от табачного дыма, отстали, разошлись по швам. Исторические дагерротипы в рамках соответствуют цветовой гамме. Подлинные, но не особенно интересные. На лучших запечатлены работники «Перьев», позирующие перед таверной где-нибудь в 1900 году. Мужчины в котелках, за исключением юнца в шотландском берете. Хозяйка в трауре. В «Перьях», заключила Мередит, никогда не было весело. У ног хозяйки на снимке скалится бультерьер, как бы предупреждая об этом факте каждого, кто еще не понял.

Тем не менее зал почти полон.

— Вон он, — шепнула Мередит, схватив Алана за руку.

Ян сидел в дальнем углу, покончив с едой, положив нож и вилку, отодвинув в сторону тарелку. Настоящий изгой, подумала Мередит, как тогда, на стоянке такси — одинокий молодой человек, которому даже поужинать не с кем. В душе шевельнулось сочувствие.

— Может, подойдешь, завяжешь беседу? — пробормотал Алан. — Я возьму чего-нибудь выпить.

— Ладно. Мне сидра.

Он пошел к стойке, Мередит подошла к столику Яна. Сообразив, что кто-то стоит перед ним, тот опасливо поднял глаза. Когда узнал, она с испугом увидела, что лицо его радостно вспыхнуло, темные глаза возбужденно загорелись. Такая реакция сильно смутила ее и в прошлый раз.

— Да ведь это моя добрая знакомая из поезда! — Ян вскочил, толкнув стол, отчего опасно накренилась кружка с пивом. — Вы самая первая приветствовали меня в Англии и теперь снова здесь! Прекрасно, просто замечательно! — Он протянул руку.

— Не вставайте, пожалуйста, — сказала Мередит, вцепившись в спинку пустого стула, чтобы не споткнуться под бурей энтузиазма и избежать церемонии целования ручек. — Я просто подошла поздороваться и спросить, как вам нравится в Англии.

— Все отлично, чудесно, поверьте, — захлебывался Ян, настойчиво указывая на стул. — Пожалуйста, прошу вас, садитесь. Знаете, мне страшно хотелось вас снова увидеть. Я рассказывал своим кузинам, мисс Пейнтер, всем и каждому, как вы были добры ко мне.

— Мой спутник отошел за выпивкой, — оборвала Мередит горячую тираду, хотя отодвинула стул и уселась. — Вам нравится здешняя кухня? Мы тут решили сегодня поужинать.

Ян задумчиво оглядел пустую тарелку и пожал плечами:

— Горячее, съедобное… какой-то мясной пирог.

На них упала тень, они подняли голову и увидели Маркби со стаканами в обеих руках.

— Ах, Алан! — фальшивым тоном воскликнула Мередит. — Позволь представить Яна Оукли. Я тебе говорила, мы в поезде познакомились.

Оукли с готовностью протянул небольшую сильную загорелую руку. Мередит кольнула совесть. Алан присоединился к компании.

Обретя собеседников, Ян воспрянул. Мередит вновь прониклась к нему неразумной симпатией. Ей самой не хотелось бы каждый вечер ужинать в одиночестве в углу убогого паба. Только лучше бы он не навязывал ей роль «доброй знакомой». Она к нему вовсе не расположена. Сидит за столом под ложным предлогом. Впрочем, все это предвидела, решив свести его с Аланом.

— Как поживают сестры Оукли? — осведомилась она, когда Ян рассказал, что был в Бамфорде, нашел его очаровательным, гулял в окрестностях, прекрасных, как на картинках.

— У кузин все отлично, — охотно ответил он. — Знаете, они мне страшно рады.

Это было сказано таким самодовольным тоном, что Мередит опешила. Неужели он действительно не имеет понятия, сколько неприятностей доставляет самим своим присутствием и претензиями?

— Вероятно, — осторожно продолжала она, — их потрясло появление неизвестного родственника.

Ян признал, что это действительно было для них сюрпризом.

— Для меня тоже, — подчеркнул он. — Я с большим удивлением узнал об их существовании.

— Как же это вышло? — сдержанно спросил Алан.

Ян моргнул и уставился на него с окаменевшим лицом.

— Как вы узнали о существовании сестер Оукли? — повторил вопрос Маркби.

Ян опять оживился, словно внутри щелкнул выключатель:

— Один мой польский друг ездил в отпуск в Англию. Я рассказал ему о доме все, что знал из семейных преданий. Попросил посмотреть, если в тех местах будет. Не знал, стоит ли он еще на месте, но думал, что шанс есть. Ну, друг так и сделал, вернулся, сообщил, что дом не только на месте, но в нем еще живут члены семьи. Тогда я написал… и получил ответ. Теперь мы отлично поладили. — Довольный собой, он допил пиво. — Разрешите вас угостить?

— Ох нет, но все равно спасибо, — отказался Алан. — Мы сейчас возьмем меню. А вы еще долго пробудете?

— В «Перьях»? — озадаченно переспросил Ян.

— Нет. В Форуэйзе, — вежливо пояснил Маркби, и Ян вспыхнул:

— Ну, знаете, я только приехал.

Действительно хитрый и непробиваемый, раздраженно подумала Мередит. Джулиет права. Хороший актер. Симпатия угасла.

— Я всю жизнь знаю сестер Оукли, — заговорил Алан. — Когда был еще маленьким, мать брала меня с собой в Форуэйз. Тогда был жив их отец, старый мистер Эдвард Оукли, прикованный к инвалидному креслу. Дом казался мне неприятным и страшным, хотя женщины так меня привечали, что это с лихвой компенсировало нехорошие ощущения.

На лице Яна возникло опасливое выражение. Он пристально разглядывал Маркби, точно так же, как смотрел на Мередит в поезде.

— Не сомневаюсь, — вымолвил он. — Они очень гостеприимные.

— Но все-таки, — продолжал Алан, — вы, наверно, вернетесь к своей работе в Польше. Вы ветеринарный врач, как я понял?

— Да-да, ветеринар. — Ян все сильней беспокоился, сильные загорелые руки ерзали по краю стола. — А вы? Работаете в Лондоне, как Мередит?

— Слава богу, нет. Каждый день ездить туда и обратно — это не для меня. Я работаю здесь… Почти здесь. В региональном полицейском управлении.

Руки Яна застыли.

— Правда?.. В каком качестве? — Вопрос тоже как бы застыл в воздухе.

— Суперинтендент уголовной полиции, — жизнерадостно ответил Маркби. — Детектив.

Ян медленно прикрыл глаза, как в поезде, когда напомнил Мередит крупного кота. Минуту посидел неподвижно, потом взял себя в руки и встал.

— Ну, очень рад снова видеть вас, Мередит, и познакомиться с вами, суперинтендент. Но вам надо поужинать, а мне вернуться в Форуэйз. Кузины будут гадать, куда я подевался! — Он выбрался из-за стола и послал им улыбку, сверкнув золотым зубом. — Рекомендую мясной пирог и жареную картошку. — И быстро удалился.

— Ох, — горестно вздохнул Алан, — так всегда, как только люди узнают, что я коп.

— Он услышал предупредительный выстрел, — с удовлетворением заключила Мередит, — и струхнул. Вина была прямо на лбу написана, когда удирал. Ну, теперь ему известно, что ты знаком с Оукли и интересуешься. Как он тебе показался?

Алан поразмыслил.

— По-моему, довольно жалкий.

— Не стоит ему симпатизировать, — подчеркнуто жестко сказала Мередит, забыв о собственной мимолетной жалости к Яну в первую минуту. — Он играет. Я сначала клюнула, а Джулиет раскусила мгновенно.

— Я не говорю, что мне его жалко, — тряхнул головой Алан, и светлые волосы, как обычно, упали на лоб. — Я коп, помнишь? Испытываю симпатию, только когда считаю, что человек этого действительно достоин, хотя таких встречаю все реже и реже. Хочешь услышать честное мнение? Я согласен с тобой и с Джулиет. Он, безусловно, хороший артист в своем роде. Но преступник ли? — И добавил, не дожидаясь ответа: — Точно не ветеринарный врач. Ставлю последнее пенни. Я бы сказал, работает с животными, на свежем воздухе. Может быть, конюх на той племенной ферме, о которой тебе рассказывал. Но определенно не дипломированный специалист.

— Думаешь, обманщик? — нахмурилась Мередит.

— Насчет своих занятий лжет. Однако подозреваю, что он действительно Оукли.

— Зачем тогда лжет о работе?

Алан снисходительно посмотрел на нее:

— Да ладно. Молодые люди врут по самым разным причинам. В данном случае ради имиджа, чтобы произвести впечатление на встреченную в поезде женщину. Хорошо, это глупо, но вполне понятно. Взгляни с его точки зрения. Явился неизвестно откуда, хотел понравиться симпатичной попутчице. Возможно, надеялся что-нибудь выгадать. Это вполне по-человечески.

— Ты так относишься ко всем мошенникам, с которыми имеешь дело? — Мередит возмущенно сверкнула ореховыми глазами.

— Нет, конечно. Но я имел дело со многими мошенниками, среди которых встречались и отъявленные мерзавцы, и жалкие неудачники. Если Ян мошенник — что не установлено, — то из последней категории.

— Мошенник, — настаивала Мередит. — Выманивает у сестер деньги.

— Мм-да… — задумчиво протянул Алан. — Может, просто ситуацию не понимает. Приехал из Польши, где, смею сказать, живет в маленькой квартирке. Сестры живут в большом доме на обширном участке, причем их всего две. Для него это значит, что они богаты. Больше того, они члены семьи. Почему бы им не помочь бедному родственнику? Взгляни с его точки зрения.

— Дом разваливается, — возразила Мередит. — Если он не видит, то совсем слепой. Они ходят в старой одежде, питаются сэндвичами.

— Значит, богатые, но с причудами. Ему трудно понять их реальное положение. Он не знает, что такое благородная бедность. Раздобыв завещание прадеда, вполне мог убедить себя, что имеет право на долю воображаемого богатства Оукли. Вполне мог представить себя английским джентльменом в усадьбе и всякое такое, знаешь.

— Ну, так пусть поскорее опомнится от мечтаний. Я снова поговорю с Джулиет.

Их перебил резкий голос:

— Вот поганый паршивец!..

Оба с недоумением оглянулись.

Крупная женщина с вытравленными добела волосами, в оранжевом свитере, усыпанном золотыми звездами, стояла над ними на манер Юноны, уткнув руки в боки. Видя, что привлекла внимание, она продолжала:

— Я здешняя хозяйка, Долорес Форбс. А вы, — обратилась она к Алану, — суперинтендент Маркби. Знаю вас.

— Кто не знает, — горько вздохнул он.

— Фото в газете видела, — сообщила Долорес. — И в местных новостях по телику. У меня на лица хорошая память. Это необходимо, когда держишь паб. Никогда не забуду тех, от кого одни неприятности.

Прежде чем Маркби успел уточнить, какие неприятности он мог невольно причинить Долорес Форбс, та указала на объявление, пришпиленное над стойкой:

— Видите? Из одного заведения выгонят, ни в одно другое не пустят. Все бары в округе договорились. У меня скандалов не бывает. Как только увижу какого-нибудь хулигана, сразу даю от ворот поворот и обзваниваю остальных. Мы им никаких шансов не оставляем.

— Вижу, — уважительно кивнул Алан. — Рад слышать.

Долорес наклонилась над столиком, что было весьма опасно — под внушительным животом центр тяжести сместился, и стол покачнулся.

— Мисс Оукли, — сообщила она, по ее мнению, шепотом, — попросила меня кормить этого парня. Он им какой-то родственник. Личность темная. По-моему, лучше бы убирался, откуда пришел. Как я уже сказала, у меня шестое чувство на дурных людей. — Завершив сообщение, она распрямилась, к облегчению слушателей, и спокойно спросила: — Хотите меню посмотреть? — Схватила грязную тарелку Яна, отставила, и через секунду на стол шлепнулось меню.

Мередит оглядела зал, почти полный, но тихий, мрачный. Видно, посетители запуганы. Долорес никакой чепухи не потерпит, поэтому никто не шумит и не веселится.

— Действительно хочешь здесь ужинать? — спросила она Алана. — Может, еще куда-то пойдем?

Украдкой взглянула на хозяйку за стойкой, которая излагала свое мнение еще каким-то несчастным клиентам.

— Не хочу, но как теперь уйти? Она нас видела, — сморщился Маркби. — Объявит ренегатами.

— Сейчас можно улизнуть… смотри, ушла!

— Тогда скорей, пока не вернулась.

И они удрали, как дети, которые напроказили, зная, что позже последует наказание.

— Хорошо! — гневно прозвучал в трубке голос Джулиет. — Очень жалко, что Алан занял такую позицию, и это меня удивляет. Я надеялась, что он сотрет его в порошок.

— Алан сделал все, что мог, — продемонстрировал, что давно знает Оукли и интересуется. Яну известно, что он полицейский. Это произвело определенный эффект, — твердо сказала Мередит.

В трубке послышалось фырканье.

— Ну ладно, если Алан не хочет, мы с тобой будем действовать.

— Почему со мной? — встрепенулась Мередит. — Я внесла свою лепту.

Отделаться не удалось.

— Еще внеси. Слушай, Ян на тебе помешался. Постоянно твердит, какая ты добрая, милая, первая подружилась с ним в Англии. Поверь, ты произвела впечатление! Меня он слушать не будет из-за моих деловых связей с Оукли. Я заинтересована в продаже дома. Откровенно намекает, будто я, по его убеждению, стараюсь оторвать кусок. Грязный жулик судит обо мне по себе! А ты никакого отношения к Форуэйзу не имеешь. Поговори с ним одна, без Алана. Он тебя выслушает.

— Ох нет! — энергично отказалась Мередит. — Не желаю иметь с ним никакого дела. Алан что-нибудь придумает. Дай ему время.

— Некогда ждать, пока Алан придумает! Ты должна помочь, Мередит. Перехитрим хитреца. Пожалуйста, не возражай. Это невозможно. Позови его куда-нибудь, уболтай, уговори отказаться от претензий.

— Ты переоцениваешь мои способности.

— Чепуха. Он тебя уважает. Пожалуй, одну тебя. Хочет, чтобы ты хорошо о нем думала. В любом случае ты профессиональный дипломат. Для тебя это детские игры.

— Я была… профессиональным консулом. Занималась потерянными паспортами и британскими гражданами, попавшими в те или иные неприятности. Добивалась допуска в несколько зарубежных тюрем для встречи с задержанными британцами… вот и все.

— По-моему, неплохая основа, — заявила Джулиет. — Ну же, Мередит, не уходи в сторону!

Мередит понимала, что трудно отвергнуть подобную просьбу, и сдалась:

— Когда мне с ним встречаться? Всю неделю на работе в Лондоне.

— Договорись на субботу.

— Не так-то просто, живя под одной крышей с Аланом. — Мередит помолчала, подумав, что многое непросто под одной крышей с Аланом. Придется объясняться, чего раньше никогда не бывало.

— Мередит! Слушаешь? Тебя не слышно!..

— Слушаю. Как раз вспомнила, Алан в субботу идет на футбол со своим зятем Полом. Ладно, хоть это и безумие, напишу Яну записку, попрошу встретиться, если свободен. И все-таки глубоко сомневаюсь, что это правильно.

— А я нет, — объявила подруга. — Рассчитываю на тебя.

И она поспешно разъединилась, пока Мередит не передумала.

Часть вторая

ВТОРАЯ ТЕНЬ

Смягчающие средства

Не исцелят, а обострят болезнь…

Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 4

Глава 11

Рон Гладстон нарушил обычай, установленный с начала работ в саду, и явился в субботу. Ему не понравилось, что сестры Оукли останутся на выходные с Яном, и за ними некому будет присматривать. Всякое может случиться за двадцать четыре часа, говорил он себе.

Утро прошло без особых событий, не считая очередной бесплодной дискуссии насчет водоемов. В начале дня он приготовился подровнять тисовую изгородь, которую выстриг в виде зубчатой стены. Изгородь тянется по правой стороне подъездной дорожки от главных ворот к круглой площадке перед парадным входом, засыпанной гравием, где доминирует несимпатичный херувим, заросший лишайником. Рон для проверки воткнул палку с обоих концов изгороди, протянул между ними бечевку по длине сада.

Он гордится своим искусством фигурной стрижки. Совершенно очевидно, что изгородь произведет впечатление на любого посетителя. Жаль только, что мастерская стрижка тисовых кустов не вызвала у Дамарис Оукли большой радости, не говоря уж о восхищении. Хотя по неким необъяснимым причинам это, наряду с отказом от пруда и поливалок, не так огорчает, как пухлый младенец в чаше фонтана. Фонтан с незапамятных времен не работает, чаша служит вместилищем для садового мусора. Рон давно уж с прискорбием понял, что сестры Оукли придерживаются в высшей степени консервативных представлений о саде, тогда как он стремится творчески подходить к кустам и цветам. С самого начала ему захотелось вернуть саду изначальное викторианское великолепие. Чтобы он был похож на сады в Корнуолле, которые всех повергают в восторженный трепет.

К несчастью, он не получает никакой поддержки и, что еще досаднее, не имеет ни времени, ни возможности. Форуэйз продается. Будь он штатным садовником, работающим за деньги, можно было бы надеяться, что будущий владелец оставит его на месте. Но он доброволец, занимается любимым делом на чужой земле — а это совсем другое дело. И кто знает, что будет с усадьбой Форуэйз? Ее вообще могут снести, пустить участок под застройку. Нынче такое сплошь и рядом случается.

Впрочем, что бы там ни было, Рон останется на посту. Будет работать в саду до конца.

— Коси, коса, пока роса! — сказал он себе, схватил секатор и уже почти принялся за работу, как к воротам подкатило такси.

Собственно, створки ворот давно упали и ржавеют в траве. Колеса зашуршали по гравию.

— Что ты тут делаешь, Рон? — приветствовал садовника таксист. — Обычно тебя по субботам не видно…

— Привет, Кенни, — ответил тот. — Приехал за леди, повезешь за покупками?

Это регулярное еженедельное мероприятие. Рон догадывался, хоть никогда вслух об этом не говорил, что сестры предпочитают посещать местный супермаркет во второй половине дня по субботам из-за скидок на свежие продукты. По воскресеньям бамфордские магазины закрыты. Известно, что горожане, решившие тратить деньги в «день Господень», обязаны отправляться на дальние рынки и в розничные лавки.

— Угу. — Водитель прислонился к машине, скрестив на груди руки, густо покрытые татуировками. — Слушай, правда, у старух гость, как я слышал? Какой-то давно пропавший родственник или еще кто?

Рон неодобрительно хмыкнул, отчасти потому, что сестер Оукли надо называть уважительно, отчасти из-за упоминания о Яне.

— Правильно слышал, — подтвердил он. — Считается каким-то родственником, хотя он иностранец, и я лично не вижу причины называть его родственником.

— У меня есть родственники в Австралии, — возразил Кенни. — У многих родные имеются в других местах.

— Австралия другое дело, — заметил Рон. — Там говорят по-английски.

— А этот парень разве не говорит?

— Говорит. — Рон все сильней раздражался. — Без конца подходит, пристает ко мне с вопросами. Я за ним внимательно наблюдаю.

— Значит, поэтому ты тут в субботу с утра? Шпионишь? — Кенни уже приготовился сесть обратно в машину.

Усы Рона чуть не затрещали от злости.

— Присматриваю.

— Ну, желаю удачи. Поеду за старухами. Давай присматривай. Здорово у тебя вышла изгородь.

— Спасибо, — несколько смягчился Рон.

— Вон там не жидковато? — Кенни кивнул на сомнительный куст.

— Дай время, — ответил Рон и, еще не договорив, понял, что времени нет ни у тисовой изгороди, ни у него самого.

Минут через десять такси покатило обратно с Дамарис и Флоренс на заднем сиденье. Дамарис в плоской фетровой шляпе, явно с благотворительной распродажи, с большой корзинкой на коленях. Флоренс в вязаной шапке с длинными ушами, завязанными под подбородком, надвинутой на лоб, как средневековый плат или бедуинская головная повязка. Рон помахал им, когда проезжали мимо, и они в ответ приветствовали его по-королевски единственным взмахом руки и изящным кивком.

Он немного поработал секатором, но лезвия шли туго и нуждались в смазке. Рон направился к давно заброшенным конюшням, тянувшимся сбоку от дома и скрытым из вида деревьями. Там в седельной хранятся его инструменты и прочее. Проходя мимо дома в тенистых зарослях, он заметил, как что-то мелькнуло в окне. Сразу остановился, отступил на несколько шагов, подобрался к окну, заглянул.

Узнал комнату, которую сестры Оукли называют кабинетом. Она заставлена массивной мебелью, кожаными креслами, мягкими диванами с подлокотниками. Книжные полки стонут под тяжестью пыльных томов, в которые давно никто не заглядывал. За пыльными стеклами видна фигура Яна. Он склонился над викторианским секретером с откидной полукруглой крышкой и, по мнению Рона, возился с замком. Потом неожиданно выпрямился и поднял крышку, судя по всему довольный собой.

— Вскрыл замок, могу поклясться, — пробормотал Рон, притаившись за окном. Известно, что ключ у мисс Оукли в связке.

Внутренние ящички открытого секретера набиты всевозможными бумагами. Ян оглянулся, Рон пригнулся, боясь попасться на глаза. Когда осмелился вновь заглянуть, Ян сидел в кресле, придвинув его к секретеру, и внимательно перебирал документы, письма и счета.

Рон отполз от окна. Мрачно постоял с секатором в руках. Что делать? Стукнуть в окно, испугать парня до смерти? Обождать возвращения леди Оукли и нашептать им на ухо? Смотреть, что будет дальше? А потом, накопив доказательства, представить их леди Оукли?

Он вернулся к окну. Кажется, Ян нашел, что искал. Он вдохновенно читал большой негнущийся лист, держа в другой руке такой же. На глазах у Рона кивнул, сложил оба листа, вложил в конверт, сунул обратно в ящичек, опустил крышку секретера, с удовлетворением слыша щелчок замка. И вышел из кабинета.

Рон вспомнил, что шел на конюшни в седельную, и продолжил путь, глубоко погруженный в сердитые мысли.

Седельную он давно чисто вымел и переоборудовал, хоть оставшиеся приметы ее изначального назначения живо напоминают о славных былых временах. В стенах торчат деревянные колышки, где прежде висела упряжь и сбруя. Даже сейчас слышен слабый запах седел, табака, мази для копыт, едкий запах лошадей. Рон сел на скамью и занялся секатором, ничем не отличаясь от конюхов, которые когда-то сидели здесь, смазывая седла и начищая сбрую.

Он работал автоматически, думая о другом. Несомненно, гость сует нос не в свои дела. Пожалуй, надо было стукнуть в окошко, дать понять, что он его засек. С другой стороны, Ян сказал бы, что кузины ему разрешили. Можно рассказать мисс Оукли, когда вернется, но надо ли? Ян будет отрицать, если спросят. Поднимется нехороший семейный скандал. И в конце концов, это чужая семья. Надо хорошенько поразмыслить. Дело так оставлять нельзя. Необходимо разобраться с Яном, прекратить безобразие, доставив при этом леди минимальные неприятности. Рон принялся обдумывать проблему.

Примерно через полчаса, снова взявшись за изгородь, он с удивлением и неудовольствием увидел вышедшего из дома Яна, который направлялся к нему спортивным, пружинистым шагом. Сегодня не в джинсах, а в светло-коричневых слаксах и в свитере с рисунком. В гости собрался?

Ян поравнялся с ним и остановился:

— Вы очень трудолюбивый, мистер Гладстон.

Вид такой самодовольный, что Рон с трудом сдержал едкий ответ. Он решил сам поговорить с Яном о сцене в кабинете, не рассказывая сестрам. Они только расстроятся. Но пока неясно, как дать ему понять, что Рон любую игру разгадает. Слова надо выбрать тщательно, чтобы Ян не выкрутился. Поэтому он только кивнул и буркнул:

— Вот именно!

Ян намека не понял.

— Иду в Бамфорд. Жалко, автобусы не ходят. Поехал бы в такси с кузинами, да очень уж тесно.

«А тебе надо было остаться одному в доме, — мысленно заключил Рон, — чтобы спокойно пошарить в столах».

— Ну, так идите, — сказал он, желая, чтобы Ян ушел навсегда. — У меня дела. Некогда тут стоять и болтать.

Но парень все стоял с непонятной самодовольной ухмылкой, явно желая поделиться какой-то новостью.

— У меня свидание, — сообщил он. — Одна девушка на чай пригласила.

И пошел, оставив за спиной оторопевшего Рона.

— Так! — воскликнул садовник. — Не знаю, что это за девушка, только ей головой надо думать.

Мередит согласилась бы с Роном Гладстоном. Нельзя было поддаваться на уговоры Джулиет. Стыдясь за свою слабость, что не сказала Алану о предполагаемом визите Яна, она проследила, как он уехал с Полом, и помахала вслед с притворной беспечностью.

Вернувшись на кухню, начала готовиться к встрече. Взяла пакет с концентратом для приготовления шоколадного бисквита, прочитала инструкцию, все больше мрачнея. Конечно, можно сбегать за готовым кексом, только кажется, что, приглашая гостя, надо его хотя бы побаловать домашней едой. Проблема в том, что она не умеет готовить. По инструкции все очень просто. Добавить одно яйцо. Добавить столько-то воды. Перемешать и поставить в духовку.

Мередит все это проделала, хотя смесь выглядит как-то не так. Вылила в формочку — должна быть такой жидкой? — сунула в печь. Перемывая миски, задумалась, как уговорить Яна оставить в покое сестер Оукли. Выстроила аргументацию. Они старые. Что бы Ян ни воображал перед приездом, он должен был увидеть, что они бедные. Считают их общего предка Уильяма Оукли настоящим чудовищем. Этот пункт трудноватый. Ян не любит, когда Уильяма Оукли называют убийцей. Необходимо отметить, что сестрам рассказывали совсем иную версию событий, чем Яну. Поэтому родство с Яном их слегка смущает. Он должен понять, что требовать с них деньги нечестно. Больше того — бесполезно. У них нет ничего.

Звякнул таймер, и Мередит вытащила бисквит из духовки. Не такой, как на картинке на этикетке, гораздо меньше, кривой, вздутый посередине. Глазурь внешний вид не украсила. Постоянно стекала, пришлось ее опять зачерпывать и опять поливать, пока она чуть-чуть не схватилась. Тогда Мередит быстро сунула бисквит в холодильник. Только успела закончить маневры, раздался звонок в дверь.

Ян стоит на пороге с пышным букетом ярких цветов.

— Спасибо, — слабо пробормотала она. — Заходите.

А он уже прошел мимо нее в дом, оценивая обстановку без большого восторга.

— Это дом моего партнера, — поспешно объяснила Мередит. — Мы собираемся его продать, купить другой.

— А, того самого полицейского… Он здесь? — Ян огляделся. Как показалось Мередит, с опаской.

— На футбольном матче. Будет позже.

Гораздо позже. Наверняка после футбола выпьет с Полом пинту, поедет навестить сестру и племянников. Скорей всего, вернется только вечером, но пусть лучше молодой человек знает, что в любую минуту может шагнуть в дверь.

— Очень мило, что вы меня пригласили, — улыбнулся Ян.

Мередит себе напомнила, что планом предусмотрено уговорить его исполнить общее желание и поэтому надо быть с ним полюбезнее.

— Хорошо знаю, как чувствуешь себя в чужой стране, — сказала она, провожая гостя в гостиную. — Располагайтесь поудобнее, сейчас чай принесу.

На кухне быстро припомнила сценарий и реплики. Если удастся повести беседу, как намечено, легко будет заставить его выслушать. Легко ли будет заставить отказаться от замысла — другой вопрос. Джулиет наверняка переоценивает ее способность к убеждению.

Ян развалился на диване, заложив руку за голову, когда Мередит вошла с подносом. Он слегка раскраснелся — вероятно, поспешно уселся, заслышав шаги, после того как обследовал комнату. Она налила ему чаю, подала кусок бисквита. Он с недоумением на него посмотрел, завяз зубами в тесте, с трудом вымолвил:

— Замечательно…

Мередит сочла момент подходящим для подготовленной речи.

— Послушайте, Ян, позвольте мне говорить откровенно. Я подумала, что вы здесь один и согласитесь выпить со мной чашку чаю, но пригласила вас и по другой причине.

Если думала удивить его, то ошиблась. Он кивнул, как будто ничего другого не ждал, улыбнулся ей, как сообщнице, с которой его связывает общая тайна. Умудрился-таки проглотить кусок, поставил чашку.

— Конечно, понимаю. Сам об этом думаю.

— О ваших кузинах?.. О продаже дома?.. — Мередит растерялась, не ожидая, что он первым затронет тему.

Но Ян затряс головой:

— О кузинах? Зачем нам о них говорить? Я пришел, чтобы встретиться с вами. Вы хотели со мной встретиться. В этом все дело, правда? Очень умно отделались от полицейского. Он нам вовсе не нужен.

— Постойте, — поспешно перебила Мередит, — давайте проясним. Я позвала вас, чтобы именно поговорить о кузинах. Алан мой партнер. Мы с ним собираемся продать этот дом. Продажа дома — серьезное дело. Тяжелое для каждого.

Ян кивал на каждую фразу. Пожирал глазами бисквит, однако второго куска не просил.

— Ладно, можно не объяснять. Понимаю. И что? Я приехал, чтобы им помочь. — Он сказал это с такой самоуверенностью, что Мередит замолчала на полуслове. Неужели сам искренне верит? С ним явно нечего деликатничать. Пустая трата времени.

— Я уверена, что хотите помочь, но пока лишь пугаете. Насколько мне известно, вы претендуете на недвижимость?

Ян вытер пальцы и тряхнул головой:

— Это вам мисс Пейнтер наговорила. Сердитая дамочка, — фыркнул он. — К сожалению, абсолютно неправильно истолковала мой интерес. Конечно, я могу претендовать на усадьбу по условиям завещания прадеда. Только не собираюсь. Кузины хотят продать дом. Прекрасно понимаю. Но он в очень плохом состоянии, везде жуткий холод. — Он сморщился. — Отопления нет, только газ в каждой комнате, а он не греет. Честно, Мередит, мне очень грустно видеть милый старый дом в таком упадке. Впрочем… — пожал он плечами, — тут ничего не поделаешь. Примирись с тем, чего не исправишь… Так ведь говорят англичане?

— Так, — еле слышно ответила Мередит.

— Я всей душой за продажу, — заверил он. — Можно еще чашечку?

Она довольно рассеянно налила ему чаю, частично плеснув в блюдце.

— Если не собираетесь претендовать на усадьбу, значит, не потребуете и доли денег после продажи?

Ян улыбнулся, сверкнув золотым зубом:

— Ну, было бы очень мило, если б кузины расщедрились. Не скажу, что не нуждаюсь в деньгах, но я их не жду. Понимаю, в каком они положении. Обстоятельства крайне прискорбные.

— Не ждете?.. — Полное противоречие с утверждением Джулиет.

— Нет. Ну, хватит об этом. Ты ж меня не затем позвала? И я тоже все думал, как бы нам еще встретиться.

— Простите, вы не так поняли! — испуганно вскинулась Мередит.

Ян проигнорировал возражение:

— Очень умно отправила на футбол полицейского. — Он похлопал по дивану: — Сядь рядом.

— Я не собираюсь сидеть с вами рядом! Вы оглохли? Слушайте, вы мне нисколько не интересны! Я вас пригласила, чтобы поговорить…

— Да ладно. — В глубине темных глаз сверкнул огонек, за долю секунды предупредив о дальнейшем.

Когда он к ней рванулся, Мередит схватила чайник и выплеснула ему в лицо.

Чая оставалось только половина, он был не такой горячий, попал главным образом на свитер, но Ян бешено взвыл, изрыгая проклятия, вероятно по-польски.

— Ах, сука английская!.. Нельзя так со мной обращаться… Я тебе покажу…

Мередит вцепилась в хлебный нож, старый, найденный в ящике кухонного буфета, с зазубренным лезвием, но с острым концом.

Ян замер, глядя на него, на секунду опомнившись. Мередит затаила дыхание, однако не дрогнула. Нельзя выдать страх, это ясно. Хотя она боится не только того, что сделает он, но и того, что сделает сама для защиты.

Он вдруг полностью переменился, что ему хорошо удавалось, пожал плечами, ухмыльнулся:

— Фригидная англичанка. Правду о вас рассказывают.

— Пошел вон, — приказала она.

— Ладно, ладно. Задерживаться все равно незачем. — Ян бодрым шагом направился к двери.

Мередит услышала, как дверь хлопнула, увидела его в окно на улице. И только тогда задрожала.

Нож она схватила чисто инстинктивно. Ей угрожали, она вооружилась. А если б он набросился? Ударила бы? Вот как совершается убийство — очень просто. В чем ее обвинили бы? В превышении пределов самообороны? Одно точно: Алан знать не должен. Вряд ли Ян кому-нибудь расскажет, что на него наставили хлебный нож. Он ушел, увидев, что она по-настоящему разозлилась, а в его планы не входит заключение в камере местной тюрьмы. Мередит отнесла остатки бисквита на кухню и выбросила в ведро. Пускай там полежит, пока не придет пора вынести мусор. Потом сделала глубокий вдох и позвонила Джулиет.

— Он был, и, прежде чем ты спросишь, сообщаю: ничего не вышло, — сразу же объявила она.

— Почему? — свирепо буркнула Джулиет.

— Почему?.. Господи помилуй, кто я такая? Волшебница? Не вышло потому, что он слишком умен. Не отрицает, что было бы мило, по его выражению, если б кузины дали ему денег, но хорошо понимает их положение и поэтому не надеется.

— Что-о-о? — взвыла Джулиет в трубке.

Мередит постаралась быть объективной:

— Конечно, возможно, он понял, что мы все против него сплотились, и дает задний ход.

Джулиет недоверчиво фыркнула:

— Не верь. У него в рукаве другой фокус.

— Не знаю, чему верить. Знаю только, что после этого он попытал удачи со мной и я его выгнала. Только никому не говори ни слова. Алан взбесится, если узнает.

— Дамарис и Флоренс тоже. Слушай, в самом деле пытался?..

— Не слишком. Вовремя сообразил. Ян не станет нарушать свои планы никчемным насилием. Вдумчивый парень. И все-таки чем скорей он окажется в самолете, взявшем курс на Польшу, тем лучше.

— Что теперь? — мрачно спросила Джулиет.

— Может, еще раз с Лорой поговорить? Пусть она попробует. Я уже сделала все, что могла. Пускай кто-то другой им занимается.

Дамарис и Флоренс провели долгий день в Бамфорде. Кроме посещения супермаркета, Флоренс побывала в парикмахерской, где стрижется раз в два года, а Дамарис покупала нижнее белье. К счастью, в Бамфорде еще есть магазинчик, где имеются приличные бюстгальтеры и панталоны.

Ожидая, пока ее обслужат, Дамарис с восторженным изумлением разглядывала манекен, для приличия прикрытый ниже пояса крошечным кусочком ткани и с какими-то нашлепками на торчащих грудях. Пластмассовые ноги обтянуты черными чулками, которые держатся без подвязок.

— Вот, мисс Оукли, — объявила пожилая продавщица, выкладывая на стеклянный прилавок широкие рейтузы длиной до колен. Этот фасон почему-то получил название «директория» в честь одноименного периода французской истории.

— Что?.. — оглянулась Дамарис. — Ох, простите. Да, эти подойдут.

Продавщица бросила презрительный взгляд на бессовестный манекен.

— Глупые вещи, — сказала она, — но приходится идти в ногу с модой. Нынче девушки другого не носят.

— Но все это нисколько не греет, — заметила Дамарис, подумав, что в юности и не чувствуешь холода. Кровь горячая. Кожу пощипывает. Ты живая.

— Потом ревматизмом расплатятся, — утешительно заключила продавщица.

На тротуаре у магазинчика сплетничают две молоденькие девушки. Лет шестнадцать-семнадцать. Одна в джинсах, в каком-то мужском твидовом пиджаке, потертом, поношенном, видно купленном на блошином рынке. Длинные темные волосы в мелких локонах, как у модниц эпохи Реставрации. У другой девушки на рыжей голове волосы торчат, как иглы у дикобраза. На ней свободная черная рубашка с рисунком из алых маков и грубые ботинки. Обе над чем-то хихикают.

«Даже не верится, что я когда-то была молодой, — вдруг подумала Дамарис. — Ну, была по возрасту, но не по жизни. Нас, девушек Оукли, хорошо воспитали. Мы, девушки Оукли, никогда не давали повода для скандалов и сплетен. Мы, Оукли, никогда не нарушали моральных и нравственных принципов».

Лишь с годами, практически уже в среднем возрасте, Дамарис поняла одержимое стремление родителей к респектабельности, соблюдению внешних приличий, к утверждению надежной репутации. Это было необходимо, чтобы завуалировать истину, ибо над Форуэйзом, над семейством Оукли распростерлась костяная рука жестокого, гнусного преступления. Они жили в тени убийства. Всем пришлось расплачиваться — всем и каждому, до конца жизни — за грехи Уильяма Оукли.

Поэтому сестрам внушали, что легкомыслие и фривольность подрывают моральный облик. Им настойчиво вдалбливали, что, пока они ведут себя достойно, исполняют свой долг, их никогда никто ни в чем не упрекнет.

Чепуха! Кажется, будто с глаз сняли шоры — слишком поздно, — суть доктрины прояснилась. Они с сестрой пали жертвой подспудного обмана, с помощью которого их крепко держали в узде.

«Со мной получилось удачно, — в бессильной ярости заключила Дамарис. — Я не совершила ни одного необдуманного поступка. Никогда не рисковала. Никогда не нарушала правил хорошего поведения. Всегда исполняла свой долг и заботилась о других. Что теперь? Пришел мой черед, кто теперь обо мне позаботится, кто исполнит свой долг? Никто. Пришел мой черед, а я должна присматривать за собой и за Флоренс».

Они с сестрой снова избраны жертвами, которых можно держать в узде, направлять куда следует. На сей раз какой-то молодой человек, практически незнакомый, связал их какими-то дальними кровными узами в своих нечистоплотных целях. Солиситор Лора Данби заверила, что беспокоиться нечего — суд наверняка выступит против Яна. Сама бы не беспокоилась, правда? — мрачно спрашивала себя Дамарис. Имея любящего мужа, четверых цветущих детей, блестящую карьеру, Лора их уговаривает ничего не делать и хранить спокойствие. Но дело не в законе. Дело в играх, которые разыгрывают люди, очутившиеся под одной крышей, и все эти трюки хорошо известны.

— На этот раз меня не обманешь. — Дамарис пробормотала: — Ни за что. Я пойду на все, чтобы защитить себя и Флоренс.

Кенни подвез их к дому в пять. Рон Гладстон уже ушел. Кенни понес покупки на кухню, пока сестры снимали пальто и шляпы, приводили себя в порядок перед грязноватым зеркалом в прихожей, укладывали выбившиеся из причесок пряди, поправляли друг другу воротнички.

Только закончили, вернулся Кенни.

— Готовы к параду? — весело осведомился он.

Сестры вежливо посмеялись, предложив чаю, услышали отказ.

— Все поставил на кухонный стол, только яйца и сыр в холодильник. Подумайте о хорошей морозилке. Можно сэкономить.

— А сколько потратить? — спросила Флоренс.

— Тоже верно, — согласился Кенни, поразмыслив.

Дамарис пошла наверх со своими пакетами, слыша, как Кенни болтает внизу с Флоренс, но не разбирая слов. Услышала, как он уходит, насвистывая.

Когда снова спустилась, Флоренс стояла на кухне с баночкой, издававшей аппетитный запах.

— Кенни очень обязательный, — сообщила она вошедшей сестре. — Несмотря на ужасные татуировки.

Щеки у Флоренс розовые. Она была хорошенькой девушкой, мужчины постоянно на нее заглядывались.

— Его мать — Британния Джосс, — сухо заметила Дамарис. — Джоссы всегда были истинными алмазами.

Семейство Джосс представляет собой многочисленный, крепко сплоченный клан, на который весь город посматривает с подозрением. Его разнообразные члены регулярно предстают перед местным судом магистрата, поэтому им обычно приписывают любые мелкие преступления. Однако, похоже, отсутствие авторитета в обществе беспокоит их меньше всего.

— Ох, я помню Британнию, — со значением объявила Флоренс и сделала паузу. — Джоссы ведь еще живут в коттеджах перед гаражом?

— Да, — скупо кивнула Дамарис. — Джоссы и Оукли старейшие семейства в Бамфорде.

— Еще Маркби, — задумчиво добавила Флоренс, — но теперь остался лишь маленький Алан и милая Лора, которая уезжала и выучилась на юриста. Алан, по-моему, полицейский. Помню, как мать приводила их сюда детьми.

— Алану уже должно быть под сорок, — заметила Дамарис. — Время бежит. Да, он полицейский. — Она принялась расставлять в шкафчиках пакеты с продуктами, потом прервалась, оглянулась. По кафелю простучали шаги, из кухонного чулана, служившего гардеробной, неожиданно вышел Ян. Видно, спустился по задней лестнице, которой сестры никогда не пользуются.

— Значит, вернулись в целости и сохранности! — воскликнул он, потирая руки.

Сестры Оукли молча на него смотрели, не в силах придумать ответ.

— Как прошел день? — спросил он.

— Отлично, спасибо, — выдавила Дамарис.

Ян ей улыбнулся:

— Погода была прекрасная, правда? Мистер Гладстон домой ушел. Кажется, я ему не понравился, не пойму почему.

Несмотря на это замечание, он был весьма доволен собой, и Дамарис гадала, что за этим кроется.

— У меня тоже был удачный день. — Он доверчиво потянулся вперед, и женщины отпрянули. — Пил чай с очаровательной женщиной. — Ян ткнул в них пальцем. — По-моему, вы ее знаете.

Они не ответили, по-прежнему тупо на него глядя, поэтому он триумфально добавил:

— Мередит. Мередит Митчелл.

Сестры Оукли переглянулись. Видя ошеломление Флоренс, Дамарис быстро проговорила:

— Ничего, дорогая, — и обратилась к Яну: — Правда? Тебе, наверно, было очень приятно. Может, пойдешь посмотришь телевизор?

Он широко улыбнулся и даже как будто подпрыгнул, напомнив Дамарис игрушечного чертика в коробочке, который был у нее в детстве. Нехорошая была игрушка, чертик выскакивал с пронзительным визгом, одетый в яркие лоскутки, мотал головой из стороны в сторону с глупой ухмылкой. Она себе позволила недовольно сморщиться. Улыбка Яна угасла.

— Да, — напряженно сказал он. — Хочу поймать вечерние новости.

Дамарис проследила, как он метнулся с кухни, опять вспомнив чертика, и повернулась к сестре:

— Так. Ну, что приготовим? Думаю, тосты с сыром. Ах, ты уже открыла белковую пасту, — кивнула она на баночку в руках Флоренс.

— Мне больше паста нравится, — сказала та, — если не возражаешь. Намажем на тосты.

Сестры молча готовили нехитрую закуску. Флоренс прервала молчание взволнованным вопросом:

— Ох, Дамарис, что происходит? Зачем он пьет чай с Мередит? Верней, зачем она с ним пьет чай? Я ее всегда считала очень милой и чуткой женщиной…

— Наверняка есть разумное объяснение, — строго ответила Дамарис.

Флоренс вновь зашептала, тревожно оглядываясь на дверь:

— Он с виду симпатичный. Надеюсь, не собирается… причинять неприятности? Лора мне сказала, что Мередит подруга Алана.

— Нет, — медленно проговорила Дамарис. — Он больше не причинит никаких неприятностей. Я не позволю.

Они сидели на кухне, пока Ян не отправился ужинать в «Перья». Когда вернулся в прежнем нестерпимо прекрасном настроении, извинились, покинули гостиную, чтобы пораньше лечь, оставив его перед телевизором, где шло какое-то шоу. Ему очень нравилось, он аплодировал каждому участнику, выигравшему приз.

Дамарис погрузилась в беспокойный сон и внезапно проснулась. В комнате темно, но светящийся циферблат старомодного будильника показывает, что еще только десять с минутами. Она пришла в необычное волнение, все чувства обострились. Спустила ноги с кровати, нашарила ступнями тапочки, накинула старенький халат, пошла к двери, открыла, высунула в коридор голову и прислушалась.

И услышала крик, жуткий, негромкий, но хриплый, отчаянный, полный боли и страха. Возможно, уже слышала его во сне и проснулась поэтому. Затем последовал тяжелый стук, будто что-то упало, и какая-то дробь.

Дамарис потянулась к выключателю, осторожно направилась вниз. Дверь гостиной открыта, виден бессмысленно мерцающий экран телевизора. Дальше в коридор льется свет из кухонной двери в дальнем конце. У самой двери лежит разбитый стакан, расплывается мокрое пятно. Стук, который она слышала, произвел опрокинутый телефонный столик, свалившийся набок. Сам аппарат валяется на полу, трубка на витом шнуре перевернута и молчит. Рядом корчится тело Яна.

Он распростерт на спине, выпученные глаза смотрят на нее полным ужаса взглядом. Рвота с кровавой слизью выплескивается из открытого рта с оскаленными, как у дикого зверя, зубами. На лице боль и глубокое недоверчивое изумление. Пальцы вцепились в облезший ковер, ноги согнуты в коленях, и Дамарис сообразила, что дробь выбивают пятки на деревянном полу. Кажется, он узнал ее, и она, сама не своя от ужаса, склонилась к нему. Он хотел что-то сказать, только язык не слушался.

— Дамарис?.. — прозвучал сверху голос сестры, и она бросилась к лестнице. Флоренс не должна это видеть.

— Иди к себе, ложись, дорогая. Простудишься. Ян не совсем хорошо себя чувствует. Я сейчас скорую вызову.

— Что случилось? — Седые волосы Флоренс заплетены в жидкую косичку, лежащую на плече, она кутается в халат, вцепившись в отвороты.

— Не знаю. Медики посмотрят. Обещай, что немедленно ляжешь!

При этом Дамарис осторожно оттеснила Флоренс в спальню и закрыла дверь, несмотря на протесты сестры. Будем надеяться, она там и останется. Всегда была послушной девочкой.

Дамарис вернулась к Яну, подняла телефон. В трубке должен быть гудок. Она положила ее на рычаг и опять подняла. Нет гудка. Озадаченно глядя на аппарат, Дамарис заметила, что шнур выдернут из розетки. Видно, это произошло при падении. Она сунула штепсель обратно, с облегчением слыша гудок, набрала 999 и вызвала скорую. Пообещали прислать машину через четверть часа, объяснив, в каком положении необходимо уложить больного.

Дамарис вернула трубку на место и, поскольку телефонный столик лежал на боку, сунула аппарат между балясинами на лестничную ступеньку. Преодолевая брезгливость, она принялась тянуть и толкать бесчувственное тело, пытаясь перевернуть Яна на бок. Она задохнулась и обессилела, но не хотела звать Флоренс. Закрепила его в нужной позе, подоткнув два телефонных справочника, и с трудом встала на ноги, вцепившись в балясину. На мгновение возгордилась собой, что все это проделала, и тут же с отвращением увидела, что в результате перемещения из открытого рта с новой силой хлынула мерзкая жидкость. Лицо Яна приобрело отчетливый синеватый оттенок, покрылось коричневыми пятнами. Дамарис сдавленно вскрикнула и попятилась.

Наконец приехала скорая. Медики, хоть и ошеломленные представшей перед ними картиной, действовали быстро и эффективно. Яна увезли.

Дамарис устало поднялась наверх, зашла к Флоренс сообщить, что все в порядке, Яна доставили в больницу. Скорее всего, в больничный морг, мысленно уточнила она, нисколько не сомневаясь, что была свидетельницей предсмертной агонии.

Сказала сестре, что приготовит чай. На самом деле ей не хотелось никакого чая, но надо было чем-то заняться. По пути на кухню она собрала осколки разбитого стакана. Видно, Ян пошел на кухню за водой, но выпить не успел, ему стало плохо, он уронил стакан и попытался добраться до телефона, чтобы вызвать помощь. Не стоит оставлять осколки.

Кухня показалась большой, холодной, неприветливой. Дамарис плотней запахнула халат, нашла в ящике бумажный пакет, бросила туда осколки и выкинула в мусорное ведро. Потом пошла к раковине налить чайник.

— А это еще откуда? — пробормотала она про себя.

В раковине лежал столовый нож в каких-то липких коричневых пятнах. Белковая паста «Мармит», догадалась Дамарис, предполагая, что они с Флоренс проглядели нож, когда после ужина мыли посуду.

Пока закипал чайник, она взяла совок, щетку и тщательно смела крошечные стеклышки, оставшиеся в коридоре.

Потом понесла Флоренс чай. Ей надо было обязательно успокоить сестру насчет Яна. Хотя сама никак не могла выбросить его из головы. Выйдя из спальни Флоренс, она замешкалась и направилась к башенной комнате, где гость поселился по приезде и куда почти наверняка не вернется.

На пороге помедлила, потом вошла, огляделась. Уильям Оукли сардонически взглянул на нее с портрета с какой-то триумфальной усмешкой. Она вдруг разозлилась. Шагнула к туалетному столику, сгребла в сторону расческу Яна и прочие мужские принадлежности, которых оказалось немало, сорвала с него вышитую льняную скатерку и с большим усилием набросила на верхний край рамы, завесив портрет.

— Вот, — удовлетворенно сказала Дамарис. — Так тебе и надо!

Глава 12

На следующее утро Стэнли Хакстейбл снова встретился с представителем агентства Рейтер на железнодорожной платформе. Они вместе втиснулись в переполненный поезд до Оксфорда.

Во время недолгой поездки не разговаривали. Стэнли провел беспокойную ночь, сожалея о съеденном за ужином пироге со свининой. Наверняка несвежий. Представитель агентства Рейтер тоже был неразговорчив, время от времени прикрывая отрыжку носовым платком.

Однако, заняв свои места в ложе для прессы, оба отложили на время пищеварительные проблемы и сосредоточились на текущих событиях. Маленький кругленький защитник мистер Грин приготовился к перекрестному допросу миссис Марты Баттон.

Миссис Баттон с апломбом заняла свидетельское место, теперь полностью владея собой. Стэнли гадал, то ли ему кажется, то ли нынче утром красновато-коричневый парик сдвинут дальше со лба. Сегодня она определенно выглядит мрачнее вчерашнего. По опыту известно, что иногда подобные мелочи существенно отражаются на мнении присяжных.

Он бросил взгляд на обвиняемого Уильяма Оукли. Держится точно так же, как с самого начала процесса, — свысока наблюдает за вульгарным спектаклем. Самоуверенный негодяй.

— Итак, миссис Баттон, — жизнерадостно начал мистер Грин, — вы до сих пор служите у мистера Оукли?

Миссис Баттон приняла одновременно возмущенный и обиженный вид:

— Нет, сэр. Мистер Оукли уволил меня ровно через две недели после смерти бедной леди.

— Ах, — многозначительно вздохнул мистер Грин, — уволил. И объяснил, почему?

Миссис Баттон еще сильней возмутилась:

— Нет. Не объяснил. Просто сказал, чтобы я собирала вещички и получила жалованье за месяц. Очень грубо. Я удивилась. По-моему, мной всегда были довольны. Никто никогда не высказывал замечаний. — Она прильнула к ограде и хрипло провозгласила: — По-моему, это из-за его нечистой совести. Каждый раз, попавшись ему на глаза, я напоминала о погибшей жене.

— Допустим, — кивнул мистер Грин. — Но ведь это свидетельствует об искреннем горе, а не о нечистой совести?

— Он никогда о ней не горевал, по крайней мере, я не видела никаких признаков! — отрезала Марта Баттон. Парик начал заметно сползать на лоб. Скоро, подумал Стэнли, она будет похожа на гвардейца в медвежьей шапке.

Мистер Грин сложил пухлые ладошки:

— Вам известно, что присутствовавший на месте скорбного события доктор Перкинс заявил, что не заметил там ничего необычного?

Миссис Баттон заволновалась:

— Доктор Перкинс не видел того, что я видела, правда? Не видел ту самую банку и проволоку. Не слышал жуткий запах.

И тут она с легкостью угодила в поставленный мистером Грином капкан.

— Ах да, — прожурчал он. — Банка, куски железа, запах чеснока… На предварительном следствии вы об этом не упоминали, миссис Баттон.

Миссис Баттон смутилась и впервые не нашла ответа.

— Отвечайте, свидетельница, — потребовал судья.

— Я сама была в шоке, — выпалила она. — Увидела жуткую картину, правда? В голове совсем помутилось. Только позже подумала и припомнила.

— Да, — встрепенулся мистер Грин, — гораздо, гораздо позже. Только после того, как мистер Оукли вас уволил! Только тогда вы отправились к родителям миссис Оукли, изложив свои домыслы о чесночном запахе, которого никто, кроме вас, не заметил, и о каких-то обломках, которых, кроме вас, никто не видел.

Глаза свидетельницы наполнились слезами.

— Я видела, сэр.

— Но не упомянули об этом, — настаивал защитник. — Я бы сказал, миссис Баттон, что вы, оскорбленная увольнением, обратились к родителям миссис Оукли, чтобы отомстить своему бывшему работодателю, выдвинув против него абсолютно ложные обвинения.

Гнев сразу высушил слезы домоправительницы.

— Неправда! Все подтвердят, что я честная женщина! Стоя на этом месте, я поклялась говорить правду!

— Действительно, вы принесли присягу, — подтвердил мистер Грин. — А я еще раз напоминаю, что необъяснимо ждали две недели, прежде чем сделать данные необоснованные заявления.

— Не понимаю, что это значит, — угрюмо пробормотала миссис Баттон.

— «Необоснованные»? Это значит, что, кроме вас, никто ничего подобного не видел и подтвердить не может.

— Кто мог видеть, когда я была там одна? — взорвалась свидетельница в сбившемся набок парике.

Самый молодой присяжный заметил и ухмыльнулся.

— Его спросите! — крикнула она, ткнув пальцем на Уильяма Оукли. — Спросите, что он вытворял. Я видела собственными глазами, как он волочился за Дейзи Джосс, и лично сделала ей строгий выговор. Другие тоже знали. Бедная миссис Оукли в день своей смерти сама мне сказала, что утром уволит Дейзи.

Мистер Грин знал, что дело у него в руках.

— Вы вольны утверждать, миссис Баттон, что и другие знали. Однако, кроме вас, никто публично не заявил.

Несмотря на обуревавшие ее эмоции, миссис Баттон наконец ощутила, что парик покосился, подняла руку и водрузила его на место.

— Другие слуги знают, но боятся потерять работу, поэтому молчат! А джентльмены не сплетничают, правда? Только это вовсе не означает, что им сказать нечего!

Публике понравилось замечание. Многие присяжные улыбнулись. Но Стэнли записал в блокноте: «По-моему, она сломалась» — и показал листок представителю агентства Рейтер.

— Успокойтесь, миссис Баттон, — лицемерно проговорил мистер Грин, явно очень довольный. — Вернемся к тому самому вечеру. Вы сказали, что слышали, как хозяин направился в спальню незадолго до десяти.

Свидетельница с опаской подтвердила.

— А вы не ложились до одиннадцати. Что в это время делали?

— Исполняла свои обязанности, — высокомерно заявила она. — Проверила, что служанка вымыла посуду как следует и ничего не разбила. Приготовила горячее питье для простуженной девушки. С медом и лимонным соком. Проследила, чтобы выпила. Потом пришел мистер Уотчетт, садовник, насчет овощей. Я еще посидела, подумала, что завтра подать к столу, написала записку прачке… потом сама направилась в свою комнату, верней, пошла по лестнице…

— Хорошо, — перебил ее мистер Грин. — Но давайте еще раз вернемся на кухню. Во сколько пришел мистер Уотчетт?

Миссис Баттон замешкалась и сказала, что точно не помнит. Возможно, в половине десятого.

— Не поздновато ли? — заметил мистер Грин. — И долго пробыл?

— Полчаса, может, больше, — сказала миссис Баттон.

Мистер Грин улыбнулся ей, отчего она насторожилась.

— Чтобы поговорить об овощах? Действительно, интересная тема, так долго вас занимавшая. Больше ни о чем не говорили?

Миссис Баттон слишком поздно вспомнила об осторожности.

— Я про миссис Уотчетт расспрашивала. У нее ноги больные. Жутко распухают, водой наливаются, доктор откачивает.

— Значит, говорили об овощах и о ногах миссис Уотчетт. А может быть, и о семье, которой оба служите?

Миссис Баттон верно почуяла, куда дует ветер, и решительно объявила:

— Нет, сэр. Я не сплетничаю.

Но она уже была в руках мистера Грина.

— Но если Уотчетт пришел в половине десятого, как вы заявили суду, и просидел более получаса, значит, он был еще там, когда вы услышали, что мистер Оукли направился в спальню? По вашим словам, это было около десяти.

Миссис Баттон подтвердила, что, может быть, был.

— «Может быть?» — Мистер Грин ничего не упускает. — Должен был быть. Мне кажется странным, миссис Баттон, Что во время оживленной беседы по поводу овощей и болезни миссис Уотчетт вы услышали шаги мистера Оукли на лестнице.

— Услышала, — кисло настаивала миссис Баттон.

— И сказали об этом Уотчетту?

— Возможно, сэр.

— И заметили также, — продолжал защитник, — что хозяину рановато ложиться?

— Возможно, — повторила миссис Баттон.

Мистер Грин пошел в атаку, напомнив маленького пушистого хищника, готового вонзить в добычу острые зубы.

— Вы рассказывали Уотчетту, что миссис Оукли страдает от боли после удаления зуба? И что она поэтому тоже рано легла?

— По-моему, да, — осторожно ответила миссис Баттон. Только было понятно, что осторожничать поздно. — Сказала только, что у бедняжки ужасные боли.

— И все-таки утверждаете, будто не говорили о семейных делах? — вкрадчиво спросил мистер Грин.

Миссис Баттон отчаянно заявила:

— Это несправедливо, сэр!

На что ей было указано:

— Мы говорим не о справедливости, а о фактах. Итак, пока Уотчетт…

Обвинитель Тейлор тоже хорошо видел, что дело идет не туда, куда нужно, и высказал достойный протест:

— Милорд, защита пытается запутать свидетельницу и направить суд по ложному следу самым возмутительным образом.

У судьи тоже были сомнения.

— Мистер Грин, вопросы насчет садовника относятся к делу?

— Конечно, — твердо ответил защитник. — Сейчас я продемонстрирую.

— Поторопитесь, — приказал судья.

Мистер Грин покорно заторопился:

— Миссис Баттон, мы установили, что в тот вечер вы долго сидели на кухне с садовником, отослав домой служанку и отправив больную горничную в постель. Чем-нибудь угощали гостя?

— Он съел кусок моего пирога с мадерой, — с гордостью объявила миссис Баттон.

Это и было началом конца.

— Прекрасно, — сказал мистер Грин. — А может, и выпил стаканчик мадеры?

— Нет, сэр, шерри, — опрометчиво поправила миссис Баттон.

Мистер Тейлор закрыл глаза как бы в молитве, понимая, что дело разваливается, как детский песочный замок на берегу под напором волн.

— Шерри?! — вскричал мистер Грин и запрыгал на цыпочках. — Ага! Значит, вы с Уотчеттом лакомились хозяйским шерри, обсуждая овощи и ноги миссис Уотчетт?

— Это кухонная бутылка, сэр, — возразила миссис Баттон. — Я добавляю шерри в бисквиты.

Но мистер Грин радостно мчался дальше:

— Значит, от души посплетничав и выпив шерри, садовник отправился домой к больной жене, а вы пошли спать. Могу утверждать, миссис Баттон, что голова у вас уже плохо работала!

— Если вы намекаете, что я была пьяна, — вскричала миссис Баттон, — то ошибаетесь. Всего один стаканчик!

Стэнли Хакстейбл записал: «Смех в зале». Когда был восстановлен порядок, он наклонился к представителю агентства Рейтер и прошептал:

— Вот так. Вы должны мне пинту.

Глава 13

Когда Маркби в воскресенье вечером вернулся с футбольного матча, после которого побывал у сестры, он обнаружил Мередит на кухне с бокалом вина. Выражение лица необычно замкнутое и сердитое, губы плотно сжаты, в глазах плохо скрытая тревога. Он первым делом подумал, что это из-за него, и взглянул на часы. Слишком задержался? Обещал с ней куда-то вечером пойти? Боже, откуда такие мысли? Вот так было с Рейчел — каждый вечер приходил домой, где его ждала буря.

Поэтому с опаской спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — машинально сказала она.

— Почему женщины всегда говорят откровенную неправду? Сидишь с бутылкой, тоску заливаешь…

— Один стаканчик! — возмущенно возразила она. — Всего один, чтобы лучше думалось. — Откинула темную челку и с явным усилием постаралась вернуться к нормальному тону: — Хорошо играли?

— Средне. Пол был очень доволен. Его команда победила. Не возражаешь, если я составлю компанию? — Он взял себе бокал, налил вина, взмахнул им: — Твое здоровье! Рассказывай.

— Не буду, — пробормотала она, отводя глаза.

— Исповедь полезна для души. Неужели так плохо?

— Ты не поверишь. Сегодня днем я выставилась полной идиоткой.

— Ходила по магазинам, купила неподходящее платье? — Алан ждал, что Мередит обидится, но раз уж на прямые вопросы не отвечает, то надо ее завести.

Как и ожидалось, она мигом выскочила из непроницаемого кокона:

— Я тебя умоляю! Со мной это часто бывает, но я не сокрушаюсь целыми днями. Сую подальше в гардероб к другим неудачным покупкам. Дело серьезное. Я дурака сваляла. Получила по полной программе и по заслугам. Какая глупость! Нельзя было поддаваться на уговоры Джулиет…

— Правильно. — Алан поставил бокал. — На что тебя уговорила Джулиет?

Бледные щеки зарделись.

— Потребовала пригласить на чай Яна Оукли и образумить. Как будто я на это способна! — сокрушенно воскликнула Мередит. — Я тебе не сказала, потому что сама опасалась подобной затеи, ты назвал бы меня сумасшедшей… и был бы совершенно прав! Хотя в «Перьях» сам говорил, что Ян, может быть, не понимает положения дел, и я думала просто ему объяснить…

— Ну и что? — терпеливо допытывался Алан.

Она насупилась:

— Все пошло не по плану. Я спросила насчет претензий на Форуэйз, он нагло отрицал, даже глазом не моргнув. На усадьбу не претендует. Я спросила, потребует ли долю с вырученной от продажи суммы, он опять сказал «нет». Было бы мило, если бы кузины расщедрились, но он хорошо понимает их положение.

— Похоже, — заключил Алан, — уже во всем разобрался, принял разумное решение, и твоего вмешательства не потребовалось.

— Он хитрый, а не разумный! Догадался, к чему я клоню, и разом исключил все вопросы с моей стороны. Не стоит винить Джулиет, — мрачно добавила она. — Я сразу поняла, что мысль неудачная. Надо было набраться храбрости, руководствуясь своим суждением, и напрочь отказаться. — Мередит погрузилась в молчание.

Алан внимательно ее разглядывал. Она редко кипит таким гневом. И спросил, как можно осторожнее, доливая ее бокал:

— Что еще?

— Ничего… — встрепенулась она, расплескав вино. — Что еще могло случиться? Просто я себя чувствую полной дурой. Мне это не нравится. Кому понравится?

— Действительно, — согласился Алан. — Я просто думаю, не поднял ли Оукли какую-то другую тему.

— Нет… Не поднял… потому что я его выгнала! — с явным удовлетворением выпалила Мередит.

— Не слишком ли крутая мера? Если он все объяснил и со всем согласился, как ты говоришь?

Она снова вспыхнула:

— То есть… я с ним распрощалась. Он пробыл недолго. Поняла, что он слишком хитер, разговаривать с ним невозможно, поэтому поспешила от него отделаться.

Совсем врать не умеет, мысленно заключил суперинтендент. Легко догадаться о произошедшем. Оукли решил за ней приударить. Если она не хочет об этом рассказывать, то не расскажет. Огорчает не отказ поделиться, а последовательность событий, приведших к сложившейся ситуации: просьба Джулиет, согласие Мередит, наконец, поведение Оукли. При следующей встрече надо будет сказать ему пару ласковых слов. А пока…

— Ради бога, — сказал он, — держись подальше от Джулиет Пейнтер. Она помешалась на Яне Оукли.

Мередит переключилась с одной неприятной мысли на другую:

— Я ей перезвонила… Пришлось. Она ждала отчета. Пересказала его слова. Она думает…

— Продолжай, — вздохнул Алан. — Что теперь думает Джулиет?

— Думает, что у Яна в запасе другой тайный план. Поэтому он теперь прямо не претендует на Форуэйз и на долю денег от продажи. Понял, что это невыгодно. Она абсолютно не верит, что он отступился.

— В свое время выяснится, что он замышляет, — сказал Алан. — Давай теперь куда-нибудь сходим, приятно проведем оставшийся вечер. Позабудь Яна Оукли. Нечего из-за него волноваться.

Порой сказанные слова начинают преследовать. Маркби хорошо это понял, явившись в понедельник в офис. По пути задержался, кое-куда заехав, поэтому было уже почти одиннадцать. Каждый встречный сотрудник в коридоре держал в руках стаканчик с кофе.

— Что интересного произошло в выходные? — осведомился он у инспектора Пирса, появившегося в дверях кабинета. Судя по пятнам на рубашке, тот уже выпил кофе.

— Звонили из офиса коронера, — неуверенно сообщил Дэйв. — Подозрительная смерть. Парень скончался в больнице в субботу вечером, явно от какого-то отравления. Доктор Фуллер назначил вскрытие на сегодня на восемь утра. Знаете, любит работать ни свет ни заря.

Судя по тону, инспектор не раз поднимался в такой безбожный час, стоял рядом с патологоанатомом, наблюдая за препарированием. «Клади на стол, режь и убирай с глаз долой!» — вот девиз Фуллера. Маркби, тоже в свое время страдавший от пристрастия доктора к вскрытию при первых лучах рассвета, сочувственно кивнул.

— Подтвердил отравление. Чем — пока точно не знает. Сообщил коронеру, что, хоть требуется подтверждение, считает клиента нашим. Отправил образцы для анализа доктору Пейнтеру.

— Джефф сильно обрадуется, — прокомментировал Маркби, повесил пальто, повернулся к инспектору. — Яд — совсем другое дело. Забавно, что мы говорили недавно об этом в гостях у Пейнтеров. Отметили, что яд применяется нынче все реже и реже. Личность жертвы известна?

Пирс заглянул в листок, который держал в руке:

— Некий Ян Оукли.

— Что?..

Вопрос задан таким тоном, что Пирс тревожно глянул на суперинтендента.

— Его фамилия Оукли, сэр. Поляк, приехал сюда с визитом, что может осложнить дело. Остановился у родных неподалеку от Бамфорда в доме под названием Форуэйз.

— Знаю, — мрачно выдавил Маркби. — И его тоже знаю… встречался.

— Ох, черт побери, — пробормотал Пирс.

— Это еще мягко сказано, Дэйв. Что случилось?

Пирс осторожно положил листок на письменный стол.

— Как я уже сказал, сэр, пока только голые факты. В субботу поздно вечером на три девятки поступил вызов скорой. Звонила пожилая женщина, мисс Дамарис Оукли. Сказала, что их гостю плохо. Приехавшие на место медики обнаружили парня в плохом состоянии, старушку не хотели пугать, повезли его прямо в больницу, он скончался через десять минут после приезда. В таких случаях по протоколу проводится вскрытие, и врачи заподозрили отравление. Прошу прощения, сэр, пока это все, что мне сообщили из офиса коронера. Вряд ли там еще что-то знают. Ждем известий от доктора Фуллера и от доктора Пейнтера.

Маркби нахмурился, глядя на листок бумаги со скудными сведениями:

— В Форуэйз кто-то поехал?

— По-моему, кого-то из офиса коронера отправили предупредить обитателей — двух пожилых сестер, — что приедет полиция. Я сам туда собираюсь сегодня.

Суперинтендент поднялся, сдернул пальто с вешалки:

— Лучше я съезжу, Дэйв. Хорошо знаю сестер Оукли. Они совсем старые, наверняка очень сильно расстроены. Свяжитесь с консульским отделом польского посольства в Лондоне. Их надо проинформировать о смерти польского гражданина. Спросите, что они могут нам сообщить о Яне Оукли. По приезде он вел себя не совсем хорошо, и его биография, возможно, сомнительна. Надо все досконально проверить, а это будет нелегко.

— Вот именно, — кивнул Пирс. — И вам, сэр, тоже достанутся кое-какие хлопоты, правда?

— Дэйв, — сказал суперинтендент, — нынче утром вы настоящий мастер недооценки.

По приезде Маркби застал обеих сестер Оукли в трауре. Дамарис в темно-серой юбке со светло-серым джемпером, Флоренс в ржаво-черной юбке и фиолетовом свитере. Они сидели бок о бок на облезлом бархатном диване, некогда ярко-зеленом, ныне выцветшем до оттенка пожелтевшего мха. По прикидке дивану лет сто.

Но и все прочее в комнате — кроме неуместно выглядевшего телевизора — казалось застрявшим во времени. Лампы 1930-х годов, судя по настенным выключателям из бакелита, напоминающим рождественский пудинг с изюмом. Из стен даже торчат газовые рожки, которые некогда обеспечивали освещение. Сестры Оукли попросту продолжают жить в доме, полученном от родителей, смахивая с чего-то пыль, узнавая время по золоченым часам на каминной полке, закрывая на ночь вылинявшие бархатные шторы с побитой молью подкладкой, а утром открывая.

Маркби с болью припомнил прежние неприятные ощущения. В детстве его приводили именно в эту комнату. Он боялся ее не в последнюю очередь из-за присутствия еще живого старого мистера Оукли. Маленькому Алану он казался настоящим Мафусаилом. По оценке нынешнего взрослого Алана, ему тогда было примерно столько же, сколько сейчас его дочерям, — за восемьдесят. Он был инвалидом, прикованным к креслу, стоявшему рядом со старым газовым камином. И сейчас камин включен, но на самую малую мощность, чуть светится. Известно, что такие же установлены во всех других комнатах. Больше никакого отопления. Свет зажигается, когда в комнату входят, и выключается, когда уходят. Слабые лампочки и обогреватели не разгоняют царящего в доме мрака. Мрак тоже хорошо помнится.

Хотя старый мистер Оукли жался к огню, его ноги всегда были укутаны ярким вязаным одеялом. Спина согнулась так, что с первого взгляда виднелась только лысая розовая макушка. Руки неподвижно лежали на подлокотниках инвалидного кресла, испещренные коричневыми пятнами, как птичьи лапки. На каждого, кто к нему подходил, он бросал взгляд из-под белых густых бровей, что особенно запомнилось Алану. Запомнился страх, который внушал этот старческий взгляд. В нем никогда не было даже признака теплоты. Ни приветливости, ни добродушия, ни ласки к ребенку, только глухой гнев на предательский обман, испытанный в жизни. Старик заполнял собой всю комнату. Даже в детстве Алан понимал, что он правит домом. Пожалуй, его гнетущее присутствие ощущается даже сейчас.

Сестры приняли соболезнования без особых эмоций. Маркби объяснил, что в данный момент руководит неизбежным расследованием. На это они отреагировали — заметно расслабились. У него сжалось сердце. Если Старушки думают, будто его участие облегчит дело, то сильно ошибаются.

— Должен предупредить, — сказал он, — руководство могут перепоручить кому-то другому. Я… э-э-э… виделся с вашим кузеном, и Мередит несколько раз с ним встречалась. Поэтому я нахожусь в довольно щекотливом положении.

— Ах, понятно, — кивнула Дамарис. — Естественно, нам бы хотелось, чтобы ты вел следствие. Нам было бы гораздо спокойнее, правда, Флоренс?

— Конечно, — подтвердила Флоренс. — Знаешь, я его не видела перед отправкой в больницу. Мне Дамарис рассказывала. Пожалуй, хорошо, что не видела… в таком состоянии. Хотя сестре пришлось возиться одной… лучше б она позволила мне спуститься.

— Ты ничем не могла бы помочь, дорогая, — сказала Дамарис Оукли.

Маркби прокашлялся.

— Прошу прощения, должен задать вам несколько вопросов. Об этом и о многом другом вас еще будут спрашивать другие офицеры полиции. Вы наверняка считаете, что мне не следовало бы беспокоить вас в такую минуту, однако, к сожалению, полицейский не может считаться с человеческими переживаниями.

— Да мы понимаем, — твердо сказала Дамарис. — Ты делаешь свое дело, а наше дело тебе помогать. Спрашивай, Алан.

— Когда вы впервые узнали о существовании Яна Оукли?

— Примерно полгода назад. — Дамарис взглянула на сестру, которая кивнула. — Никому ничего не рассказывали. Тебе это покажется странным, но могу объяснить. Понимаешь, он потомок деда Уильяма.

— Наш дед был страшным человеком, — неожиданно вмешалась Флоренс. — Многие его считали убийцей. Его обвиняли в убийстве жены, а потом оправдали. — Голос тонкий, нервный. Она подалась вперед, подчеркивая свои слова, потом вдруг откинулась назад и порозовела, будто ее поймали на неприличном поступке.

Маркби понял, что, по ее понятиям, она действительно переступила черту, заговорив с ним, посторонним, о семейной тайне. Дамарис подтвердила догадку.

— Правда, — спокойно сказала старшая сестра. — Нынче это трудно понять. Деда Уильяма вычеркнули из семейной памяти. Теперь было бы иначе. Теперь сказали бы — ну и плевать. Теперь человек вроде нашего деда продал бы историю желтой прессе. А в наше время было недопустимо публично перемывать грязное белье. Имя нашего деда никогда в этом доме не упоминалось. Его портрет был спрятан в чулане. Мы не смели о нем расспрашивать.

— Тогда, — с любопытством спросил суперинтендент, — откуда вы узнали о нем и о предполагаемом преступлении?

— От других людей, не от родителей, — ответила Дамарис. — Рано или поздно кто-нибудь обязательно приносит дурные вести.

Правда, мысленно согласился Алан. Дурные вести всегда разносятся легче хороших.

— Ян сам напросился или вы его пригласили?

— Мы его точно не приглашали! — возмущенным хором объявили сестры.

— Он просто написал, что хочет приехать, — продолжала Дамарис. — Мы ответили, что обе стары, дом не годится для молодого мужчины, ему будет неудобно. Он не обратил никакого внимания. Совсем невоспитанный, ничего не понимает. Прислал другое письмо: не волнуйтесь, он никаких хлопот не доставит. Ха!..

— Там еще говорилось, — добавила Флоренс, — о его корнях, как он их себе представляет, о желании увидеть фамильный дом… Это не его фамильный дом, а наш.

— И он взял и приехал, — подхватила Дамарис. — Пришлось принять. Не хотелось выказывать предубеждение. В любом случае было ясно, что у него совсем мало денег, а мы не могли оплачивать номер в гостинице. Без того было трудно договориться об ужинах с миссис Форбс. Мы скрестили пальцы, понадеявшись, что он окажется лучше, чем предполагалось. Нечего и говорить, что надежды не оправдались. Он был вульгарным до омерзения. Все время называл меня «дорогой кузиной», без конца говорил, как рад видеть старый дом. Толковал о завещании, якобы составленном нашим дедом. Знаю, Лора тебе об этом рассказывала. Хотел получить половину денег, которую мы выручили бы от продажи. У него ни на что нет никакого права! — Глаза ее вспыхнули гневом.

— Значит, он вам не понравился и причинял неприятности, — заключил Маркби с тяжелым сердцем. — Угрожал…

— Мы очень сильно его невзлюбили, и он причинял неприятности с той минуты, как мы о нем услышали. Хотя, — добавила Дамарис с неожиданной ноткой юмора, — мы его в гроб не вгоняли.

Маркби пропустил это мимо ушей и продолжил:

— Видимо, причина смерти — отравление. В данный момент никто не подозревает ничего другого, кроме несчастного случая. Тем не менее необходимо найти источник. Возможно, придется обыскивать дом.

Обе старые женщины замерли.

— Чем он отравился, Алан? — спросила дрожащим голосом Флоренс.

— Пока неизвестно. Доктор Пейнтер проводит анализы. Поэтому мы вас просим пока ничего никому не рассказывать.

— Мы и не собираемся! — сухо отрезала Дамарис.

— Нельзя ли заглянуть к нему в комнату? — обратился к ней Маркби.

— Пожалуйста. Провожу тебя в башню.

— Я здесь останусь, — сказала Флоренс. — Не люблю ту комнату. Никогда туда не захожу. Знаешь, там умерла наша бабушка, бедная Кора.

Маркби, уже направившись к двери, удивленно оглянулся:

— Кора Оукли? Это была ее комната?

— Да. Говорят, там живет ее призрак. Правда, там всегда жуткий холод. Но мы, конечно, никаких привидений не видели.

— Конечно… — слабо вымолвил Маркби.

И проследовал за Дамарис по старой скрипучей лестнице, старательно оглядываясь по сторонам. Джулиет Пейнтер вывела проницательное заключение насчет продажной стоимости Форуэйза. Дом в плачевном состоянии. Кроме электропроводки, нуждающейся в замене, наверняка течет крыша. Он принюхался. Пахнет сухой гнилью, пылью, сыростью, разложением. Интересно, что подумал Ян, когда впервые все это увидел.

— Вот, — храбро объявила Дамарис, толкнув дверь.

Маркби переступил порог. Флоренс права. Жуткий холод, несмотря на солнечный день. Обгоревшие спички на решетке у газового камина свидетельствуют о стараниях Яна согреться. На полу в центре красно-синий турецкий ковер. Пространство между ковром и стенами покрыто старым потрескавшимся линолеумом. Железная кровать аккуратно застелена, предположительно самим Яном. Комод, старомодный мраморный умывальник без таза и кувшина, кресло, большой платяной шкаф, рассчитанный на пышные одежды другого века. Туалетный столик совсем в другом стиле. Овальный, с гофрированной кретоновой обивкой спереди, предмет первой необходимости 1940-х годов. Возможно, его принесли из какой-то другой комнаты ради Яна. На нем валяются на боку пузырьки и бутылочки, мужские туалетные принадлежности. Алан взял что-то, увидел, что вещь дорогая. Возможно, в конце концов, Ян промышлял на польском черном рынке.

Он повернулся, виновато улыбнулся Дамарис, терпеливо стоявшей в дверях, и шагнул к гардеробу. Внутри висит немногочисленная одежда. Маркби быстро ощупал карманы, нашел польский паспорт, удостоверение личности, дешевые открытки с аляповато раскрашенным изображением Девы Марии и краткой молитвой по-польски, мелкие монеты, бумажник с английскими банкнотами фунтов на шестьдесят. Похоже, это все имущество Яна.

— Не возражаете? — спросил он Дамарис. — Я должен все это забрать. Дам расписку, со временем вернем.

— Нам ничего не нужно. Ничего не нужно, — повторила она.

Алан выдвинул ящики комода. В верхнем левом лежал обратный авиабилет до Польши. Ян дал себе месяц на достижение цели. Возможно, рассудил, что сестры его дольше не стерпят. В жестком конверте для пересылки фотографий по почте обнаружился дагерротип с изображением красивого усатого джентльмена, положившего руку на плечо затянутой в корсет женщины, шелковое платье которой не скрывало ее крестьянского происхождения. Черты лица грубые, взгляд острый, фанатичный. Мужчина смотрит на фотографа с насмешкой и вызовом. «Знаю, что вы думаете, — говорит он. — А мне наплевать. Я получил, что хотел». В его позе нет никакой аффектации, только триумфальная властность. В углу карточки отштамповано по-немецки некогда золочеными, а теперь совсем тусклыми буквами: «Photographien Hable, Krakau». В других ящиках нижнее белье и носки. Ян путешествовал налегке. Оглядевшись, Маркби заметил рюкзак, описанный Мередит, торчащий между резными ножками шкафа. Он его вытащил, подняв тучу пыли. Внутри пусто, кроме нераспечатанного пакета ароматических гигиенических салфеток, которые в самолетах раздают пассажирам.

Вот и все вещи бедного человека, хотя достаточно тщеславного, чтобы запастись дорогими туалетными принадлежностями, потратив на них больше, чем можно себе позволить. Все это подтверждает уже возникшие подозрения. Ян не грабитель. Он ловец удачи, бедняк, мечтающий о богатстве. Или хотя бы о деньгах, с которыми можно вернуться в Польшу богаче, чем при отъезде.

Неосмотренным остается одно. Любопытная вещь. Картина на стене над камином, завешенная вышитой тканью.

Маркби взглянул на Дамарис:

— Можно?

Она кивнула, он сдернул покрывало. В глаза бросилось лицо, написанное маслом, — крупнее, красочнее, но в основном то же самое, что на дагерротипе. Сардонические глаза на красивой обманчивой физиономии. Жесткий рот и подбородок. Несомненно, одно лицо.

— Портрет Уильяма Оукли?

— Точно, — подтвердила Дамарис. — Я для Яна повесила. Думала, пусть будут вместе. — Опять неожиданный юмор. — Это единственное во всем доме, что я могла ему дать. Пусть бы забрал с собой в Польшу, пожалуйста.

Маркби приблизился к портрету. Левая рука Уильяма лежит на книге. Будем надеяться, не на Библии, что было бы предельным лицемерием. Нет, не Библия. На корешке летучими штрихами выведено название. Он прищурился, разобрав под лаком буквы БР…Д…О, и воскликнул, обратившись к Дамарис:

— Брадшо! Понимаете? Под рукой у вашего деда справочник расписания движения на британских железных дорогах!..

— Вот как? — переспросила она. — Надеюсь, Уильям взял его с собой, когда бежал отсюда. Он ему наверняка понадобился.

Выйдя из дома, Маркби глубоко вздохнул. Озябший, он с радостью чувствовал на лице полуденное солнце. В Форуэйзе так же мрачно и тяжело, как всегда, или, может быть, башенная комната на него так подействовала. Он не верит в призраки, но та комната определенно пропитана страданием и горем. Алан огляделся.

Как и говорила Джулиет, сад в лучшем состоянии, чем дом внутри. Газоны выкошены, кусты подстрижены, цветочные клумбы под окнами в полном порядке. Живущий в душе Маркби садовник все это сполна оценил. Когда-нибудь, размечтался он, у него будет подобный сад. В данный момент имеется только патио и теплица, которыми некогда заниматься. Он отправился в обход. Обогнув тисовую изгородь, подстриженную в виде зубчатой крепостной стены — с чрезвычайной любовью, столкнулся лицом к лицу с аккуратным пожилым мужчиной в кардигане, отглаженных брюках и не соответствующих одежде резиновых сапогах.

Они минуту смотрели друг на друга. Потом мужчина объявил:

— Гладстон!

— Премьер-министр при королеве Виктории, — мгновенно угадал Алан.

— Нет, это я Гладстон, — поправил мужчина. — Рон Гладстон. Ухаживаю за садом.

— Ах да, конечно. Примите мои поздравления. Вид великолепный.

Гладстон смягчился, но все-таки резко спросил:

— А вы кто такой?

— Суперинтендент Маркби. — Алан покорно выудил и протянул удостоверение.

Садовник взял, пристально рассмотрел и вернул.

— Обязан чужих расспрашивать, — объяснил он. — Знаете, тут многие ходят.

— Правда? — заинтересовался суперинтендент. — Зачем?

— Половина из чистого любопытства. От другой, осмелюсь сказать, не жди ничего хорошего. Сколько раз уж ловил того самого Ньюмена, который тут шастал.

— Дадли Ньюмен? — удивился Маркби. Хорошо известный местный застройщик.

— Разгадал его игры, — мрачно объявил Рон.

Можно догадаться. Алан огляделся, внезапно разозлившись. Обязательно все кругом застраивать? Несомненно, до Ньюмена дошли слухи о неизбежной продаже усадьбы, и он учуял прибыль. Если удастся дешево купить землю, заставит ее кирпичными коробочками.

— Ворот нет, понимаете, — говорил Рон. — Некоторые думают, будто это общественный парк. Я видел, как тут собак выгуливают! — Садовник побагровел при воспоминании. — Только вчера застал женщину с пуделем. В траву нагадил. Перемолвился с ней парой слов, уж поверьте. Говорю, уходите отсюда и грязь заберите. Дал бумажный пакет и лопату, чтобы собрала. Знаете, иногда, — доверительно продолжал он, — иногда они злятся, владельцы собак. Только я не потерплю безобразия.

— И правильно. Если не возражаете, мне хотелось бы посмотреть сад.

Рон охотно вызвался проводить, и они зашагали по нижней лужайке.

— Много еще можно сделать, да леди не хотят. Очень консервативно смотрят на садоводство. Обратили внимание на соринку в глазу перед домом? На каменную чашу со статуей?

— На фонтан? Обратил.

— Какой это фонтан, когда он не работает? — возразил Рон. — А он не работает. Я им говорю, устрою новый водоем. Чудный маленький пруд с электрической помпой. Если хотят посадить посередине пухлого младенца — пожалуйста. Можно гипсового, еще лучше из фибергласа. Чистить легче. Не хотят даже слушать. — Он скорбно покачал головой.

Маркби сочувственно пробормотал несколько слов, и дальше они шли в молчании. Со временем Рон прокашлялся.

— Не скажу, что удивился при виде вас. Полиции, я имею в виду.

— Вот как? Почему?

— Дело в том парне, который называет себя Яном Оукли, правда? Осмелюсь сказать, странноватая смерть. Я не удивляюсь. С первого взгляда понял: не жди от него ничего хорошего. Непонятный малый. С сумасшедшинкой, если желаете знать мое мнение.

Маркби пожелал узнать.

— Почему? — фыркнул Рон. — Потому что все время твердил, что он владелец дома или, по крайней мере, какой-то его части. С чего это?

— А почему вы были так уверены, что от него нельзя ждать ничего хорошего?

Рон замялся:

— Потому что он везде нос совал. Собственно, я вам готов рассказать. Все на душе висело. Леди не хотел расстраивать.

— Рассказывайте.

Остановились у каменной развалюхи — что-то вроде садового домика или сторожки. Рон прокашлялся, помолчал, подбирая слова.

— Это было в тот день, когда его забрали в больницу. В субботу. По выходным я обычно не прихожу, но после его приезда стал бояться за женщин, которые с ним остаются одни. В начале дня леди отправились за покупками. Кенни Джосс приехал за ними на своем такси. Регулярно приезжает каждую неделю и возит их в город. Они уехали, я работал в саду. Приводил в порядок тисовую изгородь у ворот в том самом месте, где мы с вами сейчас встретились. И надо было смазать секатор…

Рон поведал, как увидел Яна в окно кабинета, где тот вскрывал секретер и что-то в нем искал.

— Не хотел леди расстраивать, поэтому решил сам строго с ним поговорить при случае. Можно сказать, случай представился почти сразу, потому что он вскоре вышел из дома. Принарядился, как никогда еще раньше. Сказал, идет чай пить с какой-то женщиной. Может, выдумал. В любом случае я еще не придумал, что ему сказать, потому отпустил. Живым больше не видел, конечно, так что не пришлось трудиться.

— Значит, вас здесь уже не было, когда он вернулся?

Рон затряс головой.

— От чего он умер? — спросил он. — Наглотался таблеток под выпивку?

— Подробности пока неизвестны. Почему вы так думаете?

— Сейчас часто бывает. Судя по моей газете, во всяком случае.

Ясно, что надо вернуться в дом, рассказать сестрам, как Ян рылся в секретере. Очень жаль, потому что Рон прав, это их растревожит. Однако ничего не поделаешь. Необходимо выяснить, что он искал. Если действительно что-то искал, не просто любопытствовал. Возможно, искал какое-то подтверждение своих претензий на дом? По крайней мере, мнение сестер о Яне хуже не станет. Оно и так уже ниже уровня моря.

— Как бы ни умер, невелика потеря! — заявил Рон Гладстон, кратко выразив общее мнение.

Поблагодарив его за информацию и прогулку по саду, Маркби направился обратно к дому. По пути пришел к выводу, что лучше подходить из сада. Отсюда открывается причудливый, театральный вид на готические окна и резные водостоки.

Сестры Оукли удивились его скорому возвращению, выслушали сообщение с некоторым неудовольствием, но стоически. Дамарис незамедлительно повела его в кабинет.

Пока она отыскивала в связке ключ от секретера, Маркби осматривал пыльные полки. Тома классиков в кожаных переплетах соседствуют с книгами об истории графства, популярными когда-то романами, написанными давно забытыми писателями, рассказами о путешествиях по всему свету и приключениях в Британской империи, старыми журналами. Никто не расставляет их по порядку, не составляет каталога. Возможно, среди них есть несколько сокровищ, о чем он уведомил Дамарис.

Как и ожидалось, она не проявила особого интереса.

— Сомневаюсь, Алан. Почти все это старье собрал мой отец. Он был заядлым читателем, особенно после того, как сел в инвалидное кресло.

Найдя нужный ключ, она вставила его в скважину.

— Это секретер моего деда Уильяма, с которого начались наши беды. Вот его инициалы, видишь? Золоченые, теперь облупились, но все-таки видно. У.П. О. — Уильям Прайс Оукли. Я не удивляюсь, что Ян сюда влез. Можно сказать, даже ожидала. Вряд ли он отыскал что-нибудь интересное, разве что хотел прочесть старые письма или просмотреть счета.

Круглая крышка поднялась с протестующим скрипом.

— Типично для Рона Гладстона уберегать нас от неприятностей, — продолжала Дамарис. — Он очень милый, несмотря на безумные идеи по поводу сада. Приходится его одергивать, иначе не знаю, что он тут натворил бы. Рассказывал тебе про пруд, который хочет устроить?

Алан подтвердил, что рассказывал.

— Всем рассказывает, — вздохнула Дамарис. — Ну вот.

Маркби уставился на перевернутое вверх ногами содержимое секретера:

— Так и было, когда вы в последний раз заглядывали?

— Более или менее, — подтвердила Дамарис. — Половину надо выбросить, только, знаешь, все продолжают совать туда что-нибудь. — Она вытащила пачку конвертов, перевязанных красной ленточкой. — Это последние письма моего брата Артура. Родители их хранили, и мы храним. После нас никого не заинтересуют. Может быть, их надо сжечь.

— Не спешите, — посоветовал Маркби. — Иногда старые письма представляют музейную ценность.

Он сказал что-то не то. Дамарис окаменела.

— Вряд ли мне бы хотелось, чтобы нашу личную семейную переписку читал кто попало.

Алан не стал указывать, что ее мог читать Ян, попросив вместо этого:

— Может, посмотрите, не пропало ли что или лежит не на месте?

Дамарис придвинула кресло и села, озадаченно глядя на груды бумаг.

— Не торопитесь. Я здесь обожду, если не возражаете.

Он тоже устроился в кресле, пока она методично выдвигала ящички, время от времени останавливаясь на чем-то непонятном или пробуждающем воспоминания. Наконец завершила осмотр, отложив в сторону два длинных конверта.

— По-моему, он вот это искал. Конверты были открыты, теперь запечатаны. Возможно, прочитал содержимое и заклеил, чтобы отрицать, если его уличат.

— Можно спросить, что там? — Маркби встал и подошел к ней. — В самых общих чертах.

— Не возражаю, и, смею сказать, Флоренс тоже. Здесь наши завещания. Твоя сестра составила несколько лет назад. Очень простые, для Яна ничего интересного. Мы обе оставляем все той, кто дольше проживет. Если я уйду первой, все Флоренс получит. Если она, ее доля останется мне. У нас никого больше нет. — Она с сомнением подняла глаза. — Вряд ли Яну это интересно, правда? В конце концов, он же не думал, будто мы ради него изменим завещания?

— Возможно, собирался попробовать вас убедить… да, по-моему, вполне вероятно. Сначала ему надо было точно узнать о нынешнем положении дел — существуют ли другие наследники, не будет ли протестов при изменении завещаний. Думаю, он был доволен, что на его пути никто не стоит. — Алан вдруг устыдился. — Простите, что я так говорю о вашем родственнике. Ваших переживаний это нисколько не облегчает.

— Говори сколько хочешь, — сказала Дамарис, сунув конверты на место. — Я ни секунды не сомневалась, что он эгоист и интриган. Хотя не заставил бы нас изменить завещания! — Старая женщина улыбнулась широкой, омолодившей ее улыбкой, и вдруг стало ясно, какой она когда-то была привлекательной. — Мы с Флоренс бываем ужасно упрямыми!

Глава 14

Инспектор Джонатан Вуд из бамфордской полиции занимался остаток недели обычной работой, благословляя судьбу за то, что он простой страж закона, а не юрист. Каждый вечер покупает газету, читает судебные отчеты, написанные Стэнли Хакстейблом. Дело уже застопорилось, тем более что Уотчетт, садовник из Форуэйза, никак не мог понять, что показания с чужих слов не принимаются во внимание в ходе судебного разбирательства. Сбитый с толку, он начал грубить на свидетельском месте и был удален из зала. Это не пошло на пользу обвинению.

По сравнению с судейским крючкотворством полицейская работа кажется совсем простой. Собираешь доказательства, достаточные для ареста злоумышленника, и передаешь его в руки закона. А потом, ах, потом начинается кропотливая работа. Улики рассматриваются под микроскопом, обстоятельства прочесываются мелким гребнем. И ты, как полицейский, по ночам себя спрашиваешь: все ли сделано? Не упущено ли что-нибудь?

Эмили открыла дверь, когда он подходил. Должно быть, у окна поджидала. Как всегда, сняла с него пальто, однако не повесила, а так и держала в руках, пристально вглядываясь в его лицо, и он быстро надел довольную маску.

— Ну, — жизнерадостно сказал он, — что у нас сегодня?

— Рубленая свинина, — ответила дочь, — и пудинг.

— Рубленая свинина моя любимая. И пудинг? Ты меня балуешь.

Ее не проведешь. Никогда не удается. Хотя в данный момент она ничего не сказала.

— Выходила сегодня? — поинтересовался Вуд.

— К бакалейщику, — кивнула дочь. — За чаем.

Лавка рядом на углу, но все-таки лучше, чем ничего. Нехорошо, что она заперта в доме, как какой-нибудь заключенный. Это нездорово и может отразиться на психике. Одно дело, которое он когда-то расследовал, из головы не выходит. Соседи заявили, что некую женщину держат взаперти. Когда пришли на место, дело оказалось совсем другим, гораздо хуже. Бедняжка страдала душевным расстройством, боялась выходить на улицу. Дошло до того, что отказывалась покидать свою комнату, жила отшельницей. Запах там стоял жуткий. На предложение выйти в сопровождении Вуда ответила дикими воплями. Разумеется, Эмили не такая. Не сумасшедшая. Но все с чего-нибудь начинается.

— Очень хорошо, дорогая, — кивнул он. — Тебе необходимо размяться.

Дошли до пудинга, поистине великолепного, воздушного и легкого как перышко, напичканного изюмом. Дочь поставила его на стол с гордостью. Вуд просиял и потянулся за патокой.

— Надеюсь, тебе станет лучше, — сказала Эмили. — Ты слишком усердно работаешь.

— Обязательно станет. Умирающий сел бы и дважды подумал, прежде чем отдаваться в руки смерти. Ничто не помогает привести мир в порядок, — изрек Вуд, щедро поливая патокой двойную порцию пудинга, положенную на тарелку дочерью, — лучше доброго пудинга.

— Я думаю побывать в суде в понедельник, — спокойно объявила Эмили.

Вуд опешил. Откинулся на спинку стула, положив на стол руку с ложкой.

— Поехать в Оксфорд, дорогая? — Неслыханно. — Как? Одна?..

— Я говорила с миссис Холдсворт. Она тоже хочет поехать, составит мне компанию. Не возражаешь? С удовольствием проедусь в поезде. Мы сядем в зале среди публики. Можно?

— Да-да, дорогая, конечно. — Миссис Холдсворт, ближайшая соседка, энергичная практичная вдова, питает материнские чувства к Эмили и несколько другие к самому инспектору. Он старательно уклоняется от миссис Холдсворт. — Но… — запнулся Вуд. Мечтал услышать, что дочь хочет расширить свой мир за пределы нескольких улиц вокруг дома. Но ехать на процесс Оукли… И он робко пробормотал: — Не знал, что миссис Холдсворт интересуется судебными делами.

Уставившись в тарелку, Эмили тихо сказала:

— Ее резонов не знаю, но я хочу поехать не из простого любопытства. Не могу объяснить. Хочу его увидеть. Хочу увидеть Уильяма Оукли.

Пудинг утратил вкус. Неужели обаяние Оукли так велико даже на расстоянии, что Эмили на него поддалась?

— Возможно, процесс тебе не понравится. Знаешь, все это весьма неприятно. — Вуд молча проклял миссис Холдсворт. Идея наверняка от нее исходит.

— Я услышу то, чего ты мне еще не рассказывал?

Вуд попался.

— Ну хорошо, — тяжело вздохнул он. — Тогда поезжай.

Глава 15

Почти все со смешанными чувствами относятся к утру понедельника. Обычно Мередит не возражает против возвращения на работу после выходных, но все изменилось, когда понедельники начали означать возвращение к Адриану. Не помогает и то, что в этот конкретный понедельник он особенно доволен собой. Она невольно вспомнила ошибочную уверенность Яна в его собственном обаянии. Адриан даже любезен на некий покровительственный манер. Возможно, надеется, что Мередит спросит о причинах такого прекрасного настроения, но она не собирается проявлять любопытство. Напротив, изо всех сил старается его игнорировать, но это непросто. Торчащий в дальнем конце кабинета костюм цвета индиго все замечает, как вечно присутствующая дуэнья. Напряжение нарастает. Сразу после двенадцати, когда она подумывала пораньше пойти на ланч, зазвонил телефон.

— Мередит? Это я.

— Ох, Алан! — с облегчением воскликнула Мередит и тут же сообразила, что тон у него напряженный. Сердце упало, она резко спросила: — Что-то случилось?

Адриан принялся исполнять сложную пантомиму, изображая, что перебирает бумаги и ничего не слышит. Марсель Марсо выглядел бы естественнее.

Голос Алана тихо сказал ей в ухо:

— Звоню наспех сообщить неожиданное известие. Боюсь, плохое. — Краткая пауза. — Ян Оукли мертв.

— Мертв? — воскликнула Мередит.

Голова Адриана вздернулась.

— Но… это невозможно!.. — Она недоверчиво взглянула на трубку в собственной руке. В памяти возник образ Яна, каким она его видела в последний раз, когда он от нее уходил: губы изогнулись в ухмылке, темные глаза горят презрением… Что с ним могло случиться? Это какая-то ошибка.

— Возможно. Так и есть. Вечером расскажу подробнее. Если с тобой тем временем свяжется Джулиет Пейнтер, отделайся от нее. Наверняка захочет встретиться, обсудить, если знает, а я смею сказать, знает, поскольку Джефф проводит анализы после вскрытия. Думаю, не стоит тебе с ней общаться сегодня, пока нам так мало известно.

— Почему Джефф участвует? — спросила Мередит, стараясь выдерживать относительно нормальный тон, повернувшись спиной к Адриану, но чувствуя, что он ловит каждое слово.

— Похоже на отравление.

Кошмар. Мередит сглотнула, но в горле пересохло, изображать нормальный тон невозможно.

— Знаешь, когда он приходил в субботу на чай, — прохрипела она, — я бисквит приготовила.

— Сомневаюсь, что дело в твоей готовке, — утешил ее Алан. — Вечером поговорим.

Мередит положила трубку и, повернувшись, обнаружила Адриана не за его столом, а возле своего.

— Дурные вести? — полюбопытствовал он, сверкнув глазами.

— Несколько неожиданные, но беспокоиться нечего, — отрезала она.

— В семье что-то случилось? — Розовое лицо выражает лишь сдержанное участие, но воздух вокруг него вибрирует от волнения.

— Ничего подобного. Все в порядке, Адриан. Не волнуйтесь. — Мередит схватила сумку. — Пойду на ланч. — И оставила его, удрученно смотревшего вслед.

Столовая почти пуста. Мередит огляделась, заметила знакомого из консульского отдела, направилась с подносом к его столику.

— Разрешите?

— Конечно, — кивнул он и ткнул ножом на пустой стул напротив. — Садитесь.

Она уселась, откусила кусок тоста с яичницей.

— Майк, вы ведь в отделе Восточной Европы, правда? Имеете дело с Польшей. Можно попросить об одолжении? Надо кое-что проверить.

— Без проблем, — кивнул он, жуя. — Что?

— Хотелось бы знать, известно ли что-нибудь в нашем посольстве в Варшаве о некоем Яне Оукли. Он польский гражданин британского происхождения. — Она повторила по буквам фамилию.

— После ланча узнаю. Почему вы им интересуетесь?

— Я… с ним в Бамфорде познакомилась. Любопытно.

Майк взглянул ей в глаза:

— Только любопытно? Или есть подозрения?

— Теперь уже не имеет значения. Он мертв.

— Господи помилуй, у вас снова убийство? — В тоне Майка изумление с любопытством.

— Пожалуйста, не делайте из меня серийного убийцу! Я волей случая вмешиваюсь в подобные дела, потому что… Слушайте, мне действительно неизвестно, убит он или нет. Просто мертв. Хотелось бы заранее вооружиться или обезопаситься, не знаю… Не люблю неприятных сюрпризов и только что получила.

Майк хмыкнул.

— Кстати, как вы уживаетесь в одном кабинете с тем типом? — И когда Мередит призналась, что не очень, продолжил: — Я разговаривал кое с кем, знавшим его пару лет назад на Ближнем Востоке. Сослуживцы его не сильно любили. Будьте осторожны. Ходят слухи, что ему нельзя доверять.

— Я и не собираюсь, поверьте, — чистосердечно заверила коллегу Мередит.

— Знаете, он всех вокруг о вас расспрашивает.

— Что? Я даже понятия не имела…

— Слышал, как вы играете в Шерлока Холмса. Если собираетесь еще во что-то ввязаться, ради бога, не проговоритесь!

Как и предполагал Алан, Джулиет позвонила сразу после обеда. Предложила встретиться после работы, выпить и обсудить новость.

— Мне действительно надо домой, — ответила Мередит. — Отложим на другой день.

— О смерти Яна надо поговорить сегодня! — отрезала Джулиет. — Необходимо быстро разобраться. Представляешь, что это означает для Дамарис и Флоренс?

— Это дело полиции, — увернулась Мередит, сославшись на формальности. — Всех нас будут опрашивать, вряд ли следует заранее обговаривать.

— Чепуха. Именно сейчас и надо. Слушай, я прошу тебя выкроить всего полчаса. Тебе кто-нибудь запретил обсуждать? Алан? Пусть своим подчиненным приказывает, а простых граждан оставит в покое. Ты имеешь полное право со мной поговорить.

Предположение, что она подчиняется приказам Алана, сработало. Полчаса ничего не меняют; надо только старательно выбирать выражения.

— Возле вокзала есть паб «Герцог Веллингтон»… Там встретимся.

— Так что же происходит? — донесся голос Адриана с другого конца, когда Мередит положила трубку. — У вас неприятности?

Она окинула надоедалу ледяным взглядом, давая понять, чтобы не совал нос в ее дела.

К несчастью, когда собралась уходить, в дверь вошел Майк. Хуже того — не увидел Адриана, копавшегося в картотеке за шкафом.

— Насчет того самого Оукли, о котором вы спрашивали… — начал он.

Черт побери, мысленно выругалась Мередит. Надо было предупредить, чтобы сообщил приватно. Она вскочила, желая вытолкнуть его в коридор, но поздно.

— Года полтора назад он наводил справки насчет британского паспорта, но получил отказ. Потом явился с историей о каком-то завещании, по которому получит целое состояние, если поедет в Англию и заявит претензии. Ему велели найти адвоката. Возникло впечатление, что у него не все шарики на месте. Это вы хотели узнать?

— Спасибо, Майк. Знаете, это чисто личное дело. — Мередит указала глазами на невидимого Адриана.

Майк смутился и виновато сморщился. Как только он ушел, Адриан вынырнул из укрытия:

— Кто такой Оукли?

— Никто. Не лучше ли вам заниматься своими делами?

Адриан бросил на Мередит неожиданно злобный взгляд:

— Надеюсь, не таскаете из огня каштаны ради вашего друга копа?

В зловещем тоне прозвучал десяток предупреждающих звонков, но Мередит сумела изобразить удивление:

— Боже сохрани!

Его губы неприятно дернулись, он на долю секунды обрел поразительное сходство с покойным Яном Оукли.

Джулиет явилась в паб первой и уселась в углу, потягивая джин с тоником. Какой-то посетитель, прислонившийся к стойке бара, внимательно ее разглядывал, явно готовясь направиться в ее сторону. Однако, увидев подходившую Мередит, передумал и переключился на барменшу. Мередит шлепнула кейс на банкетку, обтянутую искусственной кожей, умудрившись одновременно поставить на стол бокал белого вина и не расплескать. Это небольшое достижение доставило ей удовольствие. Она села.

— Ну, пришла, как ты просила. Но тебе наверняка известно больше, чем мне. Я знаю только, что он мертв, предполагается отравление.

Паб наполнялся народом, забегавшим выпить полпинты перед возвращением по домам. По крайней мере, никто не подслушает в таком шуме, когда все кругом болтают.

— Полиция нашла завещание Уильяма Оукли? — потребовала ответа Джулиет.

— Откуда я знаю?

Алан прав, не надо было соглашаться на встречу. Все вечно думают, будто Мередит располагает полной информацией, имеющейся у полиции. Больше того, неизменно уверены, что можно уговорить ее поделиться. Никто никогда не верит, что она не располагает и не поделится, даже если бы знала.

Джулиет нетерпеливо забарабанила по столу ярко-красными ногтями:

— Возможно, его не существует. Возможно, никогда не было. Возможно, все это — изощренное мошенничество, — с надеждой заключила она. — Каждому видно, что он прохвост. Согласна?

Мередит закусила губу. Если Майк получил верные сведения, то Ян задолго до приезда в Англию объявлял о существовании польского завещания Уильяма Оукли. Конечно, возможно, это было предусмотрено планом.

Тем не менее она с любопытством прищурилась на Джулиет:

— Ты его не видела?

Джулиет затрясла головой:

— Оригинала не видела. Он показал какой-то заверенный перевод, по его утверждению. Лора сняла копию, но сказала, что без оригинала ничего точно не скажешь. Я, конечно, попросила Яна представить оригинал, а он сказал, что документ в Польше у его адвокатов. Если хочешь знать мое мнение, либо боялся выпускать его из рук, либо не хотел, чтобы кто-нибудь пристально его разглядывал. Без конца намекал, что оригинал существует. Обещал представить, «когда придет время» — его точное выражение. — Она перестала назойливо стучать ногтями и резко объявила: — Его убили. Никто пока этого не сказал, не вымолвил слово, но так и есть, увидишь.

— Если его убили из-за завещания, — осторожно вставила Мередит, — тогда на самом деле не важно, существует оно или нет. Значит, кто-то поверил, что существует.

— Имеешь в виду Дамарис, Флоренс и меня? Это мы заинтересованы в продаже Форуэйза. Ну, я крысенка не травила, и абсолютно уверена, сестры Оукли тоже!

— Возможно, завещание вообще ни при чем, — заметила Мередит. — Неизвестно, в чем Ян еще был замешан.

— Я готова поверить, что он по уши в грязных делах, — ответила Джулиет. — Но как это установить? Его вполне могла убрать мафия.

— По-моему, мафия просто расстреливает. Это надежней яда, и результат мгновенный. Интересно, чем он отравился, — задумчиво проговорила Мередит.

Смешно беспокоиться из-за бисквита. Сама съела кусочек. Даже не затошнило. Она потянулась за кейсом.

— Знаешь, мне в самом деле надо идти, иначе не найду в вагоне свободного места. — Задумалась, охваченная воспоминаниями. — Здесь я встретилась с Яном… в поезде. Как подумаю, невольно чувствую жалость. Он так… радовался, что приехал, увидел дом…

— Разве можно жалеть человека, который при жизни причинял одни неприятности, а после смерти причинит еще больше? Сообщишь, если Алан что-нибудь узнает?

— Если хочешь узнать, как продвигается следствие, читай газеты или сама спрашивай Алана, — объявила Мередит.

— Обязательно, — уверенно кивнула Джулиет.

Маркби не знал, что Мередит сидит в пабе с Джулиет Пейнтер, у него были свои заботы. Почти в то же время, как подруги встретились, он прибыл в морг.

В конце дня позвонила помощница доктора Фуллера и спросила, не сможет ли суперинтендент заехать. В ее устах это прозвучало как приглашение на веселую вечеринку, но Алан лучше знает.

— Сейчас? — переспросил он, взглянув на часы. Известно, что Фуллер связан бесчисленными семейными обязанностями, сосредоточенными на трех его талантливых дочерях. Постоянно мчится то на школьный концерт, то на репетицию в церковном зале, и почти всем известно, что, задержав его после четырех, рискуешь нарваться на грубость. Фуллер приступает к работе с утра пораньше, чтобы потом пораньше уйти. Так какое же срочное дело помешало ему послушать последнее выступление струнного трио?

— Доктор ждет, — сказала помощница и добавила в оправдание, видимо понимая, что случай неслыханный: — Это очень важно. Доктор Пейнтер тоже здесь.

Маркби пообещал скоро быть, положил трубку. Наверняка насчет Яна Оукли. Но почему не послать письменное заключение, как обычно? Что за срочность?

И он с тоской отправился. Самое тягостное в его профессии — посещение морга. Были времена, когда он обязан был присутствовать при вскрытии. Теперь же препоручает другим неизбежные тяготы. И все равно не любит бывать даже близко от морга. Конечно, пора бы привыкнуть к распотрошенным трупам и внутренним органам в склянках. Только он не смог привыкнуть. Невозможно не видеть в останках конкретного человека. Будем надеяться, никогда не привыкнет. Как только перестанет видеть человека, пора подавать в отставку.

Фуллер не проявлял обычного оптимизма, Джефф Пейнтер тоже. Маркби никогда не видел его столь смущенным, даже растерянным.

— Хорошо, что приехал, Алан, — сказал он, пожав ему руку. — Можно было бы обождать до завтра, но в данных обстоятельствах…

Маркби вздернул брови.

— Сейчас пошлю за кофе, — объявил Фуллер. Голос звучит глухо. — Вряд ли девочка домой ушла. — И потянулся к телефону.

— Спасибо.

Кофе ждали в неловком молчании. Когда помощница Фуллера удалилась, Маркби решительно приступил к делу:

— Ну, чем могу помочь? Речь пойдет об Оукли, как я понимаю?

— Конечно, вам уже известно, — вздохнул Фуллер, маленький пухлый мужчина с песочными волосами и круглыми темными глазками. Он всегда напоминает Алану хомяка, особенно когда, как в данный момент, смотрит на него с опаской и интересом, сложив на животе пухлые руки.

— Известно то, что написано в протоколе, и я жду от вас заключения о вскрытии.

— Мне пришлось обратиться к коллеге, — быстро пояснил Фуллер, кивая на Джеффа. — Я не специалист по ядам. Естественно, распознал внешние признаки. Изменение цвета кожи, предсмертные мышечные судороги, рвота, а после вскрытия разрушение слизистой оболочки желудка. Отослал образцы в лабораторию Пейнтера.

Патологоанатом откинулся на спинку кресла, давая понять, что сказал, что положено, и больше ничего не скажет.

— Когда я услышал, о ком идет речь, — вступил в свою очередь Джефф, — то все бросил и занялся присланными образцами. Справился быстро. Проверил и перепроверил, конечно, потому что сначала не поверил собственным глазам. — Он сделал глубокий вдох. — Мышьяк.

— Мышьяк?! — почти выкрикнул Маркби. — Точно?

— Столетней давности, — вставил Фуллер и снова закрыл рот.

— Разумеется, точно, будь я проклят, — буркнул Джефф не столько сердито, сколько отчаянно. — Пожалуй, я установил это так быстро, поскольку мы на днях толковали об этом у нас на новоселье. Что чертовски облегчило дело, Алан! Ведь мы рассуждали не только о мышьяке, но и о сестрах Оукли. Моя сестра помогает им продать дом, купить квартиру. На следующей неделе откуда-то возник Ян, и Мередит привезла его в Форуэйз, если позволишь напомнить. Он притормозил продажу усадьбы. Все пришли в ярость. Джулиет буквально взбесилась. Сестры Оукли были в отчаянии. Моя жена помчалась отлавливать Яна и разбираться — к счастью, не нашла. Вы с Мередит поймали его в каком-то местном пабе, чтобы объяснить ошибочность действий. Как я понял из слов своей жены, в субботу Мередит пригласила Яна на чай. Теперь этот испорченный парень мертв, как баран. — Джефф махнул рукой на холодильник для трупов. — Понимаешь? Мы все попадаем в чертовски сомнительное положение. Все вокруг него кружили, как мошки у свечки, с той самой минуты, как он ступил на британскую землю.

Маркби воздел обе руки, стараясь успокоить оратора. Фуллер, успешно сняв с себя ответственность, наблюдал за обоими с циничным равнодушием.

— Полегче, Джефф, — убедительно попросил Алан. — Извини, если тебе показалось, будто я усомнился в твоих заключениях, но не ты ли рассказывал на новоселье, как Черная вдова из Лудена вышла на свободу благодаря сомнительным криминалистическим доказательствам?

— Да ладно! — взорвался Пейнтер. — Это было сорок лет назад! Техника нынче гораздо тоньше, и в любом случае я тебя уверяю, что ни я, ни присутствующий здесь доктор Фуллер не могли ошибиться!

Фуллер испугался, что его опять привлекли к разбирательству.

— Безусловно, — твердо заявил он. — За Пейнтера не скажу, а со своей стороны подтверждаю, что у покойного наблюдаются все физические признаки отравления.

— Хорошо, — кивнул Маркби, стараясь придерживаться метода среди всеобщего безумия. — Если это мышьяк, он принял его внутрь?

— Почти наверняка, — кивнул Фуллер. — Судя по состоянию слизистых желудка и пищевода.

— Я не проводил вскрытие, — подхватил Джефф, — но проанализировал содержимое желудка и согласен с коллегой. В принципе глотать мышьяк не обязательно. Можно просто долго пользоваться какой-то мазью, где он содержится. Древние египтяне употребляли косметику с содержанием мышьяка, и, возможно, многие от этого умерли.

— Значит, мы говорим об убийстве? — настаивал Маркби.

— Думаю, он мог сам принять, — задумчиво пробормотал Джефф.

— Самоубийство? — подхватил Алан. — Надо подумать. Хотя мне казалось, что случаи самоубийства с помощью мышьяка завершились на мадам Бовари.

Джефф покраснел и завертелся в кресле:

— Ну… есть еще вариант… чисто теоретический. По-моему, в некоторых сельских районах Центральной Европы до сих пор верят в пользу строго дозированного употребления мышьяка. Начинают с малых доз, постепенно увеличивают. Невероятно, но переносят. Хотя сто миллиграммов обычно смертельны. — Он вздохнул и продолжил с глубоким сожалением: — В данном случае подобный вариант исключается. Здесь нет никаких признаков постепенного накопления яда в организме. Он принял большую дозу, более чем достаточную для летального исхода. Разумеется, вы понимаете, что я не завершил исследование, но основные выводы вряд ли в дальнейшем изменятся.

— Хорошо, Джефф. Прошу вас обоих как можно скорее дать письменные заключения. Сумеете?

Фуллер кивнул, Джефф Пейнтер выглядел удрученным.

— Позволь напомнить, Алан, если ты забыл. На вечеринке в честь новоселья я упомянул, кроме прочего, об убийстве Коры Оукли в усадьбе Форуэйз в восемьсот восьмидесятых годах. И дал Мередит почитать записки по этому поводу.

— Да, она их читает, — подтвердил Алан. — Осмелюсь заметить, это ее вечернее времяпрепровождение.

— Знаю, Джулиет мне не все рассказала, но ведь ты уже в курсе, да? — жалобно промямлил Джефф. — Фуллер, по-моему, тоже…

— О да, — очнулся Фуллер. — Дело довольно громкое. Мужа обвинили, потом оправдали. Он воспользовался мышьяком.

— Ну конечно, — сказала вечером Мередит, — в такие моменты все заявляют, что не могут поверить. Но я действительно не могу.

— Лучше поверь, — буркнул Алан.

— Стараюсь! Только он был такой… живой в субботу, назойливый, самодовольный по обыкновению. Теперь я себя чувствую виноватой.

— В чем, ради всего святого? После первого знакомства с ним вы все меня уговаривали связаться с Интерполом, — напомнил он.

Никто не любит напоминаний о собственной непоследовательности, и Мередит неохотно признала:

— Возможно, мы не дали ему шанса. Может быть, он не соврал, что отказался от претензий на Форуэйз и на деньги сестер Оукли…

— Тогда ты ему не поверила, почему теперь веришь? В любом случае слишком поздно менять свое мнение. Он мертв. Кто-то как-то подсунул ему мышьяк. Многие желали убрать его с дороги, включая пару старых сестер, сестру и жену эксперта по ядам. Все знали, каких от него можно ждать неприятностей. Мы с тобой специально отправились в «Перья», чтобы сделать Яну предупреждение. Короче, у всех у нас рыльце в пушку.

Вечер скорее прохладный, чем зябкий, но в камине горит небольшое полено, ради тепла и уюта, как поняла Мередит, чтобы воцарился покой. Дерево потрескивает, брызжет искрами. Надо ли рассказать Алану о встрече с Джулиет Пейнтер, несмотря на его совет не встречаться? Пожалуй, не надо. Он уже не в духе, а она не обязана отчитываться за каждую минуту.

— У нас с тобой не было мотива для убийства Яна, — твердо заявила она. — Возможности тоже, если на то пошло. Я не желала его смерти. Просто хотела, чтобы он вернулся в Польшу, перестал терзать сестер Оукли и осложнять жизнь Джулиет, чтобы она перестала мне жизнь осложнять. Мы его знали, и он нам не нравился, но мы с тобой только старались помочь, вот и все.

— Завтра мне предстоит объяснить это главному констеблю. Он вызывает меня ровно в девять.

Мередит прильнула к плечу Алана:

— Тебя ведь не отстранят от расследования?

— Могут отстранить. Я поспорю. С детских лет знаю Оукли, поэтому хочу заниматься их делом. Хотя именно поэтому и не должен заниматься.

— Если это тебя утешит, — мрачно сказала Мередит, — не ты один скомпрометирован. Я попросила коллегу из консульского отдела узнать, нет ли чего на Яна в нашем посольстве в Варшаве. — Она вкратце изложила полученную от Майка информацию. — Адриан подслушал. Ты должен меня прикрыть. Можешь завтра с утра до визита к главному констеблю послать официальный запрос? По-моему, интересно, что Ян заговорил о завещании полтора года назад. Это указывает, что оно действительно существует. — Она стряхнула уныние и оживилась. — Бьюсь об заклад, не только существует, но и где-то здесь спрятано. Не верю, что осталось в Польше у какого-то адвоката. Ян должен был его с собой захватить. Для него это пропуск к богатству.

— Я осматривал его комнату, ничего не увидел. Потом криминалисты на месте работали и тоже ничего не нашли. — Алан пожал плечами. — Но ведь ты была в Форуэйзе. Там столько потайных местечек, за год не осмотришь. Можно все разобрать по кирпичикам и не заметить.

Он прокашлялся и смущенно спросил:

— От того бисквита что-нибудь осталось?

— Конечно. На кухне. Сейчас принесу. — Она поднялась.

Он еще сильней смутился:

— Нет… спасибо… хотя наверняка очень вкусно. Я… должен отдать образец на анализ.

Мередит раскраснелась, глаза гневно сверкнули.

— Неужели ты думаешь?.. Зачем мне было травить этого негодяя? Я сама тоже ела!

— Мы должны установить, что он делал в каждую минуту последнего дня, — перебил ее Алан. — Проверить все, что ел, начиная с завтрака. Завтракал дома. Насчет ланча не знаю. Потом пил с тобой чай. Ужинал, видимо, в «Перьях». Все это необходимо исследовать. Что он делал после, неизвестно. — Он помолчал и добавил: — Может, знал еще кого-нибудь в Англии? Еще кому-нибудь угрожал или кто-то ему угрожал?..

— Если знал только сестер Оукли, — тихо сказала Мередит, — и грозил им немалыми неприятностями, то Дамарис и Флоренс очевидные подозреваемые. Но ведь это смешно! Две старушки?..

— Согласен, по меньшей мере невероятно. — Алан припомнил свой визит в дом. — Джулиет верно оценила состояние усадьбы. Земля стоит дороже, и как минимум один застройщик интересуется. Помнишь Дадли Ньюмена? По-моему, в доме можно устроить отель. Нарисовать пятно на полу в комнате, где умерла Кора, рассказывать историю об убийстве. Многим понравится.

— Зачем ты так?.. — пробормотала испуганно Мередит.

— Висельный юмор — специальность копов. За дом просто стыдно. Когда я туда ехал, подспудно подумывал, может, он нам с тобой подойдет.

— В таком состоянии, как вы с Джулиет описали? — Она недоверчиво затрясла головой.

— Зато дешево. Привели бы в порядок. Нет, едва ли привели бы. Восстановлению не подлежит. Очень жаль. Журналистам понравится, когда история выйдет на свет. Представляешь? Гибнущий дом, сестры-затворницы, не говоря уже о загадочной смерти в том же семействе много лет назад… Снимки будут во всех газетах, могу поспорить. Сестры Оукли привлекут к себе нежелательное пристальное внимание. Не знаю, как они это воспримут. На отшельниц они, конечно, не тянут, но, без всякого сомнения, предпочитают жить своей жизнью. — Алан помолчал и сказал резко: — Необходимо выяснить, откуда взялся мышьяк. Тогда и убийцу вычислим. В лавочке его нынче не купишь, с химического завода тоже тайком не вынесешь. Современному убийце раздобыть мышьяк гораздо труднее, чем некогда Уильяму Оукли.

Не слыша ответа, он вопросительно взглянул на Мередит.

— Deja vu,[10] — угрюмо пробормотала она. — Полный бред. Два убийства в Форуэйзе, одно за другим через сто лет, в обоих случаях мышьяк… В первом убийстве обвинили Уильяма, но он избежал наказания. Жертвой второго стал его правнук. Как будто кто-то ждал все это время, чтобы отомстить.

Глава 16

В понедельник утром Стэнли Хакстейбл отправился в суд, живо представляя, как защитник мистер Грин начнет свою речь. Потирая руки на бамфордском вокзале в ожидании поезда до Оксфорда, огляделся в поисках представителя агентства Рейтер и, не обнаружив, почувствовал одновременно облегчение и беспокойство. Представитель международного агентства печати стремился свести знакомство с кем-то из местных жителей — естественно, не ради компании. Теперь его не видно, куда подевался? Проспал? Что-нибудь разузнал, опередив Стэнли?

Раздумья о мужчине из агентства Рейтер разом вылетели из головы, когда на перрон вышли две женщины. Одна средних лет, с виду очень приличная. Другая, судя по фигуре и походке, гораздо моложе. Точно не скажешь, ибо лицо закрыто плотной вуалью, будто она в глубоком трауре. Старшая суетится вокруг младшей, которая сильно нервничает.

Кто это? Молодая вдова с матерью?..

Тут вуаль всколыхнул ветерок, открыв на мгновение очаровательный левый профиль. Однако репортера больше заинтриговала реакция молодой женщины. Она стремительно вздернула руку, оправив вуаль, и быстро огляделась — не заметил ли кто. Если при этом в поле ее зрения попал Стэнли, то она увидела молодого человека, внимательно разглядывавшего железнодорожные рельсы.

Подошедший поезд заскрежетал колесами, с шипением выпустил пар, окутавший платформу и пассажиров запашистым облаком. Когда оно рассеялось, женщины исчезли. Репортер пожал плечами и поднялся в вагон.

Представитель агентства Рейтер прибыл раньше и уже сидел в ложе для прессы, заняв место Стэнли, ближайшее к свидетельскому. Больше того — он уже раздобыл информацию, о чем тут же сообщил:

— Вызовет ту самую няньку для дачи показаний.

— Кто, старик Грин? — недоверчиво переспросил Стэнли. — Никогда.

— Так я слышал. Возможно, разумно. Если она произведет подобающее впечатление честной, порядочной девушки и всякое такое, свидетельства экономки рассыплются в прах.

— Чертовски рискованно, — заметил Стэнли и добавил:

— Ох, провалиться мне на этом самом месте!..

Представитель агентства Рейтер кивнул в знак согласия, однако ошибочно истолковал последнее восклицание. Как бы ни удивило репортера «Бамфорд газетт» известие о намерениях защитника, еще больше ошеломило его появление среди публики женщин, которых он видел на бамфордском вокзале.

Похоже, они обсуждали, где сесть. Старшая склонялась к нижним рядам, откуда лучше видно. Молодая возражала и в конце концов одержала победу. Они уселись в самом верхнем ряду, забившись в дальний угол. Вскоре их загородили другие. Зал в кратчайшее время заполнился. Стэнли задумчиво застучал карандашом по блокноту. Чутье репортера подсказывало, что тут кроется своя история, только непонятно, что ее связывает с происходящим судебным процессом.

Представитель агентства Рейтер получил верные сведения. Мистер Грин действительно вызвал Дейзи Джосс. Все вытянули шею, когда она шла к свидетельскому месту. Занятый делом Стэнли писал: «Дейзи очень хорошенькая бойкая девушка с темными кудряшками, свежим лицом, — и добавил для женщин-читательниц: — На ней черная соломенная шляпка-канотье, украшенная гроздью вишен».

Мистер Грин с благосклонной улыбкой установил ее личность и занятие в доме в момент смерти миссис Оукли.

— Вы были довольны своим положением? — уточнил он. — Миссис Оукли к вам хорошо относилась?

Дейзи ответила, что миссис Оукли всегда относилась к ней хорошо и она, Дейзи, была очень довольна. На вопрос, хорошо ли относился к ней мистер Оукли, Дейзи твердо ответила, что редко видела мистера Оукли. Этот джентльмен постоянно был занят своими лошадьми и собаками. Редко заходил в детскую.

Отвечая на следующие вопросы, она рассказала, что в роковой вечер проснулась в своей комнате рядом с детской от криков в саду. Она узнала голос миссис Баттон. Потом из своего окна увидела прыгавший свет фонаря, двигавшийся к конюшням. Через несколько минут миссис Баттон пробежала обратно к дому с фонарем в руке: Дейзи хорошо ее видела в свете фонаря и луны. Вскоре она услышала стук копыт.

— Не собирались спуститься и выяснить, что происходит? — спросил мистер Грин.

— Нет, сэр, это не мое дело. В любом случае ребенок проснулся и закапризничал. Я с ним посидела, пока не заснул, и вернулась к себе. — Дейзи помолчала и добавила с дрожью в голосе: — Наутро узнала, что миссис Оукли мертва. Она была очень милая.

— Вы по-прежнему служите нянькой в Форуэйзе?

— Да, сэр. Сначала собиралась уйти, как услышала, что миссис Оукли насмерть сгорела. Но мистер Оукли сказал, что ребенок потерял мамочку, что очень плохо, и будет еще хуже, если заодно потеряет няньку, которую знает и ей доверяет. Мистер Оукли очень переживал за мальчика. Поэтому я согласилась остаться.

Мистер Грин огорченно заметил:

— Вы слышали свидетельские показания насчет ваших неподобающих отношений с хозяином.

Тут мисс Джосс словно очнулась.

— Неправда! — крикнула она. — Это гнусная ложь. Я порядочная девушка. Никто не обвинит меня в дурном поведении!

— Вы слышали, как это было сказано в суде, — по-прежнему озабоченно повторил мистер Грин.

— Это говорит одна миссис Баттон, — отрезала мисс Джосс, — а она злая женщина. Я встречаюсь с хорошим парнем. Его зовут Гарри Биддл, он служит у табачника мистера Солтера в Бамфорде. Мы поженимся, когда он накопит денег, а я стану старше.

— А сейчас сколько вам лет? — ласково уточнил мистер Грин.

— Семнадцать, сэр. Отец говорит, что для замужества надо ждать до двадцати.

— Спасибо, мисс Джосс, — улыбнулся мистер Грин послушной дочери.

Стэнли добавил к описанию свидетельницы: «Умная, чертовка».

Мистер Тейлор хорошо понял, какую угрозу для обвинения представляет добродетельная мисс Джосс, и поднялся, долговязый, тощий, в черной мантии, дернув головой на длинной шее.

Цапля видит рыбку, мысленно отметил Стэнли, который наряду с инспектором Вудом подметил сходство обвинителя с длинноногой птицей.

— Итак, Дейзи, — мягко начал мистер Тейлор, — вы честная девушка? Понимаете, что означает поклясться на Библии? Знаете, что такое лжесвидетельство?

Свидетельница заверила его в своей исключительной честности. Она регулярно посещает воскресную школу, сдала экзамен по Священному Писанию, получила в награду молитвенник.

— Очень хорошо, — разочарованно кивнул мистер Тейлор. — Долго вы прослужили в Форуэйзе до того, как случилась трагедия?

— Месяца три, — ответила Дейзи.

— Всего три? Насколько я помню, по вашему утверждению, мистер Оукли уговорил вас остаться на том основании, что к вам привык ребенок, хотя вы проработали лишь несколько недель?

— Три месяца долгий срок для ребенка, сэр, — с упреком ответила Дейзи. — Он полюбил меня. Я его тоже. Я вообще очень люблю детей.

— Прося вас остаться, мистер Оукли обещал повысить в награду жалованье?

— Обещал, — подтвердила мисс Джосс. — Потому что видел, как я расстроена и готова вернуться домой.

— Мистер Оукли вам когда-нибудь говорил, что вы очень хорошенькая? — внезапно спросил мистер Тейлор, отбросив джентльменские манеры.

— Нет! — объявила мисс Джосс. — Дальше что?

— Полагаю, — сказал мистер Тейлор, — всем известно, что бывает дальше.

— Он никогда ничего такого не говорил! — выкрикнула Дейзи. Личико в форме сердечка некрасиво побагровело. Она вцепилась в барьер, как бы приподнявшись на цыпочки при своем малом росте.

Стэнли окинул взглядом скамьи для публики, веселые лица. Постарался разглядеть женщину под вуалью, но в зал набилось слишком много народу.

— Никогда вас не преследовал? Не пытался поцеловать? — расспрашивал мистер Тейлор.

— Никогда, и, по-моему, дурно, что вы говорите такое! — взорвалась Дейзи.

Стэнли посмотрел на присяжных — похоже, некоторые с ней вполне согласны.

Мистер Тейлор не собирался сдаваться.

— Вот как? Расскажите, как вы распоряжаетесь заработанными деньгами, мисс Джосс.

— Кое-что отдаю матери, — ответила Дейзи, — остальное для себя откладываю в нижний ящик комода.

Мистер Тейлор подался вперед, выгнув длинную шею, оскалившись, так что меж тонкими губами стали видны пожелтевшие зубы.

— Но кое-что тратите, правда? Разве через неделю после смерти хозяйки вы не покупали в Бамфорде новую шляпку и несколько пар шелковых чулок?

Мистер Грин тревожно встрепенулся, но оказалось, что беспокоиться нечего.

— Покупала, — подтвердила Дейзи. — Я же сказала, собираюсь замуж. Покупаю про запас для свадебного путешествия. Мы думаем в Торки[11] поехать. — Миловидное личико внезапно скривилось, девушка всхлипнула. — Вы все выворачиваете наизнанку, сэр. Я не знаю зачем.

— Кроме того, вас видели в церкви в коралловых серьгах, принадлежавших миссис Оукли, — продолжал мистер Тейлор, не тронутый ее слезами.

Мисс Джосс вытаращила на него изумленные глаза:

— Да, сэр. Но я получила их честным путем, мне нечего стыдиться. Мистер Оукли сказал, что знает, как его жена любила меня, и хочет дать мне что-то на память о ней. Поэтому дал те самые серьги.

— Любила? — прорычал мистер Тейлор. — По словам миссис Баттон, миссис Оукли собиралась вас выгнать. Вы знали, что хозяйка хочет вас уволить?

Мисс Джосс вытянулась на все свои четыре фута десять дюймов и храбро взглянула на своего мучителя:

— Нет, сэр, ничего подобного не было. Все это выдумки старой матушки Баттон. Она меня невзлюбила, потому что слышала, как мы с горничной Дженни над ней потешались. Остальные горничные ей тоже не нравились. Можете других спросить. Она им без конца жизнь отравляла, и мне отравила бы, если б смогла и если бы я не сидела в детской наверху. Поскольку иначе меня не достать, она и принялась выдумывать всякие пакости. Вся ее болтовня здесь сплошное вранье, ни слова правды.

«Рыбка оказалась слишком проворной», — записал Стэнли.

Суд объявил перерыв на обед.

— В паб? — предложил представитель агентства Рейтер.

— Там встретимся, — сказал Стэнли. — У меня еще одно дело.

Антенна представителя агентства Рейтер дрогнула, и он неохотно расстался с репортером.

Две женщины с бамфордского вокзала сначала как бы не решались покинуть места, но потом поднялись и направились к выходу. Стэнли скрытно вышел за ними из здания суда, время от времени озираясь, проверяя, что следующий за ним тенью представитель агентства Рейтер отстал. Видно, жажда пинты эля пересилила. Никаких признаков слежки.

Женщины шли быстрым шагом, желая подкрепиться и заблаговременно вернуться на свои места. Задержавшись перед парой переполненных ресторанов и посовещавшись, свернули в какую-то чайную. Стэнли за ними.

В такое время в таких заведениях подаются легкие закуски, в основном салаты, холодное мясо. Посетителей мало — возможно, поэтому женщины выбрали чайную, где и уселись в самом дальнем темном углу.

— Слушаю, сэр, — сказала худенькая торопливая женщина в ржаво-черном платье с посеревшим передником.

Стэнли поспешно заглянул в меню, остановившись на яйцах в мешочек и чае. Женщины тоже сделали заказ. Он ждал с нетерпением. Когда принесут еду, ей придется поднять вуаль.

Так и вышло, но все-таки открылся только левый профиль. Молодая женщина старательно держит голову так, чтобы лица справа не было видно. Ест быстро, как бы опасаясь посторонних взглядов. Справедливо боится.

Стэнли вытер рот салфеткой, встал из-за стола и направился к ним.

Почти дошел, когда старшая его заметила, глухо вскрикнула. Молодая мгновенно сбросила вуаль, не дожидаясь никаких объяснений, и перед ним упал черный занавес.

— Прошу прощения, леди, — сказал он. — Хакстейбл из «Бамфорд газетт». Вот моя карточка.

Репортер протянул визитку, но она не была принята, поэтому он положил ее на столик. Молодая женщина застыла. Старшая презрительно покосилась на карточку:

— Что вам нужно, молодой человек?

— Одно слово. Я вас видел в суде. Освещаю процесс Оукли. Он вызывает большой интерес, и поэтому мне хотелось бы знать, что вас привлекает. Вы знакомы с мистером Оукли или, возможно, являетесь свидетельницами по делу?

— Нет! — отрезала старшая женщина. — Мы здесь по своим делам, молодой человек. Если будете приставать, я позову хозяйку и попрошу вас выставить! — Она схватила визитную карточку и сунула ее в карман Стэнли. — Заберите!

Понятно, что не надо настаивать. Старая мегера охраняет девушку от всяких докучливых незнакомцев. Стэнли отступил, бросив последний взгляд на склонившуюся головку с невидимым лицом.

— Ну, — обратился Вуд вечером к дочери, — что скажешь?

Поскольку днем ее не было дома, ужинали ветчиной с пикулями от бакалейщика. Эмили извинялась, но отец заверил, что это его любимое блюдо.

Она поставила локти на стол, уткнувшись подбородком в переплетенные пальцы.

— Как я рада, что живу с тобой в этом доме! Миссис Оукли была богатой, имела большую усадьбу, прислугу, но не была счастлива и умерла страшной смертью. Если бы выжила после ожогов, стала бы такой же, как я, сплошь покрытая шрамами, опасаясь показываться на глаза. — После паузы Эмили мрачно добавила: — Даже не думала, что бывают такие жестокие люди.

— Бывают, — скорбно подтвердил Вуд. — А какое впечатление произвел на тебя подсудимый?

Эмили задумалась.

— Он мне напомнил бродячего пса, который бегал в прошлом году по улице и причинял многочисленные неприятности. Помнишь? Возможно, когда-то был очень красивым. Не помесь, скорее породистый. Только грязный, изголодавшийся и одичавший. Его решили отловить, загнали в угол. Он рычал, скалился, у него не было выхода. А потом… — она замешкалась, нервно взглянув на отца, — в последнюю минуту, совершил невозможный огромный прыжок и удрал. Больше мы его не видели.

Наступило молчание. Вуд собрался с силами и как можно спокойнее спросил:

— Собираетесь с миссис Холдсворт еще раз поехать?

— Ох нет, — вспыхнула Эмили. — Видно, любопытство меня одолело. Теперь оно удовлетворено, и в любом случае на этой неделе я больше тебя не оставлю с холодным ужином.

Глава 17

— Странный случай, суперинтендент, — сказал главный констебль Харрингтон Уинсли, маленький вспыльчивый человечек с аккуратно подстриженными усами и военной выправкой. Подобно всем армейским служакам, он рассматривал любую проблему с учетом регламента. — Какова ваша версия?

Уинсли сложил руки на огромном дубовом столе, за которым выглядел карликом. Если бы не сила взгляда, сторонний посетитель усмехнулся бы при виде главного констебля. Маркби, зная, какой Уинсли капризный, порой непредсказуемый, понимал, что попал далеко не в забавное положение. Вдобавок ему не очень нравится, когда его просят изложить «свою версию». Тем не менее он кратко рассказал все, что ему известно о Яне.

Уинсли выслушал его с видимым раздражением.

— Слушайте, Маркби, что я скажу. В прошлую пятницу мне пришло письмо от этого Оукли.

— Что? — недоверчиво вскричал Алан.

— Вот оно. — Главный констебль указал на смятый лист бумаги в линеечку, лежавший у него на столе. — Я не стал принимать меры сразу, желая первым делом выяснить, кто он такой, и переговорить по возможности с вами. Все мои дальнейшие действия диктуются его смертью. Особенно, — Уинсли прокашлялся, — если окажется, что это самоубийство. В письме Оукли жалуется на преследование со стороны полиции. Конкретно с вашей.

— Чепуха! — сердито перебил Маркби. — Я виделся с ним всего один раз. Я его не преследовал. Признаюсь, считал темной личностью, но не имел никаких оснований подозревать в какой-либо преступной деятельности. Действительно, стремился уберечь пожилых сестер Оукли, надеялся, он одумается, если поймет, что за ним наблюдают.

— А теперь он мертв, — заключил Уинсли. — Согласитесь, чертовски некстати.

— Знаю, что мертв! Но зачем надо было мышьяком травиться? Это же настоящий кошмар! — выкрикнул Алан, понимая, что надо успокоиться. — Я говорил об этом с Пейнтером и Фуллером. Мы согласились, что это невероятно. Послушайте, он твердо надеялся разбогатеть… — Алан прищелкнул пальцами. — Понял! Решил, что я могу помешать, попытался убрать с дороги. Поэтому письмо написал. Я подал знак, Ян Оукли перехватил инициативу. — Он взглянул на скомканный листок. — Разрешите взглянуть, сэр?

Уинсли, поколебавшись, протянул письмо.

Маркби взял, просмотрел и вернул.

— Тут не только инициатива, но также богатое воображение. Сплошная фантазия. Ничего не смог бы доказать. — Он задумался. — Ставлю все свои деньги на то, что такой же трюк он проделал и с сестрами Оукли, когда рассказывал о завещании. Просто время выигрывал, пытаясь вывести меня из игры на неделю-другую.

Уинсли покачал головой:

— Тем не менее я не могу оставить письмо без внимания, тем более теперь. Оно должно быть приобщено к следственным материалам по делу о смерти и само по себе расследовано.

— То есть мои действия будут расследоваться? — напряженно спросил Маркби.

— Не надо обижаться. Следствие по делу о смерти рутинное, не займет много времени, я уверен. Однако умерший за день-другой до смерти письменно сообщил, что вы оказали на него давление. С этими иностранцами часто такое бывает, — добавил Уинсли. — Все им кажется, будто их кто-то преследует и всякое такое.

— По-моему, будет установлено, что он убит, — сердито объявил Маркби, — но кем и почему, я пока не знаю. Узнаем.

— Надеюсь, — проворчал Уинсли. — Проклятье!.. Кто в здравом уме мышьяк выберет? Если кого-то надо отравить, кругом полным-полно всяких таблеток!

— Доктор Фуллер тоже так думает, — кивнул суперинтендент. — И доктор Пейнтер, хотя мышьяк ему особенно неприятен. По несчастному случайному совпадению мы у него на новоселье вспоминали историческое дело Оукли и, естественно, заговорили об отравлении мышьяком. Хуже того — Джефф Пейнтер собирается писать книгу на эту тему и дал Мередит почитать накопленные материалы.

— Ну, неизвестно, — буркнул Уинсли. — Сами говорите, там было полно народу. Кто угодно мог слышать.

— Наверняка не викарий, — невольно обмолвился Маркби.

В него вонзился взгляд бледно-голубых глаз, налитых кровью.

— Не могу исключить его лишь потому, что он носит собачий ошейник.[12] Знал я некогда армию падре, которые возглавляли синдикат азартных игр.

— Довольно далеко от убийства, — заметил Маркби.

Уинсли, не любящий возражений в любом виде, стукнул кулаком по столу:

— Я позвал вас не для препирательств, суперинтендент!

— Правильно, — согласился Маркби. — Позвольте заметить, если мы установим, откуда взялся мышьяк, то найдем отравителя. Такой яд на дороге не валяется. Легко проследить.

— А мотив? — вызывающе спросил Уинсли.

Вот чего Алан побаивался.

— Трудно сказать. Самый веский мотив навсегда убрать его с дороги был у двух сестер Оукли. Одной восемьдесят, другой восемьдесят два года. Я их знаю всю жизнь, не хочу даже думать, что они виновны. Он жил у них в доме и завтракал с ними. Иногда обедал. Ужинал в местном пабе под названием «Перья». Там нынче утром работает инспектор Пирс. Место довольно спокойное. — Он прокашлялся. — В день своей смерти Ян Оукли пил чай в моем доме.

— Что? — Уинсли чуть удар не хватил. — Как его туда занесло, черт побери?

— Его пригласила Мередит, моя… мы с ней вместе живем. Хотела уговорить Яна вернуться в Польшу. Он вел себя… не лучшим образом.

— Значит, и у нее в черном списке. Вы все к нему цеплялись? Неудивительно, что он жаловался на преследование. Хоть кто-нибудь сказал парню доброе слово?

Пришлось признать, что никто. Ян Оукли не умел зарабатывать популярность.

Уинсли откинулся в кресле, пригладил усы, размышляя.

— Надеюсь, вы проинформировали польское посольство? Он гражданин Польши.

— Да. Они направляют сюда сотрудника консульского отдела из Лондона. Я сообщил им подробности, попросил предоставить сведения о личности. На случай, если его смерть связана с какими-то делами на родине.

— Именно! — разволновался Уинсли, буквально прыгая в кресле. — Какой-нибудь восточноевропейский гангстер. От них во всей Европе одни неприятности. Это было бы хорошее объяснение, причем более чем вероятное. У этих ребят и мышьяк найдется. Все, что хочешь, достанут.

— Пока нет никаких свидетельств… — пробормотал Маркби.

Энтузиазм Уинсли приугас.

— Хорошо было бы… — мечтательно повторил он. — Послушайте, Маркби, в обычных обстоятельствах я посчитал бы вас идеальным руководителем. Но необходима предельная осторожность, когда дело приобретает международное звучание, с посольствами и прочим. — Уинсли нахмурился. — Ваша подружка служит в дипломатическом ведомстве?

— В данный момент в министерстве иностранных дел в Лондоне, — сдержанно сообщил Алан. — Не знаю, можно ли ее назвать моей подружкой. По-моему, ей не понравится.

Уинсли задумался на целых десять секунд.

— Гм… Ну ладно. Как я уже сказал, в обычных обстоятельствах признал бы вас идеальным следователем, но с учетом того факта, что не только вы, но, похоже, все ваши знакомые в это дело замешаны, не говоря о ваших давних связях с сестрами Оукли и об этом проклятом письме, в данном конкретном случае не могу предоставить вам свободу действий.

— Меня еще никогда в жизни не отстраняли от дела, — тихо сказал Маркби.

— Конечно, но вы же понимаете, как это выглядит. Не примите за личное оскорбление, мой дорогой. На вас это тень не бросает. Только нынче необходима чертовская осторожность. Честно сказать, я бы отдал вам дело целиком и полностью. Не хотел бы других привлекать, и невыгодно. Но обязан взять кого-нибудь со стороны, чтобы снять с вас ответственность за расследование.

Маркби не ожидал, что дело зайдет так далеко. Подтекст ясен.

— То есть подразумевается, что я могу надавить на сотрудников регионального управления? Или что инспектор Пирс не способен вынести объективное заключение? — с вызовом спросил он.

Уинсли потянулся к нему через стол, насколько позволял маленький рост.

— Речь не идет об отстранении ваших подчиненных. Только о том, что не вы возглавите следствие. И нечего обижаться. Если пронюхает пресса — а я смею сказать, что пронюхает, — можете себе представить, что будет? Вдобавок тут еще Пейнтеры, брат и сестра. Сплошь семейное дело! Возможно, не совсем по правилам, но у меня нет выбора. Руки связаны. Я обратился к Столичной полиции.

— К Столичной?.. — Возмущенный Маркби чуть не сорвался с места, однако сумел сдержать себя. — Неужели вы думаете, будто человек из Лондона способен вести следствие в бамфордской глубинке?

— Да ладно, — оборвал его Уинсли. — Бамфорд не такое уж захолустье. Конечно, был недавно глубинкой, а теперь кругом новостройки, новые дороги… Вряд ли суперинтендент Минкин сочтет задание слишком неподобающим. Нынче везде одни и те же проблемы, в столице и в провинции.

— Минкин?.. — подозрительно переспросил Маркби.

— Разве я не сказал? Его присылают, — с опасным равнодушием ответил Уинсли.

— Не сказали. Послушайте, сэр, я бы поспорил с решением поручить дело следователю из Лондона. Можно было бы найти кого-нибудь поближе…

— Алан, — доверительно назвал Уинсли суперинтендента по имени, — вы же понимаете. Разумеется, соседи могут прислать следственную бригаду. Но в нее, скорее всего, войдут знакомые вам люди. Те, с кем вы ужинаете и выпиваете на Рождество, в гольф играете…

Маркби вставил, что в гольф не играет и избегает светского общения с сослуживцами.

Уинсли отверг замечание.

— Тем не менее следствие должно вестись объективно. Завтра с утра суперинтендент Минкин и инспектор Хейес будут у вас. Подумайте, как их разместить.

Дэйв Пирс, не ведая о брошенной в босса бомбе, прибыл в «Перья».

Этот паб не был ему знаком. Смутно помнилось, как однажды по случаю заходил сюда выпить с Тессой. Тессе не понравилось, и они больше тут не бывали. Он без всякого энтузиазма разглядывал постройку. Крошечные верхние оконца выглядывают из-под карниза, как бы отказываясь от обязанности пропускать свет. На вывеске шлем принца Уэльского с плюмажем из перьев. Дверь нараспашку, хоть еще далеко до открытия. Подходя, Дэйв почуял запах пива, табачного дыма, прокисшей еды, услышал гул пылесоса. В этот утренний час — в половине десятого — любой паб в стране представляет точно такую картину. Выметается вечерний мусор.

Пирс нырнул под низкую притолоку, пошел на деловой хозяйственный шум и оказался в баре. Получил такое же впечатление, как прежде Мередит, и вспомнил, почему они с Тессой больше сюда не возвращались. Мрачное старое заведение. Он взглянул на темные стены, отделанные до половины сосновыми панелями, выкрашенными под дуб, а выше до потолка оклеенные рельефными бумажными обоями, пропитанными никотином. Стулья стоят вверх ногами на столиках, чтобы облегчить уборку. Маленький человечек, которому можно дать от тридцати пяти до пятидесяти, со светлыми редеющими волосами длиной до воротничка и серьгой в ухе, работает пылесосом без особого рвения и со средними результатами. Джек-рассел-терьер, до того бродивший по залу и принюхивавшийся к запачканному красному ковровому покрытию, с лаем бросился к вторгшемуся незнакомцу.

— Полиция! — крикнул Дэйв сквозь пылесос и тявканье, предъявил удостоверение и вырвал штанину из зубов терьера.

Уборщик выключил пылесос:

— Он не кусается.

Пес прекратил лай, как только умолк пылесос. Стоял, глядя на Пирса с живым интересом, навострив уши. Судя по поведению, ждал от посетителя какого-то чуда.

— Хотелось бы повидаться с хозяйкой миссис Форбс, — сказал Пирс.

— Зачем? — осведомился уборщик.

— Она здесь? — устало вздохнул Дэйв. — Пойдите и позовите, пожалуйста.

— Она спросит зачем, — не уступал уборщик.

Джек-рассел нетерпеливо гавкнул.

— Есть вопросы, — отрезал Пирс.

— Не насчет лицензии? — допытывался уборщик. — У нас тут никаких скандалов. Долорес не допустит.

— Ведется следствие по делу о смерти мистера Яна Оукли, — уступил наконец натиску Пирс, предчувствуя, что можно простоять тут весь день, препираясь с уборщиком. Сообщение произвело желанный эффект.

— Ох, боже, — выдохнул уборщик в благоговейном ужасе. — Сейчас сбегаю за Долорес.

Торопясь к двери в другом конце зала, оглянулся и крикнул:

— Знаешь, ей это не понравится!

Пирс учел справедливое предупреждение, собрался с силами, однако едва не отпрянул перед ворвавшейся в зал миссис Форбс. Вид поистине устрашающий. Белые волосы накручены на крупные бигуди, образующие на голове подобие шлема. Облегающий черный свитер, тесные черные брюки и туфли на каблуках в четыре дюйма. Настоящая мстительная валькирия.

— В чем дело? — потребовала миссис Форбс ответа, надвигаясь на Пирса, которому все-таки удалось удержаться на месте. — Даррен говорит, вы спрашиваете про того самого Оукли. Я слышала, он умер. А мы тут при чем?

— Как я понял, — с трудом выдавил Дэйв, — он каждый вечер здесь ужинал…

— Ну и что? — рявкнула Долорес.

Инспектор взял себя в руки, попытался овладеть ситуацией.

— Мы стараемся установить поминутно, где он был, что делал и, особенно, что ел в последний день. Он ведь постоянно ужинал у вас. Вы нам сильно поможете, если припомните, что в субботу ему подавали.

— Разумеется, помню! Самое дешевое. Так мы с мисс Оукли договорились. Макароны с базиликом, томатной пастой и моцареллой. Ничего плохого. — Она прищурилась. — От чего он умер?

— Предполагается отравление, — ответил Пирс.

— Отравление?! — выкрикнула Дэйву в лицо миссис Форбс, и он на этот раз попятился.

Джек-рассел, забившийся под ближайший стол с появлением хозяйки, поспешно вырвался в открытую дверь. Хотелось бы последовать его примеру.

— Никто, — провозгласила миссис Форбс, тяжело дыша, отчего внушительные груди колыхались, как буйки в бурном море, — никто за всю жизнь не утверждал, будто отравился приготовленными мной блюдами с прочей едой, которую подают в моем заведении. Я занимаюсь делом с девятнадцати лет. Даррен!

Уборщик послушно рванулся вперед:

— Слушаю?..

— Расскажи копу, чем ты вчера ужинал!

— Макаронами, — сообщил Даррен. — Очень вкусно. Люблю макароны.

— Видите? — подчеркнула миссис Форбс. — Как себя сегодня чувствуешь?

— Отлично, — сообщил Даррен.

— Живот не болит? Не тошнит? Поноса ночью не было?

На все вопросы были даны отрицательные ответы.

— У него очень чуткий желудок, — уведомила миссис Форбс Пирса. — Если бы в макаронах было что-то не то, он бы первый почуял, правда, Даррен?

— Правда. Карри я не пробовал, а макароны были в порядке.

— Меня не интересует желудок Даррена, — огрызнулся Пирс, стараясь пробить двойную оборону. — Меня интересует Ян Оукли! Что он еще ел? Одни макароны?

— Выпил пару пинт светлого пива. Бутылочного, так что паб винить нечего. Разливное пиво тут тоже хорошее. Помпы, трубы регулярно чистятся. Кухня тоже ежедневно сверху донизу, правда, Даррен?!

Даррен, предположительно занимавшийся уборкой, торжественно подтвердил.

— Ни единого пятнышка! — продолжала наступать миссис Форбс. — Пойдите посмотрите!..

— Не надо… — начал Пирс, но был насильно втолкнут на кухню с белым кафелем действительно без единого пятнышка, ничего не скажешь.

— Холодильник! — кричала миссис Форбс, распахнув дверцы и сунув внутрь голову инспектора. — Буфеты! — Захлопали дверцы. — Полы! — Хозяйка царственным жестом указала под ноги.

Пирс не понял, не приказано ли ему встать на колени и просить прощения за сомнения в стерильной чистоте кухни в «Перьях».

— Ко мне ходит парень из санитарной комиссии, — продолжала хозяйка, находясь в ударе, — и говорит, что это образец чистоты и порядка, правда, Даррен? Говорит, хотел бы видеть каждую кухню в таком состоянии!

— У нас сертификат есть, — добавил Даррен.

— Вон, на стенке, видите? — Миссис Форбс ткнула куда-то вбок пальцем с алым ногтем. — Мы от совета приз получили! Если хотите знать, — заключила она, — то собака сюда ни ногой, правда, Даррен?

— Верю, — кивнул Пирс, вставив наконец слово. — Хорошо, ваша кухня истинное чудо. Хорошо бы, чтоб моя была в таком же состоянии. — Слава богу, Тесса не слышит, а то сразу же подала бы на развод. — Давайте вернемся к Яну Оукли.

— Что вы о нем еще желаете знать? — фыркнула Долорес Форбс. — В любом случае ничего не могу рассказать, кроме того, что он для меня не подарок. Я пожалела бедных старушек. Знаете, мисс Оукли платила по счетам за все, что он съел. Просто стыд и позор. Вряд ли у них с сестрой что-то есть, кроме пенсий по старости, а живут они в том большом доме. Внутри он в жутком состоянии, один сад выглядит прилично, потому что Рон Гладстон приходит, приводит в порядок, исключительно по доброте душевной.

— Оукли всегда один ужинал? — уточнил Пирс, напомнив о своем присутствии.

— Он тут никого не знал, — обрезала миссис Форбс. — Я всего один раз видела, как к нему подсели. Как-то вечером зашел суперинтендент Маркби с женщиной, они с ним немного поговорили, и Оукли быстренько смылся. — Она нахмурилась при воспоминании. — Вскоре и суперинтендент с дамой ушли. По-моему, они ничего и не ели.

— Почему вы сказали, что Ян Оукли не подарок? — Пирс предположил, что заведение произвело на Маркби с мисс Митчелл такое же впечатление, как на них с Тессой. Можно сказать, неприятное.

— Могу объяснить, — мрачно объявила миссис Форбс. — Он мне не внушал никакого доверия. Довольно красивый малый, я точно скажу, разговаривал очень любезно и мило. Но, знаете, старушки не хотели, чтобы он у них жил. Видели, что хочет из них деньги выжать. Он им нисколько не нравился.

Пирс вдруг заподозрил, что миссис Форбс знает о жизни в стенах Форуэйза гораздо больше, чем можно подумать.

— Откуда вы знаете? Откуда вам известно, что дом в таком плохом состоянии и что сестры Оукли не хотели видеть там Яна?

— Кенни рассказывал. — Она пояснила: — Он такси водит. Регулярно по субботам возит их по магазинам, по другим местам в будни, если потребуется. Говорит, в этом доме мороз пробирает по коже, но он любит старушек. В любом случае он видел, что Ян им не нравится. Рону Гладстону тоже.

— Пожалуй, я поговорю с этим Кенни, — решил Пирс. — Как его фамилия?

— Джосс, — объявила хозяйка. — Мой кузен.

Значит, воинственная Долорес тоже из семейства Джосс. Пирсу клан хорошо известен — по общественному мнению и по личному опыту. Он смерил взглядом Даррена.

— И он Джосс?

— Нет, конечно! — возмутилась миссис Форбс. — Это мой партнер Даррен Ли. — Ола помолчала и тихо добавила: — Мы с Чарли Форбсом прожили недолго. Я за него в двадцать лет выскочила. В двадцать лет просто не понимаешь, что делаешь, правда?..

Чарли Форбс точно не понимал.

Маркби простился с главным констеблем вежливо, но холодно. Разозлился, пусть даже неразумно. Понятно, что Уинсли, вероятно, прав. Даже если жалоба Яна на преследование со стороны полиции будет признана безосновательной, на следственную бригаду все равно брошена тень. Добавим давнее знакомство с семейством Оукли, встречи Мередит с Яном, участие в этом деле Пейнтеров, и события предстают в новом свете. Хотя хладнокровная логика не помогает, тем более что замена идет не откуда-нибудь, а из Лондона! Со стороны покажется, будто суперинтендент Маркби не способен провести расследование. Это отразится на репутации и не забудется.

Однако его команда все равно будет заниматься делом. Минкин и Хейес не справятся в одиночку. Им понадобится всемерная помощь сотрудников регионального управления. В частности, это означает, что инспектор Пирс будет гидом и толмачом. Очень хорошо. Приезжим не просто понадобится человек, знакомый с обстоятельствами и предысторией — есть другие важные аспекты, о которых никто не подумал. Например, как встретят сестры Оукли представителя Столичной полиции? Вряд ли откроют ему душу. Он чужой, а чужих они не посвящают в семейные дела. То, что речь идет о преступлении, которое расследует полиция, разницы не составляет. Что же касается Мередит…

Он подъехал к воротам в поле и вытащил мобильник. Она на работе.

— Слушай, — сказал Алан, — сможешь взять отгулы на несколько дней? Главный констебль вызвал пару шишек из Столичной полиции и поручил им дело. Они будут расспрашивать каждого. Боюсь, тебя тоже.

— Значит, тебя отстранили? — огорченно спросила Мередит.

Алан слышит: тон беглый, секретный. Должно быть, Адриан подслушивает. Еще одна причина не появляться в офисе.

— Официально я отвечаю за все, наблюдаю, — пояснил Маркби. — Поэтому должен сидеть и помалкивать. Но пока служу в управлении, это мое дело — столичные пижоны очень быстро усвоят! — Он поспешно продолжил: — Суперинтендент Минкин и инспектор Хейес прибудут сегодня. Я должен их разместить. — Последовала пауза. — Может быть, у тебя? Коттедж пустой.

— У меня?.. — опешила Мередит.

— Почему бы и нет? Либо там, либо в «Короне». У тебя ремонт сделан. Все новенькое, ковры и прочее. Полная обстановка. Полиция оплатит временное проживание. Им там будет удобно, а мы кое-что выиграем.

— Как-то на тебя не похоже, — проговорил в трубке изумленный голос.

— Скажем, я сам на себя не похож. Ну что, предложить им коттедж или прямо отвезти в «Корону»?

— Да пусть живут, пожалуйста… Детали предоставляю тебе. Сейчас пойду договариваться насчет отгулов. До вечера… — Она помолчала. — Алан, не принимай близко к сердцу. Так сложились обстоятельства, ты это знаешь, сам говорил сестрам Оукли. Вряд ли Уинсли действительно хочет видеть здесь лондонцев. Покажется, будто мы тут в провинции не справляемся. Наверняка он охотнее бы поручил тебе следствие. Возможно, боится публичной огласки в средствах массовой информации.

— Более или менее так и сказал, — признал очевидное Алан. — Но даже если знаешь, что оппонент прав, нелегко смириться с несправедливостью.

Он вернулся в машину и, погрузившись в раздумья, медленно поехал в офис. Пирс уже был на месте.

— Побывал в «Перьях», сэр, — доложил он. — Ну и ну! Думал, хозяйка схватит меня за шкирку и вышвырнет. Вряд ли Оукли там отравился, разве что обстановка его доконала.

Маркби выдавил плохонькую улыбку:

— Да, я встречался с Долорес. Ну, Дэйв, с завтрашнего дня будете отчитываться перед другими, — и рассказал про Минкина и Хейеса.

Пирс помрачнел:

— Что за хреновина?

— Без комментариев. Суперинтендент Минкин наверняка свое дело знает. Вы будете поддерживать связь между ними и нашей конторой. Не стану напоминать, что им надо оказывать всемерную помощь. Очень многое от вас зависит. Выше голову, Дэйв! Все будет хорошо, нет никаких причин для опасений.

Наверняка вышло неубедительно. Судя по виду, Пирс явно опасается худшего.

В дверь просунула голову констебль Джинни Холдинг:

— Сэр!.. Там пришел кто-то из польского посольства. — Взглянула на визитку в руке и проговорила, запнувшись:

— Ландовский… Тадеуш Ландовский.

— Быстро управился, — заметил Маркби. — Ну что ж, пригласите. Вероятно, я еще работаю до приезда Минкина.

Неизвестно, чего ожидать от представителя польского консульства. В кабинет влетел крепкий агрессивный молодой человек в кожаной куртке, свитере поло и хлопчатобумажных твидовых брюках. Протянул руку, обменялся энергичным рукопожатием, рухнул в кресло, на которое ему было указано.

— Сразу же и приехал, — доложил он. — Поскольку речь идет об убийстве.

— Мы вам очень признательны.

Ландовский кивнул.

— Я послал сообщение в Польшу с дипломатической почтой. Нынче утром должны получить. Разумеется, мы предоставим вам всю информацию о Яне Оукли, какую нам удастся собрать. Но заранее предупреждаю — фамилия не польская, и он никаких следов, если можно так выразиться, не оставил. Разумеется, мы справимся в полиции.

— Его прадед, Уильям Оукли, англичанин, — пояснил Маркби.

После первого взрыва энергии представитель консульства заметно расслабился. Джинни Холдинг принесла кофе. При виде привлекательной девушки он отвлекся, послал ей соблазнительную улыбку и сладкую благодарность.

«Зря стараешься, парень, — мысленно предупредил Маркби с немалым удовлетворением. — Она встречается с копом!»

Ландовский поставил чашку на стол суперинтендента и доверительно подался вперед:

— Знаете, я обожаю английские детективы! Интересно было бы посмотреть, как ваша полиция раскрывает убийство… В реальной жизни, а?

— Расследование будет вести суперинтендент Минкин, — объявил Маркби. — Сегодня он прибудет из Лондона.

— Из Скотленд-Ярда! — просиял поляк. — Все как у доброго старого Джона Диксона Карра и обожаемой Найо Марш!.. — Он с неописуемой радостью потер руки.

— Вы наверняка обнаружите, — сдержанно заметил Маркби, — что с тех пор мы немного продвинулись.

Ландовский подумал и разом вернулся к деловому тону:

— Как я понимаю, в Англии у него были родственники — сестры Оукли.

— Верно. Две старые женщины.

— Они оплатят похороны?

Опешивший Алан признался, что даже не думал об этом.

— А надо подумать, — укоризненно заметил представитель консульства. — Я бы предпочел, чтобы его похоронили не за счет Польского государства.

— Может, — предположил Маркби, — кто-нибудь хочет, чтобы тело вернули на родину… в свое время?

Ландовский затряс головой:

— Вряд ли. Транспортировка трупа дорого стоит, и еще целая куча официальных требований. Нужен особый гроб, холодильник… Обойдется еще дороже.

— Женщинам, о которых идет речь, за восемьдесят, — пояснил суперинтендент. — И с деньгами у них плоховато. Покойный с момента приезда доставлял им одни неприятности. Им лишь недавно стало известно о его существовании. Требовать, чтобы они оплатили похороны… Давайте согласимся — формально вы можете взять расходы на себя. Устроить достойные, но…

— Понял, — угрюмо кивнул Ландовский. — Сочувствую. Однако, как у вас говорится, делаю свое дело. Впрочем, может быть, у него в Польше есть другие родственники? Хотя, если честно, у них тоже наверняка денег нет. — Он призадумался и с надеждой добавил: — А ваша система социального страхования?..

— Он пробыл в стране всего пару недель, — указал Маркби. — И, скажем прямо, это ваш гражданин.

Представитель консульства вынужден был согласиться:

— Ну, посмотрим, когда тело выдадут. Можно осведомиться о причине смерти?

— Конечно. Отравление мышьяком.

Поляк просиял.

— Мышьяком!.. — охнул он. — Прямо как в старые добрые времена!

Лучше не скажешь.

Глава 18

Маленький, кругленький защитник мистер Грин постепенно приобретал безмятежный вид карточного игрока, знающего, что у него на руках выигрышная сдача. И он выложил козырь, вызвав на свидетельское место мистера Джозефа Бакстера, аптекаря из Бамфорда.

В противоположность защитнику Бакстер нервничал. На первом слове голос его сорвался, пришлось начать сначала.

Аптекарь признал, что в роковой день приготовил для миссис Оукли настойку опия, которую забрал и оплатил мистер Оукли.

— Согласно рецепту, — взволнованно добавил мистер Бакстер. — Закон от шестьдесят восьмого года предписывает выдавать большие дозы препаратов, содержащих опий, только по предписанию врача. А доктор Перкинс прописал. У леди болел зуб. Эта настойка по-прежнему широко применяется при зубной боли.

— Хорошо, — ласково кивнул мистер Грин. — Вы и раньше готовили настойку опия для миссис Оукли?

— Д-да… — ответил Бакстер, не сводя с него глаз. — Она ее от всякой боли принимала. По рецептам доктора Перкинса.

— А также заходила и покупала готовую без рецепта?

— Ничтожное количество! — вскричал аптекарь. — Мы без рецепта продаем очень малые дозы. Люди это средство знают, доверяют ему. Не каждый в Бамфорде может себе позволить визит к врачу. Сами лечатся.

— Никто не утверждает, будто вы нарушали закон, мистер Бакстер. Покупая малое количество с прилавка, миссис Оукли объясняла, зачем ей настойка?

— Иногда говорила, от боли, иногда что нужно для прислуги… Прежде чем ей зуб удалили, она почти месяц страдала. Частенько тогда заходила. В конце концов я посоветовал этим зубом заняться. «Вы совершенно правы, мистер Бакстер», — сказала она и вскоре отправилась к дантисту.

— Вы ей посоветовали удалить зуб? — Мистер Грин подался вперед. — Почему?

— Как же, сэр, он ужасно болел, а подобная боль не проходит сама по себе! — воскликнул Бакстер.

— Никаких причин больше не было?

Бакстер сглотнул, кадык задергался.

— Ну, на самом деле не хотел давать ей столько опия. Знаю, люди привыкают, жить без него не могут. Сейчас не так, как раньше, до закона. А во времена моего отца — он тоже был аптекарем в Бамфорде — было много любителей опия.

— Вы опасались, что леди привыкнет?

— По правде сказать, да, сэр, — признался аптекарь. — Будь это кто-то другой, перемолвился бы словом с мужем, но не люблю лезть в дела джентльменов. Полагаюсь на их… благоразумие. Как любой торговец. Вдруг я что-нибудь неправильно понял? Как бы к этому отнеслись мистер и миссис Оукли?

— Поэтому вы регулярно снабжали леди настойкой опия и молчали. Можете описать, как проявляется зависимость?

— Трудно сказать, сэр. Опий по-разному влияет на умственное и душевное состояние. Порой люди видят то, чего нет. Иногда видят в том, что есть, что-то другое. Иногда у них разыгрывается воображение. Я слышал, поэты и писатели сочиняют под его воздействием прекрасные строки. Однако иногда возникают кошмары. В конце концов привыкший впадает в апатию, утрачивает интерес и теряет контроль над собой.

— Возможно, ошибочно истолковывает происходящее?

— Вполне вероятно, — кивнул Бакстер и добавил: — Только я не знаю, относится ли это к миссис Оукли, сэр.

— Конечно, но я спрашиваю ваше общее мнение. Не нарушается ли у подобных людей координация движений?

— Бывает, сэр. Конечно, после дозы их одолевает сонливость, и они движутся, можно сказать, неуклюже.

— Если человек перед сном принимает настойку, а потом хочет встать с постели, что будет?

— Упадет, — просто ответил аптекарь.

— Спасибо, мистер Бакстер.

Вид у защитника был такой, будто он ожидает взрыва аплодисментов, и Стэнли Хакстейбл почти удивился, что их не последовало.

Обращаясь к суду с речью, мистер Грин источал еще больше уверенности.

— Господа присяжные, мы присутствуем в британском суде. Основной закон британского правосудия гласит, что обвиняемого судят не на основании слухов и домыслов, а на основании надежных, проверенных фактов.

Давайте рассмотрим свидетельства по данному делу. Они главным образом сводятся к показаниям уволенной экономки миссис Баттон. Миссис Баттон заявляет, что ее хозяин находился в неподобающих отношениях с нянькой Дейзи Джосс. Однако Дейзи встречается с порядочным молодым человеком и собирается замуж. Копит деньги в нижнем ящике комода. Разве станет она рисковать своим будущим счастьем? Обвинение привлекает внимание к тому факту, что после смерти миссис Оукли Дейзи осталась служить в Форуэйзе, получив прибавку к жалованью. Но мистер Оукли, безусловно, прав, стараясь максимально обеспечить привычный образ жизни сыну, потерявшему мать. Что касается подаренных сережек, они преподнесены на память, и кораллы не самые ценные камни. Фактически обыкновенная безделушка.

Кроме того, покойная Кора Оукли долгое время под разными предлогами приобретала настойку опия, уже насторожив аптекаря мистера Бакстера. Вы слышали из его уст, что человек, попавший в зависимость, плохо соображает и воображает всякие вещи. Разве Коре Оукли не могли прийти в голову мрачные мысли? Разве ей не могло показаться, будто доброе слово, брошенное ее мужем няньке, или безобидная шутка свидетельствуют о его порочных намерениях? В подобных обстоятельствах едва ли можно принимать всерьез ее намерение уволить девушку, о чем она уведомила миссис Баттон.

Обратимся теперь к утверждению обвинения, будто мистер Оукли желал смерти жены. Было заявлено, что во время планового визита на химическое предприятие он раздобыл небольшое количество руды, содержащей мышьяк. Кто-нибудь это видел? Кто-нибудь ее нашел у него? На предприятии обнаружили пропажу? На все три вопроса ответ один: громкое «Нет!». Наличие у него горстки руды чисто гипотетическое, если не сказать фантастическое. Что представляло собой якобы сооруженное мистером Оукли устройство, части которого, как нам было сказано, таинственно исчезли? Кто видел? Только миссис Баттон. Видел ли доктор Перкинс, прибывший в ту ночь? Нет, не видел. Кто почувствовал запах чеснока в комнате? Только миссис Баттон. Почувствовал ли доктор Перкинс? Нет, не почувствовал. Упоминала ли миссис Баттон об этом на предварительном следствии? Нет, не упоминала. Когда впервые рассказала? После увольнения с места.

С другой стороны, давайте подумаем, какие факты положительно известны. Принимала миссис Оукли настойку опия от зубной боли в течение месяца до операции по удалению зуба? Да, принимала. Принимала она ее в тот вечер после удаления? Да, по предписанию доктора Перкинса. Мистер Оукли сам купил лекарство и подал в постель жене, стремясь облегчить ее страдания. Упала ли впоследствии миссис Оукли, свалив лампу, которая подожгла одежду? Да. Видела ли миссис Баттон свою несчастную хозяйку, охваченную пламенем? Да, и живописно нам описала. Высказал ли в свое время доктор Перкинс мнение, что смерть наступила от ожогов и шока? Да, высказал. Господа присяжные, в ходе процесса мы выслушали массу хитроумных предположений, но ни одного установленного несомненного факта, который указывал бы, что миссис Оукли скончалась не в результате падения под действием опия и случайного возгорания. А ведь дело было именно так…

— Так, — сказал представитель агентства Рейтер, когда судья завершил обращение к присяжным. — Присяжные удаляются. Пора выпить по пинте. — Он собрал свои вещи, оглянулся на спутника: — Кого-нибудь ищете?

— Нет, — сказал Стэнли, оглядывая скамьи для публики. — Просто смотрю, кто явился.

— На оглашение вердикта слетятся! — воскликнул столичный журналист. — Пошли, а то в баре не протолкнешься.

В тот вечер, сидя в своем унылом жилище, Стэнли читал записи в блокноте, набрасывая на чистой страничке тоненькую фигурку в черном. Потом долго смотрел на нее и написал внизу: «Если ты живешь в Бамфорде, я найду тебя!»

Глава 19

На следующее утро в десять Мередит открыла дверь и обнаружила на пороге Джулиет Пейнтер в сверкающих круглых очках.

— Так и думала, что найду тебя дома, — сказала Джулиет. — Вряд ли поедешь в Лондон, когда тут такое творится.

Мередит провела ее на кухню, поставила воду для кофе.

— Алан решил, что так лучше. То есть действительно лучше. Кто-то едет из Лондона, чтобы заняться делом, наверняка будет со мной беседовать. Вдобавок у меня шпион в офисе.

— На самом деле? — оживилась Джулиет. — Джеймс Бонд?

— Его зовут Адриан, и он ограничивается шпионством за коллегами. Определенно не Джеймс Бонд. Скорей мелкий филер.

— Хорошо, что ты дома. — Джулиет приняла кофе. — Хочу, чтобы съездила со мной к сестрам Оукли.

— Слушай, — сказала Мередит с максимальной твердостью, — я и так уже замешана в этом деле гораздо сильней, чем хотелось. Зачем мне ехать к Оукли?

— Затем, что им необходима дружеская поддержка. Не спорь. Тем более что у тебя хорошо получается.

— Что? Утешение расстроенных старушек?

— Нет. Расследование.

— Ох, нет!.. — Мередит замахала руками. — Алан мне голову оторвет!

— Алан, Алан… Понимаешь, что он начинает отравлять тебе жизнь?

— Ничего подобного!

Гнусное предположение искренне возмутило Мередит. Это неправда и никогда не будет правдой. Вдобавок нынче утром Алан не особенно интересовался, чем она занимается. Мрачно отправился в управление встречать Минкина с Хейесом, которые, если позволит трафик, прибудут из Лондона к одиннадцати. После очередного обсуждения решено было предложить им остановиться в коттедже Мередит. Если откажутся, к их услугам «Корона». «Пожалуй, — сказал Маркби, — покажу им сначала гостиницу. Сразу бросятся в коттедж».

Джулиет не приняла возражений.

— Очень даже похоже на то. В любом случае раз он уже не ведет следствие, как ты только что сказала, то и запретить не может, правда? — И вкрадчиво добавила: — Что будешь целый день дома делать?

Мередит сдалась, не столько из-за настойчивости Джулиет, сколько из собственного любопытства:

— Ладно, поеду.

Сразу выяснилось, что они нынче утром не единственные визитеры. Перед парадной дверью стоял сверкающий темно-синий «ягуар». Джулиет приткнулась за ним в своей малолитражке, и они уставились сквозь лобовое стекло на номерную табличку. Номер персональный: только инициалы и одна цифра.

— Такой полицейской машины я в жизни не видела, — объявила Джулиет.

— А я видела, — медленно проговорила Мередит. — То есть не эту машину — она явно новенькая с иголочки, а номера. Они принадлежат Дадли Ньюмену.

— Застройщику? Черт побери! — Джулиет распахнула дверцу. — Пошли. Похоже, мы приехали в самое время.

Мередит довольно давно не встречала Дадли Ньюмена и гадала, вспомнит ли он ее и захочет ли вспомнить. Предыдущий случай был связан со смертью на месте строительства, которое вела его фирма. В принципе люди не любят пробуждения неприятных воспоминаний.

Он поднялся с кресла, когда Дамарис ввела гостей. Выглядит точно так, как запомнилось: перешагнул за шестьдесят, волосы редеют, хорошо сложен, слегка прибавил в весе. Флоренс с явным облегчением увидела Джулиет. Мередит ждала, что скажет Ньюмен.

— Мы знакомы. — Застройщик с легкостью преодолел замешательство. — Маркби и это дело расследует?

Тон бодрый, взгляд острый, пронзительный. Он официально пожал Мередит руку. Нисколько не рад ее видеть, но постарался оценить ситуацию и проверить, нельзя ли извлечь из этого выгоду. Ему известно об их отношениях с Аланом.

— Нет, по-моему, кто-то другой.

Дамарис и Флоренс встревожились.

— Не Алан?.. — переспросила Дамарис.

— Не могу сказать, мисс Оукли. Точно не знаю, но думаю, кто-то другой.

— Помню, он нас предупреждал, — дрожащим голосом вымолвила Флоренс, — но мы надеялись, что это будет Алан. Мы его знаем.

— Да… к сожалению, в том-то и дело.

— И мы с вами тоже однажды встречались, — вступила в беседу Джулиет, обращаясь к застройщику.

Тот кивнул:

— Один ваш клиент интересовался усадьбой по дороге в Чертон, которую я перестроил. И не купил.

— Дом ему понравился, но он нашел другой, еще лучше, — простодушно ответила Джулиет.

— Что ж, бизнес есть бизнес. — Ньюмен закрыл тему и уселся на место.

— А вас интересует Форуэйз? — Джулиет тоже не видит необходимости в светских приличиях.

— Фигурально выражаясь, возможно, — осторожно признал он. — Только не для перестройки. Время упущено. Прошу прощения, леди. — Извинение адресовано владелицам не подлежащего восстановлению дома.

— Мистер Ньюмен, — пояснила Дамарис, — хочет приобрести участок для дальнейшей застройки. Мы ему сказали, Джулиет, что должны с тобой посоветоваться.

Ньюмену это явно не понравилось.

— Вполне разумно, — кисло буркнул он.

— А что именно вы задумали, мистер Ньюмен? — уточнила Джулиет.

— Пять-шесть домов высшего класса с четырьмя комнатами наверху и гаражами на две машины. Возможно, из местного камня. На такое жилье сейчас спрос. Наверняка получу разрешение проектной комиссии.

— И на снос этого дома? — уточнила Джулиет.

— Разве он интересует комитет по охране исторических памятников? — фыркнул Ньюмен. — Можно, конечно, разбить на квартиры, но тогда стоимость будет заоблачной.

— Значит, — спокойно продолжала Джулиет, — вопрос в том, сколько вы готовы заплатить за землю.

Ньюмен твердо посмотрел ей в глаза:

— Конечно, для финансирования такого строительства придется обратиться к банкам. Значит, учесть проценты по кредитам. Если я справедливо плачу за покупку, должен думать и о расходах. Поэтому лишнего не могу заплатить.

Мередит видела, как дискуссия огорчает сестер. Именно поэтому они просили Джулиет заняться продажей Форуэйза. Для них это совсем чужой мир. Старушки не имеют понятия, как в нем себя вести. Шарахаются от него, как от жуткого призрака.

— Позвольте мне зайти к вам в контору и все обсудить, — попросила Джулиет.

Явно не желая с ней связываться, Ньюмен буркнул:

— Если угодно. Обратитесь к моей секретарше, — и неуклюже поднялся. — Пожалуй, пойду. Рад снова с вами встретиться… э-э-э… Мередит.

— Передайте от меня привет вашей жене, — вежливо сказала Мередит.

— А?.. Да… Обязательно передам.

— Не слишком деликатный мужчина, правда? — заметила Дамарис, проводив застройщика. — Как я рада, что ты пришла, Джулиет!

— Он требовал от вас согласия на что-то? — воинственно вскинулась Джулиет.

— Да нет. Я думаю, если хочет купить, может, все-таки лучше ему продать? Он ведь прав, такой дом никому не нужен. Мы с Флоренс на этот счет не заблуждаемся. Кто захочет здесь жить? Мы сами не хотим. По правде сказать, никогда не были к нему привязаны.

— Возможно, снести его будет непросто, — сказала Джулиет, — несмотря на все заявления о разрешении проектной комиссии.

— Он не внесен в список памятников, — указала Дамарис. — Не имеет исторического значения.

— Все равно вы не поверите, сколько высказывается возражений против сноса старых домов! Хоть у Ньюмена наверняка есть приятели в нужных местах. Он получит разрешение на свою застройку.

— Значит, надо ему продавать?

Сестры уставились на Джулиет, напомнив Мередит доверчивых собак. Не хотелось бы очутиться на месте подруги и нести такую ответственность. Будущее сестер Оукли зависит от ее совета и решения.

— Пожалуй, я сама с ним сначала поговорю и заставлю сделать твердое предложение, — решила Джулиет. — Предоставьте дело мне.

Сестры только обрадовались. Дамарис всплеснула руками, как бы отмахиваясь от проблемы:

— Выпьете по стаканчику?

Имеется в виду шерри. Гостьи согласились, про себя подумав, что сестры сами нуждаются в подкреплении.

— Утро у нас, — сказала Дамарис, налив всем шерри, — довольно прискорбное, и не только из-за мистера Ньюмена.

— Ужас, — пробормотала Флоренс, хлебнув из стаканчика и промокнув рот платочком, зажатым в слабом, костлявом кулачке. — Страшные вести.

— Моя сестра имеет в виду, что полиция нам уже сообщила об отравлении мышьяком, — пояснила Дамарис сдавленным тоном. — Вам, конечно, известно, что от этого умерла бедная Кора. Ну, не точно так же. Она его не глотала, а надышалась. Но Уильяма обвиняли в применении того самого яда. — Она помолчала. — Такое впечатление, будто за дело взялся обезумевший нечестивец. Убийство в любом случае нечестиво, но и способ имеет значение. Столько страданий… Кто-то нас ненавидит.

Хотя у Мередит были такие же подозрения, она возразила:

— Ничего подобного!

— Что еще думать? Полицию интересует, как он отравился. Мы ничего не можем ответить. Ян завтракал здесь. Кукурузные хлопья и тосты, больше ничего. Намазывал тосты маслом и мармеладом, посыпал хлопья сахаром и поливал молоком. Полиция забрала сахар и мармелад. Фактически забрали каждый вскрытый пакет и банку из буфетов. Джем, соль, салатный соус, все, даже капсулы с рыбьим жиром. Мы… ужасно расстроились.

— Знаете, — поспешно вставила Мередит, — Ян в тот день ко мне на чай приходил, я приготовила шоколадный бисквит. Его тоже забрали. Полиция должна все проверить.

— Значит, он сказал правду? — удивленно спросила Дамарис. — Что с вами встречался?.. Должна признаться, мы с Флоренс не верили ни одному его слову…

— Я хотела помочь, — покаялась Мередит. — И ничего не вышло.

— Все равно спасибо, — сказала Дамарис.

— А на ланч что тогда было? — вернулась Джулиет к насущной теме.

Дамарис без запинки отрапортовала:

— Я салат приготовила, как всегда, с ветчиной, листовым салатом, кресс-салатом, помидорами и огурцами. Да, и с крутыми вареными яйцами. На десерт печеные яблоки. Мясо мы почти не едим, можно сказать, обе вегетарианки, тем более что старая газовая плита в высшей степени ненадежная. Все ели одно и то же, но мы с Флоренс не пострадали. — Она взглянула на сестру, которая склонилась над стаканчиком шерри. — Все это ужасно тяжело, — добавила Дамарис.

— Я не стану вас уговаривать не беспокоиться, — сказала Джулиет. — Все равно будете, ничего не поделаешь. Только не надо видеть ничего плохого в том, что полиция забрала с кухни продукты. И главное, не соглашайтесь на голословные предложения Дадли Ньюмена. Не скажу, что это мошенник, — у него хорошая репутация. Только он бизнесмен, и в его интересах дешево купить участок. Лучше я с ним разберусь.

— Мы очень тебе благодарны, дорогая Джулиет. — Дамарис протянула к ней руку. — Спасибо, что заехала, и Мередит тоже. Передайте Алану, нам очень жалко, что не он будет вести следствие. А кто, знаете?

— Суперинтендент Минкин из Лондона, — ответила Мередит.

Дамарис вздернула брови:

— Из Лондона?.. Видно, считают, что дело важное.

Выйдя из дома, Джулиет остановилась возле машины с ключами в руке.

— Ты ведь никуда не торопишься, Мередит, правда? Хорошо бы еще раз осмотреть участок в свете предложения Ньюмена.

Они зашагали к задней лужайке.

— Легко можно поставить тут пять-шесть домов, — заключила Мередит. — Даже больше, хотя не таких дорогих. Он должен подумать, выгодно ли это. Не то чтоб Дадли Ньюмену не хватало наличных, но ему в любом случае хочется больше. Интересно, сколько он рассчитывает заработать на этом.

— То есть достаточно ли для того, чтобы кого-то убить, устраняя помеху? — уточнила Джулиет.

— Я этого не сказала.

— Подумала. Я тоже.

Дальше шли молча. Через какое-то время Мередит спросила:

— Где Ньюмен и любой другой раздобыл бы мышьяк? Как подсыпал в еду или питье? Можно доказать, что застройщик когда-нибудь встречался с Яном?..

— Дело в том, что нам неизвестно, чего Ян добивался, — заметила Джулиет. — Собирался заключить сделку с Ньюменом, и они не пришли к соглашению? — Она остановилась, сняла очки. Светло-голубые, словно фарфоровые глаза подведены, и больше никакой косметики, кроме бледно-розовой губной помады. Ярко-красные ногти вопиюще противоречат общему неброскому стилю. Она вытащила очечник, достала желтую салфетку, принялась протирать стекла.

— Никогда не думала про контактные линзы? — поинтересовалась Мередит.

— Не получается. Глаза слезятся. Возможно, привыкла бы. Но я против очков не возражаю. Иногда даже полезно для бизнеса. Выгляжу умнее, солиднее, и Дороти Паркер[13] говорит, если помнишь, что мужчины редко пристают к очкарикам.

— Правда? — усмехнулась Мередит.

— Нет, по правде сказать. Некоторых, наоборот, привлекает. — Джулиет снова водрузила на нос очки и взмахнула рукой. — А вот и Рон Гладстон. Довольно мрачно выглядит. Должно быть, переживает за сестер Оукли и наверняка видел машину Ньюмена. Понял, что это означает. Бедный Рон. Обожает этот сад.

Садовник их увидел, сначала вроде бы замешкался, потом медленно пошел навстречу с таким видом, будто нес на плечах всю тяжесть мира. Даже обычная внешняя безупречность не кажется столь очевидной.

— Доброе утро! — приветствовала его Джулиет.

— Доброе, — ответил Рон. — В чем я сильно сомневаюсь.

— Не падайте духом, — ободрила она его. — Знакомы с Мередит? Это подруга суперинтендента Маркби. Вы ведь с ним встречались?

Садовник кивнул:

— Заезжал сюда после смерти парня. Я ему сад показывал.

— Он очень высоко его оценил, — сообщила Мередит.

Рон слегка просветлел:

— Да, по-моему, знает толк, — и опять помрачнел. — Видели того типа Ньюмена? — В тоне прозвучало отчаяние. — Хочет тут кирпичные коробки поставить. — Он обвел рукой сад.

— Если возьмется, — сказала Мередит, — что еще не решено, то речь идет всего о пяти домах, причем окружающий ландшафт сохранится. Возможно, он постарается оставить кое-что в прежнем виде, особенно прекрасные старые деревья. Только самые старые, может, придется вырубить. Или надо будет получить на них охранный ордер.

Утешения не облегчили тяжких переживаний Рона. Он сунул руки в карманы, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— После Маркби полиции не было. Что нового?

— Следствие будет вести человек из Лондона, — сообщила Джулиет.

— Ха! — кратко ответил Рон, и Мередит подумала, что Алан согласился бы с этим.

— Еще стало известно, — добавила Джулиет, — что Ян мышьяком отравился. Трудно поверить, правда? Может…

Она умолкла. Они с Мередит уставились на Рона. Лицо его приобрело зеленоватый оттенок, на фоне которого рыжие усы казались открытой раной. Он вытащил из карманов руки, слегка пошатнулся и хрипло выдавил:

— Чем?..

— Мышьяком. Что с вами? Все в порядке?

Рон затряс головой, как бы желая ее прояснить:

— Нет. Ничего не в порядке. Все плохо. Ох, черт!

Мередит шагнула к нему, взяла под руку:

— Рон, вам что-то известно? Если да, то вы должны сказать.

— В том-то и дело, — горько ответил садовник. — Раньше должен был сказать. Я имею в виду, в нормальных обстоятельствах не забыл бы. А тут то одно, то другое — из головы выскочило. Когда он умер, я сразу решил, что от выпивки и наркотиков. Так и сказал суперинтенденту Маркби. Потом услышал про отравление, подумал, от какого-то современного яда. — Он остановился, стараясь взять себя в руки. — Сейчас покажу, где нашел. Сюда. — И быстро пошел по дорожке, женщины за ним.

— Куда вы нас ведете? — спросила Джулиет.

— В старую сторожку, — бросил он.

— Там что-то нехорошее? — шепнула Джулиет Мередит.

— Подозреваю самое худшее, — ответила та.

— Правильно, — сердито подтвердил Рон, услышав их обмен репликами. — Только его там уже нет!

Глава 20

В региональном управлении царила непривычная атмосфера подавленности в связи с прибытием представителей Столичной полиции. У Алана пробудились воспоминания о кадетском корпусе перед общей поверкой. Недовольный новшествами Пирс, которому предстояло непосредственно работать с приезжими, расхаживал вокруг с мрачным видом. Джинни Холдинг наводила порядок на своем столе. Сержант Прескотт погрузился в задумчивость. Пара молодых детективов явно надеялась отличиться и получить перевод в столицу. Маркби изо всех сил старался продемонстрировать, что он выше этого, хотя подозревал, что не очень выходит. Подчиненные обращались с ним сочувственно, что только сильнее его раздражало, несмотря на их благие намерения.

— Спасибо, Джинни, кофе больше не хочу.

— Еще только одиннадцать, сэр, — напомнила она.

— Спасибо, у меня часы на руке, и на стене, кстати, тоже.

— Не звонили, не предупреждали, что задержатся…

— С чего им задерживаться? Сегодня какие-то особые проблемы с трафиком?

— Мы поставили стол для суперинтендента Минкина в старом архивном кабинете.

— Знаю. Он наверняка оценит.

— Там немножко тесновато…

— Джинни! — Маркби, прикусив язык, смягчил тон, хоть голос прозвучал сдавленно. — Я вижу, как вы все стараетесь, но давайте немного расслабимся. Несомненно, суперинтендент Минкин и инспектор Хейес…

В коридоре застучали шаги, послышался незнакомый голос, громкий, властный, уверенный, с непривычными гласными.

— Кажется, прибыл, сэр! — воскликнула Джинни Холдинг и бросилась к двери.

— Кто это тут к нам прибыл? — проворчал Маркби, оставшись один. — Лишний коп из столицы или какая-нибудь поганая поп-звезда?..

Каким бы ни было его личное мнение о Минкине, пришлось признать его прибытие впечатляющим. Рост шесть футов и почти четыре дюйма, сложение соответствующее. Скорей всего, регулярно качается в спортзале. Впрочем, с постыдным удовлетворением заключил Маркби, в будущем он проиграет борьбу с лишним весом. В данный момент плотный, но ладный. Судя по виду, его ровесник, может, даже на пару лет моложе. Лицо красноватое, почти деревенское, светлые волосы коротко стрижены. Черты лица правильные, привлекательные на какой-то задиристый лад: короткий прямой нос, тонкие губы, прямые брови над маленькими голубыми глазами. Одеваться, кажется, не умеет. Светло-серый костюм с бирюзовой рубашкой и красным галстуком. В целом в толпе не затеряется.

Следом в тени его славы шествует инспектор Хейес — маленький, гибкий, в отличие от крупного мясистого босса, истинное дитя большого города: остроглазый, бледный, с тонкими чертами. Примечательная парочка, вынужден был признать Алан.

Он встал, приветствуя их, обменялись рукопожатиями, банальными любезностями.

— Я нашел для вас временное пристанище, — сказал Маркби, — если не предпочтете какой-нибудь местный отель. В коттедже вам никто не помешает, но выбор за вами.

— Отлично. — Не особенно интересуясь жилищными условиями, Минкин перешел прямо к делу: — А рабочий кабинет?

— Констебль Холдинг вас проводит. — Алану не понравилась резкость гостя, но он решил держаться предельно любезно. Не хочется, чтобы Минкин сообщил начальству о враждебности местного суперинтендента.

«Я не враждебный, — сказал он себе. — Совсем не враждебный. Никто не скажет».

Хейес, стоя в углу, бросал по сторонам беглые проницательные взгляды. У Алана защекотало между лопатками. Берегись его, сказал инстинкт, он из этих двоих самый хитрый. Интересно, регулярно ли они работают в паре.

— Хотелось бы как можно скорей ознакомиться с делом, — сказал Минкин. — Мы постараемся вам не мешать.

Тоже старается играть по правилам, пока не уяснит обстановку.

— Конечно. Источник мышьяка к данному моменту не установлен… — начал Маркби.

— Заводов рядом нет? — перебил его Минкин. — Удивительно, чего только не используют на химическом производстве.

— У нас не промышленный район, — пояснил Маркби. — Несколько компаний занимаются сельскохозяйственными препаратами…

Тут за дверью раздался шум, а затем и голос Джинни Холдинг:

— К сожалению, сейчас нельзя. Мистер Маркби занят. Может, я могу помочь?..

В ответ зазвучали одновременно три голоса. Один мужской, смутно знакомый, два женских, один из которых слишком знакомый.

— Секундочку, — попросил Маркби. — Позвольте взглянуть, что там происходит.

И он быстро шагнул в коридор. Холдинг изо всех сил сдерживала компанию, состоявшую из Рона Гладстона, Джулиет Пейнтер и Мередит. Поскольку Мередит заходит в региональное управление только по очень важному делу, действительно требующему внимания, Маркби потребовал ответа:

— Что случилось?

— Ох, Алан, — с облегчением вздохнула Мередит, — Рон тебе кое-что хочет сказать.

Маркби почуял за спиной могучую фигуру.

— Кто-то желает сделать заявление? — уточнил Минкин. — Инспектор!

Присеменил Хейес.

— Пройдемте лучше в кабинет, который нам выделили, и послушаем, что скажут эти люди.

Джинни Холдинг, вопросительно взглянув на босса, шагнула вперед. За ней Минкин и Хейес, процессию замкнули Рон, Джулиет и Мередит. Мередит оглянулась на Алана, оставшегося стоять в дверях кабинета.

На шум из своей комнаты выскочил Дэйв Пирс. Маркби схватил его за руку:

— Ради бога, бегите туда, сидите и слушайте!

Как и опасалась констебль Холдинг, бывший архивный кабинет тесен даже для двух человек. Когда в него набились шестеро, он превратился в нечто вроде пыточной камеры, где не то что сидеть или лежать, стоять толком невозможно.

Минкин, видимо для подтверждения своего ранга, занял место за столом. Хейес встал у него за плечом. Нашлись еще два стула, предложенные Джулиет и Мередит, которые уселись лицом к ним. Рон Гладстон и Дэйв Пирс остались стоять.

— Так не годится, — твердо объявила Мередит и встала.

— Что, мадам? — подозрительно взглянул на нее Минкин.

— Сидеть должен тот, кто дает показания, правда? Я постою. Сядьте, Рон.

— Возможно, вы позволите нам решать, мисс? — впервые заговорил Хейес. Голос у него оказался гнусавый.

Но официальный подход не произвел впечатления на посетителей, и они быстро перегруппировались. Рон недовольно указывал, что джентльмены не сидят, когда леди стоят, но обе леди быстро его угомонили.

— Вы пережили тяжелое потрясение, — объявила Джулиет. — Разумеется, вам надо сесть.

— Как только займете места в оркестре… — нелюбезно буркнул Минкин.

Наконец Рон и Джулиет уселись перед полицейскими, Мередит с Пирсом встали по сторонам. На пересадку ушло минут пять, потом оказалось, что в ящиках письменного стола нет протокольных бланков, и Пирс отправился за ними. Заодно принес еще стул, которым сразу же завладел Хейес, к неодобрению Рона. («В мое время леди стоять не позволяли!») Инспектору как-то удалось воткнуть стул в угол, где он и уселся с бланком и ручкой.

Когда воцарился порядок, Минкин сложил на столе руки и кивнул Хейесу, чтобы приготовился.

— Итак. Я суперинтендент Минкин из Лондона. Возглавляю следствие по делу о смерти Яна Оукли.

Мередит уставилась в пол, невольно припомнив диалог, приписываемый констеблям: «Следуя в северном направлении, я заметил обвиняемого…» А когда подняла голову, увидела, что острые голубые глазки Минкина прямо-таки вонзились в нее. Как будто он прочел ее мысли. Всякое побуждение посмеяться над ним пропало. Он ничуть не смешон. Скорее очень серьезный противник.

— Это инспектор Хейес, — продолжал суперинтендент и взглянул на Пирса, предлагая ему представиться.

— Я уже встречался с этими людьми, — сухо сказал тот. — Они меня знают. Инспектор Пирс.

— Тогда, может быть, вы себя назовете? — обратился Минкин к посетителям.

Джулиет начала первой:

— Джулиет Пейнтер. Консультирую Дамарис и Флоренс Оукли по поводу продажи их дома.

— Усадьбы Форуэйз, где произошло убийство, — внес Пирс пояснение.

— Агент по недвижимости, — ровным тоном уточнил Минкин, проигнорировав Пирса.

О боже, мысленно охнула Мередит.

Джулиет подскочила на стуле:

— Не агент, а консультант! Я ничего не покупаю и не продаю. Даю советы тем, кто хочет купить и продать.

На Минкина тирада не произвела впечатления.

— По-моему, одно и то же.

— Ничего подобного! — отрезала Джулиет и сделала глубокий вдох. — Возможно, вам известно, что мой брат, доктор Джеффри Пейнтер, тот самый специалист по ядам, который идентифицировал мышьяк в организме.

Последовало молчание.

— В организме Яна Оукли? — уточнил Минкин.

— А где же еще?

Тяжелый взгляд суперинтендента переместился на Рона Гладстона.

— Вы хотите сделать заявление? Назовитесь.

— Не заявление, а сообщение, — поправил Рон. — Меня зовут Рон Гладстон. Я садовник в Форуэйзе.

Минкин крепко сцепил пальцы и снова взглянул на Мередит.

— Мередит Митчелл, — сказала она. — Я первой встретилась с Яном Оукли. Познакомилась в поезде и отвезла в Форуэйз. Нынче утром мы с Джулиет были в усадьбе с визитом, где столкнулись с Роном… и поэтому явились сюда.

— Хорошо, — кивнул Минкин.

— Вы также должны знать, что я живу в одном доме с суперинтендентом Маркби.

— Боже… — пробормотал Хейес. — Неудивительно, что прислали посторонних.

Минкин бросил на него быстрый предупреждающий взгляд.

— Итак, мистер Гладстон, — сказал он. — Как вы понимаете, я еще не успел ознакомиться с делом. Только что приехал. Но если у вас имеется информация, сообщите, пожалуйста. Инспектор Пирс наверняка разберется.

Рон подался вперед:

— Насчет мышьяка. Понимаете, я не знал, что он умер от мышьяка. Знал, что отравился, а что мышьяком, не знал до нынешнего утра, когда услышал от присутствующих здесь дам. — Он сделал паузу, проверяя, понимает ли Минкин.

— Продолжайте, — кивнул тот. — Я вас остановлю, когда что-нибудь будет неясно.

Рон прокашлялся.

— Придется вернуться к следующему дню после его приезда.

— Чьего?

— Яна Оукли. По крайней мере, так он себя называл, — пояснил Рон. — То есть нам пришлось верить ему на слово.

— Я видела паспорт, — вставила Джулиет. — Первым делом спросила. Действительно Ян Оукли.

— Наверняка и другие Оукли есть! — возразил Рон.

— Вряд ли в Польше их много, — добавила Мередит.

— Можно не отклоняться от темы? — буркнул Минкин, смахивая на укротителя, у которого львы вышли из-под контроля и который готов в любую минуту прибегнуть к решительным мерам.

— Хорошо, — кивнул Рон. — На участке стоит старый садовый домик. С незапамятных времен закрытый. Я в него никогда не заглядывал, но, когда мисс Оукли сообщила, что они думают продать усадьбу, решил посмотреть. Порядок навести, понимаете.

Он помолчал в ожидании комментариев. Не дождавшись, продолжал, раскрасневшись, отчего стал похож на петуха:

— Дверь на висячий замок была заперта, ключа у меня не было, пришлось засов вывинтить. Открыл, зашел. Вы такого беспорядка в жизни не видели. Настоящий музей. Набит всякой всячиной лет сорок назад или больше, все так там и стояло. Верней, почти все до сих пор стоит, — пояснил он, — потому что я на другие дела отвлекался, так и не вернулся. — Он прокашлялся. — Начал оглядываться. Куча старых бутылок, жестянок, садовые инструменты, удобрения, средства от сорняков и всякое такое. Очень старые химикаты. Теперь почти ничего такого не купишь. И на одной полке у самой стены темная бутылочка, вся в пыли. Крышка заржавела, открутить невозможно, но, судя по весу, наполовину полная. Этикетка потемнела, но видно, что затейливая. Раньше все старались сделать покрасивее, не жалели труда, даже на этикетки. Видели бы вы старинные инструменты…

Минкин слегка поерзал и сделал глубокий вдох.

Рон заторопился:

— Я посмотрел поближе и разобрал. Хорошо запомнил. — Он сглотнул, дернув кадыком над галстуком, выпрямился на стуле и процитировал: — «Универсальное средство от крыс и мышей. Гарантированно избавит ваш дом от грызунов. Признано во всем мире, удостоено медалей. — Он вдруг сдавленно прохрипел: — Осторожно: яд! Содержит чистый мышьяк высокого качества»!..

— Что? — в один голос переспросили Минкин, Хейес и Пирс.

— Ну, знаю, что вы сейчас скажете… — начал Рон.

— В самом деле? — проворчал Минкин.

— Скажете, что надо было прямо пойти и рассказать мисс Оукли. Но в ту самую минуту я услышал, как кто-то подходит. Не леди, шаги тяжелые. Поэтому поставил бутылку обратно на полку, пошел посмотреть. Это был он.

— Кто?! — рявкнул Минкин.

— Ян. Я вообще впервые о нем услышал. Думал, просто чужой забрел. К нам часто заходят. Я говорил мистеру Маркби, люди просто гуляют, как в общественном парке. Ну а когда разобрался с ним, закрыл дверь сторожки, решил потом прийти прибрать.

— Заперли?

— Э-э-э… нет, — горестно признался Рон. — Я же сказал, что засов отвинтил. И совсем позабыл про мышьяк.

— Забыли? — с чистым недоверием переспросил Минкин.

— Ну, других забот хватало, — объявил Рон. — Леди дом продадут, мой сад наверняка пойдет под застройку, тут еще этот Ян объявился… Я даже и не думал, что кто-нибудь зайдет в сторожку… Пятьдесят лет под замком простояла. В доме живут только леди, ребятишки вряд ли полезут куда не следует. А дамам и вовсе незачем? Они садоводством не занимаются. Конечно, я должен был поскорее вернуться туда. Можно сказать, события меня опередили.

Казалось, Минкину есть что сказать, но он хранил спокойствие.

— Поэтому, — продолжал Рон, — я в другой раз вспомнил, только когда приехала миссис Пейнтер.

Минкин посмотрел на Джулиет.

Рон яростно затряс головой:

— Нет, это мисс Пейнтер, сестра доктора Пейнтера. А миссис Пейнтер жена.

— Жена тоже замешана?.. — пробормотал Хейес.

— Она член совета графства, — подсказал Рон, будто это что-то объясняло. — Услышала про этого Яна, приехала сказать пару слов, а его не было. Пошла искать в саду, наткнулась на меня. Я ей прямо сказал, что добра от него не жди. Она сказала, что все это хорошо понимают, велела мне не беспокоиться. И уехала. Тогда я, знаете, как бывает, вдруг вспомнил про мышьяк, пожалел, что ей не рассказал, потому что она член совета, знает, что с этим надо делать.

— Постойте, — махнул рукой Минкин. — Вы встретились с миссис Пейнтер в сторожке или рядом с ней?

— Нет, возле конюшен. Я там свои инструменты держу. Если б возле сторожки, то сразу бы про мышьяк вспомнил.

— Где находятся конюшни по отношению к сторожке? — уточнил Минкин.

— На другом конце участка рядом с домом. — Рон остановился, обдумал сказанное и добавил: — Понимаю, кажется странным, но так оно и было. Знаете, я сильно беспокоился за мисс Оукли с сестрой и старался присматривать за тем самым Яном. Поэтому работал сверхурочно. Пришел даже в субботу, в день его смерти. Обычно по субботам не работаю. Ну а потом он умер. Я услышал только в понедельник утром, когда пришел в сад, как всегда. По воскресеньям не хожу. В Писании сказано, в седьмой день не работать. В церкви я не часто бываю, но получил благочестивое воспитание. Мы все посещали воскресную школу, отец строго за этим следил. Говорил, там внушают достойные принципы. Будь нынче больше воскресных школ, меньше было бы молодежной преступности. Дети знали бы, что хорошо, что плохо.

— Мы не обсуждаем молодежную преступность, — прогнусавил Хейес. — Кто сообщил вам о смерти Яна Оукли?

Рон задумчиво посмотрел на него:

— Мисс Оукли. Сказала, вечером в субботу ему стало плохо, скорая увезла в больницу, но он все равно умер. Я сказал, очень жаль. Правда — жалко было, что она так расстроилась. А его мне не жалко. От него были одни неприятности.

— Рон… — шепнула Мередит.

Лучше бы он рассказывал про мышьяк, избегая таких комментариев. Минкин услышал, обжег ее взглядом:

— Полагаю, мистер Гладстон в ваших указаниях не нуждается, мисс Митчелл! Может быть, вы с мисс Пейнтер обождете в коридоре, пока он завершит свое сообщение?

Вновь поднялась суматоха, пока удалялась группа поддержки садовника.

— Я думал, — жалобно заявил Рон после их ухода, — это наркотики с выпивкой, как нынче постоянно бывает, правда? В газетах без конца пишут. Думал, он экстези наглотался. — И умоляюще взглянул на Пирса, надеясь на помощь из знакомого подразделения.

— Он принимал наркотики? — спросил Минкин.

— Не знаю, — озадаченно признался Рон. — Я в газетах читал. Думал, пьет и таблетки глотает. На него похоже. Я не удивился, что умер. Конечно, потом услышал об отравлении, но все равно решил, что случайно. Съел чего-нибудь не то. — Он как-то поник всем телом. — А сегодня утром мисс Пейнтер и мисс Митчелл сказали про мышьяк. Дело в том, что я как раз был в сторожке. Вспомнил, хотел позвонить миссис Пейнтер, чтобы не волновать леди Оукли. Миссис Пейнтер, как член совета, знает, что делать. А когда зашел в сарай, его там уже не было. Вышел, гадая, как быть, и увидел мисс Пейнтер. Был в полном шоке, — заключил Рон.

Минкин взглянул на Пирса:

— Инспектор, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы мистер Гладстон подписал показания. Снимите для него копию.

— Без проблем, — кивнул Дэйв. — Пошли, Рон.

— Секундочку, — поднял Минкин мясистую руку. — Пригласите тех женщин.

Пирс распахнул дверь, Джулиет с Мередит вошли.

— Хочу вас попросить, — обратился к ним следователь, — пока никому ничего не рассказывать. Мистер Гладстон, вас тоже касается, ясно?

Тот кивнул.

— А вам? — без всякой любезности бросил он женщинам.

— Мы и не собираемся, — сухо бросила Мередит.

— Можно я своему брату скажу? — спросила Джулиет. — Он недоумевает, откуда мог взяться мышьяк.

— Позвольте мне самому сообщить. — Минкин шлепнул ладонями по столу. — Всем спасибо. Большое спасибо.

Они были отпущены.

— Как я понимаю, — сказала Мередит, решив напоследок проявить дружелюбие: в конце концов, они приезжие, чужие, — вы с инспектором остановитесь в моем коттедже. То есть он пустует. Я в нем не живу. Все удобства, обстановка… Надеюсь, вам будет там хорошо.

— В вашем коттедже? — со значением переспросил Минкин. — Почему-то меня это не удивляет!

Едва освободившись, Пирс сразу же заскочил в кабинет Маркби с докладом.

— Думаю, вам хочется быть в курсе событий, сэр, как говорится.

— Разумеется, Дэйв. Естественно, в первую очередь докладывайте суперинтенденту Минкину. Он главный. Но я, — добавил Маркби железным тоном, — отвечаю за возникшую ситуацию и хочу знать, что делает каждый имеющий к ней отношение.

Дэйв Пирс, не без удовольствия взяв на себя роль «крота», отправился в столовую на ланч.

Уже сидевший там сержант Прескотт уничтожал последнюю сосиску с жареной картошкой. Оживленное бормотание в зале на мгновение стихло при появлении Пирса, потом возобновилось.

Пирс подошел к столику сержанта с сэндвичем с сыром и помидорами:

— Не возражаешь, если подсяду?

— Нет, сэр. — Прескотт отодвинул свой стаканчик с кофе. — Вы с ними только что разминулись.

— С кем?

— Со столичными. — Сержант уклончиво посмотрел на инспектора.

— Почему не остались? Еда не понравилась? — полюбопытствовал Пирс.

— По-моему, решили, что тут слишком людно, — предположил Прескотт. — Может, поговорить хотели. Мистер Минкин спросил у меня, как проехать в Форуэйз. Сказал, сам должен посмотреть на место происшествия. Я предложил подвезти, он отказался, мол, сами доедут. — Сержант вспыхнул и, поколебавшись, добавил: — Ну, какое у вас впечатление?

Пирс вскрыл треугольную пластмассовую коробку с сэндвичем, вытащил зачерствевший с виду клин черного хлеба, снял верхний кусок, сильно разочарованный ничтожным количеством сыра и неспелого помидора.

— Я обычно с собой еду беру, — сказал он. — Пожалуй, надо и впредь так делать. Эта дрянь никуда не годится.

— Я не про сэндвич, сэр. Я имею в виду…

— Знаю, Стив, что ты имеешь в виду. Наверняка суперинтендент Минкин и инспектор Хейес разберутся в два счета и раскроют дело, мы даже глазом моргнуть не успеем. Покажут нам, деревенщинам, как надо работать.

Прескотт прокашлялся.

— Не знаю, стоит ли упоминать, только им уже прозвища подобрали.

— Быстро, — оценил Пирс, зная, как в столовой любят навешивать на новичков ярлыки, особенно на столь заметных, как Минкин и Хейес.

— Гм… Бойцовый петух и Хорек.

Пирс чуть не подавился от смеха.

— Хоть немножечко развеселитесь, — удовлетворенно заключил Прескотт.

— Очень утешительно, Стив, — кивнул Пирс. — Спасибо, что просветил.

Интересно, не будет ли нарушением субординации, если передать сообщение Маркби. Придется признать с глубоким сожалением, что, безусловно, будет.

Глава 21

День выдался очень теплый. Тепло накапливалось в усадьбе Форуэйз, его поглощали и излучали высокие каменные стены, ограждавшие участок, окружающие постройки, сам дом. Старая усадьба погружена в сон в тенях горчичного цвета на фоне деревьев и холмистых полей. Над ней неподвижно зависли пушистые белые облачка, свидетельствуя об отсутствии ветра. Такое впечатление, будто видишь картину маслом. Все настоящее и одновременно абсолютно нереальное.

Минкин с Хейесом остановились сразу за воротами у зубчатой тисовой изгороди, молча озираясь вокруг, как бы охваченные благоговейным восторгом.

Хейес опомнился первым.

— Неплохо быть деревенским копом, а? Разъезжаешь по полям и лугам, время от времени сворачиваешь в такое местечко… стучишь в высокие двери, заходишь, выходишь — все на месте, шины не проколоты…

— Этот самый Бамфорд больше, чем я думал. — Минкин оценивающе прищурился на дом. — Наверняка есть свои пьяницы, наркоманы и хулиганы.

— Дилетанты, — презрительно отозвался Хейес о бамфордских преступниках. — Попробовали бы здешние сыщики столкнуться с настоящим делом.

Минкин обратил внимание на тисовую изгородь:

— Кропотливая работа. Что скажешь о старике? Думаешь, не врет?

Хейес передернул плечами:

— Если бы я нашел бутылку с мышьяком, то не сунул бы обратно на полку и не позабыл бы. Хотя, может, когда здесь живешь, ни о чем особенно не думаешь. Все дни похожи один на другой. Люди расслабляются. Ему ведь покойный не нравился, правда?

— Похоже, никому не нравился.

— Поговорим со старушками?

— Не сегодня. Пока хочу составить общее представление. Найдем садовый домик, конюшню и пойдем оттуда. Завтра займемся хозяйками.

При упоминании о хозяйках усадьбы Хейес переключил внимание на дом:

— Странноватый вид, правда? Вроде декорации к фильму ужасов: все такое причудливое, стрельчатые окна, как в церкви… а что это там за башня торчит?..

— Чудачество, — высказал свое мнение Минкин. — Так делали в старые времена, когда были деньги, которые можно потратить. Устраивали всякие средневековые штучки.

— Сколько все это может стоить?

— Достаточно для убийства, — кратко заключил Минкин. — Пошли.

Хейес вытащил из смятой пачки сигарету, прикурил. Они шагали рядом в молчании. Методично обошли участок по периметру, потом разбили на секторы. Отыскали садовую сторожку, порылись в содержимом.

— Порядок? — спросил Минкин.

— Порядок, — кивнул Хейес. — Если кто-нибудь не задумал изготовить бомбу. Видишь вон те мешки с удобрениями?..

Направились к конюшням. В старой седельной обнаружили следы деятельности Рона, походную печку и котелок, кружку, банку с кофе, свернутый номер сегодняшней газеты.

— Уютно устроился, — заметил Хейес. — Интересно, что его тут держит?

Минкин сел на скамью.

— Известно, что садовник нашел мышьяк. Неизвестно, когда он исчез. Сторожка не заперта. Любой мог зайти. — Он принялся загибать сильные пальцы. — Известно, что там был Гладстон. Могла зайти одна из хозяек. Мог зайти покойный, если на то пошло. Потом та самая миссис Пейнтер. Вполне могла заглянуть в поисках садовника. Две другие женщины, Джулиет Пейнтер и Мередит Митчелл, тоже могли побывать. Ворот в ограде нет. Любой прохожий мог проникнуть, посмотреть, что тут можно украсть.

— Число подозреваемых чертовски сокращается, — саркастически заключил Хейес.

— Вот именно, — усмехнулся Минкин и уткнулся в стену затылком, окидывая взглядом седельную, отмечая торчащие из стен колышки для сбруи. — Да, — тихо повторил он. — За такую усадьбу можно пойти на убийство.

Снаружи послышались шаркающие шаги. Детективы переглянулись. Хейес растоптал на полу сигарету, носком ботинка затоптал в пыль окурок.

— Кто там? — спросил неуверенный старческий голос.

— Все порядке, мадам! — крикнул в ответ Минкин. — Полиция.

Дверь седельной скрипнула, в проеме появилась Дамарис Оукли в шляпе покойного отца — желтоватой панаме — и старомодном холщовом платье с отрезной талией. На ногах сильно поношенные матерчатые туфли с дырками на косточках.

— По-моему, — возмущенно сказала она, — я вас не знаю.

Минкин предъявил удостоверение и представил инспектора.

— Мы приехали из Лондона, мадам, оказать помощь следствию.

— Ах да, конечно. Алан предупреждал о вашем приезде. Зачем вы здесь? — Она внимательно изучила документ и вернула. — Я Дамарис Оукли.

— Просто осматриваемся, мисс Оукли.

— Местные полицейские уже все осматривали, — сообщила Дамарис. — Желаете поговорить со мной или с сестрой? Сестра сейчас спит. Все это сильно ее утомило.

— В данный момент мы ни вас, ни ее беспокоить не станем, — сказал Минкин. — Завтра зайдем, когда с деталями ознакомимся. Мы с инспектором только сегодня приехали.

Дамарис взглянула на них:

— Не поймите превратно, но я не понимаю, зачем вам надо было приезжать из Лондона.

— Мы не задаем вопрос «зачем», — смиренно ответил Минкин и получил в ответ пристальный взгляд хозяйки усадьбы.

— Верно. Хотя я твердо верю, что больше никто не умрет.

Лондонцы ошеломленно вытаращили на нее глаза.

— Еще кто-то должен умереть? — вымолвил Минкин.

— Нет, конечно. Я не ожидаю, — сурово сказала Дамарис. — Просто вспомнила стих, который вы процитировали. «Вопрос „зачем“ не задавай, иди вперед иль умирай». «Атака легкой кавалерии». Мой отец очень любил цитировать Теннисона.[14] — Она помолчала и задумчиво проговорила:

— Теперь ясно, что я не понимала смысла, читая его в юности. Кто-то ведь должен спросить «зачем», правда? «Иди вперед и умирай» никому не поможет. Будем ждать встречи с вами, суперинтендент.

И она удалилась.

— Чокнутая или как? — спросил Хейес.

— Нет… — На лице Минкина расплылась уважительная улыбка. — Очень хитрая старая птичка.

— Думаешь, способна кого-то убить?

— Что?.. О да, — кивнул Минкин. — Если решит, то убьет. Возможно, даже сочтет своим долгом, если увидит угрозу. У представителей ее поколения сильно развито чувство долга. Ну, вернемся в паб, мимо которого проезжали по дороге сюда, посмотрим, не поздно ли чего-то съесть.

Через несколько минут они свернули на стоянку у «Перьев», вышли из машины, осмотрели паб столь же пристально, как прежде Форуэйз.

— Симпатичное старое заведение, — одобрил Хейес. — Вот что хорошо в деревне — тут найдутся приличные пабы.

Подошли ближе. В теплый день некоторые выпивающие устроились на воздухе за складными столами, смахивая на членов туристского клуба в крепких ботинках. Минкин с Хейесом пробрались мимо них к дверям и вошли.

Долорес Форбс, словно наделенная экстрасенсорными способностями, мгновенно материализовалась перед ними, сложив на груди руки.

— Опять копы, — воинственно заключила она. — Как будто я уже не ответила на кучу вопросов. Один еще до открытия приходил. Чего вам?

— Поесть, дорогая, — на ходу бросил Минкин.

Долорес смягчилась, опустила руки, продемонстрировав великолепную грудь.

— Тогда ладно. Вон там в углу садитесь, никто не помешает. Я меню принесу. Сегодня дежурное блюдо чили с мясом.

— Сосисок с картофельным пюре нет? — горестно уточнил Хейес.

— Есть, конечно, — возмутилась Долорес. — Даррен!

Детективы обратили внимание на робкого мужчину за стойкой.

— Налей джентльменам за счет заведения!

Даррен как бы не поверил собственным ушам и нервно заморгал.

— Сейчас, Долорес.

Долорес благожелательно улыбнулась Минкину:

— Вернусь через минуту.

— А она недурна, — заметил Хейес, когда они уселись в указанном углу и потрясенный Даррен подал им две пинты.

— Разговорчивая, — добавил Минкин. — Посмотрим, что расскажет о том самом доме, — кивнул он в сторону Форуэйза.

Еду принесли быстро, и они за нее принялись. Сначала главное. Только поев и отказавшись от лимонного пудинга с меренгой, Минкин перешел к официальному делу. Направился к стойке, за которой теперь председательствовала Долорес. Даррен удалился по каким-то кухонным делам.

— Вкусный харч, — похвалил Минкин. — Еще выпьем по пинте, и вы чего-нибудь с нами.

— Спасибо, — кивнула Долорес. — Ром с кокой. Точно пудинг с меренгой не будете? Сама готовила.

— Сильное искушение, — соврал Минкин с впечатляющей убедительностью и похлопал себя по животу. — Увы, надо следить за фигурой.

— Да ладно, — фыркнула Долорес, — такому красавчику? Беспокоиться нечего. Мне лично нравятся мужчины, у которых на костях есть мясо.

Даррен, пожалуй, неудачно выбрал момент, появившись во всем своем жалком обличье.

— Звонит булочник насчет багетов, которые ты отослала обратно… — сказал он.

— Ну так разберись, — сурово приказала Долорес, и он засеменил прочь. — Мой бывший муж, — продолжила Долорес, обращаясь к Минкину, — был здоровенный малый. Без конца качал штангу. Мы с Чарли недолго прожили вместе. Он был лондонец. Я всегда говорю, у лондонцев есть стиль. Не то что эти, — презрительно кивнула она на одного туриста, осмелившегося приблизиться к стойке.

Пока хозяйка наливала ему шенди,[15] Минкин взглянул на табличку, привинченную к дубовому карнизу, на которой было указано, что лицензия на данное заведение выдана Долорес Бернадетте Форбс. Единственный известный суперинтенденту Чарли Форбс в данный момент отбывал срок за ограбление банка.

— Точно, — согласился он, потягивая пиво, и переглянулся с Хейесом, по-прежнему сидевшим в углу, уже окутавшись облаком сизого табачного дыма.

Долорес спросила:

— Про него хотите узнать? Про того парня, что отравился? Только не у меня! — К ней вернулась привычная воинственность.

— Разумеется, — благодушно сказал Минкин, и Долорес смягчилась. — Он ведь здесь питался?

— Каждый вечер. Самое дешевое. Не платил. Я счета подавала старушкам. Настоящий приживал. Я таких на дух не выношу. Хорошо их знаю. Жалко, конечно, что умер. Только все равно сам напрашивался.

— Э-э-э… м-м-м… — промычал Минкин.

Долорес уже понеслась на всех парусах, навалившись на стойку, так что Минкин, невольно взглянув в ложбинку между грудями, на мгновение закрыл глаза.

— Другой коп приходил, спрашивал, с кем разговаривал Оукли. Я сказала, ни разу ни с кем не видела. Ну, только суперинтендент Маркби с подружкой подсаживались. А когда коп ушел, вспомнила.

Минкин замер, не донеся до рта кружку.

— Да?..

— Понимаете, он спрашивал, видела ли я, чтобы Оукли с кем-нибудь разговаривал в баре. — Долорес широко махнула рукой. — Вот что меня с толку сбило. Потому что это было не в баре, а на улице, на стоянке. В четверг вечером. Точно помню, потому что это был первый теплый вечер, когда можно было расставить столы на площадке. Поэтому я бегала туда-сюда и заметила. Думала, Оукли ушел, и удивилась, увидев его на стоянке, где он разговаривал с одним типом, вылезшим из машины. Ну, я его узнала — Дадли Ньюмен, застройщик. Куча денег, большой дом. Только Ньюмен в бар не заходил, я увидела бы. Поэтому присмотрелась: они поболтали, Оукли пошел своей дорогой, а Ньюмен сел в машину и уехал. Значит, — триумфально заключила Долорес, — заезжал не выпить, а встретиться с Оукли, правда? А о чем им говорить? О каком-нибудь жульничестве, если желаете знать мое мнение.

— Вполне возможно, Долорес, спасибо. — Минкин взмахнул кружкой. — Ваше здоровье!

Тем временем Дэйв Пирс смотрел в глаза немецкой овчарки. Когда сержант Стив Прескотт сообщил, что приезжие направились в Форуйэз, он решил повидаться с Кенни Джоссом. Его направили в гараж. Гараж просторный, легко вмещает две машины и еще служит мастерской. Табличка над дверью гласит: «К. Джосс. Заказ такси». И номер телефона. Шум, скрежет металла, тихий немелодичный свист — все указывает на присутствие Кенни. Но между ними стояла овчарка.

Длинношерстная, коричневая, с горящими глазами. В полуоткрытой на жарком солнце пасти видны острые зубы. Дэйв сделал шаг вперед. Овчарка гавкнула.

— Хорошо, — обратился он к ней. — Будь по твоему. — И повысил голос: — Мистер Джосс!..

Стук и скрежет прекратились. Кенни высунул голову в дверь.

— Привет, — сказал он. — Не обращай внимания. Она большая, но мирная.

— Буду признателен, — молвил Пирс, — если вы ее все-таки уберете. Полиция, — добавил он.

— Знаю, что полиция, — кивнул Кенни. — Иди туда, Брит, сядь на место.

Брит вильнула хвостом и направилась в угол, где было расстелено грязное одеяло. Легла, уткнулась носом в лапы, не сводя с Пирса сверкавшего взгляда.

— Ну, чего вам? — спросил Кенни, вытирая руки промасленной тряпкой.

— Это связано с нашим расследованием смерти Яна Оукли, — начал Пирс, но договорить не успел.

— Ничего не знаю, — перебил его Кенни.

— Вы были в доме в день его смерти, — возразил Дэйв.

— Ну и что? Не в гостях был, по делу. Возил старух за покупками. Каждую субботу вожу. Приезжаю, забираю, привожу обратно. Все. Больше того, уже рассказывал кому-то из ваших. Он спрашивал, когда я приехал и когда вернулся. Я сказал, он записал.

Пирс и раньше имел дело с представителями клана Джоссов, которые неизменно реагируют на любое нехорошее подозрение мгновенным и полным отрицанием. Поэтому не обратил внимания на протесты.

— В дом заходили?

— Не заходил, когда заехал. Перемолвился словечком с Роном в саду, потом пошел к кухонной двери, которая всегда открыта, сунул голову и свистнул.

— Свистнули? — опешил Пирс.

— Просто чтобы привлечь внимание, знаешь. Потом крикнул: «Кто-нибудь дома? Такси пришло» — или что-нибудь вроде того. Они меня знают. Я их немножко поддразниваю. Не возражают. Милые старушки.

— Дальше что? — Пирс усомнился, что старушкам Оукли нравится, когда им свистят, как овчаркам.

— Ничего, — раздраженно огрызнулся Кенни. — Они вышли на кухню, готовые ехать, одетые, в своих потешных шляпах. Пошли за мной к машине, я отвез их в город. Договорился, когда и куда мне за ними заехать. Как всегда, к «Короне». И все.

Пирс нахмурился:

— Не обратили внимания, заперли они дверь кухни, когда уезжали? Насколько я помню, там такой устаревший замок…

— Не могу сказать. Я вперед пошел. Вряд ли. Они не из тех, кто запирается. Я им постоянно твержу, чтоб были осторожнее.

— Яна Оукли видели?

Кенни поколебался.

— Когда забирал старушек, не видел.

— А потом?

Кенни несколько растерялся, и Пирс этого не упустил.

— Когда вернулись, он дома был?

— Был, — признал Кенни. — Я с ним не разговаривал. Мельком заметил.

— Где?

— Он в дверь выходил.

— В какую?

— В кухонную.

У Пирса голова пошла кругом.

— Давайте отсюда сначала. Что вы делали, когда привезли домой сестер Оукли?

Кенни прокашлялся. Овчарка насторожила уши и переключила внимание с гостя на хозяина. «Да, — мысленно заключил Дэйв, — Кенни что-то беспокоит, овчарку тоже. Я знаю что!»

— Подъехал, — осторожно начал Кенни, — остановился у фонтана. Воды там нет, но, по-моему, это фонтан. Знаешь?

Пирс кивнул, и он продолжил:

— Всегда там останавливаюсь. Помог старушкам вылезти. Они пошли в дом впереди меня…

— Снова через кухонную дверь?

Кенни затряс головой:

— Нет. Открыли парадную. А я пошел к кухонной.

— Зашли?

— Конечно, зашел. — Кенни даже обиделся. — Всегда сумки заношу. Сестры-то совсем старые. Вдобавок это входит в услугу. Таксист должен помогать пассажирам.

И надеется получить чаевые, мысленно добавил Пирс.

— Дальше.

— Вытащил из багажника сумки, понес вокруг к черному ходу. На кухне сунул кое-что скоропортящееся в холодильник, остальное на столе оставил.

— И увидели Яна Оукли. Он на кухне был?

Собака снова дернула ушами. Дэйв ее мысленно поблагодарил. Она лучше детектора лжи и не делает снисхождения для хозяина.

— Вышел из кухонной двери, когда я входил, — сказал Кенни. — Проскочил мимо. Я поздоровался, он тоже что-то буркнул. Вот и все. Никакого разговора не было, правда.

Не совсем. Тут что-то не так, а что — не поймешь.

— А сестры? — спросил Пирс. — Вы их еще раз видели? Они с вами расплачивались?

— По счету платят, — объяснил Кенни. — Я составляю, они раз в месяц платят. Постоянные мои клиентки.

— Значит, вы просто вышли, уехали и больше их не видели?

Овчарка тихо заскулила.

— Попрощаться пошел, — сказал Кенни. — Они были в холле, я заглянул, сказал «До будущей недели». И ушел.

— Спасибо, мистер Джосс, — поблагодарил Пирс.

Кенни вздохнул с облегчением, которое, впрочем, длилось недолго.

— Обязательно еще встретимся, — посулил инспектор.

— Да пожалуйста, — с досадой буркнул Кенни, повернулся и пошел в гараж, однако задержался в дверях, оглянулся и крикнул: — Эй!..

Пирс, готовясь сесть в машину, посмотрел на Него.

— Вместо того чтобы ко мне цепляться, — крикнул Кенни, — лучше бы занялись Дадли Ньюменом!

— Дадли Ньюменом?.. Застройщиком? — Ньюмен хорошо известная личность в округе, но Дэйв впервые слышит это имя в связи с расследуемым делом. Он заинтересовался. — А он тут при чем?

— Откуда мне знать? Только я однажды видел, как во время ланча они в пабе болтали с тем самым Яном. Не в «Короне»… дай вспомнить, — нахмурился Кенни, — по-моему, в «Джордже». День точно не вспомню, не спрашивай, хотя, кажется, в пятницу. — Он кивнул инспектору и скрылся в гараже.

Как правило, Джоссы из принципа не делятся с полицией информацией. То, что сейчас сделал Кенни, указывает, как он перепуган. Пирс нацелился на новую добычу. С выгодой или нет — это другой вопрос.

— Хорошая собачка! — сказал он немецкой овчарке.

Джеймс Холланд сидел в кабинете, работая над проповедью к следующему воскресенью. Дело идет не слишком успешно. Несмотря на частые заимствования из шпаргалок, почесывание затылка и густой бороды, даже одной странички не исписал. Время от времени он тоскливо поглядывал на журнал по мотоспорту, лежавший рядом в кресле. Раздался стук в застекленную дверь. Увидев, кто пришел, викарий с облегчением бросил ручку.

— Открыто! — крикнул он и поднялся навстречу гостье.

Джулиет Пейнтер переступила порог.

— Я не вовремя, Джеймс? — спросила она, указывая на неоконченные наброски проповеди.

— Очень даже вовремя, — возразил викарий. — Заехал в творческий тупик. Собирался прерваться, выпить чашку кофе. Теперь у меня гостья. Могу повысить ставку до вина из крыжовника, которое готовит одна прихожанка. Очень вкусное, уверяю тебя. Выпьешь стаканчик? — Он шагнул к скромному бару, открыл дверцу.

Джулия, заметив в кресле журнал, усмехнулась:

— С удовольствием хлебну крыжовенного горючего!

— Чем могу помочь? — спросил отец Холланд, когда оба уютно уселись с рюмками. — Или это просто светский визит?

— Отчасти светский, отчасти деловой, — призналась Джулиет. — Сам догадываешься, что меня привело. Жуткое дело с убийством Яна и сестры Оукли. Ты их видел в последнее время?

Он кивнул:

— Заезжал вчера вечером. По-моему, неплохо держатся с учетом обстоятельств. Очень благодарны тебе за помощь и поддержку.

Она сморщилась:

— Знаю. Для меня это довольно тяжкая ноша. Если б я только знала, соглашаясь помочь им квартиру купить и продать Форуэйз, что в результате меня начнет допрашивать полиция…

— Кто из нас знал? — вздохнул отец Холланд. — Откуда?

Джулиет задумалась, подыскивая слова.

— Это… неприятно. Сплошная мерзость. Убийство гадко по самой природе, но это… омерзительно.

— Убийство омерзительно, — кивнул викарий. — Хотя я тебя понимаю. Люблю читать детективы, но это реальность. И произошло в нашей общине. В доме, который мы хорошо знаем. Затронуло людей, которых хотим уберечь от бед и волнений. Такова разница между вымыслом и реальностью. — Он вдруг просиял. — Точно! Вот тема для проповеди. Вот о чем я поговорю с прихожанами!

— Жалко, я не услышу. Редко теперь в церкви бываю. Только на Рождество и на Пасху. — Джулиет хлебнула вина. — Ох, потрясающе! Кто готовит?

— По правде сказать, миссис Хармер, моя экономка. Только никому не рассказывай. Это тайна. Ее отец — главный светоч городского движения за трезвый образ жизни.

— Покрываешь грехи? — бегло улыбнулась Джулиет. — Большой шаг вперед, Джеймс.

— Я слышал, — сказал он, — ожидаются детективы из Лондона?

— Уже здесь. Я с ними встречалась. Не знаю, какие они мастера в своем деле. Один похож на преуспевающего грабителя банков, другой на мелкого карманника из романов Диккенса.

Викарий догадался, что эти вдохновенные характеристики обусловлены личным контактом с упомянутыми джентльменами.

— Поджаривали тебя на решетке? — фыркнул он. — Желаю им удачи! — И взмахнул рюмкой в честь отсутствующих представителей Столичной полиции.

— Я не должна говорить… — пробормотала Джулиет. — Если скажу, никому не расскажешь?

— Если не должна, может, лучше не говорить?

— Очень хочется. Прямо распирает.

— Ах. Тогда считай, что на твое сообщение распространяется тайна исповеди.

— Правильно. Запрет в любом случае временный. Знаешь, что Ян мышьяком отравился?

Викарий кивнул.

— Теперь известно, откуда взялся яд. Рон Гладстон нашел в запертой садовой сторожке старую бутылочку с крысиной отравой. Надо было как-то от нее отделаться, а он забыл, а когда вспомнил, она исчезла. Мы с Мередит проводили его в региональное управление, чтоб сообщить копам, и нарвались прямо на Минкина с Хейесом. Это они приехали из Лондона. Бедный Рон был в жутком состоянии, а тот самый Минкин нисколько не старался облегчить дело.

Наступило молчание, во время которого отец Холланд допил свое вино из крыжовника, налил еще себе и гостье.

— Говоришь, сторожка была заперта?..

— Была, когда туда впервые пришел Рон и обнаружил мышьяк. Он ее оставил незапертой. Очень глупо, и он это знает. Вопрос в том, кто взял бутылку.

— Кто угодно мог взять, — медленно проговорил викарий. — Главный вопрос в том, кто знал, что она там.

— Насколько нам известно, только Рон. Но он ее не брал. И Яна не травил. Иначе вообще молчал бы про мышьяк. Понимаешь? — Джулиет разволновалась. — Видишь, что получается? Мы подозреваем друг друга. Стараемся обеспечить себе алиби. Хуже всего, что у всех нечистая совесть, поскольку нам не нравился Ян. Ты его видел, Джеймс?

— Пэм просила меня с ним побеседовать. Вскоре мы случайно столкнулись в городе. — Викарий нахмурился. — Он стоял перед витриной агентства недвижимости, изучал снимки и описания.

— Догадываюсь зачем, — мрачно кивнула Джулиет. — Прикидывал, сколько можно выручить за Форуэйз. Не верю ни единому слову из того, что он наплел Мередит. — Видя, как дернулись густые брови викария, она пояснила: — Мередит его на чай приглашала. Это была моя идея. Думала, она уговорит его отказаться от претензий на усадьбу. Он объявил, что уже отказался. Я ни на миг не поверила. Как ты его узнал, увидев у агентства?

— Дамарис описала с исключительной точностью. Обычно сообщают о возрасте, росте и цвете волос, а она настойчиво утверждала, что у него особая аура. Я думал, несколько преувеличивает, но, как ни странно, когда увидел, сразу понял, что она имела в виду. Впрочем, красивый малый.

— Не думаю, — твердо объявила Джулиет.

— Да?.. Ну, в любом случае я понял, что нашел того, кто мне нужен, подошел и представился. Он несколько опешил.

— Как любой, кто с тобой знакомится, Джеймс, — ухмыльнулась Джулиет. — Ты был в своем кожаном мотоциклетном прикиде?

— К сожалению, нет. Был одет приблизительно так, как сейчас. — Отец Холланд указал на потертые вельветовые штаны и мешковатый аранский свитер. — Ян сразу разговорился. Рассказывал, как мечтал приехать в Англию, увидеть фамильную усадьбу, восторгался прелестями Бамфорда. Я люблю Бамфорд, — оговорился викарий, — но в нем нет никаких прелестей. По-моему, он просто из вежливости хотел сказать что-то приятное. Показался вполне безобидным. Хоть я много лет встречаю безобидных с виду людей, которые оказываются отъявленными негодяями. Ну я объяснил ему, что кузины, как он их называет, находятся в весьма стесненном положении. Понадеялся, что уяснит намек и не будет злоупотреблять их гостеприимством. Он сказал, что с прискорбием видит, как они живут, но беспокоится о «бедном старом доме». Должен признать, он больше интересовался домом, чем его обитательницами.

— Видишь? — недовольно сказала Джулиет, накручивая на палец кончик длинной косы. — Приехал в Англию, чтоб раздобыть деньги силой или обманом. И не отказался от замысла, что бы ни вешал на уши Мередит. — Она вздохнула. — Хотелось, чтобы Пэм на него надавила. Когда она разведет пары, это страшное дело.

— Правда, — задумчиво проговорил викарий.

Джулиет откинулась на спинку потертого кожаного кресла:

— Ее надо просто терпеть, единственный выход. Знаю, она все старается свести нас с тобой, Джеймс, но, хотя я считаю тебя дорогим близким другом, не представляю себя твоей женой. По-моему, ты должен это знать.

Он горестно развел руками:

— Что я могу сказать?..

— Ничего не говори. Я просто предупреждаю. — Она бросила косу и склонила голову набок. — Вдобавок давно догадалась, к кому лежит твоя душа.

Отец Холланд опешил, лицо между копной черных волос и бородой густо порозовело.

— К Мередит, правда? — безжалостно продолжала Джулиет. — Ты с ней целую вечность любезничаешь. С тех пор, как она впервые появилась в наших лесах. Не паникуй. Никому ничего не скажу. Не открою, как ты не откроешь тайну исповеди.

— Спасибо, — сказал викарий через минуту. — Но как ты догадалась? Или это слишком заметно? Если да, то и другие тоже догадываются. Не хотелось бы.

— Бедный Джеймс. Я догадалась только потому, что слишком хорошо тебя знаю. Кроме того, решила, что, если ты не проявляешь ко мне никакого романтического интереса, значит, должна быть другая.

Он улыбнулся:

— Пожалуй, ограничусь нежными заботами миссис Хармер.

Словно в ответ на реплику с кухни донесся стук, протопали шаги, в дверях возникла краснолицая экономка.

— Надеюсь, вы меня извините, — сказала она, строго глядя на Джулиет и на бутылку крыжовенного вина, — я зашла сообщить, что ланч будет готов через пятнадцать минут. Молодая леди останется? Надеюсь, картофельной запеканки хватит. Не знаю насчет рисового пудинга. Там только остатки вчерашнего. Всего на одно блюдце.

— Мне надо идти, — сказала Джулиет. — Все равно спасибо, миссис Хармер. — Она украдкой поставила пустую рюмку.

Миссис Хармер еще сильней покраснела и удалилась.

Джулиет поморщилась:

— Если хочешь, вечером зайду, приготовлю тебе ужин. Кое-что получше картофельной запеканки и остатков вчерашнего пудинга. Сделаю вкуснейшие спагетти-болоньезе.

— Давай! — с чувством воскликнул викарий.

— Отлично. Продукты с собой принесу. Часов в семь?

— За мной вино. — Джеймс Холланд поднялся. — Знаю, ты беспокоишься за сестер Оукли, но все уладится, либо с помощью детективов из Лондона, либо без. Только не надо их недооценивать, ладно? Это было бы серьезной ошибкой.

— Наверняка уладится, — кивнула Джулиет. — Мы с Мередит постараемся!

Глава 22

— Не понимаю, зачем я вам нужен, инспектор, — сказал Дадли Ньюмен, поднявшись с кресла, но не выйдя из-за письменного стола. Указал визитеру на кресло напротив, руки не подал.

Небольшой кабинет заставлен картотечными шкафчиками, усыпан бумагами и папками. К пробковой доске пришпилены письма, оценочные ведомости. С виду беспорядок, но смысл в том, чтобы внушить посетителю, что Ньюмен преуспевающий бизнесмен и его время дорого.

Дэйв Пирс получил доступ в святая святых застройщика после некоторых препирательств с секретаршей. На заявление, что мистер Ньюмен занят, ответил, что у него тоже дел невпроворот. На предложение предварительно договориться об аудиенции спросил, по какой причине мистер Ньюмен не желает с ним встретиться. Секретарша злилась, негодовала, но после краткого обмена репликами с боссом все-таки его впустила.

И сам Ньюмен, величественный, внешне невозмутимый, втайне тоже раздражен. Если и проявил какие-то эмоции, то только упрек, желая, чтобы полицейский понял неразумность своего поведения. Однако Пирс хоть и молод, давно уже служит в полиции. Возможно, Ньюмену неприятно его здесь видеть, но ему на это глубоко плевать.

— Мы беседуем со всеми, кто встречался с Яном Оукли во время его краткого пребывания в нашей стране. — Дэйв перехватил взгляд застройщика. — А вы с ним встречались? В одном пабе во время ланча. У нас есть свидетель.

— Кто, интересно бы знать? — бросил Ньюмен и помолчал, ожидая услышать фамилию. Не услышав, вздернул плечи, хлопнул по столу ладонями. — Да, я с ним разговаривал. Буду с вами откровенен. Почему бы и нет? Мне, — подчеркнул Ньюмен местоимение, — скрывать нечего.

Пирс по-прежнему ждал. Иногда больше узнаёшь, ожидая, чем спрашивая. Задашь вопрос — собеседник ответит, и все. Предоставь ему заполнить молчание — глядишь, сболтнет лишнее. Однако следующие слова Ньюмена сбили Дэйва с толку.

— Вы женаты, инспектор?

— Да, — признал тот.

— Наверняка вам с женой хочется приобрести солидный дом.

— При чем тут это? — с досадой поморщился Пирс.

Ньюмен проигнорировал недовольство посетителя:

— Осмелюсь сказать, вы поймете, как трудно найти подходящее место. Кругом масса семейных молодых специалистов. Вы желаете вложить деньги в прочную каменную постройку. Желаете, чтобы было красиво. Думаете о прибавлении семьи через несколько лет и желаете, чтобы было просторно. Возможно, у вас две машины, значит, нужен двухместный гараж. А в первую очередь хочется гарантировать, что когда пожелаете его продать, переехать в другой, то быстро найдете покупателя, готового заплатить за недвижимость запрошенную вами цену. Правильно?

— Вы что, дом мне продать собираетесь? — уточнил Пирс.

Ньюмен наклонился над столом, наставив на него палец:

— Нет. Дом у вас есть. Я собираюсь продавать дома людям вроде вас, у которых их нет. Людям с двойным доходом, которым требуется нечто стильное, характерное, но с современными удобствами и не требующее особого ухода. Большой сад ни к чему — некогда им заниматься. Необходимо что-то новое, чтоб в ближайшие годы не требовалось ничего ремонтировать и перестраивать. Такие дома я хочу построить на земле, где стоит сейчас Форуэйз. Я строю не для начинающих. Ищу людей, способных заплатить чуть больше за нечто лучшее. Вдобавок дешевые дома и кондоминиумы плохо зарекомендовали себя в прошлом, а получить разрешение проектной комиссии теперь не так просто, как раньше. Но сейчас мы с вами говорим о разрешении на постройку нескольких качественных домов, которые украсят, а не испортят окружающий вид.

— Говорим, — подтвердил Пирс. — Хотелось бы поговорить про Яна Оукли.

Ньюмен откинулся в кресле и фыркнул.

— Не удалось отвести вам глаза?

— Вы пытались? — переспросил инспектор.

Ньюмен покачал головой:

— Нет. И кстати, мы о нем говорим. Я стараюсь объяснить, зачем мне надо было встретиться с Яном Оукли. Я давно положил глаз на Форуэйз. Знал, что старые леди либо скоро умрут, либо решат переехать. В любом случае большой кусок земли выйдет на рынок, поэтому я стал разрабатывать планы. Думал — все думали, правда? — что других членов семьи не осталось. Сказать, что я удивился, услышав о каком-то кузене, приехавшем из-за границы, означало бы ничего не сказать. Взбесился до чертиков. Он мог затянуть дело. Я так долго ждал этой возможности, что никак не хотел упускать. И теперь не хочу. Не решился договариваться о встрече, звоня домой или послав по почте записку, чтоб старушки не знали, чего добиваюсь.

Ньюмен подметил сухо поджатые губы инспектора.

— Ну зачем их настораживать, правда?

— Дальше, — потребовал Пирс.

— Хорошо. Я выяснил, что он каждый вечер ужинает в «Перьях», только это тоже меня не устраивало. Слишком близко к дому, Долорес Форбс сестрам могла проболтаться. Фактически, зная Долорес, можно утверждать, что она обязательно донесла бы, если б увидела меня с ним за столиком. Поэтому я подъехал как-то вечером и дождался его на стоянке, окликнул, представился, договорился свидеться назавтра в «Джордже». Это было в четверг. В пятницу он пришел к ланчу, как было условлено. Я за него заплатил. — Ньюмен сухо усмехнулся. — Раскусил с первого взгляда! Он из тех, кто никогда не платит из собственного кармана. Я заплатил за еду и за пиво. Он даже не предложил угостить меня пинтой.

— С какой стати? — вставил Пирс. — Вы его пригласили.

— Правильно. Но он не транжира. Мошенник — поспорю на последнее пенни. Я рассказал о своем интересе к Форуэйзу, поинтересовался его намерениями. Уверен, у него были в запасе какие-то планы. Он приехал к старушкам не для демонстрации семейной солидарности. Его интересовали деньги. Он сообщил мне о завещании, составленном много лет назад его прадедом, согласно которому ему причитается половинная доля в усадьбе. Объявил, что представит его английскому суду. Тогда продажа будет отсрочена. Однако, если я готов заплатить надлежащую сумму, возражать не будет. Забудет о завещании. Пусть Форуэйз продается.

Пирс презрительно хмыкнул.

Ньюмен согласно кивнул:

— Совершенно верно. Я не вчера родился. Если бы завещание действительно было, и ему действительно причиталась половина, он не пытался бы заключить со мной сделку. А если завещание действительно существует, нельзя верить, что он выполнит условия соглашения. Но я быстро пришел к заключению, что либо завещания нет, либо британский суд его не признает. Так ему и сказал. Он не стал спорить. Понял, что я разгадал его планы, и больше не стал тратить время. Завел другую песню, выступил с новой идеей. Это меня окончательно убедило, что он аферист.

Дадли Ньюмен пристально взглянул на Пирса.

— Наверняка вы и меня считаете ловкачом. Возможно, так оно и есть. Но между хитрецом и обманщиком большая разница. Оукли обманщик. Я честный человек. Не вру и не мошенничаю. Прежде всего преследую собственные интересы, но это не противозаконно.

Слушая застройщика с нараставшим недовольством, хотя и понимая, что тот прав, Пирс спросил:

— Хорошо, о чем вы с ним в конце концов договорились?

— Ни о чем. Он сказал, раз я так отношусь, обсуждать больше нечего. В любом случае он откажется от претензий, не потребует отсрочки продажи. Кузины наверняка обойдутся с ним справедливо. Имелось в виду, что ему удастся выманить у них долю вырученной суммы.

— И вы были готовы это допустить? Обманом заставить двух старых женщин расстаться с деньгами, которых им и так едва хватит? Даже при том, что его претензии, может быть, абсолютно необоснованны? Даже при том, что сами признали его мошенником? — возмутился Пирс. Нечего притворяться. Ньюмен знает, что он его позицию не одобряет. Знает, и его это ничуть не волнует. Ничего противозаконного, по его выражению.

— Я возражать не обязан, инспектор, — почти ласково ответил застройщик. — Не мое это дело. — И заерзал в жалобно скрипнувшем кресле. — В любом случае, когда мне стало известно, что сестер Оукли консультирует Джулиет Пейнтер, я понял, что она исправит любые мои упущения. В высшей степени проницательная деловая женщина. Наверняка обеспечит их интересы.

— Удобная позиция, — заметил Пирс. — Очищает совесть.

Ньюмен мог обидеться, но воспринял укор серьезно.

— Если б я слушался собственной совести, не сидел бы здесь, возглавляя успешное предприятие. С чуткой совестью надо в церкви служить или стать социальным работником. Или, может быть, полицейским? — с нехорошим умыслом добавил застройщик.

Пирс поднялся и коротко бросил:

— Спасибо, что уделили время.

— Всегда пожалуйста, инспектор. Рад помочь полиции.

Вернувшись в управление, Пирс неохотно направился к временному кабинету Минкина. Обнаружил суперинтендента в одиночестве, перебиравшего бумаги и боровшегося с неподатливым ящиком старого письменного стола. Дэйв с беспокойством задумался, где находится Хейес.

Ящик выскочил, ударил Минкина в колено. Тот выругался, потер ушибленное место, оставил свои занятия и переключился на Пирса:

— Привет, Дэйв. С докладом пришли? — Несмотря на боль и явное недовольство отведенным помещением, тон спокойный и даже веселый.

Поддельное дружелюбие не произвело впечатления. Фактически не понравилось. Пирс не подчиняется Минкину. Его к нему приставили, во многом против воли, и суперинтендент это знает. То, что он назвал его по имени, льда не разбило.

— Так точно, сэр, — сдержанно ответил Пирс.

На широкой физиономии Минкина не проявилось никакой реакции на подспудный отпор.

— Ну, давайте, — кивнул он на пустой стул.

Пирс уселся:

— Я поговорил кое с кем. С таксистом Кенни Джоссом, который в ту субботу возил сестер Оукли в город за покупками и обратно. Его показания в деле есть. И с местным застройщиком по фамилии Ньюмен.

— Как?! — вскричал Минкин, утратив всякое благодушие. — С Дадли Ньюменом?..

— Да… — Абсолютно неясно, откуда лондонец знает застройщика. — Джосс сообщил, что видел, как он разговаривал с Яном Оукли в городском пабе под названием «Джордж».

— Черт побери! — злобно выругался Минкин. — Почему меня не спросили, прежде чем идти к этому Ньюмену?

— Вас не было, — побагровел Дэйв. — И я не думал, что вам хочется затянуть следствие.

Минкин испепелил его взглядом:

— Никто следствие не затягивает. Просто Мики Хейес только что к нему отправился, и это означает, что он попадет в дурацкое положение, узнав, что вы недавно ушли.

Пирс всеми силами постарался скрыть удовольствие при мысли о дурацком положении Хейеса.

— Откуда вам известно про Ньюмена, мистер Минкин? — полюбопытствовал он.

— Миссис Форбс из паба рядом с усадьбой видела, как он однажды вечером встречался с Яном Оукли на стоянке, — кратко объяснил Минкин, еще кипя негодованием.

— Ох да, это совпадает с рассказами Ньюмена, — миролюбиво сообщил Дэйв. — Я все для вас запишу. В целом Ньюмен хотел приобрести участок, где стоит усадьба, и беспокоился, что Оукли добьется отсрочки продажи. Хотел выяснить, что он задумал. Признал мошенником, но в конце концов решил, что опасаться нечего. Считает его мелким жуликом.

— Вот как? — буркнул Минкин. — А другой… как его… Джосс?

— А, Кенни… Мы его уже опрашивали, протокол имеется. Рассказал ту же самую чепуху, только… — Пирс умолк и почесал в затылке.

— Ну? — нетерпеливо спросил Минкин. — Вас удовлетворили ответы Джосса или нет?

— Нет, — без колебаний объявил инспектор. — Только я не понял, в чем дело. Возможно, ничего такого. Просто он не любит с полицией разговаривать. На многих его родственников заведены дела.

— Например? — заинтересовался Минкин.

— Ну, пьянство, нарушение общественного порядка, физическое насилие, сбыт краденого, браконьерство, уличная торговля без лицензии… Мелочи. А на Кенни нет ничего. Он чистый.

— Возможно. Тогда ему бояться нечего. А вы говорите, он нервничал. Почему так думаете?

— Из-за собаки. — И Дэйв объяснил.

Минкин слушал, задумчиво потирая подбородок, не сводя зорких глаз с Пирса. Когда Дэйв закончил, ему показалось, что выражение лица суперинтендента слегка изменилось, манеры смягчились.

— Хорошо, — неожиданно спокойно сказал он, и Пирс ощутил абсурдное удовольствие. — Пожалуй, — сказал Минкин, — надо послать к Джоссу Мики Хейеса. Вас он знает. Знает, как с вами держаться, не сочтите за критику. Но ведь ему известно, чего от вас ждать, правда?

— Пожалуй, — согласился Пирс.

Минкин зловеще улыбнулся:

— А чего ждать от Мики, неясно. — Помолчав, он добавил: — Но ведь здесь никто не знает, чего ждать от нас обоих?

— Нет, сэр, — сказал Пирс.

Минкин внимательно посмотрел на него, потом кратко бросил:

— Ну, должно быть, вам не терпится осведомить мистера Маркби о последних событиях.

Пирс покраснел, к своему огорчению.

— Ничего, — понимающе кивнул Минкин. — На его месте я бы сам обязательно позаботился, чтоб меня извещали о происходящем. Извещайте, не возражаю. Пока не сообщайте ему о том, о чем не известили меня, ясно?

— Так точно, сэр. — Дэйв уже шагнул к двери, когда Минкин снова заговорил:

— Знаете, почему нас сюда прислали?

— Знаю, сэр, — невольно ответил Дэйв и повернулся. — Потому что мистер Маркби тесно связан с усадьбой Форуэйз.

— Не только мистер Маркби. Вы все тесно связаны. Даже ваш специалист по ядам и его близкие родственники… и подруга мистера Маркби… Все это вообще граничит с кровосмешением. Не надо так возмущаться, Дэйв. Вы меня понимаете. И должны знать, как опасно видеть то, что хочешь увидеть. Вы видите двух почтенных восьмидесятилетних женщин, и только с лучшей стороны, несмотря на их бедность. Старое местное семейство. Леди… Не женщины — леди. Вы их уважаете. Жалеете. Обращаетесь с ними в белых перчатках. Прежде чем вы мне возразите, скажу: ни я, ни Мики Хейес не собираемся им без нужды досаждать. Но у нас нет предубеждений, правда? Для нас они просто первостепенно важные свидетельницы. Честней было бы даже сказать — подозреваемые.

— Я… — начал Пирс и замолчал, а потом осторожно продолжил: — По-моему, это невероятно.

— Постоянно случается нечто невероятное, Дэйв. Давно вы в копах?

— Мы тут вовсе не деревенские идиоты, — парировал уязвленный Пирс.

— Боже упаси! Я вижу перед собой толкового, способного парня. Если когда-нибудь пожелаете перебраться в столицу, только скажите.

— Подумаешь?! — взволнованно воскликнула Тесса, на которой Пирс относительно недавно женился.

— Перейти в Столичную полицию? Нет. Слушай, ты бы видела его физиономию, когда он услышал, что я опередил их у Ньюмена! — радостно докладывал Дэйв.

— Ты бы поосторожнее. Я хочу сказать, Минкин уедет, Дадли Ньюмен останется. Он пользуется большим влиянием в округе. — Она принялась старательно нарезать что-то фиолетовое, чего Пирс не смог опознать, хотя заподозрил, что это впоследствии ему будет предложено съесть.

— Я расследую убийство, — объяснил он. — Пусть мистера Маркби отстранили, я по-прежнему работаю и не стану стоять в сторонке. Слушай, что это мы будем есть? Вот это что такое?

— По-моему, ты остался единственным во всей стране, кто не может узнать баклажан!

— Я не повар, — оправдался Пирс. — А папа никогда ничего подобного не выращивал.

— Твой папа никогда не жил в теплом, благоприятном климате. В любом случае одну морковку выращивает. Удивительно, как вы все не пожелтели! Я в одном журнале читала, если есть слишком много морковки, кожа приобретает оранжевый оттенок. Я мусаку готовлю. Тебе понравилось, когда мы в последний раз были в греческом ресторане.

— Понравилось. Не знал, из чего она.

— Ну, теперь будешь знать. — Тесса переложила нарезанный баклажан в дуршлаг, посолила, накрыла сверху тарелкой, придавила банкой супа.

Пирс наблюдал, открыв рот, а потом спохватился, закрыл.

— Какие они, эти лондонцы? — спросила Тесса.

— Крутые. Минкин задира, а Хейес хорек. — Он сообщил прозвища, которыми их наградили в столовой.

Тесса фыркнула.

— Рассказал мистеру Маркби?

— Нет. Может быть, расскажу, если дело пойдет совсем плохо. Можно сказать, приберегаю.

— Все равно это мой бал, я еще распоряжаюсь в региональном управлении, даже если меня отодвинули в сторону, — сварливо проворчал Маркби.

— Только не зациклись на этом, — порекомендовала Мередит, подавив тяжкий вздох. Все утешения уже высказаны, других слов не осталось. Алан занял позицию и стоит на своем, сдаваться не намерен. Но разве он не говорил ей недавно об этом по другому поводу? Никогда не сдается. Даже зная, что это бесполезно, она повторила: — Не принимай близко к сердцу. На тебе это не отразится. Просто такое стечение обстоятельств.

Полный набор банальностей, подумала она, слыша, как легко слетают слова с языка. Ничего удивительного, что не производят желаемого воздействия. Возникает подозрение, что ничего не подействует. Такова роль мужчины, которого невозможно переубедить. Вызывает искреннее сочувствие, но, с другой стороны, непонятно, почему она должна терпеть угрюмые капризы. Вот они, издержки совместной жизни. Прежде можно было улизнуть к себе, в собственный дом, и вернуться, когда Алан немножко развеется.

— Слушай, — сказала она уже с напором, — не стоит из-за этого отравлять себе жизнь. — «И мне тоже». — Тут уже ничего не поделаешь, надо пережить. Слава богу, не конец света!

Он потянулся к ней, выпятив нижнюю челюсть и гневно сверкая глазами:

— Это оскорбление для моих ребят. Мы меньше всего нуждаемся в советах Столичной полиции. Ты видела Минкина с Хейесом. Рыбы, вытащенные из воды! Я поручил Дэйву Пирсу присматривать и докладывать мне. Если Минкин рассчитывает действовать в Бамфорде в столичном стиле, пусть еще раз подумает. Мы не шляемся по жалким пабам, выслушивая сомнительную болтовню. — Маркби проигнорировал тот факт, что визит Минкина в «Перья» принес больше пользы, чем предшествующие расспросы Пирса. И завершил в высшей степени несправедливое описание методов Столичной полиции следующим заявлением: — А завтра он явится поговорить с тобой.

— Как, здесь? — опешила Мередит.

— Я предупреждал, что будет тебя расспрашивать. — То ли показалось, то ли в тоне звучит откровенное самодовольство. — Либо здесь, либо ты по душам будешь беседовать с ним в допросной.

— Поэтому ты предложил ему сюда прийти?

— На самом деле он сам предложил. Тебе ведь так больше нравится?

— Не знаю, — тихо проговорила Мередит. — Я здесь с Яном разговаривала, и смотри, что вышло.

— Просто не угощай Минкина шоколадным бисквитом собственного изготовления. Ладно! — Алан виновато взмахнул руками. — Шутка.

— Рада, что у тебя еще осталось чувство юмора, — огрызнулась она.

На следующее утро в дверь позвонили ровно в десять тридцать. Мередит открыла. На пороге громоздилась мощная фигура в светло-сером костюме, на сей раз с желтовато-зеленой рубашкой и желтым галстуком с загогулинами.

— Даг Минкин, помните? — Тон дружелюбный, а острые глазки, как всегда, холодные.

— Разумеется, помню, — ответила Мередит. — Разве забудешь? Входите. — Она взглянула ему за плечо. — Инспектор Хейес не с вами?

Минкин протиснулся в холл.

— По моей просьбе кое-что проверяет. — Он оглядывался с неприкрытым любопытством.

Ян тоже оценивал обстановку, но почему-то сейчас Мередит было еще неприятней. Алана не интересует, как выглядит дом. Для него это место, где он держит вещи и спит. Переехав, Мередит внесла кое-какие мелкие поправки, но все равно похоже, будто комнаты обставляла Армия спасения. Мнение Яна значения не имело, а впечатление Минкина имеет. Без того плохо, что Алан обижен заменой, а тут еще заместитель примется рассказывать всем и каждому в Лондоне, что они живут в запущенном доме с убогой мебелью.

— Удобно устроились в моем коттедже? — с определенной колкостью осведомилась она.

— Прекрасно, — кивнул Минкин, усевшись без приглашения на тот стул из двух непарных, который выглядел покрепче.

— Мы собираемся продать оба дома, мой и этот, купить жилье побольше, на двоих, — невольно сказала в свое оправдание Мередит.

— А цены? — неожиданно спросил Минкин.

— Здесь? Довольно высокие. То есть на что-нибудь приличное.

— Значит, за такой дом, как Форуэйз, где произошло убийство, можно получить хорошую сумму?

Мередит уважительно посмотрела на детектива. Он не тратит время на праздную болтовню.

— Форуэйз в ужасном состоянии и, возможно, не привлечет никого. — Она помолчала в нерешительности. — Местный застройщик Дадли Ньюмен заинтересован в участке. Хочет несколько домов построить.

Минкин, откинувшись на спинку стула, выпятил губы:

— Слышал, — и снова оглядел комнату. — Здесь вы устроили чаепитие с Яном Оукли?

— Да, — подтвердила Мередит. — Хотя я бы не говорила о чаепитии. Идея была не моя. Я позвала его, чтобы объясниться.

— А чья была идея? — Минкин твердо взглянул на нее.

— Джулиет Пейнтер вообразила, будто я сумею на него повлиять, — неохотно ответила она и поспешно добавила:

— Исключительно потому, что работаю в министерстве иностранных дел.

— Вот как? — кратко бросил Минкин. — И он поддался вашему влиянию?

— Нисколько, — ответила Мередит, игнорируя нотку сарказма. — Я объяснила, что его кузины очень бедны и требовать с них деньги бесчестно. Он сказал, что ничего подобного делать не собирается. Передаю не дословно, но суть такова.

— Я читал материалы дела, — сказал Минкин. — Похоже, ему сильно хотелось получить долю денег от продажи дома. Он обращался к юристам. Насчет какой-то истории с завещанием.

— Завещания никто из нас не видел, — сообщила Мередит. — По крайней мере, не видели второго экземпляра оригинала, сделанного в свое время, который Ян якобы обнаружил в семейных бумагах. Кое-кто видел так называемый заверенный перевод. Мне даже этого не довелось.

— Возможно, так называемого оригинала не существует, — небрежно бросил Минкин. — Значит, он сюда пришел и уверял вас, что передумал. Вы поверили?

— Нет, — честно объявила она. — Но когда он это сказал, мне больше не о чем было с ним говорить. Повторяю, не удалось на него повлиять. Он меня перехитрил.

Минкин задумчиво почесал подбородок:

— Он вам нравился?

— Нет, — резко ответила Мередит. — Никому не нравился. Слишком скользкий.

Минкин посмотрел на нее:

— Случайно, не пытался схватить вас за коленку?

Мередит знала, что лицо ее выдаст, и была вынуждена признать:

— Что-то вроде того. Я ему указала на дверь. Он ушел.

Если детектив осмелится высказать хоть малейший намек… Нет, не высказал.

— Этот самый Ян за всю жизнь не нажил друзей. Ставлю фунт против пенни, дома в Польше был таким же одиноким, как здесь. Никогда не поймешь одиночек, — задумчиво рассуждал Минкин. — У них часто бывают хобби, и я имею в виду не только коллекционирование почтовых марок. Часто такие люди думают: раз мир их отвергает, значит, он плохой. Иногда у них рождается великая идея усовершенствования мира собственными силами. Все или почти все они уверены, что достойны лучшего. Иногда кажется, «лучшее» рядом, почти под рукой, но другие, сговорившись, не дают до него дотянуться. Понимаете, к чему я клоню?

— Понимаю, — кивнула Мередит.

— Нынче утром мы получили факс из польского посольства. Приводов в полицию у него не было. Похоже, жил вполне честной жизнью, служил конюхом на коневодческой ферме.

— Конюхом? Он мне представился ветеринаром.

— Конечно, почему бы и нет?

Мередит задумалась.

— Алан сказал почти то же самое. Решил, что Ян соврал про работу, чтобы произвести на меня впечатление, идиот!.. — Она сердито заправила за ухо прядь темных волос. — Но это связано с тем, что вы говорите. По-вашему, он себя чувствовал недооцененным. Считал, что достоин более высокого положения, должен заниматься каким-то важным делом, не подчищать навоз за лошадьми… Узнав об английской ветви семьи, решил, что ему выпал шанс.

— Возможно, — согласился Минкин. — Возможно, выпал. Судьба стучит в дверь только раз. Она постучалась к нашему Яну.

Мередит не знала, что ответить. Возникает впечатление, что детектив построил какую-то теорию и, возможно, готов поделиться. Но действительно ли он доверяет ей? Или только прикидывается, чтобы втереться в доверие? Потом разберемся. Ясно одно: опытный следователь очень аккуратно ведет ее в нужную сторону. Но это не так просто, суперинтендент!

— Мы не знаем, что он думал, и уже никогда не узнаем, — твердо сказала она.

Видно, Минкин понял, что Мередит угадала его намерения и старается сбить его с пути. Он помолчал какое-то время, переплел толстые пальцы.

— Я вам несимпатичен, и Мики Хейес тоже.

Утверждение застало ее врасплох. Она вспыхнула:

— Алан успешно провел бы расследование.

— Конечно. Но ни один полицейский, невзирая на чин и способности, не должен находиться в положении, когда личные связи могут породить конфликт интересов, — при условии, что можно этого избежать. Знаете, в свое время копов переводили подальше от родных мест, именно для того, чтобы этого не случилось.

Раздался долгий звонок в дверь, и Мередит вскочила:

— Извините меня… — Она выбежала из комнаты, радуясь возможности отвлечься.

Однако не оказалась готова увидеть в дверях Джулиет Пейнтер.

— Мередит! — вскричала та, прошмыгнув мимо без приглашения. — Я позвонила сегодня пораньше в Форуэйз, осведомиться, как там Дамарис и Флоренс, и знаешь?.. Этот жуткий Минкин с неописуемым Хейесом уже шныряли по участку, заглядывали во все углы…

— Мистер Минкин, — громко провозгласила Мередит, — сейчас у меня. — И ткнула пальцем в сторону гостиной.

Женщины уставились друг на друга.

— Проклятье! — прошипела Джулиет.

Понятно, что Минкин не мог не услышать, поэтому Джулиет решила броситься в крапиву. Прошагала в гостиную, выпрямившись, будто штык проглотила, покачивая длинной косой, сверкая глазами за стеклами очков.

— Доброе утро, мисс Пейнтер, — поздоровался детектив с каменным выражением. — Я надеялся с вами сегодня встретиться. С вашей невесткой тоже.

— Почему вы проникли в сад Форуэйза, не уведомив хозяек? — потребовала ответа Джулиет, встав перед ним и подбоченившись. — Должны были сначала в дом зайти. Испугали Дамарис. Рон домой ушел, она не знала, кто в конюшнях!

Мередит, кажется, уловила усмешку в глазах суперинтендента и понадеялась, что Джулиет не заметила. Впрочем, снова взглянув на него, решила, что ошиблась. Минкин абсолютно серьезен. Возможно, он один из последних старых мужчин-шовинистов, еще уцелевших в полиции, и поэтому вряд ли стал бы веселиться перед разгневанной Джулиет.

— По-моему, мисс Оукли вела себя вполне спокойно, — сказал он. — Я еще зайду к сестрам.

Джулиет села на освободившийся стул Мередит.

— Слушайте, — обратилась она к суперинтенденту, игнорируя телеграфную азбуку Мередит, — они совсем слабые. Я не позволю их запугивать. Еще до всего случившегося у них было тяжелое время. Я имею в виду продажу фамильной усадьбы и переезд в квартиру. Хотелось бы, чтобы вы это поняли! — с горячностью заключила она.

— Теперь вы послушайте, мисс Пейнтер. — Минкин наставил на нее палец. — Как ни странно, я все хорошо понимаю. У меня точно та же проблема с престарелой матерью.

— Ох… — опешила Джулиет. — Н-ну, тогда вы должны знать, что с ними надо обращаться с крайней деликатностью.

— Позвольте мне решать, — возразил Минкин. — Оставайтесь агентом по недвижимости.

— Я не агент по недвижимости! — снова разбушевалась Джулиет. — Уже говорила, что я консультант по недвижимости!

— Красивое название, — заметил Минкин. — Дальше потребуется университетская степень.

— Между прочим, у меня есть степень, — отрезала Джулия. — По юриспруденции.

— Ну-ну, — с неуклюжим юмором покачал головой детектив. — Пора и мне подумать о дипломах. — Он тяжело поднялся. — Пока с вами прощаюсь. Спасибо, что уделили время, мисс Митчелл.

— Можно мне завтра вернуться к работе? — спросила Мередит. — Я вам не понадоблюсь?

— Ох, я знаю, где вас найти, — ответил Минкин и повернулся к Джулиет: — Если удобно, мисс Пейнтер, во второй половине дня забегу к вам и к миссис Памеле Пейнтер. Как я понял, вы остановились у брата? С ним мне бы тоже хотелось побеседовать, как со специалистом по ядам. Хотя могу застать его и на работе. — Минкин взглянул на свои часы. — Пожалуй, прямо сейчас загляну.

— Этот тип просто бесит, — объявила Джулиет, когда он ушел. Вздохнула и спокойней добавила: — Не совсем хорошо вышло, да?

— Пускай это тебя не волнует, — посоветовала Мередит.

— Бедный Алан, какой ужас, когда тебе навязывают такое чудовище! Хамил, пока вы были наедине?

— Хамил?.. Нет. Но обстановка была несколько нервная. Соберись с мыслями, когда он придет к тебе и Памеле.

— На такую рубашку и то противно смотреть, — сердито заметила Джулиет. — Кошмар. Он, должно быть, дальтоник. Думаешь, женат? Слушай, если у тебя есть время, поедем со мной к Дамарис и Флоренс! Им необходима поддержка.

— Вы чуть-чуть разминулись с инспектором Хейесом, — сказала Дамарис. — Какая жалость. Хотя мы с Флоренс скорее обрадовались его уходу.

— У вас Хейес был?! — воскликнула Мередит. — А Минкин мне ничего не сказал… — Она нахмурилась. — Интересно, почему он ко мне пришел, а к вам послал Хейеса?..

— По-моему, — предположила Дамарис, — рассчитывал, что инспектор Хейес нас испугает.

— Он вас запугивал? — негодующе переспросила Джулиет. — Я подам жалобу в полицейский трибунал!

— О нет, дорогая. Надо отдать ему справедливость, он был вполне любезен, хотя слегка небрежен. Я имею в виду, мистер Минкин правильно рассудил, что мы никогда не имели дело с такими, как инспектор Хейес. Весьма разумно с его стороны прислать к нам инспектора, — заключила Дамарис. — Видимо, он заядлый курильщик — пальцы в пятнах от никотина, — но даже не попросил позволения закурить.

— Задымил, как только вышел из дома, — добавила Флоренс. — Я в окно видела. Рон Гладстон говорит, весь пол в старой седельной усеян окурками. Рон очень недоволен.

В комнате прохладно. Мередит взглянула на незажженный газовый камин. Дамарис заметила и предложила:

— Включу, если желаете.

Она ответила, что нет необходимости.

Мрачная Джулиет, сгорбившаяся в кресле, ни на что не обращала внимания, глубоко погрузившись в думы. Потом встрепенулась и переспросила:

— Извините, я что-нибудь пропустила?

— Я спрашиваю, дорогая, не мерзнешь ли ты. Мередит отказалась, но можно разжечь камин. Нам с Флоренс не надо. Привыкли. Я хочу сказать, холода не замечаем. В доме всегда было холодно. Когда детьми были, замерзала вода в умывальнике в детской. Приходилось лед разбивать, чтоб умыться.

Джулиет пропустила мимо ушей пассаж о спартанском детстве и вдруг резко выпрямилась:

— Мы должны избавиться от Минкина и Хейеса!

— Это невозможно, — ответила Мередит. — Мне бы тоже хотелось, однако они уже здесь, нам остается только за ними присматривать.

Джулиет подалась вперед, ткнула пальцем в очки на переносице, длинная коса свесилась через плечо. Все ждали.

— Они здесь, — сказала она, — пока не раскрыто дело. Потом уедут. Значит, мы его раскроем, и прощайте, Даг Минкин!

— Умеешь упрощать непростые проблемы, — с упреком заметила Мередит.

— По-моему, все очень просто. — Джулиет полностью сосредоточилась на Мередит. — Ну давай, думай! Из всех нас только у тебя есть опыт в подобных делах.

— Хорошо, хорошо.

Теперь все трое уставились на нее в ожидании. Она сделала глубокий вдох:

— Нам известно, откуда взялся мышьяк. Необходимо узнать, каким образом Ян принял яд.

— И кто его ему подсыпал, — добавила Джулиет.

— Если выясним, как он его принял, то вычислим, кто мог подсыпать. — Мередит взглянула на Дамарис. — Можете еще раз припомнить события субботы?

Дамарис покосилась на сестру:

— Могу, если поможет. Только не знаю…

— Все в порядке, — тихо сказала Флоренс. — Надо так надо.

— Ну, — начала Дамарис, — утром Ян прекрасно себя чувствовал. За ланчем тоже. Во второй половине дня пошел к вам, Мередит. Вернулся весьма довольный собой.

— Вот как? — удивилась Мередит. — Я его выставила. Он вел себя… неприлично.

— Я не удивляюсь. У Яна был особый талант на дурные поступки, — язвительно объявила Дамарис. — Он вскрыл секретер моего деда в кабинете и рылся в бумагах. Рон видел его в окно и сообщил Алану. Пока мы предполагаем, что он искал наши завещания… Можно подумать, мы их изменили бы ради него! Но он, видимо, убедил себя, будто сможет нас уговорить. Ян в высшей степени верил в себя. — Она задумалась. — Знаете, по-моему, он действительно жил в своем собственном мире. Завещание, его права на долю в усадьбе… Вы попросили его уйти, Мередит, но, осмелюсь сказать, в его представлении визит имел колоссальный успех. Рон Гладстон все твердит, что считает Яна психически неуравновешенным. «Чокнутым», по его выражению. Признаюсь, я склонна с ним согласиться.

— Если вас это утешит, — обратилась к ней Мередит, — суперинтендент Минкин придерживается такого же мнения. В любом случае днем Ян чувствовал себя нормально и, когда пришел ко мне, тоже. Болен определенно не был. Поэтому сосредоточимся на конце дня и вечере. Как я понимаю, днем вы обе ездили за покупками?

— Да, как всегда по субботам. Кенни Джосс привез нас обратно в такси. Ян был здесь… — Дамарис замолчала, нахмурилась. — Сначала мы его не видели. Увидели только после отъезда Кенни. Мы были на кухне, он туда зашел. Мы сказали, что готовим ужин, он пошел сюда смотреть вечерние новости. — Она кивнула на телевизор в углу. — Потом отправился ужинать в «Перья». Так мы условились. Когда вернулся, мы с Флоренс здесь сидели, собрались ложиться. Он остался, мы поднялись наверх.

Настал трудный момент. Мередит с Джулиет видели, как Дамарис собирается с силами. Флоренс сидела неподвижно, глядя на свои худые руки, стиснутые на коленях.

— Точно не знаю, что меня разбудило. Может быть, Ян. Раздался стук, что-то упало. Я спустилась, нашла его в холле. Он свалил телефонный столик. Теперь понимаю, что он умирал. По-моему, прямо тогда поняла. Вызвала скорую, хотя знала, что бесполезно. Прежде всего боялась, что Флоренс услышит и спустится вниз. Больше за нее беспокоилась, чем за Яна. Нехорошо, но это правда.

— Может, пройдем на место? — предложила Мередит.

— «На место»?.. — озадаченно переспросила Дамарис, но сразу же сообразила. — Ах, чтобы восстановить события… Тогда сюда, в холл.

— Если не возражаете, я здесь посижу, — еле слышно вымолвила Флоренс. — Меня там не было. Я не видела. Помочь не смогу.

В полутемном холле Дамарис остановилась возле столика с телефоном и указала на пол:

— Вот здесь он лежал. Сюда головой, а туда ногами. Я его разглядела только с середины лестницы.

— Значит, он лежал ногами к кухонной двери? — Мередит посмотрела на дверь в дальнем конце длинного узкого коридора.

— Да. Она была открыта. На полу лежал разбитый стакан, расплескалась вода. Видно, налил себе и уронил. — Дамарис неопределенно махнула рукой. — По-моему, шел к телефону вызвать помощь.

Мередит нахмурилась:

— К телефону? Вас не позвал, не крикнул?

Дамарис покачала головой:

— Наверно, думал, что не услышу. Вернее было самому позвонить. Скорая довольно быстро приехала и увезла его. Я поднялась сказать Флоренс, что он заболел.

— А разбитый стакан?

— Ох… Разумеется, я собрала осколки. Не оставлять же битое стекло на полу. Когда убирала, точно не помню. То ли в ожидании скорой, то ли когда пошла на кухню заваривать чай после того, как Яна увезли.

— Когда вы спускались, где свет горел? — поинтересовалась Джулиет.

— В холле, в гостиной и на кухне, — мгновенно ответила Дамарис.

— Значит, там он и побывал. — Мередит помолчала. — Смотрел телевизор в гостиной. Сходил за водой на кухню…

— А еще… — начала Дамарис и не договорила.

Джулия дотянулась, взяла ее за руку:

— Что еще? Что вы вспомнили?

— Да не важно. — Дамарис слегка смутилась. — Хотя я действительно забыла. Когда наливала чайник, в раковине лежал нож. Я удивилась, потому что мы с Флоренс все вымыли после ужина. Никогда ничего не оставляем.

— Вы уверены, — уточнила Джулиет, — что это тот самый нож, которым пользовались за ужином?

— Думаю, да. На нем след остался от белковой пасты. Мы ее на тосты намазывали.

— След от пасты? — быстро переспросила Мередит.

Дамарис со вздохом кивнула:

— Пасту забрала полиция. Должно быть, в ней не было ничего подозрительного, иначе бы сообщили. Во всяком случае, мы с Флоренс ели и живы-здоровы. — Она тревожно переводила взгляд с одной гостьи на другую. — Думаете, надо было сказать полицейским про нож? Такая мелочь…

— Пожалуй, стоит сказать Минкину или Хейесу при следующей встрече, — посоветовала Мередит. — Вообще, лучше все им рассказывать, чтобы обезопаситься.

— Ну, это нам не поможет, — упрямо возразила Джулиет. — Если Ян отравился не здесь, не в «Перьях», и не у Мередит, то где, черт побери?

— Где… и как? — задумчиво проговорила Мередит.

Дамарис неожиданно тихо пропела:

— «Что, где, когда и почему, кто, как и для чего?..»

У Мередит мурашки по спине побежали, так фантастично это прозвучало.

— Киплинг, — смущенно пояснила Дамарис, видя их озадаченные лица.

— Он тоже нам не поможет, — пробормотала Джулиет.

Глава 23

— Викарий где-то за домом, — сообщила миссис Хармер. — Возится со своей новой игрушкой.

Зная, что Минкин наметил на утро встречу с Мередит, Алан Маркби направился к дому викария. Джеймс Холланд остался единственным, угрюмо думал он, нажимая кнопку большого старомодного звонка, с кем можно поговорить о деле Оукли, не вторгаясь на территорию представителей Столичной полиции. Звонок пронзительно раскатился по дому. Ожидая ответа, Алан разглядывал фасад.

Дом викария, как и Форуэйз, строился в те времена, когда джентльмену с семейством требовался простор, чтобы вести красивую жизнь и разместить необходимый для этого штат прислуги. Оба дома дожили до тех времен, когда образ жизни изменился до неузнаваемости — прислуга практически исчезла, единственной потребностью стало необременительное содержание жилья.

Теперь здесь с завтрака до обеда царит одна миссис Хармер, поскольку викарий холостяк. Она более или менее держит в порядке жилые комнаты: переднюю (крошечную), которая одновременно служит гостиной и спальней, кухню, кабинет, ванную. Известно, что еще четыре комнаты пусты, закрыты, там живут одни пауки. В заброшенной гостиной толстый слой пыли покрывает старомодную мебель, унаследованную нынешним викарием от предшественника, скончавшегося на посту. В мансарде расположены комнатушки, где некогда спали горничные.

Как быть с домом викария — постоянная тема для обсуждения на приходских собраниях. Возникло движение в пользу его продажи и приобретения небольшого современного дома для священнослужителя. Оппозиция сформировала другую партию, которая опасается, что после продажи в центре города произойдут нежелательные перемены. Предлагалось превратить нежилую часть дома в отдельную квартиру для соответствующей кандидатуры, например для младшего приходского священника. К несчастью, такого не имеется, и в любом случае перепланировка чересчур дорого обойдется.

— Хорошо, — сказал Маркби. — Пойду поищу.

— Весь в грязи и в масле перепачкался. — Миссис Хармер раскраснелась от праведного гнева, не целиком направленного на викария. Она не любит, когда ее отрывают от дела, звоня в дверь, пусть даже это высокопоставленный полицейский. — Зашел ко мне на кухню руки помыть, только мыло и полотенце испачкал. Не помню, сколько раз я ему говорила, что служителю Божию неприлично кататься на дьявольской машине.

— На чем? — переспросил Маркби.

— На мотоцикле! — отрезала миссис Хармер, словно он нарочно прикидывался непонятливым. — От мотоциклов никогда ничего хорошего не было. Надо купить себе маленькую машину. Я все время так и говорю.

— Каждому необходимо хобби, — изрек Маркби в ошибочной попытке успокоить домоправительницу.

— Хобби? — Миссис Хармер выхватила из кармана фартука желтую метелку из перьев и яростно взмахнула ею, словно хлыстом. Полетела пыль. — Хобби для тех, кому нечего делать. У меня никогда не было времени ни на какие хобби!

— Да? А мне кто-то говорил, что вы готовите вино из крыжовника, — заметил Маркби невинным тоном.

Миссис Хармер побагровела, сунула метелку обратно в карман.

— Кто бы это, интересно? Ну… иногда ставлю пару бутылок, когда есть свежие ягоды… чтобы не пропадали. Разве это хобби? Все равно что готовить впрок ягодный соус, консервировать фрукты или замораживать, как нынче все делают. Я думала, — раздраженно сказала миссис Хармер, — вы пришли к викарию. Не задерживайте меня, рассуждая про хобби. — Она величественно ткнула пальцем за угол дома:

— Туда идите и прямо к гаражу по дорожке.

Дверь захлопнулась у Маркби перед носом.

Суперинтендент пошел по дорожке через заросший сад. Здесь сходство с Форуйэзом еще сильнее и больнее. Участок обширный, но нет Рона Гладстона, который хотя бы частично привел его в порядок. Вместо бывших газонов и клумб только жесткая трава. За кирпичной стеной был некогда огород, теперь там лишь разбитые парники, упавшие шпалеры для огурцов и пышные сорняки. Имеются даже остатки теннисного корта. Асфальтовое покрытие потрескалось, провалилось, сквозь него проросли одуванчики.

В полном соответствии с предупреждением экономки Джеймс Холланд был занят делом. Мотоцикл выведен из блочного, угрожающе покосившегося гаража и стоит на подпорке в кружке солнечного света. Внушительных размеров викарий наклонился над ним с нежностью матери над колыбелью новорожденного младенца.

— Миссис Хармер с возрастом не смягчается, — сказал Маркби вместо приветствия, приближаясь к нему.

— Привет, Алан. Нет, однако у нее доброе сердце. Кроме того, она много лет присматривает за домом. Она здесь гораздо дольше, чем я. Тридцать лет заботилась о моем предшественнике.

— Боже мой! Сколько ж ей лет?

— Страшная тайна, — улыбнулся викарий. — Никому знать не положено.

— Я нечаянно проговорился, что знаю одну ее тайну. Насчет вина из крыжовника.

Джеймс Холланд охнул.

— Это вам никогда не простится! — Он выпрямился, вытер руки грязной тряпкой. — Светский визит или я нахожусь под следствием?

— Я не веду следствие, — ответил Маркби. — Самое крупное дело на данный момент, убийство Яна Оукли, передали в другие руки. Меня отстранили.

Джеймс Холланд задумчиво почесал нос, оставив на переносице черный след:

— Джулиет мне говорила про Минкина и Хейеса. Похоже, сильно против них настроена. А как на самом деле?

— Чрезвычайно способные детективы, — объявил Маркби. — И я начинаю подозревать, что Даг Минкин не лишен чувства юмора, хотя усердно это скрывает. Возможно, миссис Хармер назвала бы его серьезным. Предпочитает яркие рубашки и жесткий мужской подход. — Алан улыбнулся. — Работает как фокусник. Заставляет тебя смотреть в одну сторону, когда надо смотреть в другую.

Викарий шевельнул густыми бровями:

— Значит, вы на него не обижены?

— Обижен, конечно. Не на него. А на предположение, что я не способен провести расследование. В таком случае моя основная обязанность проследить, чтобы его успешно провели другие, что и делает Даг Минкин, как уже было сказано. — Он помолчал. — Я обижен, что не могу навестить сестер Оукли, хотя постоянно бывал у них с восьмилетнего возраста. Теперь выйдет, будто я вторгся на территорию Минкина. Как они там? Собственно, я затем и пришел, чтоб спросить.

Отец Холланд подавил вздох.

— В душе удручены безнадежно. Внешне держатся неплохо. Их очень долго учили скрывать свои чувства. Сто лет назад из них вышли бы непоколебимые миссионеры. Знаете, плывут по Лимпопо в каноэ с зонтиком в одной руке и с Библией в другой, не обращая внимания на диких зверей, болезни, жару, враждебность аборигенов. И все-таки несправедливо, что с ними такое случилось.

— Конечно, они умеют терпеть беды, — кивнул Маркби. — Я говорю не только о тени, которую на них бросила по наследству смерть Коры Оукли. Они потеряли брата. Потом много лет ухаживали за отцом, капризным старым инвалидом. Эдвард Оукли был несчастным человеком. Сын Артур был его радостью и гордостью. Дочери не могли его заменить. Потом он очутился в инвалидном кресле, жестоко страдая от артрита. Умер от передозировки, знаете…

Джеймс Холланд был так поражен, что уронил гаечный ключ на драгоценный мотоцикл, и на миг отвлекся, оценивая причиненный ущерб.

— Не знаю… — вымолвил он. — Как это могло случиться?

— Тайна. — Маркби сел на садовую скамейку поблизости, вытянул перед собой ноги. Под гревшим лицо солнцем в диком саду, затерянном во времени, легко забыть о существовании внешнего мира со всеми его проблемами. — То поколение умеет хранить тайны, — заметил он. — В отличие от нынешнего, которое на ток-шоу оповещает весь мир о своих интимных проблемах.

Дрозд выпорхнул из листвы над головой, приземлился неподалеку, тревожно клохча.

— Птенцы где-то прячутся, — пояснил викарий. — Второе поколение. Вылетели из гнезда неделю назад, а родители еще не готовы их отпускать. У природы свои секреты.

Маркби кивнул, однако не отклонился от темы.

— Миссис Хармер скрывает свой возраст и изготовление вина из крыжовника. Другие старики прячут правду о сбежавших мужьях и женах, о своих некрасивых противозаконных занятиях и поступках, фактически обо всем, что считают позорным. Сестры Оукли никогда не упоминают о Коре и Уильяме. По крайней мере, до сих пор не упоминали, пока их не вынудили. Точно так же не упоминают и о смертельной дозе лекарства, принятой отцом. Разумеется, это было самоубийство. Он принимал кучу медикаментов, включая снотворные. Дочери за этим следили, выдавали таблетки на каждый день, а снотворное на ночь. Они были знающими, внимательными сиделками, но он их перехитрил. Притворялся, будто глотает снотворное, а на самом деле совал под подушку, пока не накопил достаточное количество. Перед тем как лечь в тот вечер, выпил пару стаканчиков виски — необычный случай. Он в принципе не пил. Видно, хотел усилить действие лекарства. Потом заснул и не проснулся.

Алан помолчал и продолжил:

— Врач хотел сначала написать заключение о смерти по естественным причинам — в конце концов, старику было сильно за восемьдесят. А в последнюю минуту передумал, интересуясь, что произошло в действительности. Всегда считал его сердце и легкие абсолютно здоровыми. Аппетит был хороший. От артрита он бы не умер. При вскрытии обнаружилась передозировка. Тогда доктор вспомнил, что мистер Оукли не раз выражал желание умереть, поскольку не видел больше смысла жить. Дело как можно тише закрыли. Старик сам выбрал время ухода со сцены. Тем не менее дочери страшно переживали. Самоубийство для них тяжкий грех. Возможно, думали, что все их усилия и заботы потрачены зря, любовь и преданность с презрением отвергнуты. Возможно, хуже того — они сдались. Отчаялись. Объяснять им про депрессию бесполезно — пустая трата времени.

— М-м-м… — промычал Джеймс Холланд. — Остается надеяться, что нынешний случай скоро прояснится. Безусловно, Дамарис и Флоренс и так уже много страдали. — Помолчав, он спросил: — Вы рассказали Минкину о самоубийстве старика?

— Нет, — ответил Маркби. — С тех пор прошло больше двадцати пяти лет. Как вы верно заметили, они и так уже много страдали. Не стоит ворошить прошлое. — Он ощутил на себе пристальный взгляд викария.

— А мне зачем рассказали? — тихо спросил Джеймс Холланд.

Маркби поднялся, отряхнул брюки:

— Вы бываете у сестер. Думаю, вам интересно знать. При следующем визите передайте мои наилучшие пожелания и объясните, почему я пока лично не захожу. С вами мы наверняка скоро встретимся.

Он кивнул на прощание и быстро пошел из сада. Викарий задумчиво смотрел ему вслед.

Позже в тот солнечный весенний день суперинтендент Минкин, сдержав обещание, явился в дом Пейнтеров. Пэм без промедления впустила его, указала на кресло. Сама вместе с Джулиет уселась на диван напротив, образовав единый фронт. Если это насторожило Минкина, то он виду не показал.

— Безобразное дело с начала и до конца, — начала Пэм, по обыкновению напрямик. — Очень рада, что имею возможность заявить вам об этом.

— Убийство всегда безобразно, — изрек Минкин.

Паруса на время обвисли, Пэм уставилась на детектива пылающим взглядом. В атаку пошла Джулиет:

— Зачем вы на нас время тратите? Идите, — она ткнула пальцем в окно, — ищите, ради бога, убийцу! Мы никого не травили!

— Миссис Пейнтер… — Минкин проигнорировал Джулиет, что ее откровенно взбесило, и сосредоточился на Памеле. — Как я понял, вы приезжали в Форуэйз, чтобы поговорить с Яном Оукли.

— Да, но я его не застала, — объявила Пэм. — И прежде чем вы спросите, скажу, что очень об этом жалею, потому что в мгновение ока отправила бы его восвояси. Безобразно шантажировать и обманывать двух старых женщин.

— Понятно, — кивнул Минкин. — А его убийство не кажется вам безобразным?

— Разумеется! — Пэм с трудом сдерживалась. — Я не стану заступаться ни за кого, кто нарушил закон. Я член полицейского трибунала. Организовала сторожевые группы,[16] когда мы сюда переехали. Только не каждый убитый — невинная жертва. Ян Оукли далеко не невинный. Он мошенник.

— И не говорите, что нет доказательств, — подхватила Джулиет, — потому что на это указывает все его поведение здесь, начиная с самого факта приезда.

— Польская полиция ничего против него не имеет, — напомнил Минкин.

Джулиет подалась вперед:

— Там у него возможности не было, поэтому сюда явился! Как только увидел Форуэйз, понял, что плывет в руки! Мередит его везла сюда с вокзала, рассказывала, как у него глаза горели.

— Ну хорошо, — сдался Минкин, — он гнусный жулик, задумавший выманить деньги у двух старых женщин. Но его кто-то убил.

— Только не Дамарис и Флоренс, — отрезала Джулиет. — И не я, и не Пэм, как мы уже говорили. Невозможно подозревать беднягу Рона Гладстона — он в жутком состоянии после всего этого. Если хотите знать мое мнение, тут какие-то польские связи. Может, он занимался контрабандой наркотиков или как-то мошенничал с лошадьми…

— С какими лошадьми? — озадаченно переспросил Минкин.

— Он ведь на племенной ферме работал, правда? Польша лошадей экспортирует, высшего класса. Там куча денег вертится. Может, он член какого-то преступного синдиката, занимавшегося аферами в этой области.

— Доказательства? — холодно потребовал Минкин.

Джулиет хватила кулаками по стиснутым коленям:

— Разумеется, нет у меня никаких доказательств! Ваше дело искать доказательства. Я прошу только, чтобы вы посмотрели дальше собственного носа! А вы просто уставились в одну точку. На сестер Оукли и на нас, их друзей. Лично мне ясно, что смотреть надо шире.

— Лично мне ясно, что вам очень хочется, чтобы я смотрел шире, — заметил Минкин.

Пэм тяжело вздохнула:

— Ваш намек мне не нравится, суперинтендент. Мы стараемся помочь.

Минкин закатил глаза:

— Приехав в Форуэйз для встречи с Оукли и выяснив, что его дома нет, вы искали поблизости?

— Если имеется в виду сад, то да. Я в дом не заходила. Хотела застать его одного. Но так и не нашла. Столкнулась с Роном Гладстоном.

— А когда в саду осматривались, не заглядывали в каменную сторожку?

— Ах вот что… — Пэм пару секунд помолчала. — Внимательно не смотрела, только в дверь заглянула, никого там не было.

— Эй!.. — вскричала Джулиет. — Вы подозреваете, что Пэм взяла мышьяк?..

Минкин поднял мясистую руку, будто останавливал дорожное движение. Джулиет закусила губу, дабы смирить бушевавшее в груди пламя.

— Внутри было аккуратно прибрано? — продолжал суперинтендент.

Пэм озадаченно взглянула на него:

— Не помню. Не интересовалась, прибрано или нет, просто Яна искала, а его там не было. Много всякой всячины, предметы старины…

— На ваш взгляд, давно все это там лежит? Много лет никто ничего не трогал?

Пэм нахмурилась:

— Собственно, показалось, будто кто-то недавно перетаскивал вещи в один угол. Довольно свежие царапины на земляном полу… один ящик выдвинут, словно кто-то хотел встать на него, дотянуться до полок… — Она брезгливо зажала рот рукой.

— Видите ли, — терпеливо сказал Минкин, — я пытаюсь выяснить, когда из сторожки забрали мышьяк. Если там прежде вас кто-то был и шарил на полке, значит, его взяли. Вы отправились искать Оукли сразу же, как услышали о его приезде, верно? Значит, кто-то уже принялся к этому моменту разрабатывать планы.

Минкину удалось заставить собеседниц умолкнуть на время. Он наблюдал, как они усваивают его мысль, и вдруг хлопнул ладонями по ручкам кресла:

— Хорошо, леди. Вряд ли я здесь еще что-нибудь высижу. — И головокружительно сменил тему: — Дома тут у вас новые. На фермерских землях построены?

— Так получилось, — осторожно ответила Пэм.

— Местные агенты по недвижимости должны быть довольны. — Он покосился на Джулиет.

— Не знаю, — скрипнула она зубами. — Я не агент по недвижимости.

— Вижу, за участком еще лесок остался. — Минкин кивнул в предполагаемом направлении.

— Роща Бейли, — кивнула в ответ Пэм. — Она в частном владении, хотя вход разрешен. Здесь немало наблюдателей за птицами и любителей природы.

— Тогда, может, и я загляну, воспользуюсь шансом. — Минкин взглянул на Джулиет: — Окажите любезность, мисс Пейнтер, проводите меня, покажите, где можно войти, если не возражаете.

Джулиет с Пэм озадаченно переглянулись.

— Н-ну, — сказала она, помолчав, — пожалуй. Только сапоги надену. Там может быть сыро.

В рощице Бейли прохладно, темно и загадочно. Когда Минкин с Джулиет подошли к деревянной калитке с перелазом в каменной стене, в леске не было никаких наблюдателей за птицами и любителей природы. За калиткой тянулась утоптанная извилистая тропинка между густыми кустами и тонкими высокими деревьями.

— Похоже, никто не трудится пользоваться перелазом, — кивнул Минкин на дыру в стене.

— Вы о пробоине? Скорей это охотники за камнем, чем туристы или орнитологи. Наш местный камень нынче дорог, добыча ограничена. Поэтому, если кому-то, в основном горожанам, нужен котсуолдский камень для альпийской горки или садовой стенки, они без всяких сомнений идут и берут. Камень местный, местность сельская, считается как бы общественным достоянием. Видят участок стены в плохом состоянии, говорят: «Ох, никто не заботится, никому не надо» — и уносят несколько камней. Или сверху снимают, думают, будто это значения не имеет. Имеет, конечно. Стена разрушается, владелец является заделать прорехи и вместо маленькой дыры видит пробоину.

Джулия влезла на лесенку, спрыгнула в грязь с другой стороны.

— Осторожно, ежевика! — предупредила она последовавшего за ней Минкина.

— Кого-нибудь из этих охотников ловили? — поинтересовался он.

— Да. Однажды мой брат Джефф зашел сюда и наткнулся на парочку, нагружавшую багажник камнями. Супруги средних лет, хорошо одетые… Жутко обиделись, когда он спросил, какого черта они тут делают. Предупредил, что запомнил номер машины и позвонит в полицию, когда придет домой, то есть через пять минут. Они устроили скандал… по словам Джеффа, жена хуже мужа, хотя с виду милая, деликатная женщина. Тем не менее он заставил их выгрузить камни и проследил, как они уехали. Хотя заподозрил, что вернутся обратно, как только он скроется из вида. И точно. Снова сцепились, Джефф предложил поехать к владельцу рощи и стены и прямо там из дома что-нибудь украсть. Они взбесились. Джефф думал, супруг ему нос расквасит, и спросил, что было бы, если б кто-то раскурочивал их садовую стену.

— Они предполагали, что камни тут для того, чтобы их брать, — сказал Минкин. — Люди делают предположения, правда? Потому что не понимают или потому что внешнее впечатление вводит их в заблуждение.

— Надо быть слепым и глухим идиотом, — отрезала Джулиет, — чтобы признать за собой право рушить чужие стены. Ох, тут мертвая птица… Кажется, пестрый дятел… шея свернута…

Минкин шагнул к тушке, ткнул ее носком ботинка.

— Легко делать о людях предположения, особенно если они принадлежат к другому кругу.

Джулиет подозрительно на него покосилась:

— Это вы на меня намекаете?

— Ну, вы же предполагаете, будто знаете, как я смотрю на дело. Считаете, будто вижу лишь то, что у меня под носом, как вот этот мертвый дятел.

В наступившем молчании было слышно, как потрескивают ветки в роще и какая-то птица взлетела прямо над головами.

— Голубь, — заключил Минкин не глядя. — Дед брал меня охотиться на голубей. Он был деревенский. Из Кента. Чудесное графство.

— Ну ладно, — уступила Джулиет. — Извините за грубость. Хоть вы сами не очень-то вежливый, правда? Отлично знаете, что я не агент по недвижимости.

Лицо Дага Минкина расплылось в улыбке.

— Разумеется. Только каждая ваша реакция дорогого стоит.

Джулиет охнула, разинув рот, и снова взорвалась:

— Что за наглость, черт побери!

— Видите? — ухмыльнулся Минкин. — Знаете, у вас красивые глаза. Зачем вам эти поганые бабушкины очки?

По пути на работу на следующее утро Мередит изобретала версию событий, которая удовлетворила бы любопытство Адриана. Он должен понять, что она не вправе обсуждать с ним конкретных людей, причастных к делу. Надо просто сказать, что имел место смертельный случай. С погибшим ее связывает мимолетное случайное знакомство, поэтому следователь хотел с ней побеседовать. Побеседовал. Вопрос закрыт.

Не совсем убедительно. Адриан непременно добавит ее нежелание откровенно поделиться к списку прочих прегрешений. Непонятно, откуда подобная неприязнь. Очередная загадка, которых так много в жизни. Адриан далеко не из тех, кому хочется нравиться. Это не имело бы никакого значения, если б не вынужденная необходимость сидеть с ним в одном кабинете. Мередит вздохнула.

Однако жизнь полна неожиданностей. Входя строевым шагом в офис, готовясь запустить свой сценарий, она замерла на месте при виде незнакомой картины.

За рабочим столом Адриана сидит молодая хмурая женщина с длинными черными волосами и перебирает бумаги в лотках для входящей и исходящей корреспонденции.

Мередит кашлянула. Женщина на нее посмотрела.

— Доброе утро, — сказала она. — Полли Патель. Вместо Адриана.

— Давно? — невольно уточнила Мередит.

— Со вчерашнего дня. Вас не было, поэтому не знаете.

Мередит бросила кейс и протянула руку. Полли ее пожала.

— Э-э-э… а что с Адрианом?

Полли ухмыльнулась:

— Никто точно не знает. Конечно, ходят слухи. Говорят, будто нюхал в мужском туалете какую-то дурь. Посадили в канцелярию, пока не решат, что с ним делать. — Она вздернула брови. — Извините, если он ваш друг.

— Нет, — с чувством заявила Мередит. — Совсем наоборот. Очень рада с вами познакомиться, Полли. — Она шагнула к окну, посмотрела на тротуар внизу. — Знаете, я постоянно придумывала, как от него избавиться, а в результате ничего не пришлось делать. Он сам все сделал.

— Ну и отлично, — рассмеялась Полли. — Нечего беспокоиться. Половина проблем сама собой решается. Если то, что болтают об Адриане, хоть чуточку правда, он был обречен на провал.

Мередит медленно повернулась лицом к ней, сунув руки в карманы пиджака:

— Конечно… вот именно… — Она какое-то время задумчиво смотрела на новую компаньонку и вдруг схватила кейс. — Полли, простите… Удержите крепость еще один день? Мне надо вернуться в Бамфорд.

— Без проблем, — рассеянно пробормотала Полли, углубившись в работу.

Мередит выбежала из офиса. Все ясно. Абсолютно очевидно. Каждый мог догадаться. Она сама могла бы… Ну, не обо всем, но об одной детали определенно.

— Зачем мы здесь? — спросил Алан Маркби. Не в том смысле, зачем человек вообще присутствует во Вселенной, а в том, зачем они с Мередит торчат на придорожной стоянке. Он припарковался рядом, пересел в ее машину на пассажирское сиденье и теперь вглядывался сквозь лобовое стекло в помятый фургон, стоявший перед ними. — Конечно, — продолжал он, — я страшно рад так скоро опять тебя видеть, хотя, насколько помню, ты утром уехала в Лондон на поезде и должна была вернуться вечером. Что стряслось?

— Мне надо поговорить с тобой, Алан, а разговор не телефонный. Понимаешь…

— В другом месте можно было поговорить. Что, по-твоему, в этом фургоне находится?

— Понятия не имею, — раздраженно ответила Мередит. — Слушай, я примчалась из Лондона, потому что должна поговорить с Минкином, но сначала решила поговорить с тобой. Поэтому попросила приехать сюда, за полмили от регионального управления. Потом вместе отправимся к Минкину.

— Ты с ним вчера разговаривала, — напомнил Алан. — Если что-нибудь вспомнила, позвонила бы, попросила о встрече. Зачем меня впутывать?

— Затем, что сначала желаю с тобой обсудить, что сказать. Понимаешь, я вполне уверена, что права, только цельной картины не вижу. Хотелось бы. Половину вижу. По-моему, ты добавишь другую.

— Ладно, послушаем твою половину.

— Насчет мышьяка, — сказала она. — Я знаю, кто его унес из сторожки.

— Да? — недоверчиво хмыкнул Алан.

— Да. Абсолютно очевидно. Ян.

— И сам отравился? Вряд ли Минкин поверит. Тогда все остальные слетают с крючка, но, по-моему, ты могла придумать что-нибудь получше.

— Ты вообще меня слышишь? Честно, иногда ты просто невыносим.

— Вот как? — обиделся Алан. — Это я бросил работу и выдернул тебя на какую-то автостоянку, предлагая гениальное объяснение, что Ян добровольно мышьяка наглотался?

Стоявший впереди фургон стронулся с места и влился в поток машин.

— Я так и не узнаю, что в этом фургоне, — проворчал Маркби.

— Ты так и не узнаешь, к чему я пришла, если не выслушаешь. Ян не собирался глотать мышьяк. Он не самоубийца. Он замышлял убийство.

Маркби повернул к ней голову:

— Дальше.

— Хорошо. — Мередит смахнула со щеки непослушную темную прядь и принялась излагать свою теорию: — Все дело в завещании… в завещаниях. Ян приехал сюда потому, что нашел завещание прадеда и надеялся с его помощью получить кое-какие деньги. Приехав, увидел, что денег нет, есть лишь большой развалившийся дом на обширном куске земли. Конечно, не деньги в руки, но после продажи, если она состоится, наличные будут в кармане. Пока все правильно?

— Никто не спорит.

— Ему откуда-то стало известно, что усадьбой интересуется Дадли Ньюмен.

— Ньюмен ему сам сказал, — сообщил Маркби. — Боялся, что Ян помешает.

— Правда? Ну, он действительно намеревался отсрочить продажу, но передумал, услышав, что есть покупатель. Однако понимал, что Дамарис и Флоренс так просто не отдадут половину вырученных денег. Он им не понравился. Мы с тобой, Пэм Пейнтер, Джулия, Лора, все знакомые сестер Оукли на него ополчились, предупреждая, чтобы не обманывал, не давил на старушек. И Ян сделал очень простой вывод. Из всего семейства Оукли на свете остались лишь сестры и он. Если они умрут…

— А, — кивнул Алан. — Завещания в секретере…

— Именно. Если сестры умрут, у него будет полное право претендовать на имение, при условии, что они его не оставили кому-то другому. Поэтому он дождался момента, пошарил в бумагах и нашел искомое — завещания. Больше того — ожидания оправдались. Сестры все завещали друг другу. Составили завещания несколько лет назад, когда были моложе. Ян вполне хладнокровно решил их убить, имея подходящий способ и средство.

Мередит помолчала, ожидая комментариев, которых не последовало. Маркби задумчиво смотрел на нее. И она продолжила:

— Фактически, не так трудно найти ответ на вопрос, кто взял мышьяк из садовой сторожки. Бутылку нашел Рон и сразу же о ней позабыл. Почему? Потому что в тот самый момент перед ним неожиданно предстал Ян. Рон отвлекся. Не знал, кто это такой, ничего не слышал о приезжем, а когда услышал, ни о чем уже больше не думал. Сторожка осталась незапертой. Дамарис и Флоренс ходить туда незачем. Они даже не знали, что Рон снял засов. Туда зашел Ян, который повсюду шнырял и подглядывал. Увидел бутылку, понял, что там такое, решил, что пригодится, если изначальный план не сработает. — Мередит замолчала. — Знаю, я не могу доказать, — сказала она. — Но уверена, что так и было. Ян намеревался отравить сестер, подсыпав яд в их любимую белковую пасту «Мармит».

— Все, что было на кухне, проверено, включая ту самую пасту, — заметил Маркби.

— Ох, в той банке ничего не было. Он отравил другую, а полиция нашла хорошую. Поменял банки, понимаешь? Оставалось в нужный момент поменять их обратно.

— Ну и как же в конце концов он сам отравился?

— Во-первых, не знал, сколько требуется мышьяка. Ведь Джефф Пейнтер сказал, что он умер от огромной дозы, существенно выше смертельной. Видно, думал, что найденная в сторожке бутылка очень старая, возможно, с годами яд выдохся, поэтому решил побольше подсыпать. Во-вторых, банки с пастой как-то перепутались. Сестры мазали на хлеб безобидную пасту из буфета, а Ян думал, что отравленную. Он проследил, как они пошли спать, рассчитывая, что ночью им станет плохо и это будет похоже на острый приступ гастроэнтерита. Вряд ли он хотел мгновенной смерти, думал, несколько дней проболеют. Дожидаясь первого приступа, пошел перекусить. Возможно, ради черного юмора приготовил себе бутерброд с пастой из другой банки. Дамарис нашла в кухонной раковине испачканный нож, после того как вызвала скорую. В общем, сестры ели нормальную пасту, а Ян отравленную. Мы подозревали всех и каждого. А он сам себя погубил, как Адриан.

— Кто?

— Потом объясню. Что скажешь, Алан?

Маркби вдруг ощутил тесноту пространства, в котором находился.

— Скажу, что ноги совсем затекли. По-моему, теория оригинальная, и только. Ее не докажешь. И главное, не понимаю, как человек, разработавший изощренный план, мог столь опрометчиво перепутать банки. Из твоих рассуждений выходит, что Ян должен был поменять банки в буфете. А паста «Мармит», изъятая полицией из буфета, абсолютно безвредная. Если пойдем с этим к Минкину, он справедливо посмеется…

Алан замолчал, но по-прежнему не сводил глаз с Мередит.

— Что? — нетерпеливо спросила она.

— Кенни Джосс… — медленно вымолвил он. — Кенни Джосс был на кухне. Дэйв Пирс заподозрил, что он что-то скрывает. Надо поговорить с Минкином. Прямо сейчас. Ну, поехали.

— Твоя машина рядом, — напомнила Мередит.

Алан вылез, глухо чертыхаясь, и бросился к собственному автомобилю. Мередит тактично пропустила его вперед.

Глава 24

— Можно доставить Джосса сюда, — кивнул Минкин, сидя в кабинете суперинтендента Маркби.

Пылинки плясали в луче слабого солнечного света из окна, который освещал лондонского детектива, как прожектор. Он сгорбился на стуле, уткнувшись локтями в ляжки, сомкнув широкие ладони, поглядывая на Маркби из-под густых соломенных бровей. Однако, несмотря на свирепый вид, Минкин пребывал в необычно хорошем расположении духа после визита к Пейнтерам. Возможно, поэтому без возражений согласился выслушать теорию Мередит. Алан, ожидавший отказа, испытал облегчение и одновременно удивился.

Изложив свои соображения, Мередит удалилась. Минкин слушал ее молча, скрывая реакцию. По мнению Алана, говорила она хорошо, убедительно. Но, не зная, насколько ей доверяет лондонский детектив, опасался худшего. Теперь, когда суперинтенденты остались наедине, Минкин прервал молчание этой лаконичной фразой.

До сих пор ожидая, что он усомнится в услышанном, если не полностью отвергнет рассуждения Мередит, Маркби не сумел скрыть изумление и спросил:

— Считаете, стоит еще раз Джосса допросить?

Оказывается, дело было не только в этом.

— Вы доверяете мнению Дэйва Пирса? — Острые голубые глазки впились в Алана.

— Целиком и полностью. — Трудно выбить из головы Дэйва излюбленные идеи, преодолеть упорное отвращение к изящным искусствам, но сейчас не время говорить об этом. Можно выразить только полное убеждение в способностях своего подчиненного.

— А я доверяю Мики Хейесу, — с такой же убежденностью заявил Минкин. — Он после Дэйва беседовал с Джоссом и тоже доложил, что таксист, на его взгляд, темнит. Я думал, Мики его расколет, и ошибся. Джосс повторил только то, что говорил Дэйву Пирсу.

Как и Дэйв Пирс в подобном случае, Маркби постарался скрыть, что обрадован неудачей инспектора Хейеса.

— Мики считает, что внешне Джосс держится, а в душе перепуган до чертиков. Если с ним еще поработать, он со временем не выдержит.

Утешительный вывод вселяет тревогу. Лондонский детектив, скорее всего, прав, но долго ли он собирается ждать признания Джосса? Хоть приезжие не мешают работе регионального управления, чего боялся Алан, он все равно не может дождаться, когда дело будет раскрыто и они уедут.

— Что касается прочих выводов Мередит… — начал он.

— Хорошо, что она их изложила, — перебил его Минкин, — пусть даже ничего нового нам не сказала, правда? То есть я сам все это уже понял, и вы тоже, осмелюсь сказать.

У Алана на мгновение перехватило дыхание, и он подумал: слава богу, что Минкин не высказал это ей прямо в глаза. Можно себе представить реакцию.

— Я пока определенного мнения не составил, — сказал он, надеясь, что это прозвучало достойно, а не напыщенно.

Минкин наставил на него толстый палец:

— Кому выгодно? Cui bono, как говорит римское право. Я только общеобразовательную школу окончил, не дошел до латыни, а вы учились в частной привилегированной. Все эти выражения знаете. И вот я спрашиваю: cui bono?

Алан Маркби не нашел слов, по крайней мере для вразумительного ответа. Что еще разузнал о нем Минкин перед приездом?

— Тот, кто забрал мышьяк из сторожки, кем бы он ни был, замыслил убийство, — продолжал столичный детектив. — Значит, ему была выгодна чья-то смерть. Как минимум одна. Я думал о старушках. Смерть Яна сильно облегчила бы им жизнь. Но на их сторону встали все, включая солиситора, поэтому им наверняка удалось бы от него отделаться, не подсыпая в еду мышьяк. С другой стороны, когда у нас имеются две старушки и молодой родственник, который нуждается в деньгах, уверенный, что у старушек их целая куча, то тогда уже возникает мотив. Один из старейших в истории человечества, — со значением заключил Минкин. — Наследник не может дождаться наследства.

— Он не упомянут в завещаниях сестер Оукли, — вставил Маркби, считая своим долгом высказать хоть одно возражение против столь убедительных и в то же время нестерпимо самодовольных рассуждений.

— Да, но был бы единственным оставшимся членом семьи. Любой суд учел бы его претензии. Поэтому, на мой взгляд, Ян прибег к яду, но что-то перепутал и сам отравился. Я пока не понял как, но Джосс нам об этом расскажет.

Минкин не сразу заметил ошеломление Маркби, а, заметив, сжалился и виновато добавил:

— Слушайте, я признателен вашей подруге. Не хотел при ней говорить, чтобы не огорчать, только лучше предоставить дело профессионалам, правда?

Хотя Алан сам нередко говорил то же самое Мередит, в данном случае он не мог согласиться с Минкином, не чувствуя себя предателем, и поэтому просто кивнул.

— Вы тут правите бал, — осторожно заметил он. — Я только кое-что хочу подсказать.

Минкин ухмыльнулся:

— Если бы я считал себя главным, то был бы полным кретином. Балом правите вы, о чем все постоянно стараются уведомить меня и Мики Хейеса. Что же вы хотите подсказать?

— Я хорошо знаю Джоссов. Их все знают. Среди них есть мелкие жулики, мошенники и законопослушные граждане. Кенни пока ни в чем не замечен. Чего не скажешь о его родне, поэтому, если вызвать его сюда для допроса, он сразу потребует адвоката и будет сидеть, не проронив ни слова.

Минкин по привычке почесал подбородок.

— У Джоссов имеется свой адвокат?

— А как же! Берти Смит. Давным-давно представляет их интересы. Специализируется на подобных клиентах, если можно так выразиться. Берти видят во всех допросных в графстве. Он никому не отказывает. Сколько ни предъявляй доказательств, будет настаивать, что его клиента подставили. Ему нет равных в поисках лазеек в законе, — объяснял Маркби, наученный горьким опытом.

— Знаю таких типов, — сочувственно буркнул Минкин.

— Не сомневаюсь. Под руководством Берти Смита Кенни Джосс будет хранить свои тайны, как сфинкс. Поэтому я предлагаю не доставлять его в управление, а отправиться к нему. Знаю, туда уже заглядывала полиция, и он всех оставил ни с чем. Может быть, это даже пойдет нам на пользу. Он наверняка радуется, что легко отделался от Дэйва Пирса и Хейеса, и, быть может, слегка успокоился. Нам скорее удастся разговорить его дома, где он уже успешно справился с инспекторами полиции. Едва ли он с ходу сообразит позвонить Берти Смиту. Насколько известно, чем чаще человек повторяет ложные показания, тем скорее собьется и запутается, сам себе противореча. — Маркби слегка улыбнулся. — Я говорю «нам», имея в виду, разумеется, вас и инспектора Хейеса.

Минкин помолчал минуту-другую, барабаня по столу мясистыми пальцами.

— Может, вместе отправимся? Знаю, это не по правилам, а вдруг сработает?.. Может быть, увидев нас вдвоем, он перепугается и откроет правду? Что скажете?

— Согласен, — решительно кивнул Алан. — В конце концов, Кенни врал и Дэйву Пирсу, и Мики Хейесу. Если мы убедим его, что сказать правду в его интересах, ему будет легче признаться.

Но Кенни Джосс разъезжал в своем такси по Бамфорду, судя по пустому гаражу.

— Как быть? — спросил Минкин. — Зайдем, попросим жену или еще кого-то позвонить, чтоб приехал?

— Тогда она сразу же после этого позвонит Берти Смиту. Нет.

Маркби подал машину назад.

— У меня есть идея получше.

Доехав до города, он свернул на стоянку у отеля «Корона».

Минкин удивленно поднял брови:

— Пинту выпить?

— Звонок сделать. — Маркби вытащил мобильник. — Минуточку, сначала в справочную. Алло!.. Будьте добры, такси Джосса в Бамфорде… Так… — Он нацарапал номер в блокноте, кивнул Минкину. — Первый шаг. Теперь второй. — И набрал номер Кенни. — Алло!.. Нам нужно такси, чтобы доехать из «Короны» до станции. Скоро будет?.. Хорошо. Ждем у входа в отель.

— Консепта Джосс, — объяснил он Минкину, — не жена, а дочка, свяжется с ним по радиотелефону, и папаша будет на месте через десять минут.

— Консепта?.. Господи помилуй!

— Джоссы любят имена, о которые язык сломаешь. Кенни повезло.

Они прошлись перед отелем и остановились в портике с пилястрами.

— С виду не так плохо, — заметил Минкин, оглядываясь.

— Ничего, но все-таки не дом. Я думал, вам будет удобней в коттедже Мередит.

— Да, там очень уютно. Она говорила, что вы собираетесь продавать оба дома и покупать другой. Кругленькая сумма будет в кармане.

— Все не так просто, — вздохнул Алан. — Приличный дом стоит целое состояние. Многие здесь хотят поселиться. Поэтому Дадли Ньюмен так жаждет заполучить Форуэйз.

Минкин полез в карман, ничего не нашел и недовольно буркнул.

— Бросаете? — сочувственно спросил Алан, распознав рефлекс недавнего курильщика.

— Стараюсь. Хрипеть начал. Мики Хейес дымит как паровоз. Это не помогает.

— Вот и он, — махнул рукой Маркби. — Шаг третий.

Из подкатившего такси вышел Кенни Джосс, взглянул на мужчин в портике, сначала с удивлением, потом с опаской.

— Вы такси вызывали?

— Мы, — кивнул Алан, открыл дверцу, сел на заднее сиденье.

Минкин зашел с другой стороны и сел рядом с ним. Окончательно огорчившийся Кенни уселся за руль, посмотрел на них в зеркало.

— На станцию? Так Конни сказала.

— Да, собственно, мы передумали. — Маркби предъявил удостоверение. — Давай куда-нибудь, где можно посидеть наедине.

Кенни оглянулся.

— Вы что, меня отловили? — спросил он с агрессией.

— Поговорить надо. Где тебе будет удобно. Можно прямо здесь, если хочешь.

— Ко мне нельзя, — буркнул он. — Жена крышу снесет, если увидит, что вы снова тут. Все ворчит: «Полиция без конца ходит, во что ты ввязался?»… Надоело. И к вам ни за что не поеду! — Кенни задумался. — Может, к реке? Только мне вам сказать нечего.

Он повернул ключ зажигания, и машина рванулась вперед.

По мнению Алана, Кенни умно выбрал место. Дорожка вдоль берега полна народу летом и по выходным, а сегодня там нет никого, кроме немногочисленных собачников. На ней с интервалами стоят скамейки, деревянные столики с прикрепленными стульями для любителей летних пикников. Над головой шумят осины, в реке время от времени плещется треска, бороздит воду, поднимая круги на поверхности; проплывает пара лебедей. На другом берегу стоят деревья, за ними расстилается пастбище, по которому мирно бродят черно-белые коровы. Настоящая картина Констебля. На таком фоне трудно оказывать серьезное давление — глаз отдыхает, душа размягчается.

Уселись за столиком для пикника, Маркби с Минкином напротив Кенни. Глядя на пустое место рядом с таксистом, Алан задумался, скоро ли он предложит занять его Берти Смиту. Один лебедь, заметив людей, свернул ближе к берегу в ожидании угощения, не увидел брошенного куска хлеба и с откровенным негодованием поплыл обратно.

То ли потому, что ему предоставили выбирать место для беседы, то ли благодаря безмятежному, мирному окружению, Кенни держался гораздо спокойнее, чем за рулем. Внешность у него броская, он явно выделяется среди себе подобных. Смуглый, с пышными черными волосами, слишком длинными, но старательно ухоженными. Настоящий Джек Шеппард,[17] решил Маркби. Двести лет назад грабил бы путников на большой дороге, а не подвозил, как нынче. Кенни сложил на столе руки, посмотрел ему прямо в глаза.

— Ну, — сказал он, — спрашивайте, чего хотели.

— Хотим вместе с вами припомнить субботу, — сказал Минкин. — Ту самую, когда умер Ян Оукли.

— У вас уже все записано. Я отвез старух в город и привез обратно. Больше ничего.

— А когда привезли обратно…

— Все уже рассказывал копу, который ко мне приходил, — перебил его Кенни. — Местному, не лондонскому. Потом пришел лондонский — снова-здорово, черт побери. Вам могу повторить то, что им говорил. Отнес покупки на кухню, вышел и уехал.

— Яна Оукли видели, — подсказал Минкин.

По мнению Алана, самоуверенность Кенни упала на пару градусов. Он сцепил пальцы, расцепил, перевел взгляд с Минкина на Маркби и обратно, а потом сказал:

— Видел, когда нес сумки на кухню. Мы по пути столкнулись. Поздоровались, парой слов обменялись, и все. Больше я его уже не видел.

Почти никто его больше не видел, подумал Алан и, взглянув на Минкина, взял допрос на себя:

— Кенни, мы должны проследить каждый шаг Яна в тот день. Мы тебя расспрашиваем потому, что уверены: ты знаешь подробности, которые считаешь не важными, но для нас они очень важны. Итак, ты сказал инспектору Пирсу, что, когда привез домой сестер Оукли, они вошли в парадную дверь, а отправляясь с тобой за покупками, выходили из кухонной.

— Д-да… — с опаской подтвердил Кенни.

— Я хорошо знаю дом, — продолжал Маркби. — Когда передняя дверь открыта, на кухню быстрее попасть именно через нее и дальше по коридору. В конце этого коридора дверь на кухню. А ты, по твоему утверждению, предпочел пройти вокруг дома к задней двери, хотя нес тяжелые сумки.

— Сумки были не тяжелые, — угрюмо буркнул Кенни.

— По-моему, — настаивал Маркби, — ты все-таки пронес на кухню покупки через переднюю дверь и дальше по коридору. Не через черный ход, как предусмотрено прейскурантом услуг. Легко проверить. Дамарис или Флоренс вспомнят.

Наступило молчание.

— Может, и через переднюю, — сказал Кенни. — Может, перепутал. Не обратил внимания. Слушайте, какая разница?

— Очень большая. Расследуется убийство. Не кража, не производство контрафактных товаров — убийство. Мы не закрываем дела об убийстве. Они много лет остаются открытыми, пока не будут доведены до конца. Мы тебя в покое не оставим. Будем приходить, расспрашивать и расспрашивать, пока не получим удовлетворительного ответа. А я, — добавил Маркби, — пока не удовлетворен твоими ответами, и мистер Минкин, по-моему, тоже.

— Теперь вспомнил, — угрюмо пробормотал Кенни. — По коридору шел. Вошел с сумками через переднюю дверь и оттуда на кухню.

— Значит, не сталкивался с Яном в задней двери, как говорил инспектору Пирсу.

Кенни понял, что это утверждение, а не вопрос, и попытался внести уточнение:

— Ну… все равно видел, как он выходил с кухни. Точно.

— Сам-то где был, когда его видел?

— Я… — Кенни переводил взгляд с одного детектива на другого, — к его смерти никак не причастен… Ничего не трогал, ничего не делал. — Он помолчал в ожидании согласия, но не дождался и крикнул: — Черт побери, зачем мне было его убивать?! Я же его совсем не знал. Мне про него только Долорес рассказывала — Долорес Форбс, моя кузина из «Перьев». Он там ужинал. Сразу ей не понравился, а она понимает. Ее муженек, Чарли Форбс… ну, не важно. Факт тот, что она сразу почуяла — от Яна добра не жди.

Кенни сделал глубокий вдох и, подавшись вперед, торопливо продолжил:

— Я нес сумки с покупками. Дамарис и Флоренс застряли в прихожей, снимали пальто, шляпки, вообще топтались. Я мимо них протиснулся в коридор к внутренней кухонной двери. Обе руки были заняты, поэтому толкнул ее ногой. Она только чуть-чуть поддалась. Дверь надежная, старая. Собрался еще раз толкнуть и тут увидел Яна. В щелку. Он стоял у другой стены, в буфете шарил.

Кенни помолчал и уточнил:

— Знаете, такой старинный буфет: внизу ящики, выдвижная доска, потом открытая полка, а сверху еще шкафчик с дверцами. Он как раз лез наверх. Можно сказать, ничего тут особенного. Только все-таки странно. Как бы украдкой лез, именно. В руках у него что-то было. Дотянулся, сунул в шкафчик, оттуда что-то вытащил, наклонился. Тут одна из старушек заговорила, он услышал и понял, что они идут. Сразу виновато оглянулся, а я за дверью спрятался. Когда снова заглянул, он уже нормально стоял. С пустыми руками. По-моему, спрятал что-то на полу за буфетом.

Кенни снова помолчал, припоминая.

— Потом шмыгнул в чулан вроде гардеробной, что выходит на кухню. Я там бывал, оттуда начинается старая узкая лестница, идет как минимум на второй этаж. Куда дальше — не знаю. Старухи ею не пользуются. Гардеробной, собственно, тоже. Держат там только резиновые сапоги, кучи старых газет и прочее в том же роде. Знаю только потому, что однажды меня попросили занести туда мешок с песком, который они купили. Зимой дело было, хотели двор посыпать, чтобы не поскользнуться, знаете. Так или иначе, туда зашел Ян и, наверно, оттуда поднялся наверх. В любом случае, когда я заглянул в гардеробную, его там уже не было.

Кенни перевел дыхание.

— Я поставил покупки на кухонный стол. Пару упаковок сунул в морозилку. Настоящего морозильника у них нет. Сто раз советовал купить. Потом быстренько заглянул за буфет и точно увидел баночку.

Кенни изобразил пальцами круглую форму.

— Вроде мазилки для сэндвичей с говяжьим вкусом. — Он ткнул пальцем в следователей. — «Мармит», вот как она называется. Точно не скажу, что Ян ее туда поставил, поскольку своими глазами не видел. Поэтому даже не спрашивайте, толку не будет. Но когда он всполошился, слыша голоса, держал в руке что-то очень похожее. А когда я опять заглянул, стоял прямо, с пустыми руками. Потом ушел по той черной лестнице. Не хотел, чтоб с поличным застукали.

Минкин подавил вздох.

— Что вы сделали дальше?

Кенни пожал плечами:

— Сказать по правде — а я говорю только правду, — вообще не знал, что делать. Вернулся в холл, поискал старшую сестру — Дамарис, — она уже наверх поднималась. Флорри, младшая, еще там топталась. Надо было срочно что-то делать. Я бы лучше Дамарис сказал — она принимает решения, — а ее уже не было, поэтому обратился к Флорри, как я ее называю. Посоветовал присматривать за чужим иностранцем. На полках роется, кажется, что-то спрятал за буфетом… — Кенни криво усмехнулся. — Она выслушала, заглядывая мне в лицо, словно птичка. И прощебетала: «Неужели? Как странно. Обязательно посмотрю». Ну, думаю, предупредил, и хватит. Не хотелось особенно ее пугать, поэтому ввернул шутку, она посмеялась. Не спрашивайте над чем. Потом я ушел. — Кенни откинулся на стуле. — И все.

— Спасибо, — поблагодарил Маркби. — Ты сэкономил бы нам много времени, если б с самого начала сказал все откровенно и прямо. Кажется, я догадываюсь, почему не сказал, только это было неправильно. Мы должны знать.

— Угу, — буркнул Кенни. — Мне просто старухи нравятся.

— Лучше подвезите нас обратно к стоянке отеля. У нас там машина. — Минкин поднялся.

— Слушайте, это все в заказ входит? — уточнил Кенни. — То есть я тут с вами сижу целых двадцать минут, а скорей битый час. У меня работа, знаете. По доброте душевной в такси не вожу.

— Значит, — сказал Минкин, когда они выезжали из Бамфорда, — Ян Оукли подменил банки. Поставил в буфет отравленную, а хорошую спрятал за буфетом, когда его спугнули. Потом Флоренс Оукли по подсказке Кенни поменяла их обратно. Правильно?

Они направлялись к усадьбе Форуэйз. Алан повернул туда, не сговариваясь с Минкином, и до нынешнего момента тот сидел рядом молча.

— Забавно, — продолжал Минкин. — Я бы скорее подумал на старшую. Деятельная женщина, понимаете.

— Флоренс не могла точно знать, что находится в банках. Но, видно, настолько уже преисполнилась подозрений, что сочла нужным их поменять. Это не убийство. Я бы сказал, трагическая ошибка.

— Когда докажем, что она это сделала, тогда и решим, убийство или не убийство, — мрачно заключил Минкин. — Ну, допустим, она поменяла банки. Вечером они с сестрой ели пасту без всяких последствий. Потом Ян вытащил банку, которую считал безвредной, поставил в буфет, предварительно намазав на хлеб. Закусил, отравился. Пока все верно, — кивнул Минкин. — Однако, когда полиция проверила банку из буфета, в ней ничего плохого не оказалось. А если бы другая банка стояла за шкафом, мы ее обнаружили бы.

— Могли и проглядеть, — заметил Маркби. — Криминалисты тоже не безгрешны. Насколько нам известно, она до сих пор там стоит.

— Да нет, я не о том, — объяснил Минкин. — Слушайте, если мы правы, дело было так. Ян поставил отравленную банку в буфет, а хорошую за шкаф. Кенни заметил и доложил Флоренс. Она переставила хорошую в буфет, а плохую за шкаф. Сестры ели нормальную пасту, все правильно. Позже, когда они легли спать, Ян шмыгнул на кухню. Взял из буфета хорошую банку, которую считал отравленной, сунул за шкаф. Так? Отравленную, которую считал хорошей, сунул в буфет. Решил сделать себе сэндвич и отравился. Почему же наутро отравленной банки в буфете не оказалось?

— Потому что, — рассудил Маркби, — Дамарис или Флоренс предположила, что могло случиться, и снова поменяла банки… или, по крайней мере, поставила для нас в буфет хорошую, а плохую выбросила. Неизвестно, сообщила ли Флоренс сестре о предупреждении Кенни. Если нет, то сама догадалась, что Ян отравился чем-то, что предназначалось для них с сестрой. Но поскольку это произошло потому, что она переставила банки, запаниковала. Побоялась, что ее обвинят в умышленном убийстве. Вернула на место хорошую банку, а что сделала с плохой, не знаю.

— Вы понимаете, — спросил Минкин, — что для доказательства ее надо найти?

Проехали «Перья», и показался дом. Маркби свернул в ворота, зачем-то притормозил, возможно охваченный давними воспоминаниями.

— Я часто бывал здесь в детстве, — тихо сказал он.

— Я буду разговаривать, когда войдем, — спокойно предложил Минкин. — Если хотите, один пойду. Вам не хочется задавать старушкам неудобные вопросы. Понимаю. В конце концов, для этого я здесь.

— Нет, я с вами, — ответил Алан. — При мне им будет спокойнее. Просто вспоминаю, как впервые увидел дом еще совсем мальчишкой. Он мне показался картинкой из книжки, особенно с этой вот башенкой. Я думал, там живет великан людоед, и был недалек от истины. Старый мистер Оукли был сильной личностью, домашним тираном.

Он задумчиво разглядывал дом, залитый медовым вечерним светом. Лучше всего старинный особняк выглядит именно в такой час. Несчастливую историю скрашивает исходящее от него тепло. Даже горгульи на водостоках приобретают игривый вид. К добру или к худу, Форуэйз сто пятьдесят лет был местной достопримечательностью. Грустно думать, что дни его сочтены.

И тут произошло нечто необыкновенное. С чистого неба грянул гром. За оглушительным ударом выкатился ревущий, грохочущий шар, словно на волю вырвалось огромное чудовище. Машина содрогнулась, будто в нее врезался невидимый сжатый кулак. Восточное крыло дома задрожало, покачнулось, разбухло. Одна сторона исчезла в туче пыли и дыма под грохот падающих камней. Туча ширилась, охватывая все здание, пока оно совсем не скрылось из вида. Башня взлетела гигантской ракетой, разваливаясь на куски, прорубилась сквозь деревья, с жутким стуком и треском посыпалась на старые конюшни, подняв еще больше дыма и пыли, клубами устремившихся в небо. Вырвались алые языки пламени, слились в единый гигантский дьявольский хоровод, где смешались красные, желтые, серые, белые пятна.

— Взорвалось, черт возьми!.. — охнул Минкин.

Маркби уже вызывал помощь.

Часть третья

СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Я рассказать могу такое, что любое слово

Изранит душу…

Шекспир. Гамлет, акт I, сцена 5

Глава 25

— Инспекторы газовой компании и пожарной службы положительно уверены, что взрыв произошел от газа, постепенно накопившегося в результате утечки, — сказал Алан Маркби. — Всем известно, сколько там было газовых приборов: камины в каждой комнате, бойлер в ванной, колонка на кухне. С Ноева потопа ничего не менялось. Возможно, дело в старой плите, хотя бойлер тоже на ладан дышал. Практически все, что угодно, могло спровоцировать.

— А сестры? — с тревогой спросила Пэм Пейнтер.

Они сидели во внутреннем дворике Пейнтеров, с неким трепетом ожидая результатов кулинарных усилий Джеффа с помощью новой жаровни для барбекю. Среди собравшихся были супруги Пейнтеры и Джулиет, Маркби с Мередит и Даг Минкин, который на следующий день уезжал в Лондон. Хейес уже отчалил. Были приглашены доктор и миссис Фуллер, которые с сожалением отказались в связи с уже назначенным мероприятием. Добрый патологоанатом должен был присутствовать на исполнении квинтета Шуберта «Форель», в котором участвовали все члены клана Фуллеров, включая жену за фортепьяно и талантливого племянника с контрабасом.

— К счастью, Дамарис была в саду, — сообщил Алан. — Сильный шок, синяки — взрыв свалил ее с ног, — в остальном ничего, никаких повреждений и переломов. Она у Джеймса Холланда, на попечении миссис Хармер, его экономки.

— Бедная Дамарис, — вздохнула Мередит. — Когда я болела гриппом, Джеймс присылал ко мне миссис Хармер. Не скажу, будто она не умеет ухаживать за больными, но от ее представления о здоровой диете буквально воротит с души.

— По словам Джеймса, — заметила Джулиет, — миссис Хармер сейчас на седьмом небе, получив возможность ухаживать за Дамарис. Бедный Джеймс в полном пренебрежении. Ей некогда им заниматься.

Казалось, Пэм на миг отвлеклась, увидев в сложившейся ситуации любопытные перспективы, однако с сожалением отложила планы насчет Джулиет и викария на будущее.

— А Флоренс? Говорят, она тяжело пострадала.

— Ее завалило обломками, — сказал Даг Минкин. — Живой откопали, только дело плохо.

Глухие проклятия возле жаровни привлекли всеобщее внимание. От барбекю шел довольно густой дым. Шеф-повар, в потрясающем своим великолепием алом фартуке, вооруженный подобием средневекового оружия, наносил фехтовальные уколы противнику в виде колбас и рубленой свинины.

— Мы раньше никогда барбекю не готовили, — шепнула Пэм, — но, когда сюда переехали, Джефф вбил в голову, будто патио прямо для этого создано.

— Уже скоро! — оптимистично крикнул шеф-повар, проводив в небо очередной клуб черного дыма.

— Причем обычно он не готовит, — объяснила Пэм. — Вообще не заходит на кухню. А с этой новой игрушкой…

— Вы ее навещали, Даг? — спросил Алан, возвращаясь к предыдущей теме. — Мередит собирается завтра в больницу.

— С Джулиет, — добавила Мередит. — Если Флоренс способна принимать посетителей… а, как я понимаю, способна. — И пронзительно взглянула на Минкина.

— Ее нельзя допрашивать в таком состоянии! — в ужасе вскрикнула Джулиет. — Джефф! — раздраженно обратилась она к брату. — Ради бога, мы все уже прокоптились!

— Я ее не допрашивал, — невозмутимо ответил Минкин, отмахнувшись от струйки дыма. Сегодня он сменил официальный костюм на хлопчатобумажные брюки с синей тельняшкой, обтянувшей его могучие плечи, отчего стал похож скорее на профессионального боксера, чем на детектива. — Она меня сама попросила о встрече, поэтому я и пошел. С головой у нее все в порядке, соображает, как огурец… ну, для своего состояния. Надо помнить, что у нее сломаны ребра и лодыжка. Хотя сломанные кости одно, а сломанная душа — другое. Если желаете знать мое мнение… — Минкин помолчал, подыскивая слова, — дни ее сочтены, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Ох, нет! — вскрикнула Пэм. — Конечно, она в шоке, в депрессии… Ее надо взбодрить. Мередит, когда завтра с Джулиет пойдете…

— У нее сил нет, — перебил Минкин. — Ни физических, ни душевных.

— Вы сказали, что с головой у нее все в порядке, — напомнила Джулиет.

— Правильно. Но она не может осмыслить будущее, каким бы оно ни было. Слишком много проблем. Поэтому решила связать все концы и покончить дело.

— Только ради Дамарис! — не уступала Джулиет.

— Нет, — на удивление мягко и ласково сказал Минкин.

Джулиет вспыхнула и втиснулась глубже в кресло.

Наступило неловкое молчание. Джефф вернулся от разбушевавшейся жаровни с вилкой в руке, напоминая заезженного черта, прокашлялся и неуверенно спросил:

— Полагаю, неуместно поинтересоваться, что она вам рассказала?..

Минкин колебался, но Алан Маркби посоветовал ему:

— Расскажите, Даг. Все равно ведь не отстанут, пока не услышат.

Лондонец пожал плечами и обратился к Мередит:

— Ваши рассуждения совпали с нашими.

— То есть я оказалась права? — уточнила она.

— Вы рассуждали в том же русле, — веско повторил детектив. — Надеюсь, все слышали, что Кенни Джосс видел, как Ян Оукли что-то прятал за буфетом? И уведомил об этом Флоренс?

Все кивнули. Барбекю, оставшееся без присмотра, затрещало, но никто не обратил на это внимания.

— Поэтому она пошла посмотреть, — продолжал Минкин. — Нашла на полу за буфетом баночку «Мармит», открытую, наполовину пустую. По ее словам, узнала по ямке на крышке — вчера они мазали пасту на хлеб. Заглянула в верхнее отделение буфета, увидела такую же банку, только без вмятины. Тоже открытую, тоже наполовину пустую, точно так же, как первая. Не поняла замысла Яна, однако решила, что от него нельзя ждать ничего хорошего. Не хотела сестру беспокоить, поэтому промолчала, поменяла банки местами, собираясь выбросить другую, которую, по ее подозрению, припас зачем-то Ян. Но не успела, потому что на кухню вошла Дамарис, застав ее с банкой в руках, и поэтому Флоренс пришлось объяснить, что она начинает готовить закуску.

Вскоре заглянул Ян, ненадолго. Пошел смотреть телевизор перед ужином в «Перьях». Чтобы с ним не встречаться, сестры остались на кухне, и Флоренс не сумела забрать отравленную банку. Только после ухода Яна они перешли в гостиную. Было уже поздно — то есть по их меркам поздно, — Минкин позволил себе краткую усмешку, — поэтому она решила выбросить другую банку завтра. На свою беду, Ян ни о чем не догадывался, вернулся из «Перьев», убедился, что сестры легли, еще раз поменял банки, вполне уверенный, что они наелись отравы. И стал ждать, пока им станет плохо. Слишком умный, сам себя перемудрил! — с удовлетворением объявил он. — Решил угоститься из банки, которую считал хорошей, и, как говорится, подорвался на собственной мине. Если бы правильно рассчитал дозу, возможно, не умер бы. Но ошибся. У таких, как он, масса всяких идей. Только осуществить их не удается. Я не раз встречал подобных мошенников.

— Мне его ни капли не жалко, — сурово объявила Пэм Пейнтер.

— А Мередит жалко, — укоризненно заметила Джулиет.

— Нет, — возмутилась Мередит. — Признаюсь, при первой встрече было чуточку жалко, но даже тогда не слишком.

— А мне вообще никогда не было, — добавила свое мнение Джулиет.

— Прошу прощения, — сдержанно вставил Алан, — по-моему, Даг не закончил.

Все взглянули на Минкина.

— Не совсем, — подтвердил тот, — но почти, так что дамы смогут таскать друг друга за волосы через минуту. — Проигнорировав реакцию, он продолжил: — Итак, бедная старушка была потрясена до глубины души, когда Ян той же ночью упал замертво. Догадавшись о произошедшем, она поняла, какую допустила оплошность, не выбросив банку, но побоялась, что ее обвинят в отравлении. Поэтому спустилась вниз пораньше, пока сестра спала, и унесла к себе отравленную банку, спрятала подальше в свой платяной шкаф. Естественно, не зная, что именно в ней находится.

— И выбросила? — спросила Мередит. — Найти можно?

— О да, — кивнул Минкин. — Под двумя тоннами обломков. Флоренс не придумала надежного места. В мусорном баке может заметить Дамарис. Закопать в саду — выкопает садовник. В конце концов так и оставила в шкафу, где банка сгинула вместе с прочим при пожаре.

— А мышьяк? — спросил Джефф. — Вы его нашли?

Минкин покачал головой:

— Возможно, Ян его тоже где-то в доме спрятал, и яд постигла та же участь.

Маркби молчал, вспоминая туалетные принадлежности на столике Яна. Наверняка парень рассыпал мышьяк по бутылочкам из-под соли для ванны, а пустую бутылку из-под яда выкинул в городе. «Лично я так бы сделал», — решил Алан. Едва ли криминалисты обратили внимание на бутылочки, осматривая комнату. Следовало позаботиться, сердито упрекнул он себя. В то же самое утро, как услышал о смерти, следовало забрать оттуда каждый пузырек. Тогда можно было б решить дело еще до приезда в Бамфорд Минкина и Хейеса. А он этого не сделал. Уинсли был прав, когда прислал других. Он слишком симпатизировал сестрам Оукли. Не хотел беспокоить. Проявил халатность.

— Будем надеяться, — проворчал Джефф. — Меня вполне устроит, если мышьяк превратился в дым и пепел, рассеявшись по окрестностям. Не хочется снова получить от Фуллера органы для анализа, по крайней мере так скоро. — Он просиял улыбкой. — Эй, все готово! Кому рубленой свинины? Только не все сразу!

Гости нерешительно протянули тарелки.

— По-моему, — сказала Пэм, ткнув вилкой в почерневшую колбаску, — Джефф скоро утратит интерес к барбекю.

После чарующе прекрасной погоды выдался облачный прохладный день. Мередит остановила машину на больничной парковке, и они с Джулиет молча направились к главному корпусу. Обе догадывались, что им предстоит увидеть.

Подходя к дверям палаты, Джулиет пробормотала:

— Возможно, Даг Минкин ошибается, — однако без особой надежды.

— Мисс Оукли в отдельной палате, — радостно объявила медсестра.

Посетительницы озадаченно взглянули на нее, а потом друг на друга.

— Кто оплачивает? — шепнула Мередит.

Джулиет только в изумлении затрясла головой.

— Вот здесь! — указала сестра. — Пожалуйста, не задерживайтесь надолго. Она всем рада, но очень быстро утомляется. Десять минут, ладно?

Палата маленькая, но симпатичная. Многие прислали Флоренс цветы, хотя они, по мнению Мередит, создают скорее не праздничную, а похоронную атмосферу. Флоренс неподвижно лежит на спине. Телевизор включен, повернут к ней экраном. Идет утреннее ток-шоу, на слишком пышном диване сидят буйных оттенков участники, но она не смотрит. Несмотря на полученные травмы, вид у нее здоровый, щеки розовые, белоснежные волосы заплетены в одну косу, переброшенную через плечо. Вот как будет выглядеть Джулиет в старости, с ужасом подумала Мередит.

Джулиет шагнула к койке, наклонилась, чмокнула старушку в лоб.

— Мы вам виноград принесли и фруктовые соки.

— Как мило, — вымолвила Флоренс, и тут Мередит поняла, что имел в виду Даг Минкин. Тон вежливый, но отстраненный, улыбка автоматическая, словно голосовые связки отлично работают, а человека уже нет.

Гостьи уселись у койки, и Джулиет серьезно объявила:

— Вы должны поправиться, Флоренс. Подумайте о Дамарис.

— Дамарис все умеет. — Снова та же вежливая отстраненность. — Всегда знала и понимала больше, чем я. Я постоянно делала глупости. У меня было много идей, только я ни одну не продумала до конца. — Голос на мгновение окрасился чувством, хотя это было скорее недоумение, как будто она говорила о ком-то другом. Повернула голову к гостям и посмотрела так, словно ждала ответа.

— Все мы время от времени делаем глупости, — ответила Мередит, предполагая, что Флоренс имеет в виду переставленные банки с пастой «Мармит», что привело к гибели Яна.

Она не ошиблась.

— Я не хотела его убивать, — осторожно сказала Флоренс.

— Вы его не убивали. Он сам виноват. Отравил содержимое банки и сделал себе… бутерброд. — Мередит хотела сказать «смертельный бутерброд», но поняла, что это нетактично.

Флоренс не возразила бы против подобного выражения. Она как-то смутилась, словно Мередит оспорила ее заявление, и робко возразила:

— Я переставила банки. Поэтому он умер.

— Нет, — возразила Джулиет. — Поэтому вы с Дамарис живы. Разве не видите? Вы спасли жизнь сестре и себе. Правильно сделали, что переставили.

Взгляд Флоренс стал снова рассеянным.

— Понимаете, как глупо? Когда я хочу кого-то убить, убиваю, и он умирает, а когда не хочу, все равно умирает. Возможно, это Судьба. Или надо сказать — предопределение?.. Едва ли. По-моему, это то, что Дамарис называет невезением.

— Бредит, — шепнула Джулиет. — Сначала говорит, что не убивала, потом — что убила… Надеюсь, Даг Минкин хорошо понимает, что она не в себе.

— Нет… — тихо сказала Мередит. — По-моему, она не бредит.

— Теперь ты бредишь… — начала Джулиет, но ее перебил четкий голос Флоренс:

— Вы викария видели? Я его попросила зайти.

— Если просили, то Джеймс сейчас придет, — заверила старушку Джулиет.

— Я хочу ему все рассказать. Это очень важно.

— Вы уже рассказали суперинтенденту Минкину, больше нечего беспокоиться, — наставительно сказала Джулиет.

— Нет, — упорно ответила Флоренс. — Хочу рассказать викарию.

— Он придет… — постаралась успокоить ее Мередит. — Уже пришел!..

В дверях возникла могучая фигура Джеймса Холланда. Мередит поднялась, Джулиет тоже. Джеймс подошел как можно тише, шепнул:

— Доброе утро. Как она?

— У нее что-то на душе, — ответила Мередит, не позволив Джулиет опередить ее. — Хочет вам рассказать.

Джулиет взглянула на койку, на Мередит. Потом мягко проговорила:

— Ну, Джеймс теперь здесь, мы пойдем. Завтра непременно заглянем.

— Как мило, — сказала Флоренс пугающе бесстрастным тоном.

— Ну, что скажешь? — поспешно спросила Джулиет, как только они вышли из больницы.

— Не знаю, и это не наше дело. Что бы там ни было, это дело между ней и Богом. Поэтому ей нужен Джеймс, — твердо объявила Мередит.

Джулиет помрачнела, но спорить не стала.

— Когда ты возвращаешься в Лондон? — осведомилась Мередит. — Хочу пригласить тебя поужинать с нами или лучше куда-то пойти, учитывая мои кулинарные способности.

— Спасибо, в другой раз. Сейчас уезжаю. Забежала Флоренс проведать. — Джулиет замешкалась. — У меня вечером встреча.

— Да? — Интересно, будет ли названо имя поклонника.

Джулиет покраснела:

— Ужинаю с Дагом.

— С Дагом?.. Имеется в виду суперинтендент Минкин? — Мередит остановилась посреди стоянки и вытаращила глаза на подругу.

— Нечего так удивляться, — едко улыбнулась Джулиет. — Дороти Паркер была абсолютно права насчет девушек-очкариков. Это я тебе говорю. Хотя, — добавила она в приливе откровенности, — мои очки Дагу не нравятся. Ничего, придется привыкнуть. — Она призадумалась. — Мне тоже его рубашки не нравятся.

Джеймс Холланд сел у койки:

— Вам больно, Флоренс?

Голова качнулась на подушке.

— Нет. Мне дают таблетки от боли.

— Хорошо. Я вас в любом случае собирался проведать, но вы меня сами позвали. Сразу отправился. Не принес ни фруктов, ни цветов, хотя вижу, вы всем обеспечены.

— Да. — Флоренс шевельнула рукой — худой, кожа да кости, покрытой синяками. — Я должна рассказать вам о нем.

— О Яне?

Казалось, она позабыла, кто такой Ян. Потом вспомнила.

— Нет. О моем отце.

— Ах… — пробормотал викарий. — Я кое-что слышал. Мне Алан рассказывал. Он накопил снотворное и… принял большую дозу.

— Нет, — обиженно бросила Флоренс. — Вот тут вы ошибаетесь. Он их не накапливал. Я накопила.

Викария мороз по спине подрал.

— По-моему, дорогая, вы что-то путаете. Так бывает от болеутоляющих.

— Зачем пришли, если не хотите слушать? — Флоренс впервые за все время слегка оживилась.

— Я слушаю. Простите, — покаялся Джеймс Холланд.

— Когда мы были детьми, он был очень хорошим отцом. — Старушка повернула голову, устремив строгий взгляд на викария. — Поверьте. Изменился после смерти Артура. Потом умерла мама, стало еще хуже. Наконец артрит приковал его к инвалидному креслу, и он преисполнился ненависти. Ненависть его съедала. Он даже нас ненавидел, меня и Дамарис, потому что мы живы, а Артур мертв. Да, — взмахнула она худой рукой, останавливая собеседника. — Не считал, что две дочери стоят одного сына.

— Вы же о нем заботились! Что бы с ним без вас стало? — не удержался глубоко потрясенный Джеймс.

— В те времена это был дочерний долг. Во всяком случае, для незамужних, как мы с Дамарис, — небрежно добавила Флоренс, словно речь шла о чем-то несущественном. — Я поняла, что нам не удастся избавиться от него, пока мы достаточно молоды, чтобы устроить личную жизнь. Отец был несчастен, мы все трое в этом доме были несчастны. Поэтому я копила таблетки, давая вместо них аспирин. Он сердился, ворчал, не мог понять, почему плохо спит. Собирался попросить у врача что-нибудь посильнее. В тот вечер был особенно раздражен, я предложила выпить добрый стаканчик виски, чтоб быстрей заснуть. Пил он в принципе редко, но согласился. Я до краев налила, — с удовлетворением пояснила Флоренс.

— А… снотворное? — едва осмелился пробормотать викарий.

— Постаралась, чтобы он его уже принял. Подмешала в мясную картофельную запеканку. Отец обожал картофельную запеканку. Я ее никогда не любила, поэтому не ела, Дамарис тоже всегда нос воротит от мясного фарша.

— Так… — слабо кивнул викарий.

— Он просто заснул, — продолжала Флоренс, — и все. По крайней мере, я думала, что все. Не умею до конца продумывать. Только что говорила об этом Джулии и Мередит. Наш врач настоял на вскрытии, поскольку отец не был смертельно болен. Можно подумать, причина в его годы имеет значение! Тем не менее ничего страшного не случилось. Он так часто жаловался доктору на несправедливость и невыносимость жизни, что коронер вынес решение о самоубийстве. — Флоренс выпятила тонкие губы. — Правда, жизнь несправедлива. Я не все продумала. Если б продумала, то поняла бы, что для нас с Дамарис уже поздно. Мы никогда не покинем Форуэйз. Застрянем там до конца жизни. Фактически, убийство отца оказалось напрасным. В долгосрочной перспективе ничего не изменилось.

Отец Холланд старался опомниться и рассуждать трезво.

— Флоренс, вы были тогда в тяжелом положении. Понятно, что ваш отец стал нестерпимым. Очень жалко, что семейный доктор ему не советовал перебраться в дом престарелых.

— Он ни за что бы не переехал! — возмущенно воскликнула Флоренс. — Ни за что, пока у него есть свой дом и дочери! В любом случае мы, Оукли, никого не привлекаем к решению наших проблем. Сами о себе заботимся. Даже, — горько добавила она, — если от этого всегда становится хуже. — Она отвернулась, кивнула на стопку журналов на тумбочке. — Это мне почитать принесли. Там одна статья о генах. Я никогда раньше не слышала. Они есть у каждого и что-то передают от одного к другому. Предрасположенность к тем или иным болезням, а может быть, и к поступкам. Скажите, викарий… — Она снова повернула голову и безмятежно посмотрела в его изумленные глаза. — Как вы думаете, нет ли какого-то гена убийства? Похоже, все Оукли к этому склонны.

Глава 26

Эркерное окно гостиной выходит на променад вдоль берега моря. Стоит позднее лето, поэтому на променаде полно отдыхающих. Зимой количество фланеров резко сократится, но кто-то все равно будет бродить даже на резком холодном ветру.

— Собственно, очень приятно, — объявила Джулиет, обращаясь к Дамарис, — сидеть у окна и смотреть, как мир движется мимо. Непременно кого-то увидишь, обязательно что-то случается… Гораздо лучше, чем жить на отшибе, встречаясь с одним молочником. Хорошо и с точки зрения безопасности. Отлично видно любого, кто подходит к дому. И двойные оконные рамы весьма эффективны. Как бы ни дуло на улице, за ними всегда можно спрятаться. Вам наверняка понравится.

— Наверняка, — покорно согласилась Дамарис. — Приятно видеть жизнь и молодые лица. Ты сделала прекрасный выбор, Джулиет, я очень благодарна за помощь.

Джулиет оглядела комнату. Поскольку взрыв газа позаботился об обстановке Форуэйза, здесь все новое, кроме одного предмета. Нового немного: гарнитур — диван и два кресла с обивкой из вощеного ситца, раскладной стол и два стула. Форуэйз пережил только сильно побитый викторианский секретер с откидной полукруглой крышкой.

— В те времена вещи делали навсегда, — оценила его Джулиет. — Подумать только, сверху летели сплошные обломки, а когда расчистили, старый стол стоит. Жалко, сбоку треснул, хоть не так уж и страшно.

Дамарис промолчала.

— Простите, — спохватилась Джулиет, — не стоило напоминать про взрыв. Вы так тоскуете по Флоренс…

Дамарис поежилась:

— Да. Она младше, по справедливости должна была меня пережить, но всегда была слаба здоровьем. Думаю, даже если б не произошла катастрофа, Флоренс ушла бы раньше меня. Я должна была остаться одна. Хотелось бы, чтоб она умерла дома, а не в больнице, хотя с ней очень хорошо обращались, ей там было удобно. Удобнее, чем в Форуэйзе. По-моему, — продолжала Дамарис привычным практичным тоном, — виноват бойлер в ванной. У него всегда был свой характер.

Джулиет поколебалась, не желая показаться назойливой, однако любопытство все-таки пересилило.

— Должно быть, отдельная палата в больнице дорого стоила.

— Ах, за все заплатил Дадли Ньюмен. — Заметив изумление собеседницы, Дамарис пояснила: — Я сразу обратилась к нему, как только Флоренс отправили в больницу. Сказала, что дом рухнул и, может быть, это в его интересах. Он ему никогда не был нужен, только земля. Предложила продать участок с руинами, пусть делает что хочет. Только мне нужна часть денег вперед, прямо сейчас. Кажется, именно так я сказала. Хочу, чтобы моя сестра лежала в отдельной палате со всеми удобствами, чтобы за ней хорошенько ухаживали. Если он без промедления оплатит расходы, пусть вычтет из суммы за землю. Так он и сделал. Заплатил прилично, правда? Ведь ты сразу так и сказала?

— Да, вы правы, и рухнувший дом для него очень кстати. Я по-прежнему убеждена, что он столкнулся бы с препятствиями, желая его снести.

Дамарис огляделась:

— Когда я сюда переехала, то задумалась, начал бы Ян разрабатывать план, если б мы не решили продать усадьбу? Может, просто пожил бы немножко, соскучился и уехал бы в Польшу.

— Нет, — ответила Джулиет. — Он все равно повсюду лазал, искал ваши завещания, постарался бы уговорить вас внести изменения. Нашел бы мышьяк в сторожке. Решил бы воспользоваться. Он был дурным человеком, Дамарис.

— Я всегда это знала. Так или иначе, — несколько непоследовательно продолжала Дамарис, — после крушения Форуэйза нам все равно пришлось бы переехать. Если б Ян был еще жив, дом мог на него обрушиться, и мы от него избавились бы. Вместо того он рухнул на Флоренс. Жаль, что унес с собой мою сестру, но я все-таки рада, что его больше нет, потому что на самом деле он давно погубил нас обеих. Сожрал.

— Знаете, — нерешительно сказала Джулиет, — что микрорайон, который собирается построить Ньюмен, получит название Форуэйз? По-моему, он хочет назвать центральное шоссе, которое через него пройдет, Оукли-Драйв, если вы и совет не будете возражать. Ну, если вы не против, совет согласится. Пэм постарается. Это будет данью памяти Флоренс.

— Артуру, — твердо провозгласила Дамарис. — Оно должно называться Артур-Оукли-Драйв в честь моего брата. У Флоренс есть могила, а у нашего брата нет достойного места упокоения. Попробуйте уговорить их дать шоссе такое название.

— Постараюсь помочь вам всеми силами. В любом случае оно будет носить имя Оукли, — сказала Мередит.

Дамарис бросила на нее неожиданно озорной взгляд:

— Навсегда останется на карте!

Можно было бы закончить на этой победной ноте. Джулиет старалась не слишком откровенно поглядывать на часы.

— Я к вам еще зайду. Мередит с Аланом тоже. И Джеймс, когда будет свободен.

Дамарис печально улыбнулась:

— Спасибо. Ты приедешь на пару месяцев, но будешь чересчур занята. Так и должно быть. Твоя жизнь только начинается. Я с удовольствием доживу свою здесь. Оказывается, тут очень неплохая публичная библиотека.

Она встала, провожая гостью. По пути к двери прошли мимо викторианского секретера.

— Это стол деда Уильяма, — кратко бросила Дамарис, проведя пальцем по почти уже нечитаемым инициалам. — По правде сказать, надо было его там оставить. Мы так и не сумели прогнать тень Уильяма. Вот я в новом жилище, в новом городе, в новом районе и, смотри, все терзаюсь воспоминаниями об ужасном злодее. Видно, просто люблю себя казнить.

— Забавно, — пробормотала Джулиет, — мы так и не узнаем, было ли на самом деле завещание, или тот заверенный перевод, что показывал Ян, обыкновенная липа.

Дамарис промолчала. Ей, честной женщине, негоже обманывать, особенно Джулиет. Но что поделаешь? В то воскресенье, получив сообщение о смерти Яна, она обыскала башенную комнату. Была уверена, что если завещание существует, то Ян держал его при себе. И нашла. Оно было засунуто под отставший линолеум в углу. Написано по-немецки. Она в юности учила немецкий, поэтому с трудом с помощью словаря сумела прочесть. Все так, как говорил Ян. Признали бы его действительным — другой вопрос. Возможно, нет, но, чтобы обезопаситься, она его сожгла.

— Осторожнее за рулем, дорогая, — посоветовала она Джулиет.

— Я говорила об этом с Джеймсом, — сказала Мередит, старательно обвязывая бечевкой коробку с записями Джеффа Пейнтера по поводу гибели Коры Оукли. — Он хочет посмотреть, прежде чем я верну бумаги хозяину.

— Оно того стоит? — спросил Алан из-за последнего номера журнала по садоводству.

— Жутко интересно, но мне трудно составить определенное мнение. Нутром чую, что Уильям виновен, хотя бы потому, что, если бы не был, ему вполне хватило бы духу пренебречь общественным неодобрением. Он не стал бы удирать просто так. Полагаю, Джефф прав — Уильяму посчастливилось. Если бы еще один свидетель подтвердил показания экономки, все было бы иначе. Сначала Марта Баттон говорила уверенно, но, как только за нее взялся защитник, сникла, растерялась. Она не отказывалась от своих заявлений, но адвокат успешно сеял сомнения в их надежности. Если бы компания «Лондон кемикалс» заявила о пропаже мышьяка… Но его, видно, было так мало, что никто не заметил. Несомненно, Уильям был мерзавцем. Свидетельства девушки Дейзи Джосс надо оценивать с большим сомнением.

Алан положил журнал.

— Даже если Уильям был мерзавцем, игроком, бабником, дурным мужем, из этого не следует, что он убийца. И тот факт, что Кора верила в его связь с нянькой, не означает, что связь существовала в действительности, что бы она ни говорила экономке. Не забудь, есть свидетельства, что Кора пристрастилась к наркотикам, которые порождают дикие фантазии.

— Нет реальных свидетельств. Аптекарь старательно подчеркивал, что не говорит ни о каком пристрастии, просто предполагает на том основании, что она постоянно принимала опий. И разве не каждый надутый мужчина заявляет женщине, готовой устроить скандал: «Все это твои фантазии, дорогая»? Вполне могу представить, как Гадкий Уильям умненько через своего адвоката дает понять, что его жена наркоманка. Кто опровергнет? Несчастная Кора мертва. О мертвых можно сказать что угодно.

— Поэтому свидетельства тщательно проверяются. Тут действует золотое правило: не должно остаться никаких оснований для сомнений. Поэтому часто бывает дьявольски трудно обвинить подозреваемого. Миссис Баттон должна была выступить с заявлением гораздо раньше. Если б дала показания на предварительном следствии, возможно, следователь не вынес бы вердикт о несчастном случае. Как только он был вынесен, встал вопрос, как его опровергнуть. Присяжных надо убедить полностью, чтобы они согласились отменить предыдущее заключение.

— По-твоему, он это сделал? — требовательно спросила Мередит. — Плевать на доказательства, ты как думаешь?

— Фокусничал ли Уильям с мышьяком и самодельным испарителем? Да, возможно. Но я не стал бы полагаться на показания экономки. Тогда мы вернемся к тому, что думает полицейский по сравнению с тем, что может доказать. Если действительно хочешь знать, что меня беспокоит при полном отсутствии доказательств…

— Ну-ну, — подстегнула его Мередит, откинувшись в кресле, растрепав темные волосы.

— Хотелось бы знать истинную причину увольнения миссис Баттон. На процессе выдвигались две вероятные причины. Во-первых, в ее присутствии виновного Уильяма терзала нечистая совесть. Но, допустим, у миссис Баттон был собственный план? Может, она знала о свойствах мышьяка существенно больше, чем говорила? Всю жизнь травила им крыс и мышей. Возможно, сразу поняла, что означает запах чеснока. Особа мало сказать догадливая — наверняка опознала какой-то прибор. Возможно, решилась на шантаж. Поэтому промолчала на предварительном следствии. Через пару недель явилась к Уильяму и заявила, что располагает сведениями, способными опровергнуть вердикт. Уильям понял, что, если откупится, навсегда попадет к ней в руки. От нее надо было избавиться. Но еще одной подозрительной смерти в доме нельзя допустить! Сначала необходимо дискредитировать экономку. Понятно, что после увольнения любое ее слово будет воспринято как месть оскорбленной служанки. Конечно, игра рискованная, но ведь известно, что Уильям азартный игрок.

Алан снова взял журнал.

— С другой стороны, возможно, Кора пристрастилась к опию, упала под действием наркотика, вскочив с постели, сбила лампу и загорелась. В конце концов к такому выводу пришли присяжные. Уильяма оправдали. Можно сказать, что его надо было повесить. В долгосрочной перспективе это спасло бы от многих неприятностей. Но ведь нельзя отправлять человека на виселицу только ради того, чтобы избавиться от неприятностей в будущем, правда?

— Пожалуй.

— «Пожалуй»? — с усмешкой переспросил Алан.

— Ты меня понимаешь. — Мередит постучала пальцем по крышке коробки. — Это стоит прочесть хотя бы ради записей репортера. Некий Стэнли Хакстейбл. — Она улыбнулась. — Тут своя тайна. — И объяснила, видя удивленно поднятые брови: — На одной странице он нарисовал женщину в глубоком трауре и написал внизу: «Если ты живешь в Бамфорде, я найду тебя». Как это объяснить? С судебным процессом явно не связано.

— Может, он влюбился? — предположил Маркби, снова закрывшись журналом. — Люди влюбляются даже в более неподходящих местах, чем зал суда. Во время процессов эмоции разгораются. Возможно, Хакстейбл увлекся.

Мередит помолчала, а потом сказала:

— Послушай…

Алан опустил журнал и опасливо посмотрел на нее, сидевшую с коробкой на коленях, непривычно взволнованную.

— Я тут подумала и решила, что мне лучше на время вернуться к себе на Стейшн-Роуд.

— А… — глухо выдавил он. — Понятно.

— Нет, — быстро возразила она. — Я вовсе не отказываюсь от покупки общего дома. Просто здесь жить нельзя, поскольку это твой дом, и в коттедже нельзя, потому что он мой. Здесь я себя чувствую как в гостях. И ты у меня тоже. Мы решили искать дом на двоих и найдем. Когда найдем, переедем, и он будет наш — не твой и не мой. Начнем с чистого листа. Я выставлю коттедж на продажу — вдруг отыщется покупатель. Если не отыщется, возможно, опять передумаю. То есть если мы до тех пор общий дом не купим.

— Я думал, — сказал Алан, — ты не хочешь возвращаться на Стейшн-Роуд из-за вандальского разгрома.

— Да. А теперь, после того, как там жили Минкин и Хейес, смотрю на дело иначе. Они как бы послужили буфером, отгородившим меня от случившегося. Я не спрашиваю, возражаешь ли ты, — вижу, что возражаешь. Но просто… я здесь не чувствую себя свободной.

— Здесь в доме или здесь со мной? — Тон Алана стал сердитым.

— Не хочу ссориться. Просто поторопимся с приобретением нового дома.

— Я уже сыт по горло, черт побери! — неожиданно выпалил он. — Почему бы нам просто не пожениться?

— Хорошо, как только найдем дом, поженимся. — Мередит даже не поняла, как это слетело с языка.

Алан подался вперед:

— Что?.. Повтори.

Мередит прокашлялась.

— Когда найдем дом, где можно жить вместе, я выйду за тебя замуж.

— Есть! — воскликнул он. — Ловлю тебя на слове!

Глава 27

«Бамфорд газетт», 1890

«Оправдание судом Уильяма Прайса Оукли, обвинявшегося в убийстве жены, было встречено весьма бурно. Самого оправданного и присяжных пришлось выводить в боковую дверь, чтобы избежать разгневанной толпы. Люди начали собираться заранее, ожидая вердикта „виновен“. Не услышав желаемого, они пришли в неистовство. При виде отъезжавшего от здания суда закрытого кеба разнесся слух, что в кебе сидит Уильям Оукли. Несколько крепких парней принялись забрасывать экипаж булыжниками, выворачивая камни из мостовой. Только когда выяснилось, что там находится главная свидетельница обвинения миссис Марта Баттон, ему дали проехать. Крупными силами полиции был наведен порядок, произведены аресты. В конце концов толпу убедили, что Уильяма Оукли увели судебные приставы и добраться до него невозможно. Тогда люди разошлись. Понятно, что некоторым участникам событий будет предъявлено обвинение в драке в общественном месте».

Суд вынес вердикт утром. В начале дня Стэнли Хакстейбл вернулся в Бамфорд, сдал последний репортаж о процессе Оукли в редакцию и теперь направлялся домой с редкостной перспективой свободного времени.

Он едва не попал в бушующую толпу, с него слетела шляпа, сбитая, как оказалось, обломком кирпича. Угоди кирпич на полдюйма ниже, Стэнли грозила бы верная смерть.

Что ж, таковы превратности репортерской жизни. Могут сбить с ног, а могут вознести. Стэнли молча насвистывал, шагая по улице, размышляя, как потратить неожиданный перерыв в работе. Только он решил угоститься где-нибудь приличным ужином, как свист на его губах замер, он сдвинул котелок на затылок и пробормотал:

— Здравствуйте!..

Из мясницкой лавки перед ним вышла женщина и быстро зашагала по тротуару. Возможно, в Бамфорде не одна она носит вдовий наряд с вуалью, но далеко не у всех такая ладная фигурка и стремительный шаг. Стэнли тоже прибавил ходу.

Всегда чувствуется, что тебя преследуют. Женщина заспешила, на углу оглянулась. Видна только вуаль. Она внезапно резко свернула с тротуара на мостовую, как раз в тот момент, когда возчик свистнул лошади и тронулся вперед.

— Эй! — завопил Стэнли.

Девушка замерла, осознала опасность, шагнула назад, споткнулась о бровку, запутавшись в длинной юбке, и была вынуждена бросить корзинку, чтобы не упасть.

Стэнли метнулся к ней, она успела оправить вуаль, но покупки рассыпались.

— Позвольте, — сказал Стэнли, собирая кульки и пакеты и укладывая обратно в лежавшую на боку плетенку. Тем временем девушка отряхнула юбку. Лица он так и не увидел.

— Спасибо, — произнесла она ледяным тоном, протягивая руку за корзинкой.

Стэнли не торопился с ней расставаться.

— Не стоит так бегать, — сказал он.

— Ничего не случилось бы, если бы вы меня не преследовали, — ответила девушка.

— Ничего не случилось бы, — поправил ее Стэнли, — если б вы не завешивались вуалью и видели, куда идете.

— Какой вы дерзкий, мистер Хакстейбл! — воинственно воскликнула она.

— Значит, вы меня помните? — обрадовался Стэнли.

— Разумеется, помню! Вы следили за мной и моей подругой в Оксфорде. Видно, у вас вошло в привычку меня преследовать. Не пойму почему.

— Сам не знаю, — честно признался Стэнли. — Знаете, просто из любопытства. Я же репортер.

— Вы уже говорили. Позвольте корзинку?

— Она тяжелая, — заботливо заметил Стэнли, — а вы сильно испуганы. Разрешите мне донести.

— Нам не по пути.

— Откуда вы знаете? В любом случае у меня весь день свободен, могу пойти куда захочу.

Помолчав, девушка серьезно спросила:

— Значит, процесс окончен?

— Да. Я вас все время высматривал, а вы больше не приходили. Зачем в первый раз были?

— Тоже из любопытства. Соседка решила поехать, предложила отправиться вместе. Его осудили?

— Оукли? Нет, выкрутился. Так я и думал. Даже как бы пари заключил.

— Значит, выиграли, — заключила она с таким сдержанным гневом, что Стэнли на шаг отступил, раскрасневшись.

Вообще-то он редко смущался.

— Не поймите меня неправильно, я ставок на приговор не делал. Поспорил с коллегой-журналистом, что экономка не выдержит перекрестного допроса. И выиграл всего пинту пива.

— Надеюсь, с удовольствием выпили. — Девушка протянула руку в перчатке, вцепилась в корзинку, и на этот раз Стэнли ее отдал.

Думал, девушка сразу уйдет, но она не двинулась с места, явно погрузившись в собственные мысли, а потом очень тихо сказала, скорей не ему, а себе:

— Отец будет расстроен…

— Ваш отец?..

— Инспектор Вуд, — рассеянно сообщила девушка, словно ее больше не беспокоило, тут он или нет.

По мнению Стэнли, в их отношениях это скорее шаг назад, чем вперед. С другой стороны, получена определенная отправная информация.

— Я довольно хорошо его знаю, — объявил он.

— Еще бы, — бросила она, вспомнив о его присутствии. — Отец всегда говорит: «Этот нахал Хакстейбл». Теперь мне ясно почему.

Стэнли фыркнул, и она уточнила, наполовину озадаченно, наполовину рассерженно:

— Вас это забавляет?

— Ну, меня называют и похуже, в том числе ваш отец. Позвольте донести корзинку, мисс Вуд. Знаете, мне просто нечего делать.

— Кроме того, чтобы мне докучать? Вы не услышите от меня ничего, что сгодится для вашей газеты, мистер Хакстейбл.

Стэнли воспрянул духом. На ее пальце точно не было обручального кольца, когда он подходил в ресторане к столику, за которым она сидела с компаньонкой. Теперь она приняла обращение «мисс». Значит, не замужем и не вдова. Вуаль говорит о чем-то другом. Какой-нибудь старый дядюшка испустил дух или… В голову вдруг ударила мысль. Безумная, но, может быть, не совсем. Он вспомнил, как она сидела в суде в самом дальнем углу. И в ресторане тоже.

— Я не ищу сенсаций, — сказал он. — Писать об Оукли больше нечего. Если бы его признали виновным, написал бы целую передовицу. А теперь, если что-нибудь напишу, он натравит на меня своих адвокатов. Невиновен. — Стэнли помолчал. — Вы носите траур?

— Нет, — ответила она не сразу.

Наверняка подумывала, не солгать ли, но, по всему видно, эта девушка из тех, кто говорит только правду.

— Понимаю причину вашего любопытства, мистер Хакстейбл. Очень многие интересуются. Хоть не гоняются за мной по улицам. Отец считает вас назойливым. Подозреваю, что вы будете меня подкарауливать всякий раз, как я выйду из дому, пока не получите удовлетворительного ответа. Ну ладно. — Она поставила корзинку на землю, подняла к чепцу руки. — Сейчас я его дам, возможно, тогда вы оставите меня в покое! — И откинула вуаль.

Стэнли догадывался, что там можно увидеть, поэтому приготовился. Хоть фактически оказалось совсем не так страшно. В конце концов, он интервьюировал пострадавших в разнообразных несчастных случаях, промышленных и сельскохозяйственных происшествиях, так что, безусловно, видел и похуже. Только половина лица обтянута блестящей красной кожей, только один глаз без ресниц и бровей. А другая прелестна. Девушка очаровательна. Что значат морщины и шрамы, черт побери? Он хотел прямо так и сказать, но проницательно догадался, что заявление будет принято плохо.

Поэтому просто мирно кивнул:

— Я предполагал, что есть какая-то причина.

Отсутствие реакции удивило ее. Она пристально смотрела на него, потом вновь поднесла руку к вуали.

— Не надо! — отрывисто бросил Стэнли.

Она поколебалась, изумленная приказным тоном.

— Почему?..

— Зачем? — ответил он вопросом на вопрос.

— Люди смотрят! — Сердитое обвинение невольно сорвалось с губ.

— Обязательно будут смотреть на вас в таком наряде и с этой вуалью. — Он вдруг до смерти перепугался, что зашел чересчур далеко и девушка сейчас заплачет. Однако она была скроена из прочного материала.

— Едва ли вас это касается, мистер Хакстейбл. Всего хорошего. — Теперь ее голос выдал, что она по-настоящему рассердилась.

— Вот что я вам скажу, — начал Стэнли, проигнорировав ее слова и раздражение. — Провожу вас до дому, тогда не придется лицо занавешивать.

В ее глазах вспыхнула паника.

— Ох, нет, это невозможно! Я не могу идти по Бамфорду…

— Можете, — объявил Стэнли твердо, но ласково. — Со мной можете. Если кто покосится, я так на него посмотрю, что сразу передумает. Ну, пошли.

Он схватил корзинку, предложил ей другую руку, и она приняла ее через секунду. Сначала шли молча.

Девушка заговорила первой:

— Осмелюсь сказать, интересная у вас работа.

— Иногда да, иногда нет. В Бамфорде редко случается что-то особенное, — вздохнул Стэнли. — Приходится писать об украденных овцах и о бродягах, таскающих выстиранное белье с задних дворов.

— Вам ведь не хочется, чтобы в Бамфорде свили гнездо преступники, правда? Мой отец прилагает все силы, чтобы этого не случилось.

— Ох, ваш отец превосходно работает, — согласился он. — Только мне это не помогает. Разумеется, я не хочу, чтобы Бамфорд погряз во грехе. Пусть просто время от времени совершается интересное преступление, понимаете…

Она рассмеялась, и он с восхищением на нее посмотрел. Половина лица освещена улыбкой. Мышцы другой парализованы. Интересно, как это могло случиться?

— Знаете, что у вас на шляпе вмятина? — спросила она.

— Знаю. Возле суда возникла небольшая стычка, ее с меня сбили.

— Боже мой, это опасно!

— Что такое опасность для истинного журналиста? — риторически изрек Стэнли, надеясь произвести впечатление.

Не произвел.

— То же самое, что для любого другого. Лучше обойти стороной. Мой отец очень храбрый, осмелюсь заверить, но он говорит, что только дурак высовывает голову из-за бруствера, когда стреляют. Головой надо думать, говорит он, а не подставлять под удары.

Стэнли кивнул:

— Родители вечно дают такие советы. Тогда жизнь получается серой и скучной.

Дошли до Стейшн-Роуд, остановились перед скромным коттеджем, последним в ряду.

— Здесь я живу, мистер Хакстейбл. Благодарю за компанию и за то, что донесли покупки. — Она протянула руку в перчатке.

Стэнли церемонно пожал ее.

— Не хочу показаться назойливым, мисс Вуд…

— Да? — Брови вздернулись, в тоне прозвучала легкая насмешка.

— Не желаете ли пойти погулять в воскресенье?

Она покачала головой:

— Нет, спасибо. По-моему, вы человек симпатичный, но мой отец решительно не одобрит, а я… вовсе не такая храбрая, как вам кажется. Вы ведь хотите, чтобы я пошла без вуали?

— Конечно. А в другой раз наберетесь храбрости?

Она задумалась.

— Не знаю. Папа хочет, чтобы я выходила, увидела мир, показала себя. Только вам обоим легко говорить, а мне очень трудно это сделать.

— Понимаю, вас нельзя торопить, — кивнул Стэнли. — Вполне справедливо. Если передумаете, сообщите мне в редакцию.

— Я вижу, папа прав. Вы действительно очень упорный, мистер Хакстейбл.

— А как же, — согласился он. — Никогда не сдаюсь.

Эмили внесла корзинку на кухню, поставила на стол, села, сложила перед собой дрожавшие руки. Она всегда считала себя честной. Не лгала отцу, не солгала Хакстейблу. Но разве скрыть правду не значит солгать в своём роде? Разве это не столь же презренно? Разве груз вины, лежащий на ее плечах, облегчается от столь сомнительной разницы? Хотя что же она скрывает? Обрывок разговора, несколько случайно услышанных слов явно пьяного человека.

Это было за пару недель до смерти Коры Оукли. На вечернем собрании в методистской церкви заслушивали доклад вернувшегося миссионера. Эмили страшно хотелось послушать о далеких краях, недосягаемых из ее тихого мира. Сначала отец согласился сопровождать ее, хотя миссионеров в принципе не уважает. Но в последний момент его вызвали по служебным делам, и Эмили отправилась одна.

Церковный зал был переполнен, и, когда пришел момент ответов на вопросы, миссионера ими буквально засыпали. Приготовили чай, Эмили пригласили помочь. В конце концов, когда все разошлись, помещение было убрано, чашки вымыты и расставлены, на крошечной кухоньке стемнело. На углу она рассталась с последней спутницей и пошла к дому. За окнами мерцали газовые лампы, кое-где горели свечи, поскольку не у каждого в Бамфорде есть новомодное газовое освещение. Фонарщик до этого района еще не добрался, на улице стояла тьма. Эмили в целом любила темноту, где ее никто не видит, и все-таки нервничала, шагая мимо разнообразных публичных заведений. Она дошла до «Короны», которая одновременно служила отелем и рюмочной для джентльменов, желающих напиться подальше от дома. По слухам, в потайной задней комнате идет игра в карты с высокими ставками, на что косо поглядывают в методистской общине.

Боковая дверь распахнулась, и оттуда вырвался яркий луч желтого света. Показались две нестойкие фигуры. Мужчина помоложе держал в руке шляпу, хорошо было видно его лицо: красивое, удалое, усатое, которое она никогда не забудет. Эмили юркнула в тень и затаилась. Мужчины приближались к ней неверным шагом.

— Послушайтесь моего совета, старина, — настаивал тот, что постарше. — Подольститесь к ней. Отвезите за границу. В Париж. Пусть там новых тряпок накупит. Или в Альпы — полезно для легких.

— Если бы было так просто, черт возьми, неужели не сделал бы? — последовал раздраженный ответ. — Она меня вообще больше слушать не хочет. Все твердит о разводе, говорит, что у нее имеются доказательства… Что со мной тогда станется, будь я проклят?

— Надо овладеть ситуацией. — Последовала пьяная икота.

— Постараюсь, можете поверить.

Спотыкавшиеся фигуры исчезли во мраке. Эмили вышла на дорогу и, дрожа, побежала домой. Она ничего не рассказала отцу, который уже ее ждал, беспокоился, почему задержалась. Но когда Оукли доставили в суд, она решила на него посмотреть и собственными глазами убедиться, что в тот вечер это был он.

И действительно, тот самый мужчина с высокомерным видом сидел на скамье подсудимых. Но Эмили все равно не передала отцу подслушанную беседу. Вдруг ее вызовут на свидетельское место, выставят на всеобщее обозрение? Страшней не придумаешь. И что можно сказать? Было темно. Защитник заявит, что она обозналась. Пьяный мужчина болтал чепуху. Кто может утверждать, что он говорил о своей жене?

Поэтому она смирилась, заверив себя, что правосудие докопается до истины. Но груз, лежавший на совести, давил все сильнее, особенно теперь, когда отцу ничего уже нельзя рассказать. Это первое и единственное, что она от него скрыла. Нет, было первым и единственным. Теперь добавилась встреча с Хакстейблом. Тоже придется скрыть. У отца мало времени для журналиста.

— Вот что бывает, когда выходишь из дому, моя девочка! — сказала себе Эмили. — Жизнь осложняется.

Однако, безусловно, становится интереснее.

Вуд поздно возвращался домой с газетой в руках. Итак, они проиграли. Он проиграл. Министерство внутренних дел проиграло. Тейлор проиграл. Какая разница, кто проиграл? Суть в том, что Уильям Оукли вышел на свободу. Разве оправдание так неожиданно? Нет. С самого начала было дурное предчувствие. Хотя надо признаться, в глубине души жила искра упрямого оптимизма.

Эмили открыла дверь, заметив его в окно, и поспешно выбежала навстречу:

— Ты огорчен делом Оукли, и напрасно. Сделал все, что мог.

— Откуда ты знаешь о вердикте? — удивился он.

Она слегка смутилась:

— Встретила кое-кого по дороге от мясника. Он уже слышал и мне рассказал.

— Ну, не собираюсь особенно переживать, — с поддельной бодростью сообщил Вуд. — Не волнуйся за меня, дорогая. Где-то выиграешь, где-то проиграешь, правда? — Он повел носом, принюхался и услышал в ответ:

— Горячая ветчина с пореем и морковкой.

— Горячая ветчина! — просиял Вуд. — Мое любимое.

Примечания

1

Столичная полиция — полиция Большого Лондона, за исключением Сити. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Имеется в виду классический стиль Андреа Палладио, итальянского архитектора эпохи Возрождения (1518–1580), который пользовался огромной популярностью в Англии с начала XVII века.

3

Форуэйз (англ.) — «Четыре дороги».

4

Суды магистратов (мировые суды) в Британии рассматривают мелкие правонарушения, порой ведут предварительное расследование тяжких преступлений, решая вопрос о передаче дела в другие инстанции.

5

Картер, Говард (1874–1939) — английский археолог, открывший гробницу Тутанхамона.

6

Остин, Джейн (1775–1817) — английская писательница, автор романов о жизни провинциальных семейств.

7

Грант, Кэри (1904–1986) — английский актер, переехавший в США, лауреат премии «Оскар».

8

Лорд-лейтенант — главный мировой судья графства.

9

Методистская церковь, получившая наименование в честь ее основателя Джона Весли (1703–1791).

10

Уже виденное (фр.).

11

Торки — приморский курорт в графстве Девоншир.

12

Имеется в виду круглый белый воротничок священника.

13

Паркер, Дороти (1893–1967) — американская писательница, известная своим остроумием.

14

Теннисон, Альфред (1809–1892) — английский придворный поэт, описавший в упомянутом произведении гибель английской легкой кавалерии во время Крымской войны в 1854 году из-за разногласий между представителями командования.

15

Шенди — смесь простого пива с имбирным или с лимонадом.

16

Сторожевые группы — группы наблюдения и предупреждения в рамках добровольной общественной программы «Сторож соседского дома», разработанной для содействия полиции и профилактики преступности.

17

Шеппард, Джек — известный в XVIII веке разбойник.

Content

Энн Грэнджер
«Тени убийства»

Благодарности

Действующие лица

Часть первая ПЕРВАЯ ТЕНЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая ВТОРАЯ ТЕНЬ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть третья СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания