Олег Горяйнов

Джентльмены чужих писем не читают

Автор выражает признательность кинорежиссёру и киносценаристу Сергею Белошникову за моральную поддержку при разработке основных сюжетных линий данного произведения

Глава 1. Русские разборки на улице Панчо Вильи

Святая Мария! Матерь Божья!

Куда катится мир?!

За пять минут до того, как на улице начали стрелять и убили человека, линейный сержант первой категории Пабло Каррера вошёл в переполненный воскресным народом устричный бар Хосе Элья Гуальберто Аранго.

По случаю воскресенья нагрудный карман сержанта изрядно оттопыривался. Дон Пабло отправлял первейшую полицейскую обязанность: обходил дозором свой участок. Ему оставалось почтить свои присутствием два заведения, и – домой, где ждёт воскресный обед.

Тариф за счастье лицезреть его одутловатую мокрую от пота физиономию, чёрные его усы, с которых по случаю жаркого дня обильно капало и стекало, выпуклое брюхо, подпираемое кобурой с шестизарядным несчастьем “Мендоса” тридцать восьмого калибра, тариф этот был установлен прочно и надолго. Пабло никогда не приходило в голову требовать что-нибудь сверх того, что, воротя в сторону потные морды, совали ему в нагрудный карман налогоплательщики.

Главное во взаимоотношениях пастыря и паствы что?

Незыблемость ставки налогообложения.

У Хосе по случаю воскресенья было полно народу. Сам хозяин стоял за стойкой и, завидев на пороге знакомый силуэт, привычным жестом потянулся за бутылкой писко[1].

– Жарковато сегодня, а, дон Пабло?..

Дон Пабло проворчал что-то невразумительное по поводу озоновых дыр, проклятых янки с их ракетами и старых пердунов из правительства, всему этому попустительствующих.

– Скоро янки будут ездить здесь в маленьких тележках, как в Индии, – ядовито сказал Пабло, стараясь не смотреть на сворачиваемую в трубочку купюру. – А мы, в эти тележки впрягшись, будем их возить куда они прикажут.

Хосе с поразительной незаметностью сунул ему в нагрудный карман свёрнутую трубочку, сам же при этом, отвернувшись, внимательно рассматривал полки с банками и бутылками.

И тут на улице начали стрелять и кричать.

Пабло отошёл от стойки в сторону, расстегнул кобуру и достал “мендосу”. Достав, посмотрел, есть ли в барабане патроны.

Патроны были.

С улицы послышался женский визг. Двери хлопнули, и в бар с шумом вбежал взлохмаченный молодой блондин в белой рубашке. Глаза у него были сумасшедшие, руки тряслись.

Бар замер. Тридцать пар глаз не отрываясь следили за молодым человеком. Тридцать пар глаз внимательно проводили его до стойки, к которой тот подошёл не спеша, нарочито расслабленной походкой, делая вид, что не замечает на себе всеобщего внимания. Он подошёл и охрипшим от напряжения голосом попросил сначала пива, потом, внезапно передумав, – кока-колы. После этого тридцать пар глаз оставили блондина в покое и уставились на дона Пабло.

Молодой человек поперхнулся ледяным напитком, когда в рёбра его упёрлось дуло револьвера и тихий внятный голос откуда-то из-под плеча произнёс:

– Руки на стойку, ноги расставить. Расслабься, парень.

Парень расслабился и выполнил, что ему велели.

Пабло охлопал его по бокам, вытащил единственное, что нашёл в карманах – бумажник, бросил его на стойку и надел на молодого человека наручники.

Устричный бар взорвался аплодисментами.

Пабло шутливо поклонился и обратился к Хосе:

– Старина, сходи туда, посмотри, сделай милость, что там, трах-тарарах, стряслось.

Хосе кивнул и вышел на улицу. Несколько человек поднялись из-за столиков, исполненные любопытства, но Пабло грозно сказал:

– Всем оставаться на своих местах!

Любопытные сели. После задержания преступника авторитет дона Пабло, и без того значительный, прямо-таки материализовался в духоте заведения.

Задержанный молодой человек пытался что-то прохрипеть, но голосовые связки ему отказали, и Пабло не обратил на его сипение ровным счётом никакого внимания.

Вернулся Хосе.

– Не хотелось бы вас расстраивать по случаю воскресного дня, дон Пабло, – сказал он, тяжело дыша. – Но, похоже, там застрелили мужчину из пистолета.

– Насмерть? – уточнил Пабло, пожевав губами.

– Как есть, – Хосе вытянулся в струнку.

– Так, – сказал Пабло и засопел. – Где у тебя кладовка?

Задержанный снова попытался что-то сказать, но Пабло больно ткнул его под рёбра стволом револьвера, и он замолчал.

– Впрочем, кладовка подождёт, – сказал Пабло и достал из кармана рацию. – Говорит сержант Каррера, третий участок, – сказал он, нажав пальцем на кнопку. – У нас тут убийство. Угол Панчо Вильи[2] и Мануэля Родригеса[3]. Мною задержан убийца. Я в устричном баре Аранго. Есть. Понял.

Убрав рацию, он снова ткнул задержанного под рёбра.

– Пойдём, парень. Так где у тебя кладовка, Хосе?..

– Там! – перепуганный Хосе махнул рукой куда-то в противоположную сторону. Хорошо, что Пабло этого жеста не увидел. Где кладовка в этом баре, ему было известно не хуже чем хозяину.

* * *

На тротуаре лицом вниз лежал мужчина, одетый точно так же, как и задержанный. Белая рубашка на его спине была прострелена в двух местах напротив того места, где у людей сердце.

Пабло переложил “мендосу” в левую руку, присел на корточки, вытянул грязный указательный палец и с брезгливостью потрогал лежавшего за шею. Нечего было и трогать: издалека было видно, что тот не дышит.

Быстро собравшаяся толпа в почтительном молчании наблюдала за тем, как исполнительная власть отправляет свои обязанности.

Пабло двумя пальцами выудил бумажник из заднего кармана лежавшего. Кроме небольшой суммы денег там находился синий дипломатический паспорт гражданина страны России.

Пропал обед, подумал Пабло.

Мучимый внезапным подозрением, он вытащил из кармана бумажник того парня, которого он задержал в баре, и развернул его.

Так и есть: небольшая сумма денег и такой же синий паспорт, всё та же Россия.

Ну и дела. Чего же не поделили на его участке двое русских? И чем это пахнет? Для него, Пабло, лично – чем это пахнет? А?

Чем угодно, но только не рагу из индюшки с миндалём и кунжутом.

До сего дня Пабло ни одного русского в глаза не видел. Про русских он знал, что раньше они были правильные ребята, но теперь испортились, потому что снюхались с гринго и катают их на маленьких тележках через заснеженную Сибирь. А поскольку звёздно-полосатые никогда никого ничему хорошему не научат, они, эти глупые русос, перестали честно работать и непрерывно воюют между собой.

Ну и воевали бы, с досадой подумал он, поднимаясь на ноги. Только зачем это делать на моём участке среди бела дня перед самым обедом?

Послышалась сирена.

А, ничем это не пахнет. Не его ведомство будет эту кучу дерьма разгребать. А что он второго русского задержал – так его за это непременно должны будут поблагодарить. Русский там что-то хрипел, но никто не засвидетельствует, что он требовал консула. Тем более Хосе Аранго этого не засвидетельствует.

Какого ещё консула? Не было речи ни о каком консуле. Кока-колу, да, требовал. Консула – нет. А браслеты всё же лучше снять с парня, пока не поздно.

Поздно.

Полицейская сирена гавкнула и смолкла, и вот уже сквозь толпу протиснулся комиссар Ахо Посседа, тощий и серьёзный, как сушёный скорпион. Он был известен тем, что торчал в Управлении полиции чуть не каждое воскресенье, но не из рвения к службе, а оттого, что его склочная жена в компании с тещей и целым выводком дочерей устраивали ему в доме сущий ад.

Пабло поднялся на ноги и приложил два пальца к козырьку фуражки.

– Что тут у тебя? – спросил комиссар, переводя мрачный взгляд с Пабло на труп, и назад.

– Да вот, сами видите… Позвольте мне на минуту отлучиться, сеньор комиссар! Я там задержал одного… Наверняка это он убил… Не хотелось бы оставлять без присмотра, сеньор коми…

– Где задержал? На месте убийства? – отрывисто спросил комиссар.

– Никак нет, в баре.

– Что в баре?

– Задержание осуществил в баре.

– Погоди. Ты сам присутствовал на убийстве?

– Нет, сеньор комиссар. Но выстрелы слышал.

– Откуда же ты знаешь, что тот, в баре, убил этого?..

– Вот, сеньор комиссар… – Пабло протянул ему паспорта и бумажники. – Один убитого, другой – задержанного.

– Святая Мария!.. – пробормотал комиссар и полез в карман. – Ты, надеюсь, хотя бы наручники на него не надевал?..

Пабло виновато потупился.

– Смерти моей хочешь? – шёпотом сказал Посседа и достал из кармана таблетку мелипрамина.

– Откуда же я мог знать?.. – так же шепотом ответил Пабло. – У него ведь на лбу не написано, что он эмбахадор[4] русо!

– Он – эмбахадор?.. – комиссар выронил таблетку.

– Да не эмбахадор, – Пабло поспешил успокоить комиссара. – Какой он эмбахадор. Так, какой-нибудь секретарио если что не хуже.

– Консула требовал? – спросил комиссар и достал из другого кармана таблетку пропазина.

– Какой консул, сеньор!.. Парень со страху язык проглотил. Не каждый день такое видишь своими глазами.

– Что видишь? – спросил комиссар, подозрительно посмотрев на “мендосу”, которую дон Пабло всё ещё держал в потной лапе.

– Убийство, сеньор.

– Так он убил или он видел?.

– Со всей вероятностью утверждать не могу, сеньор. Однако, сами посудите: кому ещё, если не ему?..

– Оружие при нём было?

– Не было.

– Во всяком случае, он свидетель… – зловеще пробормотал Посседа и нагнулся над трупом – Что с орудием убийства?

– Смеётесь, сеньор… – Пабло посмотрел на всё прибывающую толпу зевак.

– Застрелен профессионально, – сказал Посседа. – Две пули – и обе в сердце.

Пабло потрусил в бар, вынимая на ходу ключ от наручников.

Заодно он вытащил из нагрудного кармана пачку заработанных за день купюр и засунул её поглубже в карман брюк. Мало ли что.

Несмотря на строгое предписание «всем оставаться на местах», бар, конечно, опустел. Не каждый день почти у тебя на глазах убивают человека: как тут не воспользоваться возможностью смыться, не заплатив? Да оно и кстати, потому что в полумраке коридорчика перед вытаращенными глазами сержанта первой категории из воздуха материализовалась ещё одна купюра и жаркий голос прошептал ему в мокрое ухо:

‑ Всего пару слов для радио, господин сержант!

Пабло посуровел, вздохнул, покачав брюхом, и потянулся за деньгами.

Глава 2. День Физкультурника

Да, блондинки есть блондинки, а брюнетки есть брюнетки, и им не сойтись никогда даже в своих крайних, блин, проявлениях. В то время как брюнетка, истекая соком, поёт не своим голосом, распахнув ворота с такою силой, что створки на хрен слетели с петель, блондинка лежит себе, тихо постанывая, смежив ресницы, плотно сжавши ноги, будто ни ухом ни рылом не ведает, что у неё там скворчит и булькает, для кого там готовится весёлое воскресное пиршество.

Если, конечно, это не поддельная блондинка, которых в стране вечных субтропиков конъюнктура рождает сотнями тысяч.

На сей раз попалась настоящая. Перед тем как шаррршавой ладонью раздвинуть ей ляжки и засадить в пылающее чрево побагровевшего от натуги Степана Ивановича, старший лейтенант Пупышев бросил быстрый взгляд на секундомер своей “сейки”. Пятьдесят восемь минут с копейками. В норматив уложился.

Растет мастерство, с удовлетворением подумал Пупышев, сразу достав Степаном Ивановичем до самого дна, отчего девушка выгнулась дугой и даже открыла на секунду глаза, как бы с целью “остановить мгновение”, зафиксировать в памяти сладкую картинку, но тут же закрыла их, чтобы долго не открывать.

Скажем сразу: не всегда удавалось укладываться в норматив. Бывали и проколы. Бывали просто жуткие проколы. Одну американскую туристку в Кампече ему пришлось уламывать аж три с половиной часа подряд. И то: горизонтальное положение она приняла только после того, как они усидели на двоих чуть не литр самогонки, которая здесь называется “скотч”, и это в корне неправильно, потому что после литра этого “скотча” естественным манером не “скотчется” ни фига, только тантрические фокусы и спасают от провалу и позору. Впрочем, американка, как потом выяснилось, до встречи со Степаном Ивановичем баловалась лесбийской мерзостью. Но это ни в коей мере не оправдывает старшего лейтенанта. Даже то, что Степан Иванович её от лесбийской мерзости как будто отвратил, во всяком случае, она поклялась больше к бабам до конца жизни не прикасаться, а искать себе мужиков, вот таких как старший лейтенант, даже это нисколько не оправдывает Ивана Пупышева. Эх, старлей, зря, выходит, Родина тебя кормила-одевала, водкой вспаивала, в портянку пеленала, не оправдывашь ты её надежд…

Виноват!..

Ладно, иди…

Встал, пошёл.

Однако вот уже четыре месяца старлей доверие Родины оправдывал, железно укладываясь в норматив. Железно. И ни разу не облегчил себе задачу, ни разу не возложил лукавый глаз на брюнетку. Хотя именно брюнетки снились ему по ночам. Они возникали в туманных его сновидениях, манили чёрными лобками в океаны наслаждений, рыдающий Степан Иванович безнадёжно буровил матрац.

Приходилось в такие ночи старшему лейтенанту Пупышеву вскакивать с постели на пол и отжиматься по тысяче раз и больше, чтобы рухнуть в сон без сновидений, чтобы утром вскочить бодрым, с лёгким подёргиванием в грудных мышцах и крыльях, и лететь вдоль по пыльным жарким улицам Монтеррея, отворачивая морду от брюнеток, и делать вид, что ничего кроме торговли стройматериалами его в этой жизни не колышет.

А по воскресеньям…

Ненавистные блондинки.

В последнее время он завязал делать это в Монтеррее, памятуя старинную русскую заповедь: “не шали где живёшь не живи где шалишь”. Благо, дела шли, и денег слетать на полдня куда-нибудь за тыщу вёрст киселя блондинистого похлебать хватало. Монтеррей – город маленький. Полтора миллиона населения – считай, все блондинки наперечёт. А брюнетку – ни-ни.

И не столько потому ни-ни, что это значительно облегчило бы старшему лейтенанту учебно-боевую задачу, а, главным образом, потому, что где-то среди брюнеток по этой стране ходит та самая его Единственная, та, ради которой он уже четвертый год парит яйца в грёбаных субтропиках, не имея другой задачи кроме как не растерять квалификацию…

Конечно, математический шанс невелик на неё наткнуться. Кто спорит. Для гражданского лица – просто смехотворный шанс, отрицать не будем. Но Пупышев – не гражданское лицо. Они здесь со Степаном Ивановичем, как Никита Карацюпа со своим суперпсом, интересы Родины блюдут. Стало быть, нету у них на ошибку ни малейшего права. Стало быть, тренироваться им только на блондинках, мастерство своё растить, пока рога не вострубят и не призовут двух братанов к исполнению воинского долга, и тогда уже – встал, пошёл.

Обессиленный двухнедельным воздержанием, Иван “отыграл первый тайм” уже на тринадцатой минуте. Но Степан Иванович от этого не ослаб и не увял, а, наоборот, взъендрился, скинув балласт, сделался ещё более крепок и игрив. Таперича дело пойдёт веселее.

Блондинка под ним тоже кончила в первый раз, заскворчала, пошла первыми судорогами. Пора перевернуть её на живот, и сделать это красиво, не вынимая “флейты из футляра”, как и положено бывшему кэмээсу по офицерскому многоборью.

И получилось. Хотя блондинка, очевидно, никаким кэмээсом по офицерскому многоборью не была.

С ладонями беда. Шаррршавые, как верблюжье копыто, блин. Хоть в белых перчатках с бабой ложись, как генерал. Он с самой Академии их пемзой трет, а что толку. Ни погладить бабёнку, ни ручкой ей с изяществом помахать на прощание, ни в причинное место толком слазить. Сколько лет уже, как с турника спрыгнул, а…

Да нет, и турник не так виноват, как колхозное детство босоногое. Да. Да-с.

Никогда никого бы не удивило состояние рук Ивана Пупышева, если Иван Пупышев Иваном Пупышевым бы и оставался. Но нет – выпала ему судьба, прямо скажем, неординарная. Выпала ему дурища-судьбища ни с того ни с сего из простого русского парня вдруг превратиться в боливийского беженца и фамилию начиная с двадцати двух лет носить – Досуарес. Спасибо, имя оставили. Иван Досуарес, блин! Не Иван Пупышев, российская Федерация, а Иван Досуарес, блин, Маньяна!..

Досу-арес! И-ван! До-су-арес! И-ван!..

Иван, блин, Досуарес, на хэррр.

Прохладный кондиционированный воздух люкса наполнился рыданиями. Блондинку сотрясал третий по счёту оргазм. Не хватит ли, подумал Иван. Говорят, бог троицу любит. Не хватит ли тебе, мучача, впечатлений для одного дня?..

Он посмотрел на часы – единственную оставшуюся на нём часть туалета. Двадцать шесть минут гоняю. Ладно, можно ещё. Минут семь-восемь. Только позу ей ещё раз поменять, чтобы не свело вдруг какую-нибудь нетренированную мышцу. Надо же… блондинка, а… а оргазмы ловит как брюнетка. Может, всё же крашеная?..

Ну, на, получай за это, страстная!..

Чтобы не кончить раньше времени, чтобы отвлечься, он стал думать о Макаревиче. Нет, никто не проводит здесь никаких гнусных ассоциаций. Просто помимо Большого Секрета (на который мы выше намекнули) был у Ивана один маленький секрет, узнав который, его начальство немедленно поставило бы его в ту самую позу, в которую он собирался теперь поставить маньянскую блондинку. Меньше чем через год после заброски Ивана одолела такая дикая тоска по Родине, что он, вопреки всем строжайшим наставлениям инструкторов из Академии, пошёл в музыкальный магазин и купил первое, что попалось на русском языке. А попался ему диск со старыми хитами «Машины времени». Обложку от диска он, разумеется, порезал на мельчайшие кусочки и спустил в унитаз, но сам диск оставил и прослушал его не меньше миллиона раз, потому что на второе нарушение правил он не осмелился, резонно рассудив, что два диска – уже фонотека. Нечего и говорить о том, что все песни с этого диска он знал наизусть, а Макаревича почитал за близкого родственника. Нередко, расслабившись, он закрывал глаза и прокручивал в голове нечто вроде клипа с какой-нибудь из этих песен, а по завершении громко произносил имя автора. Ну, про себя, конечно.

И вот нынче утром случилось чёрт-те что. В самолете он, проводив взглядом стюардессу – самолётик был небольшой, и азафата там была одна единственная – он сначала остриг глазами пассажирок – ни одной, достойной его внимания, не оказалось – он стрельнул в сторону стюардессы, и та оказалась брюнеткой с какой-то перекошенной пастью, тогда он закрыл глаза, и внутри него сама собой зазвучала песня “То ли люди, то ли куклы”. Молча спев её себе от начала до конца, он как бы произнёс: “Группа “Машина Времени” —…” Всё. На этом всё. Как зовут по имени Макаревича, он забыл. Что Макаревич – помнит. Помирать будет – вспомнит. А как по имени зовут —…

Он судорожно начал перебирать в памяти русские имена. Георгий? Нет, не Георгий. Георгием был маршал Жуков, ещё крест такой был. Сергей? Нет, не Сергей. Сергеем звали его соседа по койке в санчасти в Нижегородском высшем зенитно-ракетном командном училище. Тогда свирепствовала эпидемия позорной для солдата болезни свинки, коек в санчасти не хватало, и клали по двое. Вечерами все шестнадцать рыл на восьми койках, вся палата больных и юродствующих, провожая день, хором кричали: “Не-ложитесь-спать-валетом-дело-кончится-минетом!!!” Потом пришёл генерал-майор с проверкой, увидел это блядство, чуть начальнику санчасти харю набок не своротил. Через пять минут и койки нашлись. Так что не Сергей. Так как же?

Что-то такое общерусское. Иван?

Тьфу, дурак. Иван – это я. И уж точно не Степан Иванович, хихикнул старлей на весь самолет. Сидевшая рядом баба с фарфоровыми зубами решила, что он собрался блевать от укачки организма, и боязливо отодвинулась от него.

А он так и не вспомнил. И это было обидно. Хотя разведчик-нелегал и не должен вспоминать как звать по имени какого-то там Макаревича. Наоборот, это даже ему плюс, если он не знает, что там за Макаревич такой проживает в засранных радиацией сибирских степях. Значит, вжился в образ.

А всё равно обидно.

Эгей, милая!.. Как ты там? Не пора тебе ещё?.. Какой ты там внизу оргазм по счёту хаваешь?

Иван уже со счёту сбился.

Все-таки, две недели не манамшись – растущему организму сплошнущий вред. Так бы он смог три раза не вынимая, но после двух недель воздержания – извиняйте, никак.

Ну, всё. Почти сорок минут уже. Как бы девку насмерть не затрахать. Пора на посадку. Шасси выпускать и закрылки поднимать. Встал, пошёл.

Он просунул руки под её ягодицы и тесно прижал её к себе, так, что Степан Иванович протиснулся внутрь неё в какие-то уже вовсе немыслимые глубины. Девушка искренне завизжала. Иван Досуарес искусственно зарычал. Девушка завизжала как резаная. Иван Досуарес приостановил долбёж. На две секунды. Это была одна из его коронок. Не знавшая этого девушка в недоумении напряглась. В наступившей тишине Иван чувствовал, как мелкая дрожь ожидания сотрясала её мокрое тело. Тело, в отличие от хозяйки, очень даже хорошо предчувствовало, что сейчас произойдёт.

И он рухнул в неё, как СС-21 в недра американского континента! Навалился на неё всею тяжестью, как дымящая лава со склонов Попокатепетля на зазевавшийся “джип” дурака-туриста! И могучий селевой поток хлынул в чрево блондинки, и взорвался в её глубинах, как боеголовка, так, что и наружу брызнуло, вдоль глянцевого фюзеляжа Степана Ивановича, замарав всю постель.

Андрей, вспомнил Иван. Андрей, чёрт побери! Конечно же, Андрей. Ну, надо же было забыть.

Блондинка, не открывая глаз, хватала воздух жадно раскрытым ртом. Тело её бурно содрогалось, отплясывая чарльстон Паркинсона всеми своими частями. Иван скатился с неё, натянул трусы и, насвистывая “Вот новый поворот”, отправился на кухню заварить кофейку. По опыту он знал, что в ближайшие пять минут ей будет не до него. Вообще не до кого и не до чего.

И ему уже не до неё. Через полчаса он про неё уже забудет. Завтра встретит – не признает. Даже жалко девчонку немного. Она ведь не виновата в том, что волосы у неё на лобке белые, а не чёрные.

Ты хорошая девчонка.

Ну и ладно. Самолёт его летит назад в двадцать три пятнадцать, времени ещё хоть отбавляй. Ещё нужно прошвырнуться по городу, пошарить по переулкам, поосмотреться в парках, в трущобах, поискать проходняки, заделать тайничок в укромном закутке.

Служба. Хоть и не больно нравился ему город Маньяна-сити, но мускулистой жопой чувствовал старлей, что придет час, и активизируют его именно в этой самой высокогорной столице повышенной вонючести под носом у верховных маньянских властей. Напустят на брюнетистую жену или дочку одного из сильных мира сего.

Жалко, сегодня не достанет времени слетать ещё куда-нибудь на море, где есть подводная охота. Иван, когда хватало денег, очень любил после постылой блондинки провести денёк на одном из маньянских курортов, взять напрокат акваланг, погрузиться в морские глубины, отмыть душу от гонок по горизонтали. Ох, как ему нравилось это дело!

Куда больше, чем так называемый секс.

Он поставил воду на огонь и вернулся в спальню. Блондинка валялась поперёк кровати, раскинув в стороны руки и ноги. Бледная кожа покрылась красными пятнами. Девушка периодически содрогалась всем телом, издавая при этом какой-то полустон-полухрюк.

Бедолага ты, подумал Иван. Не иначе, тебе сильных кобелей в жизни не попадалось… Маньянские пудельки – они ведь больше любят пыль в глаза пустить, а как до дела дойдёт… Ладно, похрюкай ещё три минуточки, а потом я тебя кофейком хорошим отпою.

Сунув в уши наушники от МР3-плеера, сопряжённого с радиоприемником, он вернулся на кухню. Вода закипала.

Ну, вот, не зря день прошёл, считай. А в прошлое воскресенье ему выбраться на охоту не удалось: дела не пустили. Зарплата-то ему идёт, но дома. В России, то есть. А здесь надо на жизнь самому зарабатывать. Пока.

По радио передавали городские новости. Иван принялся возиться с кофе.

Мать честна! Земелю подстрелили на Панчо Вильи! Русская мафия воюет!.. Трррепещи, земля маньянская!

Монтеррей, конечно, не Маньяна-сити, но и там уже давно появились и функционировали гадюшники с названиями типа “У Васьки-цыгана”, “Нахаловка” или “Уралмаш”, где, говоря по-русски, можно было добыть что угодно: от педераста якутской национальности до лабрадорского кокаина. Ивану велено было держаться от них подальше. Он и держался. А Макаревич… Ну, Макаревич. Никто не узнает. А мы никому не проболтаемся.

Учуяв запах кофе, блондинка открыла глаза.

– Querido[5] – сказала блондинка. – Oh, querido mio! У меня в жизни не было такого мужчины.

– Фигня, – улыбнулся ей Иван. – В следующий раз я тебе ещё и не такое покажу.

Зубы у него были здоровенные, белые, еловой смолой на всю жизнь оздоровлённые, выстроенные в две шеренги как взвод кремлёвской охраны на разводе в караул.

Иван ни разу в жизни не закурил.

Глава 3. Cтервятники cоратники

В это самое время на другом конце города в фешенебельном отеле для педерастов “El Hermano Vespertino” маньянский резидент ГРУ полковник Бурлак Владимир Николаевич конспиративно встречался со своим когдатошним сослуживцем, бывшим резидентом ГРУ в Карачи, тоже полковником, но теперь уже в отставке, Михаилом Ивановичем Телешовым.

Свою подпольную деятельность на благо Родины они оба начинали в одно и то же незапамятное время в жаркой и влажной помойке на берегу Аравийского моря. На третий год пребывания в Карачи Бурлак вербанул помощника маньянского консула, который вскоре вернулся в Маньяну, но работать соглашался только с вербовщиком, и Бурлак был в оперативном порядке переброшен к латиносам. Телешов остался в Пакистане и к концу афганской войны ходил уже в первых замах, а после второго путча и вовсе сделался резидентом. Потом вслед за Ладыгиным ушёл из службы и затерялся.

А вчера вдруг взял да прилетел в страну Маньяну. Утомленный перелетом и мучаясь – всё же возраст! – от недостатка кислорода, он замертво рухнул на кровать в ближайшей от аэропорта четырехзвёздной гостинице и при помощи дембутала привел-таки себя в относительное состояние сна. Сегодня, в воскресенье, в двенадцать часов дня, свежий, выбритый, неприметный, с дипломатом в руке, он вылез из такси, не доезжая двух кварталов до вышеозначенного отеля. Дальше он прошёлся пешком, по пути проверившись два раза. Привычка свыше нам назначена! Войдя в вестибюль, он назвал приветливому портье условное имя Диего Гарсия, после чего без лишних вопросов был препровождён в роскошный номер на третьем этаже, где его дожидался старый друг и соратник.

Который в данный момент, то есть спустя час после встречи, сидел посреди полутёмной просторной гостиной на мягком белом с перламутровыми отливами диване, обхватив широкими ладонями кудлатую голову, и стеклянным взглядом смотрел в покрывшие журнальный столик любительские фотографии, которые отдавали порнухой самого оторванческого пошиба. Достаточно сказать, что на одном из снимков было увековечено, как в гардеробной Союза кинематографистов России сразу трое молодцов активно уестествляют его супругу Ольгу Павловну, как это называется в хитром на филологические изыски русском народе, “в три смычка”. Одним из эротоманов был кинорежиссер, снявший известный всему Отечеству рекламный ролик с чёрной кошкой и вертолетом. Другим был – чего греха таить – человек собственно Телешова, которому тот поручил вести наблюдение за озорницей супругой Владимира Николаевича, и которому профессионализм не позволил отказаться от неожиданного приглашения поучаствовать в молодецкой забаве. Третьим – и это обиднее всего – был некий аварец, вообще не имеющий никакого отношения ни к военной разведке, ни к российскому синематографу.

Владимир Николаевич сжимал руками голову и тихо покачивался взад-вперед, как старый еврей на молитве. О том, что это подделка, у него и мысли не возникло. Взгляд, которым ОП смотрела в объектив, был весьма красноречив и знаком до боли. Не оставалось никаких сомнений, что супруга в Москве… скажем так: пустилась во все тяжкие.

Страшно подумать, что бы сделали с Бурлаком за этот её, прости господи, промискуитет при прежнем режиме. Теперь же – вроде как и дела никому нет, кроме старого товарища.

Или есть?..

Ольга Павловна покинула субтропики семь лет назад, резонно решив, что в столице нашей Родины жизнь её будет куда насыщенней и разнообразней. С тех пор она постоянно жила там, за всё это время навестив супруга три раза. Раз в два года и сам супруг наезжал в город-герой Москву в отпуск. В последний раз, правда, это два года назад и случилось. Дома ему не понравилось. Больше он в отпуск не рвался, резонно понимая, что может оттуда и не вернуться. А домой – ни насовсем, никак – ему не хотелось.

Было, было время, когда Володя Бурлак если о чём и думал, так исключительно о бабах. Шли годы, и на смену сложным думам о бабах пришли простые и ясные думы о работе. В последнее же время полковник Бурлак думал, большей частью, о пенсии, даром что пятьдесят шесть – для мужчины не возраст.

Пенсия представлялась ему маленькой и грязной старухой, которая, лукаво щерясь, манила его торчащей из истлевших лохмотьев костлявою рукою за собой, в непролазную темень. Бельма её пронзительно светились жёлтым жирным болотным огнем, и бравому полковнику казалось, что там, в темноте за её спиной, куда она его манит, он должен будет лечь на неё, и она покатит его, как вагонетка, по длинному чёрному тоннелю, в конце которого – никакого света, всё врут яйцеголовые, всё врут, собаки учёные.

По большому счёту, Бурлаку было глубоко наплевать, кто там, где и как возмещает его Ольге Павловне дефицит мужского внимания. Супружество их давно стало фикцией; вот только развод был нежелателен, потому что Ольга Павловна служила в том же ведомстве, что и Бурлак, только по финансовой части. Ни весьма прохладные отношения между ними, ни чересчур горячий темперамент Ольги Павловны секретом для руководства не являлись. Ну и что? Не те времена, когда за эти дела партийный билет на стол выкладывали.

От всяких попыток урезонить бешеную бабу он давно уже отказался – себе дороже. Политика – искусство возможного, тут выше жопы не прыгнешь. Он гнал от себя мысли о своём дурацком браке и интуитивно ждал от всей этой истории какой-нибудь подлянки.

Мог ли он представить себе, что сегодняшний день с такой безжалостностью подтвердит его ожидания?

Ответим прямо: мог. Потому что когда старый друг Михаил Иванович связался с ним через секретный канал связи и сговорился о том, что на днях заскочит в гости, Владимир Николаевич, который, надо сказать, не зря ел хлеб на своём посту, то ли просчитал, то ли догадался о чём будет с ним разговор. Также он предположил, что супругу его приплетут ко всему этому обязательно, и, представляя, какой реакции ожидает от него старый друг, сидел теперь, покачиваясь, на перламутровом диване, лелея башку в ладонях и глядя на поверхность стола, в уме почти дословно выстраивая в шпионских своих мозгах их дальнейший разговор.

Херня, которая творилась в Отечестве в девяностые годы, отсюда, из-за океана, выглядела какой-то полнейшей безнадегой, сюрреалистическим кошмаром, как если бы камарадо Сикейрос скопировал по памяти босховский “Сад наслаждений”. Стрельба на улицах, инсургенты по бывшим автономиям – это полбеды, этого добра и в Маньяне хватает с лихвой. Но вот как можно не платить зарплату человеку с ружьём – это в голове не укладывалось. Это старого полковника, который в редкие свои визиты на Родину пятитысячную купюру от пятидесятитысячной отличать так и не научился, не только пугало, но ввергало в полную тоску.

Позорные девяностые канули в Лету, и ситуация с зарплатами как будто начала выправляться, однако картина жизни в родном Отечестве не только не прояснилась, но, наоборот, казалась полковнику всё непонятнее и непонятнее.

Особенно смущали его некоторые кадровые назначения. С гэбьём он работал бок о бок всю свою, можно сказать, сознательную жизнь и знал эту публику достаточно хорошо. Но одно дело когда гэбэшника назначают президентом страны – это ладно, президентом можно кого угодно назначить. Или, там, управляющим нефтяной компанией. Это ладно. Но чтобы паркетного гэбэшного генерала поставить во главе армии… Это, пожалуй, было чересчур. Впрочем последнее назначение на этот пост тоже ясности в картину мира не вносило.

И, надо полагать, там, в России всё сейчас так – шиворот навыворот?

И как там жить, в этом сумасшедшем доме? И где жить?..

Рядом с гнусными фотографиями на столе парились в лучах света, продирающихся сквозь плотно закрытые жалюзи, копии каких-то лицевых счетов, договоров и свидетельств, которые, если верить Телешову, свидетельствовали, что никакой жилплощади у полковника Бурлака в Москве более не имеется, а имеется жена с жилплощадью, что совсем не одно и то же, ежели учесть её фантастическую для сорокадевятилетней матроны блядовитость.

Присутствовали на столе и другие документы, тоже не внёсшие в жизнь Владимира Николаевича ничего светлого и обнадеживающего. И опять же, у него даже тени сомнения не промелькнуло в том, что все эти бумаги – подлинные, и что старый друг его нисколько не разводит, глаголет чистую правду, ожидая сакраментального вопроса: «Как же ей, так её растак, удалось всё это провернуть?» Подумав, Бурлак решил данный вопрос не озвучивать. Он предпочёл стиснуть голову руками, изобразив из себя вратаря Льва Яшина, нечаянно поймавшего мяч, который летел в ворота “Спартака”. На вощёном паркете рядом с диванчиком сверкало посеребрённое ведёрко со льдом. Из льда торчало горлышко водочной бутылки. Рядом на полу валялось оказавшееся в этой ситуации неуместным шампанское “Поль Роже”.

Тем временем его друг и соратник Михаил Иванович, обозначив тактичность, удалился в другую комнату – спальню. Посмотревшись в тонированное зеркало на потолке, Михаил Иванович пригладил жидкий пенсионерский пробор поперёк круглой лысины, отдававшей перламутром не хуже дивана в гостиной, выглянул в окно сквозь щёлку в жалюзи – на тихой улочке было спокойно и безлюдно, только маячил широкоплечий парень в тёмных очках и с пистолетом под пиджаком – после чего брякнулся поверх мехового пледа на водяную кровать и закурил тонкую длинную сигарету – первую за день.

На все лирические переживания он отпустил Бурлаку ровно пятнадцать минут. Времени, честно сказать, оставалось в обрез, а поговорить нужно было о многом. Ввинтив окурок в пепельницу испанского хрусталя, он открыл шкафчик сбоку над кроватью, отстранённо осмотрел внушительную коллекцию различных вазелинов, бодро спрыгнул на пол и вошёл в затемнённую гостиную.

Когда Бурлак, изобразив трудный отрыв помутнённых глаз от печальных свидетельств его нищеты и позора, поднял голову, на столе перед ним уже стоял длинноногий фужер, потный, как эскимос в Руанде, до краёв наполненный универсальным вся-моя-печали-утолителем, а в чистой пепельнице справа от фужера желтели тонко порезанные лимонные дольки.

– Может, у тебя там и сала шмат преет идэ-нибудь? – спросил Бурлак, пожирая глазами длинноногий фужер.

– Извини, отвык за долгие годы жизни среди мамедов, – усмехнулся Телешов.

– Сегодня ещё фуршет этот грёбаный в посольстве… – пробормотал Бурлак, берясь сарделькообразными пальцами за ножку фужера. – В честь дня то ли конституции, то ли реформации, то ли реституции… Ну, со свиданьицем тебя, Михалываныч! Это сколько же лет прошло!..

Перед Миxаилом Ивановичем стоял фужер в точности такой же, как и перед Владимиром Николаевичем. Фужеры звякнули друг о дружку и, сотворив по нестеровской петле, отдали содержимое двум могучим армейским желудкам.

Отдали.

Отдали, отдалили московскую гнусь и мерзость.

Михаил Иванович взялся наполнить фужеры по-новой. Он был доволен старым другом: крепок боевой конь, не распался на атомы, узнав о коварстве супружницы, не стукнула в кудлатую медвежью башку застоявшаяся климактерическая моча, наоборот, способен шутку из себя выдавить, стало быть, вполне ещё годен для дела. А к делам мы сейчас и перейдём. Не ностальгическим же, японская богоматерь, воспоминаниям предаваться прилетел он сюда на другую сторону планеты.

– Ты, собственно говоря, уверен, что здесь место вполне безопасное?.. – спросил Телешов.

– Шутишь, – сказал Бурлак. – Это же jag-house. Дом для тайных свиданий. Просекаешь? Доны педры, которые сюда ходят – люди семейные, при должностях, на виду – цены-то тут такие, что урла не сунется. Опять же, тут не Карачи, где кто ишака своего не дерёт – не мужчина. Католическая страна. Официально одна дырка существует, куда мужчине полагается засовывать свою кочерыжку. Значит, что? Клиентам полнейшая конфиденциальность требуется. Так что служба безопасности за километр вокруг всех любопытных и подозрительных шерстит. Мои ребята проверяли. Нет, с этим всё надёжно.

– А ребята твои, часом, не в курсе…

– Что ты приехал? Нет, никто ничего не знает.

– Это хорошо. Мне тут светиться не хотелось бы… Бери рюмку. Между первой и второй – перерывчик – какой? Небольшой.

– Давай про дело, Миша. Побалаболить за старые времена, конешно, приятно, но времени в обрез и у меня, и у тебя. Твой самолёт во сколько? – Бурлак бросил на старого друга быстрый внимательный взгляд.

Михаил Иванович вместо того, чтобы ответить по-человечески, по-военному, что, дескать, во столько-то, начал озабоченно смотреть на часы, цокать языком и приговаривать, что да, дескать, совсем времени в обрез, прав, как всегда, Володя, прав, уже внукам купить подарок практически времени не остаётся… И немедленно наполнил фужеры в третий раз, но уже не до краёв, а меньше, чем наполовину.

– То, что дома меня дожидается одна сплошная херобина, я и без тебя, Миша, знаю, – сказал Бурлак, вертя в руке фужер с водкой и любуясь играющим в прозрачной алкогольной среде солнечным лучом. – Тут ты мне ни хера Америку не открыл, брат.

– Угу, – прогудел Телешов. – Что же касается э-э-э… судьбы, которую намечает тебе руководство… то я тебе, Володь, прямо всё скажу. Служба твоя заканчивается. Ходит слух, ‑ тут Телешов оглянулся по сторонам и понизил голос, ‑ что загранрезидентуры ГРУ вообще ликвидируют. Зачем, говорят, нужны две разведки, хватит одной СВР.

– Миша, ты что несёшь?! – изумился Бурлак. – Как можно ликвидировать военную разведку?

– Ликвидировать можно всё. Два года назад сенатская комиссия США подняла кипеж, когда нашла в Пентагоне спецслужбу, неподконтрольную ни сенату, ни правительству. И запретила её. А в окружении нашего кто-то под это дело двинул проект: нашу спецслужбу тоже разогнать, в порядке доброй воли. А наш, как ты сам знаешь, в такие мелочи не вникает, не до того ему, человек занятой. Он всякую чепуху сваливает на не столь занятых пацанов… А военная разведка тем пацанам на фиг не нужна…

– Да быть того не может!

– Может, не может… В наше время всё может быть. Да ты сам-то прикинь: много ли в последние годы по своей линии наработал? А во сколько раз твой личный состав сократили? Подозреваю, что не в полтора и даже не в два…

Бурлаку нечего было на это возразить. Действительно, во вверенной ему резидентуре правили свой унылый бал полнейшие застой и стагнация. За последние лет семь он практически не провёл ничего достойного и масштабного; так, обслуживал «транзиты», проводил агентурный регламент, подпитывал старые контакты да жрал текилу на разных приёмах с другими военными атташе и послами. Несколько раз по приказу из Центра затевались какие-то хитроумные операции, но на полпути всё сворачивалось «в связи с изменившейся оперативной обстановкой». Хотя оперативная обстановка эта, насколько Бурлаку было известно, ни в чём и никуда не менялась. Если же он сам предлагал какую-нибудь операцию, приходил из Центра ответ: не надо. И это было непонятно. Такое впечатление, что на ГРУ цикнули, чтобы не напрягались не по делу вблизи американской границы.

Поэтому он сильно удивился, когда услышал не так давно, как американский главшпион Майкл Макконнелл заявил во всеуслышание, что деятельность российских спецслужб против США по своему размаху сейчас приближается к периоду «холодной войны». То есть достали русские шпионы американцев.

Впрочем, на то они и шпионы, чтобы правды вслух не говорить.

‑ Теперь о тебе, ‑ продолжал Телешов. ‑ На твоей территории роются смежники: ФСБ перетряхивает армейские интересы, связанные с Маньяной. Наши армейские отцы-командиры тоже роют, и тут уж, как ты понимаешь, кто быстрее. Подробностей я, друг, не знаю. Пока не знаю. А только неизвестный мне наш человек на самом верху сообщил, что была телега из ЦРУ, будто что-то здесь неладно. И этой телеге дали ход.

– Обязаны были меня проинформировать, – проворчал Бурлак.

– Обязаны… – скривился Телешов. – Ты последний зубр на таком посту, всех уже сменили на этих, новой генерации… Кто будет информировать тебя? Проинформируют того, кто тебе на смену… Если она вообще будет, смена.

– А в чем суть-то? Чего ищут?

– Какие-то нелегальные армейские поставки в страну Маньяну… Отсюда и варианты. Нароют что-нибудь нехорошее, уйдёшь с позором. Не нароют – уйдёшь, как есть… А то и лампас пришьют. Но в любом, Володя, случае в сентябре ты будешь стучаться в двери к любимой супруге и проситься переночевать. А она тебе из-под очередного ёба…

– Вот ты зачем мне эти бумажки показал.

– Да, там без вариантов.

И опять фужеры, исполнив в прохладном кондиционированном воздухе па-де-де, поцеловались со звоном и слили своё сокровенное в двух разведчиков.

‑ Миша, ты работаешь на государство? – спросил Бурлак, крякнув шепотом, и вперился в глаза своему визави.

– Я, как ты, Володя, наверняка знаешь, работать на государство завязал лет этак надцать тому назад. Работаю я теперь в… некой Академии. Руковожу, скажем… некой силовой структурой. Тебе известно, что такое силовая структура в наше время?

Бурлак поморщился и промолчал.

– Допустим, – продолжал Телешов, – это служба безопасности некой… банковско-аналитической ассоциации…

Бурлак нахмурился. Слишком много непонятных слов произносил старый друг.

– Конечно, я здесь не для того, чтобы предложить тебе стоять у входа в какой-нибудь сраный банк в красивой фуражке с пушкой в руке и в ноздри посетителям заглядывать. Недооценивать тебя и в мыслях нет, Володь.

– Ага. Банковская ассоциация, говоришь… – забормотал Бурлак, изображая усиленную работу мысли. – Латинская Америка… Работу, что ли, предлагаешь?

‑ Почему нет?

‑ Новых русских эйхманов[6] ловить, правильно?

– Прямо в точку попал! – восхитился Телешов, взмахивая сигаретой. – И другие всякие дела.

– А почему я, Миша? – проговорил Бурлак, внимательно глядя на Телешова.

– Именно потому, что ты последний зубр.

Над перламутровым диваном повисло молчание.

Бурлак задумался. Итак, скакать ему по земле маньянской с диппаспортом в зубах осталось недолго. А домой не хотелось. В такой ситуации лишь как чудо можно было ждать прихода некого деда мороза, который сказал бы: не иди ты, Володя, в нищие бездомные пенсионеры, не езжай ты домой, оставайся в субтропиках. Вот тебе денег на обустройство, вот тебе хорошее дело, которое ты умеешь делать, и живи тыщу лет, сам радуйся, нас радуй, лови, например, сбежавших сюда воров, оставайся мужчиной и уважаемым человеком! И дед Мороз явился, в обличии старого друга Телешова. Вот только не всё тут понятно. Силовая структура, банковская ассоциация, плюс гулянки Ольги Павловны, да ещё и эта новость – что его «разрабатывают» спецслужбы Отечества родного… Включая старого друга Мишу и его ассоциацию. Академик, мать его…

– Но жить я буду здесь? – спросил Бурлак.

– В любой стране, на выбор, – ответил Михаил Иванович. – Весь континент в твоем распоряжении. Хоть в Калифорнии, если хочешь.

– Да ну её в жопу, – застенчиво сказал Бурлак. – Мне Коста-Рика больше нравится.

– Хозяин – барин, – многозначительно ответил Телешов. – Теперь об Ольге.

– А Ольга здесь при чём? – удивился Бурлак. – Мог бы и не совать мне в морду эти фотографии и бумаги. Всё это мне и так хорошо известно.

‑ Врёшь, ‑ сказал Телешов. – Про то, что она тебя квартиры лишила, ты не знал.

‑ Ну, не знал. Но подозревал, что и такое возможно с её стороны.

– Так вот. Это мы и хотели бы выяснить.

‑ Что «это»?

– При чём тут Ольга. Она сюда на днях летит непонятно зачем. Короче, подключайся. Оторви зад от кресла, выясни со своего шестка, что за суета вокруг тебя, что тут за таинственные поставки, от кого и кому. Начальство твоё ничего тебе не скажет, но на деле это будет финал твоей старой службы и начало новой.

– Новой, – вздохнул Бурлак. – Ты, Миша, вот что мне объясни. Я отсюда, из Маньяны, кое-чего не понимаю.

– Спрашивай.

– Вот ты полковник армейской разведки. У тебя только орденов – двенадцать штук, так? Могу перечислить, за что каждый.

– Не надо, я и сам знаю, – ответил Телешов.

– И теперь на старости лет подался ты, Миша, служить жуликам. Ворам. Кадровый офицер, всю жизнь, так сказать, положивший на алтарь Отечества… У бандитов на побегушках. И меня, офицера, подписываешь…

– Продолжай, продолжай, – спокойно сказал Телешов. – Я слушаю.

– Как так, Миша? Как так получается? Всю жизнь ты боролся с врагами Отечества, а теперь им же, врагам, и служишь?..

– Всё сказал?

– Всё. Теперь тебя слушаю.

– Я, Володя, не служу ворам. Ведь что такое Отечество? Отсюда тебе хорошо нас ругать да критику наводить. Потому что понятия и критерии твои – абстрактны. А там, дома, вещи предстают в несколько ином освещении.

– В каком?

– А в таком, что не сразу и поймёшь, Отечеству ты служишь или тем же ворам, только пожаднее и понахрапистее, чем другие воры… Потому что где вор, а где государственный человек, теперь и не знаешь толком; перемешалось всё…

Бурлак, который так примерно и думал, с тоской взглянул на старого друга, спросил тихо:

– Неужели совсем никакой надежды?..

– Будем работать – будет и надежда, – ответил ему старый друг Михаил Иванович. – Не станет Русь банановой республикой, если мы с тобой этого не допустим. Для того и зову тебя…

– Ну, слава богу, – ответил ему шёпотом Бурлак. – А я-то решил, что ты и впрямь из армии уволился.

– Ну, ладно, ладно. В общем, я тебе всё, что надо, объяснил. Остальное сам обдумаешь. А теперь давай выпьем. И договоримся о способе связи. И нам пора.

И они выпили, после чего быстро обсудили технические вопросы. Бутылку с остатками водки и недоеденный лимон Телешов убрал обратно в портфель. Всё, что было в пепельницах, ссыпал в целлофановый мешочек. Бурлак вытащил носовой платок и потянулся протереть фужеры, чтобы на них пальчиков не осталось, но Телешов остановил его, достал из «дипломата» аэрозольный баллончик с яркой красной этикеткой и обработал из него все поверхности, к которым они прикасались.

– Заодно это говно пожги в пепельнице! – сказал Бурлак с простодушным доверчивым видом, показав на фотографию и копии документов. – Нечего сказать, порадовал старого друга!..

Телешов, конечно же, костра разводить в помещении не стал, а вынул из того же «дипломата» шредер размером с ладонь и скормил ему все бумаги, причем работал приборчик совершенно бесшумно.

– Всё вроде…

– Всё, – ответил Бурлак, оглядев помещение. Они вышли; Бурлак запер декорированную красным деревом стальную дверь. Вслед за этим он достал из кармана мобильник, помахал от стены к стене, улавливая, где тут есть волна; нашёл; набрал номер. Буркнул, когда ответили:

– Перезвони.

Дождался звонка, спросил:

– Что нового?..

Послушал, похмыкал. Кинул в трубку: «Наших проверял, все живы?»… Ещё послушал и отключился. Сказал Телешову:

– Можно уходить, всё чисто.

– А что там, не все живы? – невинным голосом спросил Телешов.

– А, это… Телевидение сообщает, что на улице Панчо Вильи застрелили какого-то американца, а радио – что русского дипломата… Извини, мне надо в бункер, разбираться, что там. До связи, друг… ты уходи первым.

И они обнялись на прощание, будто впрямь голубые вечерние братья, столь обычные для этого элитного заведения, и разошлись.

Глава 4. Очевидец

Теперь меня сошлют куда-нибудь в Нарьян-мар, весь дрожа, терзал себя старший лейтенант Курочкин. На остров Ямал. Или это полуостров? А, какая, к чёрту, разница… О, я Мудацких Мудак Мудакович, кретино-болвано-импотенто!..

– Que, сеньор? – переспросил охранявший его Пабло Каррера. – Что?

Последнее Курочкин нечаянно произнес вслух.

– Ничего, жопа ты маньянская, – улыбнувшись дипломатической улыбкой, ответил он линейному сержанту первой категории на чистом русском языке. – Кирдык моей карьере, брат. И даже не ты тому причиной. Я на тебя не сержусь.

Старший лейтенант Курочкин заломил в отчаянии руки и замолчал. На секунду ему показалось, что было бы куда лучше, если бы бешеная сучка застрелила его, а не майора Сергомасова, которого он прикрывал. Его будущее теперь представлялось ему оглушительно ясным.

Через полчаса приедет консул, а с ним приедет третий секретарь посольства, он же – резидент СВР. Ещё через полчаса под портретом Железного Феликса в тяжёлой дубовой раме, висевшим в посольском кабинете резидента ещё со времен Александры Михайловны Коллонтай, его, Курочкина, будут метелить его коллеги.

И хорошо, если только вербально. Завтра первым же самолётом его отправят в Москву. Вместе с “грузом 200”, то есть запаянным в цинк майором Сергомасовым, погибшим по его, старшего лейтенанта Курочкина, вине. Или всё же не по его? Как во времена Тараса Бульбы, с горькой обидой на свою неласковую Родину-мать подумал Курочкин. Кладут в могилу сначала убийцу связанного, а потом – гроб с телом убиенного…

Дикая страна, дикие нравы.

А потом сорвут погоны и с треском вышибут из органов.

Может, ему и сошло бы с рук всё с ним произошедшее, когда бы он был старый заслуженный кадр. Зубр разведки. Тоже, конечно бы, не сошло, но всё же… Но старший лейтенант Курочкин прибыл в страну вечных субтропиков ровно неделю назад – его и в СВР-то перевели только после того, как президент велел спецслужбам «не совать свой нос в гражданское общество», и ФСБ его услуги стали не нужны. Вот и учли знание испанского языка…

И сегодня было у него самое что ни на есть первое задание на вражеской территории. Он работал в прикрытии, то есть наблюдал тылы майора Сергомасова, который целый день выслеживал какого-то местного мужика.

Что за мужик и зачем покойнику понадобилось за ним следить, Курочкин не знал, знал только, что, вроде бы, из террористов. Цивилизованный мир объявил терроризму войну, а тут, в Латинской Америке, каждый второй – террорист, так что слежка за одним из них – дело не удивительное.

Битых пять часов таинственный мужик таскал их за собой по раскалённому городу. Впереди – террорист, следом за ним, обливаясь потом, ‑ майор Сергомасов и ещё дальше ‑ старший лейтенант Курочкин. Ясное дело, что Сергомасов держался на изрядной дистанции от мужика, а Курочкин – на изрядной дистанции от товарища майора. Так они следили друг за другом, пока откуда ни возьмись не выскочила из подворотни какая-то сумасшедшая баба и не выстрелила два раза в майора, после чего куда-то исчезли и она, и тот мужик, за которым следил Сергомасов. Курочкин в этот момент находился в толпе, метрах в пятнадцати от майора. Когда тот упал, Курочкин растерялся и в течение некоторого времени стоял столбом посреди взбесившейся толпы, не зная, что ему в данной ситуации полагается делать. Гнаться за бабой ему даже в голову не пришло. Она и, наверное, её мужик были при пушках, тогда как он и майор даже перочинных ножиков при себе не имели. Подойти к майору, оказать первую помощь – а можно ли?..

Такой инструкции ему дадено не было. Да и не умеет он оказывать никакой первой помощи. И от крови у него голова кружится и тянет в обморок упасть. Кроме того, он покойников до смерти боится. Он сроду вблизи не видел ни одного покойника. Даже когда отца хоронил, старался держаться как можно далее от гроба, накрытого кумачом.

Тем более никогда не приходилось ему видеть, как человек помирает. Он думал, что это бывает вона как: оглушительный выстрел – бабах! – по ущелью – человек изгибается – лицо обращено кверху – к небу – побелевшие губы что-то шепчут – знамя падает из рук – кадр замедляется – убитый падает долго-долго, так, что можно самому двадцать раз помереть, пока он падает. А тут всё было не так. Всё было как-то чересчур просто. Стоял-стоял человек, и вдруг упал. Щёлк-щёлк, и он упал без звука.

И от этой простоты так сделалось Курочкину жутко, что неизвестно ещё, как бы он себя повёл, когда бы не толпа маньянцев вокруг. Может, сразу бы сошёл с ума. Может, завыл бы. Но толпа его быстро отрезвила. Одну лишь минуту он ощущал нереальность, нелепость, ужас, чудовищность и т. д. произошедшего, и время вокруг него раскололось и обтекало его с двух сторон, в него не проникая. Потом, благодаря, отчасти, поднявшейся суете, он пришёл в себя и решил смыться, с каковою целью вошёл в первый попавшийся кабак, где его и повязал этот потный толстомордый полицейский, которого он только что недипломатично обозвал жопой.

И на всём белом свете некому было теперь заступиться за старшего лейтенанта, которому – видит бог – просто не повезло. Просто обстоятельства так сложились, а он-то в чём виноват? Ни в чём! Но кому теперь это докажешь. Были бы живы батя или дед – поддержали бы последнего представителя династии.

Но Курочкин-дед, полковник в отставке, награждённый орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, а также знаком “Почетный сотрудник государственной безопасности”, помер ещё в конце восьмидесятых. Всю жизнь дедан держал язык за зубами, и только под самый занавес начал плести всякие небылицы. Будучи под мухой, рассказывал внуку о том, как в пятидесятом году на своих руках затащил на высоту четыре тыщи метров и засыпал в жерло вулкана Мауна-Лоа на Гавайях три с половиной тонны тротила. Или о том, как в пятьдесят втором слямзил у американов ракету Р-5, которую вскоре Васька Сталин, прилетевший с проверкой на Капъяр[7], да подпив со свитой, лично запустил полетать, вследствие чего в одну секунду сгорело в ядерном пламени пол-Магнитогорска. Потом вдруг какой-то бойкий щелкопёр из перестроившегося “Московского Козломойца” ни с того ни с сего взял у дедушки интервью. Старый мудак сообщил, что собирается писать мемуары и ещё выдал буквально следующее: “Думаю, что молодым читателям будет любопытно узнать из первых рук подробности о таких значительных событиях, как убийство президента Кеннеди, карибский кризис и т. д.” Через три дня после публикации интервью дедушка скоропостижно скончался, не успев приступить к мемуарам. Похороны были по-чекистски скромными.

Курочкин-папа, полковник бывшего Пятого управления, впоследствии контрразведчик, окочурился в конце ельцинского правления на конспиративной квартире возле Белого Дома в умелых объятиях штатной сотрудницы Седьмого Управления, оперативный псевдоним Дерьмовочка. Организм старого служаки, подорванный алкоголем, не вынес ударной дозы стимулятора. Курочкин-сын, в то время ещё никакой не штатный сотрудник органов, а молодой художник, не имевший ещё персональных выставок, но многообещающий, об обстоятельствах отцовской смерти узнал из уст самой Дерьмовочки, которая ему, как и его папаше, никогда не отказывала в приватных удовольствиях.

Разумеется, ни словом он мамане об этом не обмолвился. Маманя свято верила в то, что супруг ея и повелитель принял смерть на боевом задании. Что, впрочем, не помешало ей спустя некоторое время утешиться с начальником местного собеса, наглым и нахрапистым ворюгой моложе её лет на десять. Вскоре начальник собеса радостно поселился в гэбэшном билдинге сталинской постройки неподалеку от метро Таганская-радиальная. Курочкина он ни в грош не ставил, а тот, будучи человеком мягким, порой даже чересчур мягким, противостоять этому паразиту не мог, тем более что маманя во всех домашних спорах брала сторону своего сожителя.

И когда жизнь Курочкина под одной крышей со сладкой парочкой сделалась совсем невыносимой, он пошёл в органы, где его, надо сказать, давно ждали. Ведь династия – великое дело для тех, кто понимает. А в органах непонимающих не держали и не держат. И надо же ему было так опрофаниться в первой же своей загранкомандировке!

И куда мне теперь, распалял себя Курочкин. В Чечню завербоваться? Так я крови боюсь. В коммерцию? Но у меня всегда было плохо с арифметикой. Вернуться в художники?..

А что, это мысль. Только там ковровой дорожки для меня не постелено. Придётся сидеть на Арбате и карандашные портреты рисовать по сто рублей штучка.

Тут какая-то интересная мысль скользнула в голове старшего лейтенанта, но так быстро, что он не успел схватить её за хвост и пристально рассмотреть.

И на что я променял искусство, горько вопрошал он сам себя. А? Нет бы, поселиться в Малаховке на даче, устроить там мастерскую на просторном чердаке, писать картины… Реализовывать свои таланты надо. Пусть я хоть три года посижу на Арбате, бабок набомблю, а там, глядишь, займусь серьёзной живописью, выставляться начну – хорошо! Ну, не выпустят за границу лет пять, да и чёрт с ней. Вот я и так за границей, и много мне с того радости?..

А что потом? Потом-то что? Когда сбудется обещанное отцом, когда Проект Века, разработанный великим Ювеналием Вацлавичем (который так скоропостижно скончался в восемьдесят третьем году, когда Курочкин ещё пешком под стол ходил) и осуществляемый его последователями, войдёт в свою третью, завершающую стадию, и снова затрепещут над Россией красные стяги, и снова будет СССР, и снова будут среди народа и паршивой интеллигенции страх и уважение к доблестным чекистам… Как караси на сковородке запрыгают тогда сучьи предатели, изменившие делу Железного Феликса – ради чего? Ради паршивых зелёных бумажек?.. Виляя хвостом, с этими самыми бумажками в зубах, на четвереньках приползут они на Лубянку, будут лебезить, врать, что ради дела партии полезли они в дерьмовище, будут унижаться, только бы взяли их обратно… Тьфу!..

Да нет, не пустят меня на Арбат с мольбертом, вдруг отчётливо понял Курочкин. Не дадут бабок набомбить. Не в традициях это советских органов государственной безопасности. Упекут меня в тюрягу без суда за то, что дал боевого товарища убить, и буду я там гнить, пока совсем не сгнию. И никаких красных флагов и счастья трудящегося человечества никогда уже не будет… Никаких выставок и признания в мире и в Отечестве.

Ну ладно, не тюрьма. Но со службы точно выгонят с волчьим билетом. И точно никаких выставок.

А не выгонят – то загонят служить на Чукотку, где двенадцать месяцев зима, остальное – лето. И эскимосы вокруг, одни эскимосы…

Это и была, что ли, та мысль, которую я поймать не успел, подумал он. Нет, мысль была другая. Что-то определённо связанное с живописью и Арбатом…

Боже, как не хочется на Родину!..

Комиссар Посседа слыл в уголовной полиции занудой и формалистом. Он троекратно спросил толпу, не видел ли кто, как произошло убийство, и толпа троекратно отреклась, хотя на самом деле видел каждый второй. Посседа ни на что и не рассчитывал. С чувством отчасти выполненного долга он направился к задержанному русскому дипломату.

– Итак, сеньор, – занудел комиссар, – как мы уже установили, на месте убийства вы присутствовали. Вы имеете право не отвечать мне без вашего консула и без переводчика, кстати, и за тем, и за другим уже послали, но я обязан задать вам вопрос: видели ли вы, кто стрелял?

Исполненный ненависти к зануде-комиссару, линейный сержант первой категории Пабло Каррера тем временем нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Его клокочущей утробе до убийства русского дипломата не было никакого дела. Утроба, сдобренная виноградной водкой, требовала воскресного обеда и надсадно урчала, не смущаясь присутствием ни комиссара Посседы, ни русского дипломата, который был тих и задумчив и больше ничего себе под нос не бормотал.

Труп уже увезли куда следует. Вместо незадачливого майора Сергомасова на раскалённом асфальте лежал очерченный мелом один только контур его силуэта. Два детектива из отдела по расследованию убийств задумчиво рассекали толпу, которая уже начала рассасываться, утратив интерес к произошедшему. Двое репортёров попивали пиво, демонстрируя на наглых мордах полное безразличие к Посседе, к русскому и к самому Пабло, что было последнему несколько обидно. Впрочем, он успел дать блиц-интервью, не преминув отметить свои заслуги в этом деле, и надеялся, что по радио прозвучала уже в дневных дежурных новостях его динамичная фамилия.

Теперь же, по мнению Пабло, делать здесь им более было нечего. Убийство – типичный висяк, свидетелей нет и не будет, орудия убийства нет и не будет, и не жалко: пускай бы эти русские сами разбирались между собой на своих заснеженных просторах. Конечно, комиссар обязан исполнить разные формальности, предписываемые протоколом. Но двадцатилетний опыт службы в столичной полиции подсказывал Пабло, что результат будет определенно равен нулю. То есть, конечно, всякому понятно, что не менее сотни человек видели, кто стрелял, из чего стрелял, в какую сторону потом побежал. Но лицезреть своими глазами живого и здорового очевидца, свидетеля преднамеренного убийства, дающего показания следствию, Пабло за всю службу ни разу не доводилось. Мёртвых свидетелей – тех видел пару раз. Избитого до полусмерти и забывшего как маму зовут – тоже разок пришлось. Живого, здорового и говорящего – нет.

Так что чего, спрашивается, усердствовать? Тем более, что Посседа всё равно не будет этим делом заниматься – совсем в другое ведомство это убийство передадут. Всё-таки дипломата убили, не абы кого. Но и там ничего не раскопают. А если даже и раскопают что-нибудь? Например, что русский сидел на игле, купил у драгдилера дозу, а платить отказался, положившись на свой дипломатический иммунитет, вот и схлопотал по полной программе. К примеру. И что тогда? А ничего. В лучшем случае поставят в известность посла. А скорей всего, не поставят. А постараются забыть об этом как можно скорей.

Санта Мария, неужели ему придется торчать на этой жаре, пока не приедет русский консул?.. Если ещё его сразу найдут в воскресенье. Если он не смотался с парочкой путан на всё воскресенье куда-нибудь в Акапулько размять мослы на берегу океана. Будь оно всё неладно. Пабло сглотнул слюну.

– Не надо консула, – вдруг заговорил хриплым голосом задержанный русский.

– Извиняюсь? – переспросил комиссар.

– Я говорю, не надо консула, – заговорил русский на ужасающем испанском. – Я видел, кто стрелял. Я готов дать показания. Только не надо консула. Por favor.

Комиссар выронил на асфальт блокнот, который держал в руке, и полез в карман. Дон Пабло вытаращил глаза.

Святая Мария! Матерь Божья!

Мир рушится! Живой свидетель убийства готов говорить!..

– Я всё расскажу, – проглатывая слова, забормотал русский странным голосом. – Только не надо консула. И возьмите с меня подписку о невыезде!.. Пожалуйста!..

– Простите, сеньор, я, наверное, неправильно понял? – осторожно осведомился Посседа. – Вы действительно не хотите видеть вашего консула?

– Да! Нет! – нервно сказал русский.

Дальше он говорил захлёбываясь, перемежая понятные испанские слова непонятными русскими словами и ещё более непонятными междометиями.

– Не хочу, сука, не хочу я консула никакого! Забери меня куда-нибудь отсюда, куда-нибудь в участок, я тебе всё расскажу! И не только расскажу, я тебе портрет нарисую той бабы, которая стреляла! Доскональный портрет! Лучше любой фотографии! Я художник!

– Но так не полагается, сеньор, – вежливо сказал Посседа. – Вы обязаны потребовать присутствия кон…

– Мудак ты гребаный! – Курочкин перешёл на чистый русский. – Ты знаешь, козёл, что такое двенадцать месяцев зима, остальное лето? И одни эскимосы вокруг?..

– Que, сеньор?..

– Фуйкэ! – воскликнул старший лейтенант и заплакал.

Тут, деликатно кашлянув, вмешался дон Пабло:

– Ruego que me perdone[8], сеньор комиссар, но, если я правильно понял, парень собирается нам нарисовать портрет убийцы?

– Пердон ты, оба вы пердоны, – простонал русский, топая от страха ногами. – Поедем, сволочи! У них же на тачке мотор форсированный!..

– Вот видите, значит, я прав, сеньор комиссар. Мне кажется, надо этим воспользоваться.

Узкая сизая физиономия комиссара стала приобретать осмысленное выражение. Он быстро сказал:

– Если вы, сеньор, не откажетесь проехать с нами в Управление Полиции… Без малейшего принуждения, что будет зафиксировано в протоколе… Прямо сейчас.

– Да si[9] же, твою мать, тупая ты скотина! – сказал Курочкин, и плач его сразу прекратился, как тёплый майский дождичек в Москве. – Поехали скорей!

– Тогда я должен зачитать вам ваши права…

– Да какие у меня права! – закричал Курочкин. – Поехали скорей!

И они начали рассаживаться по машинам, причём предусмотрительный Посседа приказал исчезнуть с места преступления всем детективам, включая изнемогавшего от голода Пабло. Пока русские прочухают, куда увезли их сотрудника, пока прорвутся внутрь государственного учреждения, пока доберутся до высшего руководства – парень, пожалуй, успеет им кое-что рассказать.

Ровно через пять минут неподалеку от места происшествия взвизгнули тормоза тёмно-синего “мерседеса” с сине-бело-красным флажком на капоте. Выскочившие из машины резидент внешней разведки генерал-майор Петров и консул Гречанинов, расталкивая людей, бросились туда, где, раскинувшись на асфальте, загорал под тропическим солнцем нарисованный мелом мёртвый человек.

Но они опоздали: никого из полицейских чинов уже не было на месте. Уехал и Пабло Каррера. Многолетний опыт, а вернее, особое шестое полицейское чувство, выработанное за долгие годы безупречной службы, подсказывало ему, что всё произошедшее может обернуться для него внезапной выгодой. Пусть он простой маньянский дядька с пистолетом, деньги ему – в силу обстоятельств – во как нужны!.. А если удастся добыть адрес этого русского художника, то эту информацию можно потом продать журналистам, которые, ну, конечно же, захотят побеседовать с живым свидетелем убийства, готовым говорить.

Ведь это такая редкость в стране Маньяне!

Глава 5. Батя

Тяжёлым шагом Бурлак поднялся по мраморным ступеням и вошёл в здание посольства. В просторном вестибюле толпилась кучка обслуги: какие-то повара, охрана, ответственные за теннисные корты… Что за непорядок, что за шпектакль в ёпперном театре? А, к фуршету народ готовится. Па-анятное дело.

Сдвинув к переносице волосатые брови, Бурлак отвесил бездельникам строгий взгляд. Какая-то гнусноватая радость, что ли, свербила и корчила их умытые физиономии. Или это ему показалось с устатку? Да нет, не показалось. Что-то, кроме фуршета, бродит, бродит по хате, як призрак коммунизма по той Еуропе…

Когда он поравнялся с ними, то радость с холуйских морд они убрали и вежливо поздоровались с военным атташе. Глядя прямо перед собой и дыша исключительно носом, он буркнул в ответ нечто трудноразберимое, миновал халдейскую тусовку, свернул направо по коридору, затем свернул налево, затем опять направо, и там, где рос в полной раздавленных окурков дырявой кадке пыльный печальный фикус, остановился перед неприметной дверью без вывески с глазком посередине и маленькой кнопочкой звонка справа на косяке, нажал кнопочку и приготовился к долгому ожиданию.

Прав был Телешов-горевестник: не в полтора, не в два, а именно в три раза уменьшился личный состав маньянской резидентуры ГРУ по сравнению с тем, что имело место ещё каких-то лет десять тому назад. В результате всем оставшимся пришлось сделаться многостаночниками. Так, например, на дверях в данный момент стоял добывающий офицер капитан Машков.

Бронированная дверь открывалась только вручную. Кряхтя, Машков повернул кремальеру – с какой подводной лодки её свинтили ушлые ГРУшные снабженцы? – и дверь в бункер со скрипом отворилась.

– Уссышься, покуда тебя дождёшься, – недовольно буркнул Бурлак и направился в “пакгауз” – так сотрудники называли между собой его кабинет кубической формы с голыми бетонными стенами толщиной в полметра. – Зайди!

Машков задвинул засов на место и прошёл вслед за Бурлаком в приёмную. Пятый шифровальщик Гришка, привставший перед Бурлаком, завидев Машкова, сел на место. Дверь в кабинет была распахнута настежь. В кабинете, освещённом лампами дневного света, было пусто. Могучее журчание из-за приоткрытой фанерной дверки персонального командирского гальюна в углу кабинета показывало, что полковник не лукавил.

– Машков! – рявкнул Бурлак.

– Я, Владимир Николаевич! – бодро ответил Машков.

– Кроме тебя ходоки в трюме есть?

– Нет, Владимир Николаевич!

– А этот… Валерий Павлович приходил?

– Не приходил, Владимир Николаевич!

Бурлак, застёгивая штаны, вышел из сортира и приблизился к своему столу.

– Пора бы ему уже и быть, – пробормотал он. – Ладно. Слушай, Машков. Сходи наружу, покрутись в хате, выясни, что там за суетня-муетня у них происходит. Гришке скажи, пускай заместо тебя на двери посидит. Только быстро. Через десять минут доложишь. Валерий Павлович придёт – сразу чтобы ко мне!

– Есть, – сказал Машков одними губами и вышел из пакгауза, плотно затворив за собой дверь.

Бурлак остался один. Он погасил верхний свет и зажёг настольную лампу. Ему было над чем подумать. Вот-вот на пороге должен был появиться его заместитель, Валерий Павлович Мещеряков. Бурлак настолько не любил этого человека, что про себя называл его не иначе как “сучонок”. Не потому что Мещеряков – молодой и наглый, ибо каким же ещё разведчику быть, а потому что – рукастый-волосастый, и стучит на своего командира, как юный пионер в жестяной барабан.

Сучонок ожидался с докладом об успешном завершении операции “Транзит номер такой-то” – двое нелегалов шли транзитом с севера через десятикилометровый тоннель под границей в страну Маньяну и через страну Маньяну – домой. Шли они чистые, всё, что наснимали или наворовали где-нибудь в Лос-Аламосе или в Силиконовой Долине (а может, по нынешним временам, и наоборот: не наворовали, а своё что-нибудь продали за живые баксы, кто знает…) – всё в укромном месте сдали кому следует, и добро это (или баксы) в контейнере дипломатической почты уже едет в Экспедицию Номер Три 9го Управления 2го Главного Управления Генштаба ВС РФ, а ребята под видом глухонемых драгдилеров или соскучившихся по родине чиканос быстро, но не спеша, линяют в южном направлении. Сучонок отвечал за прикрытие. Операция была простая и никаких сложностей не сулила. Хозяева туннеля дело своё знали туго и сроду не интересовались, что за людям за определенную сумму in cash[10] необходимо cвинтить втихую из Estados Unidos.

Бурлак достал из ящика стола бутылку армянского коньяка, налил четверть стакана, хлобыстнул, спрятал обе посуды обратно. Пока хватит, а то, приплюсовав выпитую с Михаилом Ивановичем водку, получится серьёзно.

Нужно подумать над тем, о чём они говорили с Телешовым. И так, и этак подумать. Сомнений в отношении будущего своего у Бурлака и раньше не было никаких. Даже если он отсудит или каким другим путём отберет себе какую-нибудь собственность у этой суки – своей романтической супруги – всё равно она будет великосветская киношная блядь, а он – старый нищий никому не интересный старикан.

Если, конечно, он вернётся на родину.

Чудес на свете не бывает. Чудес не бывает, учили его ещё в “консерватории” – Академии ГРУ. Если случается какое-нибудь чудо – значит тебя, брат, сейчас ЦРУ будет брать за афедрон. Так что никаких чудес. Бывает многолетняя планомерная потогонная работа. А чудес – нет, не бывает. Многолетняя работа, пензия и нищета.

Кое-что Бурлак, конечно, себе отложил. Но это были несерьёзные деньги: он же не складом заведовал, а разведкой, и не в ГСВГ[11], а чёрт-те где за океанищем, под боком у агрессора, можно сказать. Хотя оно, конечно, настали времена, когда уже и агрессор – не агрессор. Но всё же должность шпионского командира, когда вся структура насквозь простукивается, да ещё заместитель – последняя сука, к масштабному воровству не располагает.

И ещё вот что: Бурлак всё-таки был из старой когорты ГРУшников, которым откровенная распродажа ихней родины-уродины всё же до определённой степени претила. До определённой степени. А что касается сверх определённой степени – так никто Бурлака в Большое Дело покамест не приглашал.

А ведь, похоже, пригласят, подумал Бурлак. Неспроста старый друг его прощупывал под видом вербовки, неспроста. Пригласят. Пускай не на главную должность, пускай стрелочником – всё при деле. И жить буду здесь. Куда мне в Москву после субтропиков – я там в три дни соплями изойду…

Нету для полковника Бурлака места в этом не в меру обновленном государстве. Нету. Конечно, я “задравши штаны” ринусь в ихнюю банду. Никакого нету в этом сомнения. Знал старый хэррр Михалываныч, заслуженный зубр разведки, чем взять за афедрон маньянского резидента. Знал, на чём его свербовать со стопроцентной вероятностью. Как говорилось в одной из немногих художественных книжек, прочитанных Бурлаком, “сделал ему предложение, от которого он не сможет отказаться”. Просто и изящно вербанул Бурлака под пузырь “Столичной” и розовые сопли. Профи.

Как в учебнике: моделирование тупиковой ситуации плюс отождествление личности вербовщика с её разрешением способствуют формированию у вербуемого подсознательного стремления быть завербованным, что обеспечивает стопроцентный успех мероприятия. В переводе на язык гражданских это означает следующее: сунь человека мордой в говно, потом скажи ему, что ты его друг, и он твой.

В дверь постучали. Вошёл капитан Машков, закрыл за собой дверь.

– Ну, чего там? – проворчал Бурлак, не поднимая головы и не зажигая верхний свет.

– У дядьков переполох, – сказал Машков и замолчал, вытянувшись по стойке смирно.

Молодец парень, подумал Бурлак. Тоже классный профи. Доложил и ждёт следующего вопроса. Сучонок бы на его месте как раскрыл вонючую пасть, так бы и болтал, пока всё не выложил бы. А этот – вышколен и сообразителен. Понимает, что начальству нужно докладывать по частям, постепенно, чтобы оно, начальство, могло не спеша всё как следоват переварить. Сучонку до него как до Солнца. Но мир несправедлив, и не Машков назначен приказом сверху заместителем командира резидентуры ГРУ в стране Маньяне, а сучонок. И – не успеет никто глазом моргнуть – дослужится, падла, до генерала, в отличие от Бурлака, которому широкий лампас ни на какой дембель не светит, что бы там старый друг Телешов ему не сулил.

Стало быть, у дядьков переполох. У дядьков – это у “ближних соседей”, у Конторы, то есть у гэбэшников, или, как они теперь называются, у СВР. Для Бурлака, впрочем, они как были гэбэшниками, так таковыми и остались.

Переполох, стало быть. То ли шпионскую сеть накрыли, то ли в Москве очередной гэбэшный путч провалился… Хотя какой там путч – если президент из ихних. Но что-то стряслось. И как знать теперь, не появится ли во главе соседей с завтрашнего дня новый Дядька Черномор – не Петров, а, скажем, Иванов. Или Сидоров. А Петров будет на Байконуре в братской республике Казахстан с револьвером в руке волков отгонять от главного инженера, который присел по большой нужде на просторах СНГ…

– Ну, и что там у них за шум, а драки нет? – скучным голосом спросил Бурлак.

– Как раз драка есть, Владимир Николаевич! – сказал Машков с некоторым всё же возбуждением. – Подстрелили одного у них!

– Да? – саркастически хмыкнул Бурлак. – Из чего? из ба'абана?.

– Насмерть! – капитану Машкову на начальственный юмор реагировать было покамест не по чину. – В городе!

– Кроме шуток? – Бурлак привстал из-за стола.

– Так точно!

– Что же ты молчишь, бляха муха?!. Каждое слово из тебя щипцами приходится вытаскивать!.

– Виноват, Владимир Николаевич!

– Кого подстрелили?

– Сергомасова!

Бурлак посмотрел на Машкова с одобрением, благо его-то физиономии Машкову видно не было. Если бы из его ребят кого-нибудь, не дай Бог, подстрелили – хер бы соседи вообще чего узнали. А этот – даже фамилию выяснил. Профи!

– Ещё что узнал?

– Консул с Петровым туда поехали, – сказал Машков. – Это пока всё.

– Ладно, свободен.

Машков испарился.

Бурлак, постояв секунду в нерешительности, вышел вслед за ним и поднялся в рубку радиоконтроля.

Лейтенант Финогентов, сидевший в этот день на радиоконтроле, нисколько не удивился, когда грузная фигура Бурлака ввалилась в его каморку. Похоже, он Батю ждал. Не говоря ни слова, он протянул ему наушник.

– Где? – спросил Бурлак.

Финогентов шлёпнул ладонью по распластанной на стене карте маньянской столицы в районе Панчо Вилья.

Бурлак прижал наушник к уху и стал слушать полицейские переговоры. На его квадратной физиономии отобразился интерес. Пальцем он показал лейтенанту на блокнот с карандашом. Взяв блокнот в руку, он вдруг услышал нечто такое, отчего карандаш в пальцах его сломался, а блокнот в каком-то перекошенном виде упал на бетонный пол, и листы из него разлетелись в стороны.

– И я, как всегда, последним об этом узнаю!.. – пробормотал он и нахмурился.

Перепугавшийся лейтенант Финогентов поспешил протянуть ему новый блокнот. Бурлак, не глядя, нацарапал в нём загадочные слова: “АГАТА СЪЕЛО НЕГРО ОКТЯБРЬ”. Финогентов как бы ненароком заглянул в блокнот, прочитал написанное и вздрогнул. Он парился в трюме, не видя света белого, почти год, и не всегда адекватно воспринимал то, что вокруг него происходило. Имя Агата ничего не говорило лейтенанту, но что-то было пугающее в том, что она, вернее, оно съело какого-то негра. А главное – Батя реагировал на это так, будто съеденный негр приходился ему, по меньшей мере, племянником.

Наконец, Бурлак швырнул наушник бледному лейтенанту и сказал:

– Сиди и слушай. Если они бабу споймают, быстро ко мне с докладом. Если меня на месте нет – Гришке скажи, пускай он Машкова отрядит, чтобы меня нашёл. Понял?

Лейтенант кивнул. Когда за Батей закрылась стальная дверь, он сообразил, что никакая Агата никаких негров не ела, а слова эти означают на местном наречии “Чёрное небо”[12], и это есть название маньянской террористической организации, хорошо наследившей к югу и юго-западу от Маньяна-сити, а также в соседних державах. Он неоднократно слышал это название по радио в местных новостях, потому что вот уже лет пять, как вся Южная Америка под мудрым руководством своего северного соседа с ног сбилась в поисках этой “Съелы Негры”, будь она неладна. Лейтенант четыре раза дёрнул щекой, достал языком до переносицы и стал слушать радиопереговоры, меланхолично перебирая шустрыми пальцами свои невостребуемые гениталии, время от времени поднося то один, то другой палец к носу и с наслаждением втягивая в ноздри тяжёлый запах.

Бурлак быстрым шагом вошёл в приёмную. На кожаном диванчике его дожидался сучонок. Как истинный сучонок, сучонок не помчался за ним в радиоконтроль, а развалился тут. Бурлак махнул в его сторону рукой:

– Посиди здесь, пока я не освобожусь.

Входя в свой кабинет, он с чувством глубокого удовлетворения заметил, как морда у сучонка обиженно вытянулась и змеиная улыбка на ней сменилась скорпионьей. Побесись, падла, подумал Бурлак и закрыл за собой дубовую дверь.

Как всякий, кто всю жизнь пляшет на лезвии бритвы, Бурлак очень с большим уважением относился к своим предчувствиям, числя их не по мистическому ведомству, а вовсе даже в ряду рациональных, хоть и труднообъяснимых вещей. Теперь его шестое, седьмое и восьмое чувства, объединившись, хором кричали ему, что есть во всём этом загадочном деле нечто весьма для него полезное, есть. Что неспроста гэбэшники взялись следить за латиноамериканскими террористами, известными всему цивилизованному миру Агатой и Октябрем. Какое-то зерно во всём этом, кое-что небезынтересное для военной разведки и лично для полковника Бурлака притаилось, притаилось в глубине, на самом дне, ядрёна мать, колодца. И зерно это нужно было разгрызть во что бы то ни стало.

Держава, которой Владимир Николаевич верой и правдой служил в начале своей военной карьеры, пребывала с террористами всего мира в весьма любопытных отношениях. Собственно, и терроризма-то тогда никакого не было. Национально-освободительная борьба – да, имела место на задворках цивилизации. Но терроризмом и не пахло.

И этой национально-освободительной борьбе ведомство Бурлака если не помогало, то уж точно не препятствовало. Он сам – по молодости лет – не один чемоданчик с новенькими долларами вручил ребятам, с которыми бы побоялся ехать в одном трамвае, едва взглянув на их физиономии. На банковских упаковках, конечно, не было написано, что предназначены данные конкретные баксы для закупки того или иного конкретного вида вооружений, но грош цена была бы ему как добывающему офицеру разведки, кабы он затруднился выстроить соответствующую логическую цепочку.

Когда закончилась та держава, закончилась и национально-освободительная борьба. Вот тут-то и запахло терроризмом. Новая держава, пришедшая на смену предыдущей, данный вид человеческой деятельности не одобряла. А после 11 сентября и вовсе включилась во всемирную войну против этой напасти. Военная разведка в этой войне, слава богу, пока не участвовала. Но вовсю участвовали дядьки, поэтому ничего удивительного не было в том, что название самой известной террористической группы в стране Маньяне трепали сейчас в связи с убийством российского разведчика. Удивительного – ничего, но любопытного – выше крыши.

Заперев кабинет, Бурлак включил телевизор, без дела пылившийся в углу пакгауза. Телевизор принимал двести пятьдесят восемь программ Южной, Центральной и Северной Америк, плюс ещё сто сорок две с разных спутников, в том числе ОРТ, РТР-Планету и самую тошнотворную из них – «Рашу Тудэй».

Владимир Николаевич пробежался по местным телеканалам. Информацию по убийству русского дипломата давали два из четырёх. Текст шёл на фоне мастерски исполненного в карандаше портрета подозреваемой. Сперва был только анфас, потом появился и профиль. От двадцати до тридцати лет, брюнетка, метр семьдесят ростом, черты лица правильные, особых примет нема. Бурлак, чувствуя странное волнение, внимательно вгляделся в портрет. Ни одной маньянской черты, кроме того, что брюнетка. Никаких этих широко расставленных лупоглазостей, которые полковник, при всей своей любви к стране Маньяне, тихо ненавидел. Немножко капризная нижняя губа. Наверное, грызёт ногти, когда никто не видит. Нос с лёгким уклоном в курносость. Немножко детское выражение лица. В целом, ничего телка. На край света за такими не идут, но слюну пускают. Волосы длинные, чёрные, собранные в два хвоста. Одета в джинсы и белую блузку. Как ровно половина городских женщин в стране Маньяне. Вооружена, опасна при задержании.

Имя «Агата» по TV пока не звучало. Просто «подозреваемая».

Вслед за портретом красотки на экран вылезла гнусная рожа её партнёра-соратника-подельника-пододеяльника-компаньеро. Октябрь Гальвес Морене. Разыскивается всеми полициями мира и всеми спецподразделениями по борьбе с терроризмом. Один из лучших на планете Земля специалистов по превращению живых людей в дырявые мешки с фаршем, ливером и костями. Нет страны, где бы не наследил кровавый ублюдок. Вооружён и крайне опасен. Крайне.

Владимир Николаевич, взволновавшись, сам пока не понимая отчего, крикнул Гришку, велел сварганить чаю с бутербродами и через полчаса подавать смокинг, сам сел за стол и смотрел в экран не отрываясь. Про сучонка он забыл напрочь.

Фотография Октября в полиции имелась только очень старая, времен его обучения в “Лумумбарии”[13], Советский Союз, то есть тридцатипятилетней давности. Но её оказалось достаточно, чтобы свидетель, чьё имя в интересах следствия не раскрывается, сказал, что это вполне мог быть тот самый мужчина, за которым, якобы, следил убитый. А убитый-то – майор Сергомасов. Это что же получается? СВР на территории Маньяны занимается слежкой за террористами? Село на хвост этому самому Октябрю Гальвесу как его?..

Интересное кино.

И это кино показывают на весь мир по всем телеканалам. Хорошо хоть молчат про то, что убили не просто какого-то туриста, а дипломата.

Итак, Октябрь Гальвес Морене. Начинал у “мачетерос” пока их всех не передушили. Из Пуэрто-Рико депортирован, после чего направлен партией на учёбу в Москву. Из Москвы отправился прямиком в Ливан. Прошёл боевую подготовку в долине Бекаа, потом работал с Абу Нидалем. Сильно наследил в Европе. Прятался в Ливии под крылом Каддафи от палестинцев из ООП, которые приговорили его к смертной казни – за компанию с Нидалем. Личный друг Гусмана, Каддафи, Карлоса, а Нидалу даже как будто и любовник. Впрочем, насчёт последнего, может, и врут злые языки. В девяностых вернулся в Америку, организовал группу “Съело Негро” – “Чёрное Небо”. И так далее и тому подобное. Но хрен бы с ним. Бурлак помотал головой. Девку верните, гады!

Как бы послушавшись его, ублюдка с экрана убрали и вернули Бурлаку портрет красотки. Бурлак засопел.

Так, появилось имя. У полиции есть предположение, тараторили с экрана, что этой женщиной может быть Агата, террористка, конечно, менее известная, чем её любовник-подельник Октябрь, но тоже мировая знаменитость. Покушение на посла США в Венесуэле. Взрыв генконсульства США в Аргентине. Взрыв Еврейского культурного центра в Перу. Стрельба в Плаза Мехико, в присутствии двадцати тысяч зрителей, в председателя сенатской комиссии США по расследованию чего-то там. Бурлак помнил этот случай. Это было ещё до 11 сентября. Она промахнулась тогда, прострелила колено какой-то посторонней бабе.

Если послужной список этой кровопускательницы уступает послужному списку её подельника, то вовсе не от недостаточного рвения. Просто молодая ещё. Сколько ей, сказали? От двадцати до тридцати? Ну, ничего – она ещё настреляет, навзрывает, наделает котлеток из жидков и грингос. Если хвост вовремя не прижмут. А могут теперь и прижать. Реально могут.

Пятый шифровальщик принёс чай и бутерброды. В полуоткрытой двери мелькнуло недоумённое лицо сучонка, но Бурлак его даже не заметил.

Кто же нашелся такой храбрый, что показания им дал свидетельские, подумал Бурлак и тут же догадался, кто. Да кто-то из дядьков и дал, осенило его. Ха! Всё мгновенно стало ясно Бурлаку. Какой-нибудь зелёный парень, поставили первому номеру спину прикрывать, он, естественно, просрал, потому как имел дело с профессионалами экстра-класса, да растерялся, вовремя не свинтил, полиция взяла за афедрон, домой не хочется (тоже жена, наверное, потаскуха и денег нет), вот и вызвался в свидетели, резонно рассудив, что террористку маньянская полиция всё равно никогда не задержит, а подписка о невыезде по маньянским законам должна быть продлена до поимки преступника и суда, стало быть… стало быть.

Бурлак утробно захохотал. Небось, уже и адвоката парень нанял! Небось, Петров Э.А. уже все локти себе насквозь прогрыз!.. В старое время уже загонял бы в ствол единственный патрон…

И всё же, всё же… Бурлак достал из шкафа чистую видеокассету и крикнул Гришку. Сам он управляться с видеомагнитофоном, в котором кнопок было больше, чем Бурлак в армии лет прослужил, – так и не научился. DVD-рекордер и вовсе вгонял его в тоску.

Гришка включил магнитофон на запись. Бурлак, не отрывая глаз от телеэкрана, сказал:

– Принеси-ка мне список вновь прибывших сотрудников посольства за последний месяц, нет, за два, потом сходи в архив и посмотри, что там у нас есть по тергруппе “Съело Негро”. Запиши. “О” на конце, долболобина! Так. И – отдельно: Агата и Октябрь. Это ихние как бы подпольные клички. Как Троцкий и Сталин. Давай, действуй, да побыстрей.

– А смокинг, Владимир Николаевич… – робко сказал Гришка.

– К бобиной матери смокинг! Делай, что сказал!

– А… там Валерий Павлович в приёмной…

– Так что ж теперь?!. – взревел Бурлак, напугав Гришку до полусмерти. – Я должен всё бросить и танцевать тут танец маленьких лебедей, если этот, блядь, Валерий Павлович у меня в приёмной?!.

Бедный Гришка заметно сбледнул с лица. Бурлак понял, что взял чересчур круто: пятый шифровальщик ни в чём не виноват, да и не след задаром обижать преданного человечка.

– Пускай покамест в баню сходит, – сказал Бурлак, сбавив тон. – У него сегодня был трудный день. А я освобожусь – приму его.

– Так баня сегодня… не того… – шёпотом сказал Гришка.

И он тут же пожалел о том, что напомнил командиру о ситуации с баней, каковую ситуацию Батя воспринимал как очередное прямое оскорбление себя и Российской Армии в своём лице. В былые годы сауна под “танцклассом” работала в постоянном режиме, а воду в бассейне меняли каждый день. За исключением каких-нибудь особо срочных случаев, ходоки, возвращаясь с операции, сперва шли в баню и пред начальственные очи представали чистыми, отдохнувшими, с ясностью в мыслях и во взоре. Теперь же, после длинной склоки с послом из-за счетов на воду и электричество, парилку включали дай бог раз в неделю, а про бассейн и вовсе говорить не приходится: не бассейн это стал, а чёрт-те что, миква какая-то, если что не хуже.

Какая страна – такие и бассейны в резидентурах её разведок.

– Иди к Валерию Павловичу и пошли его на …! – сказал Бурлак.

– От вашего имени?.. – уточнил повеселевший Гришка.

– Да. Именем резидента.

– Есть! – радостно воскликнул Григорий и скрылся за дубовой дверью.

Кто же ты, девонька, задумался Бурлак, глядя на телеэкран. Женщина смотрела с экрана, как живая. Редкая фотография сможет передать такое сходство.

Тренированная память Бурлака работала, как хороший компьютер, выуживая из тёмных глубин сотни и тысячи виденных им за годы службы лиц, идентифицируя их с изображённым на портрете и последовательно отбрасывая в сторону. Видел, видел он это лицо, точно видел. И не мельком в толпе – нет. Он когда-то не так давно довольно долго в это лицо глядел. Минуты полторы, услужливо подсказала память, на мгновение отвлекшись от бешеной течки. И такое ощущение, что видел он это лицо не на живом человеке, а…

На фотографии, подсказала память.

Носитель этого лица был у Бурлака в оперативной разработке!

КТО ЖЕ ТЫ?

Теперь уже Бурлак не сомневался, что вот-вот ответит на этот свой самому себе поставленный вопрос. Разгадка была где-то совсем рядом. Когда же и зачем смотрел Бурлак в эти чёрные невинные виноградины? Терроризмом он никогда специально не занимался. Не ГРУшное это дело. Да и, как только что сказали по TV, полиция впервые имеет в своём распоряжении изображение грозной беспощадной Агаты, перед которой трепещет весь цивилизованный мир. Было несколько неудачных попыток составить фотороботы со слов каких-то захваченных в Ираке партизан, вроде бы видевших её в ливийском лагере, а вроде бы и не видевших, а если и видевших, то вроде бы её, а вроде бы не её. В архивах Шин-Бета[14] имелась фотография, сделанная на Бобуре[15]. Но снято было издалека, вскользь и при неправильном освещении. И тоже не было однозначно установлено, что это именно Агата на снимке.

А вот это интересная информация! Рисунок передали по спутниковой связи в Лэнгли, в информационный центр, и через две минуты двадцать секунд с берегов Потомака пришёл квалифицированный ответ: да, это она. Взять немедля. Живой или мёртвой. Поскольку покушалась, сука такая, на жизненные интересы маньянского “старшего брата” по всему миру. Мамзель не жаловала грингос.

А почему такая уверенность, если ни у кого нет её изображения? Да ни почему. Нету никакой уверенности, на самом-то деле. Главное – арестовать. Агата там, не Агата. Не Агата, так Марта. Не Марта, так Зульфия. Война с терроризмом – это вам не сопли жевать.

Что самое интересное, это наверняка Агата и есть, подумал Бурлак. Афедроном чую. Слишком много всего накручено. Слишком много всего для ложной тревоги. Так что радуйся, майор Сергомасов, с того света, если у тебя это получится! Коли был у тебя геростратов комплекс, то он сегодня вполне удовлетворен. Ты убит самой знаменитой на сегодняшний день бабой из тех, что когда-либо брала в руки оружие, от Шарлотты Корде до Фанни Каплан. Бурлак весело хмыкнул. Ли Харви Освальд, чтобы прославиться на весь мир, выцеливал президента Кеннеди, сам потом в тюряге нарвался на пулю. Этот придурок-наркоман в Нью-Йорке – как бишь его? – Марк Чепмэн шлепнул Леннона, схлопотал трендюлей, до сих пор зону топчет. А майору Сергомасову ничего не понадобилось делать. Всемирная слава за ним сама пришла в виде дуры-девки с дурой-пушкой в руке и жаждой крови в чёрных виноградинах.

Только не поймают они её ни за что. Как ни хорош портрет – не поймают. Если бы она уже была у них, то можно было бы подвесить портрет рядом с ней, посмотреть и сказать, что это – да, она на картинке нарисована. Но так вот дать портрет каждому полицейскому остолопу в лапы и сказать, лови эту прошмандовочку… – нет, ничего у них не выйдет. Её, небось, не крестиком вышивать учили в ливийских лагерях. Во-первых, она первым делом внешность свою изменила в ближайшем сортире. Чёрные виноградины, которые ни с какими другими в целом мире не спутать, прикрыла очками солнцезащитными. Во-вторых, они с мужиком разбежались в разные стороны. Да даже если не разбежались – даже если она будет вдвоём с этим мерзким Октябрем гулять по городу, ничего у властей не выйдет. Тот со времён Лумумбария уже восемь раз, наверное, свой портрет поменял.

В-третьих, в ещё одном сортире она ещё раз внешность изменила. В четвёртых…

Смотри, смотри – министр безопасности выступает с заявлением. Небось, вынули парня из-за воскресного стола, пальцы жирные после индейки не дали толком облизать. И что же скажет нам министр безопасности с необлизанными пальцами? Что имеющиеся у спецслужб и полиции данные позволяют с полной уверенностью считать, что в убийстве русского дипломата повинна террористка Агата. И – во всеманьянский розыск её, стервозу!

Промеждународный скандал, япппонский городовой!

И тут Бурлак вздрогнул и замер. Он почувствовал, что сейчас вспомнит. Как слишком пьяный человек чувствует, что сию секунду сблюет.

На экране всё ещё бубнил министр безопасности.

Министр безопасности?

Он вспомнил.

Нет, этого быть не может!

Всякое может быть, но этого быть – не может.

Мир, конечно, тесен, но не настолько же!..

Бурлак тяжело откинулся на спинку стула. Надо будет тщательно проверить это сходство, но…

Но память его никогда ещё не подводила.

Ох, ядрёна мать!..

Он её узнал.

Глава 6. Курица не птица

Из туалета на Пласа Нуэва вышла, сутулясь, полноватая пепельная блондинка и, слегка подволакивая правую ногу, двинула наискосок через площадь. Глаза её были защищены от палящего солнца широкими тёмными очками в безвкусной оправе. На плече болталась маленькая кожаная кошёлка, такая маленькая, что в ней не то что револьвер – пудреница бы поместилась не всякая. В трёх кварталах от площади, в тени густых мансанит, возле макового газона, красной каймой окружившего респектабельный дом жёлтого кирпича, был припаркован её красный “феррари”. Несколько праздношатающихся по площади мужчин проводили её равнодушными взглядами и отвернулись. Не отвернулся один из них – высокий молодой человек с ладной фигурой, только что вышедший из стеклянных дверей отеля, который лениво озирался вокруг, как бы выбирая, в какую сторону податься в этот неподвижный час сиесты. Он скользнул по ней взглядом и тут же принялся тыкать пальцем в кнопки своего телефона.

Её будто что-то кольнуло изнутри: про её душу! Она сразу отвернулась, поэтому не успела рассмотреть его лицо. Сердце заколотилось что было сил. От неё до дверей отеля было метров не больше полусотни. Она, на всякий случай, слегка приподняла правое плечо, а левое опустила, и так поковыляла дальше, шумно шаркая ногами, в сторону ближайшего угла, за которым можно было бы остановиться и провериться, а заодно и перевести дух. Спина её одеревенела. Изо всех сил она старалась не показать парню, уставившемуся на неё, что чувствует его взгляд. И что это её беспокоит.

Может, он и не полицейский. Может, просто уличный ловелас, любитель послеобеденных пепельных блондинок с небольшими физическими недостатками. Его неотрывный взгляд сверлил ей спину. Чёртов извращенец!

Если даже ты любитель блондинок, взмолилась она, то не надо меня догонять, пожалуйста! Потом, в другой раз, только не сегодня, ладно? Потому что я всё равно тебе не поверю сегодня, что ты имеешь в виду только простой перепихон. Мне показалось, что ты симпатичный парень. Будет жалко тебя застрелить, если ты на самом деле ничего дурного не собираешься со мною сделать. Ну пожалуйста, окажись не полицейским.

Хватит, хватит с меня на сегодня стрельбы. Одного мёртвого вполне достаточно. Два в один день – это уже грех. Даже во имя Революции.

Матушка всегда ей говорила: счастлив не тот, кто имеет сколько желает, а тот, кто желает сколько имеет.

Вот и спасительный угол. Она свернула, выровняла плечи и перевела дух. Церковь стояла почти сразу за углом. Агата вошла в затянутое полумраком пространство, где жил загадочный Бог, которого мало интересовали земные дела.

Осенив себя, для виду, крестным знамением, она не пошла внутрь к алтарю, а осталась стоять невдалеке от входа, немного сбоку, чтобы увидеть преследователя, если тот все-таки появится. И если он появится, то…

В церкви было пусто. “Agent” калибра.22 с двухдюймовым стволом отдыхал у Агаты в мягкой велюровой кобуре над щиколоткой левой ноги. В кабинке первого туалета, из которого она вышла шатенкой восточных кровей, у неё не было времени возиться с оружием: она только спрятала револьвер с дымившимся стволом в кобуру и быстро-быстро перекрасила глаза. Зато во втором туалете, превратившим её в пепельную блондинку, она вытряхнула в унитаз из барабана две пустые гильзы и вставила вместо них новые патроны. Одним из правил было всегда иметь в револьвере полный барабан патронов. В лагере их специально учили автоматически, без участия мыслительного аппарата, отсчитывать пять выстрелов. Их много что учили делать без участия мыслительного аппарата.

Но самое главное – всегда отсчитывать пять выстрелов. В хорошей заварухе некогда вспоминать, сколько раз ты стрелял и на сколько раз там ещё осталось. А шестой патрон – он всегда хозяйский.

Прошло десять минут. Пульс вернулся в норму. Агата всё ещё не позволяла себе расслабиться, но уже поняла своим седьмым конспираторским чувством, что на сей раз всё обошлось, и это её сильно порадовало. Умей она молиться, она непременно помолилась бы сейчас, чтобы этот парень её не преследовал и чтобы ей больше не понадобилось сегодня никого убивать.

Но удалось обойтись без молитв: ещё через десять минут так никто и не появился из-за угла. Агата осторожно вышла из церкви и зашагала по переулку в ту сторону, где ждал её автомобиль.

Она шла, и мыслями то и дело возвращалась к тому парню, что выходил из отеля. Кто он? Почему так странно и неотрывно смотрел на неё? У него волосы были, кажется, тёмного цвета, но не чёрного.

Тьфу, наваждение! Какое ей дело до того, какие у шпика волосы? А какие волосы были у того шпика, которого она подстрелила три часа назад? Почему ей до тех волос нет никакого дела, а до этих – есть?..

Хотя, если бы он за ней попёрся в переулок, где она пряталась в церкви, она бы его подстрелила точно так же, как и первого, и он теперь был бы точно таким же куском мёртвого мужского мяса, как и первый. В этом нет никакого сомнения. Пусть кое-кто двадцать второй калибр всерьёз не воспринимает, но в умелых руках это вполне достаточный калибр. Два выстрела в сердце – и всё, будь ты хоть сам Панчо Вилья.

И этот парень с назойливым взглядом, даже если он – просто любитель пепельных блондинок, всё равно получил бы своё. За любовь ведь надо платить, si?

Матушка ей всегда говорила: любовь – это ответственность за того, кого любишь.

Став взрослой, она поняла: ответственность за любимого – это готовность платить по его счетам.

Нет, это – счастье, которое испытываешь, неся ответственность за любимого человека, вот что такое любовь! Она сегодня счастлива, ведь она убила ради любимого человека, она закрыла его собой, своим мастерством, она натянула нос чёртовым грингос!..

А он – её любимый – как он теперь будет благодарен ей, как похвалит её и прижмёт к сердцу, ожесточенному борьбой за всемирную справедливость! О, сколь любезны ласки его!..

Он ведь всё не воспринимает её всерьёз. И это не оттого, что ей только двадцать два года. Это оттого, что он сильно любит её и беспокоится о ней, вот и не воспринимает. Ведь он иногда бывает таким нежным с ней.

Она на секунду закрыла глаза. Например, как это было когда она стажировалась после лагеря в Венесуэле…

Посла они в тот раз не достали, но Октябрю удалось подстрелить двух бешеных псов – морских пехотинцев из охраны посольства, а Агата тогда растерялась – сейчас даже смешно об этом вспоминать – и ни в кого не попала, но Октябрито нисколько на неё за это не рассердился, а даже наоборот…

Или – ещё лучше – месяца два с половиной тому назад…

Хоть в тот раз и приходилось быть настороже, не снимать кобуры с оружием, потому что дело происходило в горах Сьерра-Мадре, у подножия красавца Чоррераса, в их убежище номер восемнадцать, и ложе у них было – зелень. За ними охотились приспешники бешеных псов-грингос, потому что они с Октябрём взорвали перед этим какой-то пёсий дом, а потом уходили по отдельности, и она отдала Октябрю все деньги, оставшейся мелочи ей едва хватило, чтобы добраться автобусом до Чильпансинго, там она позвонила из автомата папочке, и он приехал за ней на своём “Альфа-ромео”, а в пещере они с Октябрем занимались любовью, и всё пришлось делать быстро, три раза помогать любимому…

Для себя она тогда, конечно, ни черта не получила, но настоящей революционерке, настоящей комсомолке – разве так уж необходим вульгарный оргазм?

Разве у неё нет других, более высоких целей?..

Оргазм – удел домохозяек.

Тем более, что виноградника своего она для любимого в своё время не сберегла.

В конце концов, боевого компаньеро нужно любить как боевого компаньеро. Если она будет выказывать слишком много чувственных желаний, её любимый боевой компаньеро может подумать, что ей хочется превратиться в румяную толстую курицеголовую домохозяйку, и не позволит ей дальше участвовать в Революции. Он и без того нет-нет, да и скажет, глядя на неё полными любви и нежности прекрасными глазами цвета чилийского янтаря, скажет, что она ещё молода для того, чтобы действовать на самых опасных ролях, что она с чрезмерной пылкостью относится к…

Вот и “феррари”.

Агата села в машину, полезла в сумочку за ключами. Теперь – мигом в университет, и как-нибудь себя там проявить. Хоть подраться с кем-нибудь, неважно, главное, чтобы запомнили: сегодня я, Габриэла Ореза, целый день была в университете и всем там намозолила глаза…

В Маньянском национальном университете, к счастью, не было принято сдавать экзамены по всему курсу обучения: вытягивать билет, трясясь от страха, что попадётся вопрос, изучить который руки не дошли в бессонное время перед сессией. Маньянская система образования была куда более гуманна к своим студентам: экзамен проходил в форме собеседования на тему заранее написанного и сданного преподавателю реферата.

Профессор Морелос – к счастью для Агаты и к несчастью для себя – оказался на месте. В большом помещении кафедры находились ещё человек десять: кто сидел за столом и пялился в монитор, кто писал, опять же пялясь в монитор, кто беседовал со студентами. Да и в коридоре шлялись без дела человек сто. Взглянув на девушку поверх очков, профессор взял со стола её курсовую работу на тему «Влияние мифологических воззрений ацтеков на эсхатологические построения сапотеков».

– Ну-с, – начал он. – Я внимательно прочитал ваш труд. По сути работы у меня к вам претензий нет… Но в некоторых местах вы допускаете отдельные неточности. Вот вы пишете, например, что сапотекский бог бедности и неудач Питао-сих ехал по пустыне на тележке, запряжённой ослом …

– И что? – спросила Агата, пытаясь сосредоточиться на беседе, и одновременно обдумывая, как бы погромче «засветиться», чтоб её присутствие заметили многие.

– Видите ли, до прихода на земли индейцев конкисты здешнее население не знало колеса…

– Индейцы? – повысила голос Агата. – Не знали колеса?

– Да, население ходило пешком… Грузы транспортировались волоком…

– Что-то вы, профессор, путаете! – сказала Агата.

Профессор Моралес, человек совсем не старый, усмехнулся такой непосредственности и достал с полки над своим столом толстую книгу.

– Вот, почитайте-ка на досуге. Роберт Кейли, Принстонский университет. Здесь история проникновения на Западный континент колеса и прочих изобретений изложена весьма подробно.

– Но ведь он сам из числа тех, кто «проник» на Западный континент. Что он может знать?

– Позвольте! – голос профессора дрогнул. – Как это «что может знать»?! Это же признанный во всём мире авторитет… Из Принстона…

– Да он просто тупой! – воскликнула Агата. Из-за столов на шум повернулись любопытные головы. – Он даже не видит разницы между индейцем и богом! Если индеец ходил пешком, а бог Питао-сих ездил на тележке, то, значит, наши предки не знали колеса? Это же бред, профессор! И ясно, почему: какой темы ни коснись, везде сплошные грингос! – она набрала полную грудь воздуха и крикнула так, чтобы её услышали в коридоре: – При чём тут какой-то Принстон?! Мы сами, что, уже и о своей истории судить не можем?!

Начался общий крик и шум…

Агата была довольна собой: скандальчик удался. Главное, что и профессор Моралес как будто не очень обиделся. Ему тоже было больно за поруганное отечество. Сотрудники кафедры и прибежавшие из коридора студенты в конце концов решили, что у дочери экс-советника президента не то нервное переутомление, не то тепловой удар: уложили её на кожаный диванчик и принесли холодной кока-колы. А может, просто перезанималась. С кем не бывает!

Так или иначе, довольно быстро она пришла в себя, бесовскую кока-колу пить не стала, села в «феррари» и поехала в сторону Пласа Нуэва. Там она припарковалась на том же месте, где стояла до этого и приготовилась к ожиданию. Но ждать пришлось недолго.

– Эгей! – раздался сзади негромкий возглас.

Девушка оглянулась, и глаза её засветились: по тротуару не спеша приближался к ней её любимый, живой и невредимый (её, её стараниями!) Октябрь Гальвес Морене. Октябрь улыбался, ласковые морщинки вокруг глаз, как пенка на голубином молоке, и уютное брюшко, как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами, придавали ему такой мирный и беспечный вид. Но Агата знала, что это не так: её любимого врасплох не застать. У её любимого сильные грубовато-нежные руки и самые умные и осторожные на свете мозги. Что яблонь между лесными деревьями, то возлюбленный её между юношами.

– Hola, pajarita[16], – добродушно сказал Октябрь, нагнувшись к открытому окошку. – Как дела?..

– Hola, querido! Bien, gracias[17].

Только он, её любимый, всегда умеет подобрать такие ласковые и такие своевременные, нужные такие слова! Возлюбленный её бел и румян, лучше десяти тысяч других, и уста его – сладость.

Она распахнула правую дверцу ему навстречу.

– Я беспокоилась за тебя, любимый. Как ты?

– Всё в порядке, девочка.

Плюхнувшись на пассажирское сиденье, Октябрь пристегнулся ремнём безопасности и с нарочитой ленцой оглянулся по сторонам. Убедившись в том, что никто на них не пялится, он, продолжая улыбаться, размахнулся и смачно съездил Агате по физиономии.

Голова её дёрнулась, во рту стало солоно. Потрясенная, она молчала, боясь расплакаться.

– Заводи, поехали, – приказал Октябрь и отвернулся.

Агата послушно повернула ключ в замке зажигания и рывком подала вперед рычаг переключения скоростей. Машина резко прыгнула вперёд и покатила по безлюдной улице.

– Ты что, корова, водить разучилась? – злобно спросил Октябрь. – По-моему, достаточно того, что у тебя нет мозгов. Если ты ещё и водить автомобиль не умеешь, то зачем ты мне вообще тогда нужна?

– За что ты меня так, любимый? – жалобно спросила девушка.

– За то, что надо быть или полной дурой, или проклятым предателем, чтобы в двух шагах от меня, ожидающего встречи с крайне важным и нужным нашему делу человеком, устроить стрельбу среди бела дня, в центре города!.. Скажи спасибо, что ты легко отделалась. Тебе за это надо не по морде съездить один раз, а избить до полусмерти, а потом разобрать твое поведение на партийном собрании и вынести приговор, сама знаешь, какой. Впрочем, кто сказал, что ты уже отделалась?..

– Но, Октябрито…

– Что?!. Что “Октябрито”?!. Наверное, уже вся полиция города гоняется теперь за нами с нашими портретами в руках!..

Агата в ужасе оглянулась по сторонам, ожидая увидеть вокруг машины толпу полицейских с фанерными портретами в руках, как на предвыборном митинге в поддержку правящей партии в Лиме, где они с Октябрем в прошлом году отличились тем, что припарковали посреди толпы “пикап” с тремя чемоданами взрывчатки.

– Как это? – спросила она. – Нас что, сфотографировали там, в парке аттракционов?..

– Ну, знаешь, ты и впрямь без мозгов, женщина! Там тысячу человек видели, как ты стреляла, так что у полиции наверняка есть теперь твой фоторобот.

– Ну, Октябрито, любимый, этого совсем не нужно бояться. Я много раз стреляла в проклятых грингос, но никогда ещё на меня не делали за это фоторобот!..

– Ты уверена, что это был гринго?

Агата на минуту задумалась, потом сказала:

– Даже если это был не гринго, то это наверняка был правительственный чиновник, а их жалеть тоже не нужно, потому что всё правительство давно снюхалось с проклятыми грингос.

– Молись, женщина, молись, чтобы на этот раз не нашлось храбреца или жадной сволочи, который бы тебя описал полиции!..

– Не найдётся, Октябрито. Народ на нашей стороне. Никто не будет жалеть бешеного пса. Ах, как жалко, любимый, что не оказалось под рукой аэрозольного баллончика, чтобы написать на ближайшем заборе…

– Ты можешь помолчать, проклятая сука?

Набухшие поначалу, а потом подсохшие было виноградины опять наполнились слезами. Хорошо, что Октябрь не смотрел в её сторону.

– Включи-ка радио, женщина! – приказал Октябрь, мучимый нехорошим предчувствием.

Минут пять они молча слушали радио. Агата кусала губы, стараясь не встречаться взглядом с любовником.

– Проклятого гринго, говоришь? – спросил Октябрь.

– Он выглядел, как типичный северянин… – еле слышно пробормотала девушка. – И одет, как иностранец.

– А как же он ещё должен выглядеть, если он ruso? – резонно сказал Октябрь и замолчал.

Он меня зарежет, подумала Агата. И правильно сделает. Если не зарежет – я сама зарежусь. И очень даже запросто. Сегодня же ночью.

– Ладно. Останови здесь. Ты поедешь в Акапулько одна!

– А ты, Октябрито?.. Останешься здесь?.

– А я поеду на такси, дура! Дай денег.

– Но, querido, на такси ехать небезопасно, это вопреки…

– Дьявол!!! – расхохотался Октябрь. – Яйца учат курицу! Давай деньги и заткнись.

– Вот, возьми. Правда, у меня мало осталось. Доехать до дому тебе не хватит.

– Кто собирается ехать на такси до дому, идиотка? Я доеду до Куэрнаваке, там ты меня подберёшь. Я буду ждать тебя в мерендеро[18] на бензоколонке у въезда в город. Покрутись здесь двадцать минут, потом езжай к месту встречи.

Октябрь вышел из машины, прошёл пять метров по тротуару, а потом вдруг мастерски исчез. Вот уж воистину – отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушёл.

Проводив его взглядом, Агата приникла к зеркалу заднего вида. Нет ли пятна на ней – следа от пощечины?

Не смотрите на меня, что я смугла – солнце, ливийское солнце опалило меня; нежная, как шкурка у melocotones[19], кожа лица лишь немного покраснела, самую малость. Если опустить окно и поехать с ветерком – свежий горячий воздух обдует, промассирует кожу и на подъезде к Куэрнаваке от красноты не останется и следа.

Внезапно она поймала себя на странном чувстве: несмотря на приказ, ей почему-то не хотелось ехать в Куэрнаваке и забирать там любимого в закусочной на бензоколонке.

Как же так?

Она приблизила лицо вплотную к зеркалу. Это нарушение дисциплины, сказала она своему отражению. Это… это маленький мачетито в спину революции.

Компаньеро Че говорил, что если в сердце твоём только шевельнулось сомнение в праведности дела, которому служишь – вырви из своей груди предательское сердце, и пусть бездомные собаки, рыча и кусая друг друга, сожрут покатившееся в пыль никчёмное сердце твое!

И тут вдруг чёрные виноградины её глаз стали стремительно набухать прозрачной, недостойной настоящего компаньеро влагой, и она, изо всех сил презирая себя, разревелась, как…

…как курицеголовая домохозяйка, у которой пирог сгорел, муж загулял, сын играет в бейсбол, а дочь снюхалась с грингос, и те сделали её наркоманкой…

Глава 7. Я вас научу родину любить!

У генерал-майора Государственной Безопасности Петрова Э.А. брови были тонкие и нервные, как две институтки. Его малахитовая авторучка ездила туда-сюда по бумаге, но стоявший перед ним навытяжку Курочкин понимал, что генерал-майор гонит ему дуру: ни черта не пишет, а только притворяется.

А может, меня крестили в детстве, пришла в голову Курочкина красивая и неожиданная идея. Может, меня, когда я был совсем ещё дитя, месяцев двух от роду, и ничего не соображал, тайком от отца и деда понесли в какой-нибудь полуразорённый храм, завернув в одеяло и сунув в беззубый рот соску с молоком, чтобы я нечаянным криком не привлёк ничьего внимания, а там моего приноса дожидался батюшка… И, может, я сразу приобщился Божьей Благодати. И Канцелярия Небесная приставила ко мне личного вертухая, то есть ангела-хранителя, моего ангела-хранителя, и больше ничьего, и вот с тех пор он постоянно витает надо мной, добрый дух, хранит меня от всех напастей, и если я сейчас как следует помолюсь Богу, то он, мой ангел-хранитель, подхватит мою молитву, идущую из самого сердца, упакует её в красивый конверт, шлёпнет на конверте печать “срочно, лично в руки” и отнесёт конверт наверх, Самому?

Только как молиться? Если б я знал. Отче наш, иже еси на небеси. Вот и все мои познания в богословии. Отче наш, иже еси на небеси. А может, этого и достаточно? Если повторить это фразу тысячу раз?.. Две тысячи?..

Генерал-майор потанцевал бровями, и Курочкин с оглушительной ясностью понял, что никто никогда тайком ни от кого его не крестил, потому что попросту некому было этим заняться. Бабка по отцу, известная в своё время всей Москве Сима-комсомолка, в девичестве Сара Зильберштейн, не могла этого сделать потому, что сгинула в ГУЛАГе задолго до рождения внука. Бабка по матери, преподававшая в ВЗПИ научный коммунизм, не сделала бы этого по идеологическим соображениям. А мамаша… мамаша – та, наверное, по гносеологическим, ибо, хоть и повесила после героической гибели супруга крестик на белую грудь, тем не менее сроду знать не знала, что такое религия, зачем детей крестят, а главное, не интересовалась.

Батяня бы ей поинтересовался.

Петров перестал изображать из себя писателя, отложил в сторону малахитовую авторучку и мрачно взглянул на Курочкина из-под прыгнувших к переносице бровей.

У Курочкина стало пусто в животе. Помни про сфинктер, сказал он себе. Не то это будет последняя стадия твоего позора.

В разведшколе СВР в Балашихе на семинарах по экстремальным ситуациям инструктор всегда говорил им: помни про сфинктер. Обделавшегося шпиона колют в три раза быстрее. Хоть Курочкин в данный момент не шпион и колоться ему не в чем, кроме как в исключительной хитрожопости, что для разведчика вовсе и не преступление, всё равно ему крайне не хотелось бы осрамиться перед генерал-майором.

Молчание в кабинете резидента сделалось гнетущим. В кабинете было душно – что-то, как это тут всегда случается в самую жару, стряслось с кондиционерами, и вместо нежного прохладного сквознячка квадратные пасти вентиляционных отверстий мерно смердели тяжёлым и вонючим. Холёная рука резидента поползла по столешнице, судорожно цепляясь за исписанные листы бумаги, и листы посыпались на пол вместе с малахитовой авторучкой.

Помни про сфинктер, сказал себе старший лейтенант.

– Ну что, – обманчиво добродушным тоном начал резидент свой монолог. – Как вас там… Уточкин?.. Н-да… Нормального человека такой фамилией не назовут… Так что, сразу признаетесь во всём, или на конвейер вас определить?

– В чём, трщ грлмр?

При обычных обстоятельствах, не экстремальных, воинские звания, даже самые высокие, в стенах резидентуры вслух произносить возбранялось. Но теперь нужно было помнить про сфинктер. “Трщ грлмр” этому способствовало, а “Эдуард Авксентьевич” могло привести к непредсказуемым последствиям.

– Калифорнийский скунс вам товарищ! – голос Петрова зазвенел и раскалился. – На кого работаете, вашу мать?!.

– На внешнюю разведку Российской Федерации, – пробормотал Курочкин, отчаянно помня про сфинктер.

– Что ж вы в таком случае своего товарища боевого от пули не спасли?

– Я же вам уже рассказывал, трщ грлмр.

Петров грохнул кулаком по столу. Пока не сильно. Курочкин замолчал, а генерал-майор задумался. Его знаменитые на весь пятый отдел брови встали почти вертикально. Петров любил повторять, что настоящий разведчик должен уметь не только разговаривать бровями как языком, но, если понадобится, и страх ими внушать. Сам Петров этим искусством владел в совершенстве. Зато он никогда не матерился и со всеми подчиненными был исключительно на “вы”.

Пошёл третий час бессмысленного курочкинского стояния пред начальственным оком. Надо сказать, начальство довольно быстро разыскало и выдернуло его из недр Управления Полиции. Он едва успел дорисовать портрет террористки, дать подписку о невыезде (которую в Управлении брать с него очень не хотели) и письменное обязательство опознать подозреваемую в случае её задержания. На портрет мужика, за которым следил покойник, времени не хватило. Впрочем, Курочкин видел его, в основном, со спины, и нарисовать его так же чётко, как бабу, всё равно бы не смог. Насчёт подписки и обязательства ему ещё только предстояло доложиться генерал-майору, и это пугало его более всего. Сколько он ни говорил себе, что рано или поздно настанет пора раскрыть рот и обломать генерал-майору, как говорят на Родине, куда Курочкину очень не хотелось возвращаться, кайф, решиться он на это всё никак не мог.

Страшно.

– Так почему же вы… Рябочкин, сразу консула не потребовали, как вас учили? – задушевно, но без улыбки спросил Петров.

– Напугался, трщ грлмр, испанский язык позабыл под действием шока.

На семинарах по поведению на допросах инструктор всегда говорил им: когда тебя колет враг, или начальство арбуз вкатывает, – лучше казаться робким и глупым, чем наглым и хитрожопым. Пока сапогом по рёбрам не перепадет.

– По-испански консул будет – consul, придурок! – Петров опять начал набирать обороты, но Курочкин-то знал, что это пока только цветочки, ягодки начнутся, когда он ему скажет про подписку о невыезде. – Не consulo, не consulito, не consulininasto!!! Ничего, вспомните вы у меня испанский язык, вспомните, лейтенант. Вы ещё будете его молодым якутам преподавать, сидя на льдине! Ладно, что я тут с вами время теряю. Значит, завтра же в самолет – и в Москву. Там специалисты вам язык-то быстро напомнят.

– Нельзя меня в Москву, трщ грлмр, – пролепетал Курочкин, умирая от страха.

Настал ответственный момент.

– Почему это нельзя? – Петров посмотрел на наглеца с плотоядным интересом.

– Подписка… – еле выдавил из себя Курочкин.

– Что?! – гаркнул генерал-майор. – Не слышу!..

– Они с меня подписку взяли о невыезде и обязательство явиться на опознание, – понёс Курочкин на одном дыхании, – я получаюсь единственный свидетель нельзя меня в Москву скандал будет международный.

Генерал-майор побагровел и выдохнул из себя воздух с такой силой, что Курочкин покачнулся и неожиданно для себя икнул. Знаменитые генеральские брови образовали два прямых угла, вершинами воткнувшиеся в веки. В течение следующих пяти минут ничто, кроме свистящего сопенья генерал-майора и судорожного иканья старшего лейтенанта, не нарушало тишины в душном кабинете резидента. Их дуэт звучал довольно слаженно: на один соп-высоп Петрова приходился один ик Курочкина.

– Что ж все такие мудаки-то вокруг, – каким-то плаксивым шепотом заговорил генерал-майор. – Нет, я спрашиваю, что ж, что случилось… почему все сплошные мудаки стали вокруг? А? – и неожиданно заорал: – Ведь ни одного, ни одного нормального вокруг меня! Ведь это школа для дебилов какая-то! Всероссийская кузница дебилов! Присылают на мою голову блатных, а потом требуют результатов… Результат им, говорят, давай! Слышите, вы, урод? Кто, кто мне скажет, где богатыри, где эти акулы разведки, золотой генофонд мирового подполья? Где они, все эти скромные гении с мускулистым интеллектом, с которыми я когда-то начинал? А? Вы не знаете, лейтенант Ярочкин? А я знаю. И вам сейчас скажу. Они сидят в кожаных креслах управляющих банков, директоров телекомпаний, нефтяных королей и просто в скромных жакузи на своих пятиэтажных дачах в Подмосковье или во Флориде. Они сидят, посматривая сверху на нас с вами, лейтенант Корочкин, и посмеиваются… над кем? Не знаете? Вы ничего не знаете. Следующая ваша служба будет – заносить хвосты атомным бомбам на курорте Новая Земля, ясно вам? Под трибунал пойдете, умник! Так вот: они посмеиваются – надо мной! Над последним идеалистом в этой стране. Не в этой, где мы сейчас, а той, для вящей славы и величия которой мы тут все горбатимся. Кроме вас, конечно. Ведь вы самый умный, самый хитрый. Мы, простые рядовые чекисты, вам в подмётки не годимся. Мы, незатейливые служаки, суть простое пушечное мясо. Сегодня враги завалили майора Сергомасова. Вы дали им подписку о невыезде. Завтра завалят меня. Вы дадите им обязательство работать на их Контору. Послезавтра взорвут в Кремле ядерный заряд. Вы, вероятно, предполагаете попрать его дымящиеся развалины копытом белого коня? Нет? Сесть на гору обугленных трупов со скипетром в руке и шапкой Мономаха на этой скворешне, которая по недоразумению зовется вашей головой? Вы скрипите зубами! Вы нагло икаете! Вам не нравятся мои слова! Может, вы полагаете, что я буду вам препятствовать в этом? Ничуть!!! Теперь мне не жалко тех кретинов, которые развалили лучшую в мире разведку и пока сидят там. Мне жалко памятник архитектуры, молодой человек. Мне жалко моих внуков, которые не увидят этих зубчатых стен. Потому что рано или поздно наступит момент, когда на каждом зубце будет висеть по такому, как вы, лейтенант Пёрочкин. И по одному деятелю из тех, кто приложил свою нечистую руку к развалу мировой державы. И ещё – по одному жадному и лживому щелкоперу. И по одному банкиру. И по одному топ-менеджеру. Вам ясно, лейтенант Курочкинд? Подписчик херов! Серебряков!

Дверь скрипнула, и молодчик в чёрном костюме с галстуком, торчащим вбок, внёс в кабинет резидента редкостно омерзительную рожу. Он встал на пороге, наблюдая вечную, как мир, композицию, мильон тыща первую репродукцию известной картины художника Ге, и полное удовлетворение от предстоящей ему работы нарисовалось на его широкой морде. При виде этой жуткой фигуры несчастный Курочкин прямо-таки зашелся в икоте.

– Серебряков, у нас есть бокс без окон без дверей? – спросил резидент. Гангстер задумался.

– Без дверей – нет, – рассудительно сказал он. – Без окон – сколько угодно.

Настала пора задуматься резиденту. Гангстер решил прийти шефу на помощь.

– Без окон с одной дверью пойдёт? – спросил он.

– Вполне, – сказал резидент. – Вы чувствуете, лейтенант Харечкин, сколь огромна ваша вина, если мне за всю службу здесь приходится пользоваться кандеем в первый раз? В первый раз!.. То есть, до вас не нашлось пока мерзавца, который…

– Меня нельзя в бокс… – пролепетал Курочкин, вернее, то, что от него осталось после непрерывной икоты и убийственного монолога шефа.

– Это почему же? – спросил Петров, а гангстер неприятно ухмыльнулся.

– Мне завтра в десять в Прокуратуру на допрос…

Генерал-майор и Серебряков переглянулись. Курочкин икнул в последний раз – и замолчал. Сил у него не осталось даже на это.

– Эдуард Авксентьевич, – осторожно сказал Серебряков.

– Да?

– Может, они там перетопчутся, в Прокуратуре?..

Помни про сфинктер, сказал себе Курочкин. Нафига только я в этом баре кока-колу грёбаную пил…

– Да наверное перетопчутся, – сказал резидент, плотоядно вглядываясь в старшего лейтенанта. – А, Херочкин? Ведь перетопчутся? А? Не верите? Да через двадцать минут сюда телеграмма придет на чистом испанском языке о том, что мамашу вашу парализовало и некому ей стакан воды подать. Хотите? Что скажете?..

Какое там сказать – старший лейтенант и вздохнуть-то не мог уже от охватившего его ужаса. Он ясно осознал, что перед ним стоят люди, которые могут сделать с ним всё, что им заблагорассудится. Ну, абсолютно всё. Плюя с высокой колокольни на его желания, его анатомию, вероисповедание, гражданские права, талант художника, на всё! Не исключено, что кто-нибудь уже колет его мамке в мягкий бок нечто такое, отчего её и впрямь разобьет паралич – на случай, если маньянская контрразведка решит проверить, правда ли по делу так скоропостижно покинул их гостеприимную страну третий секретарь посольства сеньор Kurochkin, или, так сказать, ему пришлось?.. Какое пришлось, сеньоры! Не надо грязи! Пожалте посмотреть!.. И – глядишь – мчится кавалькада “мерседесов” на Большие Каменщики, а там, ко всеобщему удовлетворению, – неподвижная безмолвная маманя и, рядом, на коленях, – безутешный сынок, горько рыдающий от тройной дозы скополамина…

Бесы крестили меня, подумал (или вспомнил?) Курочкин. Всех нас. В грязной купели всех нас бесы крестили. Поганым ведром воду таскали. Копытом на затылке пятиконечную звезду, обрезанный могендовид малевали…

– …вы слышите, Ряшечкин?.. Хрюшечкин?.. Извращушечкин?.. И Генеральный Прокурор страны Маньяны скажет на вашей могиле, наверное, скажет, мы все, скажет, были по-своему несправедливы к покойнику… М-м-да, скажет, такой молодой, и такая мучительная смерть от безымянных хулиганов…

Но Курочкин больше не слышал генерал-майора. Ни единого слова не доносилось до него сквозь полную неземного света пелену, которая внезапно окутала его со всех сторон. Свет лился откуда-то сверху, но не от неоновой лампы под потолком, а откуда-то ещё свыше. Старший лейтенант поднял голову и произнёс громко и отчетливо:

– Отче наш небесный! Да святится имя Твоё! Да будет царствие Твоё!

– Что он несет?!. – лицо генерал-майора вытянулось, а брови опали.

– А ты сгинь! – строго сказал ему Курочкин.

– Я щас кому-то сгину, – процедил Петров сквозь зубы и привстал со стула.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь! – заорал Курочкин, задрав голову ещё выше, а палец указательный наставляя на генерал-майора. – И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого!!!

Серебряков, не дожидаясь приказа, уже волок Курочкина в бокс без окон с одной дверью.

– И… и… и отпусти нам долги наши!.. – донеслось из коридора, после чего дверь захлопнулась, и наступила тишина.

Петров поднял с пола малахитовую авторучку и почесал ею свои знаменитые брови. Лукавил он, конечно, лукавил. С одной стороны, ясна фишка, никто и ничто не помешало бы ему эвакуировать несчастного Курочкина на Родину. Но, с другой стороны, уж такие времена настали на дворе, что высокое начальство на это резонно сказало бы: а зачем? На хрена он нам нужен тут, твой Курочкин? На конвейер его ставить? А на хрена нам эта головная боль, если мы с маньянцами уже десять лет как пхай-пхай? А? Из-за твоего мудачонка международную обстановку портить, препятствуя правосудию маньянскому? Эдик, ты что, совсем дурак? Мозги от тропической жары расплавились? Выкинь его из службы, пусть третьим секретарем пашет, полиции помогает. Поможет – отзовем в родные пенаты. Не поможет – пусть там крутится, пока срок его не выйдет. Тогда мы ему зарплату перестанем платить. Пусть Прокуратура маньянская его содержит. Посмотрим тогда, сколько он продержится. Всё равно ведь вернётся рано или поздно, куда денется. А эвакуация – ну совершенно незачем. Совершенно.

Вот что высокое начальство сказало бы Петрову, обратись он за разрешением на эвакуацию.

И правильно бы сделало.

И – ладно, забудем, наконец, про Курочкина. Достаточно с него вербальной порки и в кандее посидит до девяти утра. И пусть идет в Прокуратуру. Пусть там днюет и ночует. Господь с ним.

Вошёл Серебряков, взглядом показал шефу, что с клиентом – полный порядок и молча встал на пороге.

– Ну, что стоите, как столб? – спросил Петров после некоторой паузы. – Заняться нечем?

Серебряков молча пожал плечами и ни малейшего желания уходить не проявил. Видно, впрямь нечем было молодцу заняться.

– Ну, не знаю я, не знаю! – раздраженно заговорил генерал-майор. – Не знаю пока! Дайте встречусь с ними – может, они мне скажут. А пока – ничего не знаю!

На лице громилы появилось подобие некоторого удовлетворения. Он повернулся и вышел, негромко притворив за собою дверь.

Петров нажал в столе неприметную кнопку и сказал в пространство:

– Голубева ко мне!

Через минуту в кабинет с чемоданчиком в руке вошёл не по возрасту лысый лейтенант Голубев – дежурный по связи.

– Проверьте седьмую линию, – приказал резидент.

Голубев подошёл к столу, на котором стояло восемь телефонных аппаратов, раскрыл чемоданчик и сунул в один из аппаратов какие-то разноцветные провода. Затем он достал из чемоданчика наушники необычной формы, надел их на лысый череп и чем-то щелкнул. Минуты полторы он внимательно прислушивался, затем сложил всё обратно в чемоданчик и сказал:

– Чисто.

– Свободны, – сказал резидент и, как только дверь за Голубевым закрылась, набрал на защищенном от прослушиваний аппарате почти никому не известный номер. Трубку сняли после второго гудка.

– Hi, Billy, – с несколько фальшивой весёлостью сказал в трубку Петров. – How are you[20]?

– Hi, Эдик, – ответили ему. – Ти можеш каварит пха-рюски. Я отин. Just a sec[21], только виклютчю тиви.

– Что, смотришь? – фальшиво усмехнулся резидент.

– Смотрью, смотрью! – радостно заквохтал Билли.

– Интересно? – мрачно спросил Петров.

– Ошен, ошен интересно! – заверил его Билли. – Очшен!

Чертову цээрушнику – как автомобилю «жигули» ‑ всегда требовался некоторый филологический разогрев, после чего он вполне мог говорить по-русски почти без всякого акцента.

– Как насчёт ланча тет-а-тет? – спросил слегка уязвлённый резидент.

– O'key, – сказал невидимый собеседник. – Только для ланча несколько поздно-уато. Назовем это “ужин”. Где?..

– Как насчёт “El Manzanito”? Прямо сейчас?

– O'key.

Глава 8. Чтобы служба мёдом не казалась

Хорошо, что солнце перед закатом уже не такое свински яркое. Это кайф. Конечно, служба здесь – не бей лежачего, не суши стоячего, но даже в этой лафовейшей из житух есть свои неудобства. Тёмные очки, например, надевать нельзя категорически. Шляпой или какой другой сомбрерой закрывать морду, которая не привыкла к тропическому солнцу и никогда не привыкнет, тоже не моги. Жарься до рези в глазах, до обморока, но не прячь личину от мирных жителей страны Маньяны. Руки не смей засовывать в карманы. Весь ты с ног до головы обязанный быть на виду у честных маньянцев, как фреска на фасаде здания штаб-квартиры Национально-Революционной Партии. Весь твой экстерьер должен быть настежь открыт интересующимся тобою гражданам. Тогда им будет меньше дела до твоего интерьера.

И ни при каких обстоятельствах не употребляй множественное число первого лица. Никаких nosotres – “мы” ‑ быть в твоей жизни не должно. Vosotros[22] – пожалуйста. Ud, Uds, ellos, ellas[23] – сколько угодно. Только “нас” – нет в природе. Нет, и всё.

А есть – yo, то есть я, боливийский беженец Иван Досуарес. Я иду по предвечерней маньянской столице, по злачному району Канделария, как ленивый фраер, не спеша, бесстрастно поглядывая по сторонам, постригивая глазами тёлок, но без всякого нахальства, без намёка, без вечернего сексапила, без утробного самцовского рева и клацанья рогами. И не только потому, прекрасные сеньоры, что мне хватило на сегодня безымянной блондинки в номере отеля, телефон которой я стёр из памяти своего мобильника едва вышедши из отеля, но и потому, что есть у меня сегодня ещё и другие дела. Я – волк, я – кот, я – гиена, я – заяц. У меня большие уши, у меня хитрые повадки, у меня острые зубы, у меня мягкие подушечки на лапках. Я готовлюсь к войне.

Иван ещё в прошлое посещение столицы приметил в самом сердце каменных джунглей стометровый проходной коридор шириной метра четыре, заваленный мусором и донельзя загаженный.

Справа и слева тянулись серые кирпичные стены без окон. В проулок выходили три двери. За двумя из них, по прикидкам Ивана, должны были находиться чёрные ходы забегаловок. Что было за третьей дверью – Иван не знал. Но явно не контрразведка.

То, что проулок был загажен, играло на руку: лишний раз человек сюда не полезет, а если полезет, то исключительно для того, чтобы справить нужду, стало быть, мало шансов, что заподозрят завернувшего сюда в злых намерениях, а если и заподозрят, то будет чем отбрехаться: зашел, дескать, пописать, как всякий маньянец себе позволяет в вечерний час, что в этом такого?

Когда Иван свернул в узкую щель между восьмиэтажными каменными домами, в его распоряжении оставалось восемнадцать минут сорок секунд светлого времени. Пройдя метров двадцать, он оглянулся. Нет, никто не заинтересовался широкоплечим парнем, зачем-то заглянувшим туда, куда благонамеренные граждане заглядывать привычки не имеют. Да и народу на улице было пока немного: весёлый район Канделария наполнялся разухабистой толпой только с наступлением ночи.

Настанет ночь, и вылезут из щелей, подобной этой, подонки рода человеческого – омерзительные амары со своими важничающими толстожопыми шмаровозами в белых шляпах и цепях. Секс за деньги Иван считал извращением. Особенно в Маньяне. Лезть к этим страшным ночным уличным трещинам: наглым, щербатым, вонючим, полупьяным, грязноватым… когда днём вокруг столько прекрасных неохоженных телок, только и мечтающих отдаться нормальному парню, и без всяких денег. Е-рун-да-с.

Опять думаю по-русски, одернул себя Иван. Пора переходить на гишпанский, блин. Как в экстернатуре учили. Первая же “япона мать” на маньянской территории будет и последней. Всё, сказал он себе. С понедельника – по-русски больше не думаю. Только по-гишпански с боливийским акцентом.

А “япона мать” – она как икота, как любовь к родине: проистекает ниоткуда и уходит в никуда. Выпил лишнего – а шпиону иногда без этого впрямую не обойтись – и закоротило мозгу на летучее выражение. Потом рассказывай удивлённому собеседнику, что это ритуальное заклинание шаманов племени гуарани.

Впрочем, покамест Ивану напиваться в Маньяне не приходилось ни разу. Производственной надобности не было, а так ‑ его никогда к алкоголю не тянуло. Это отчасти и понятно: из человека, оставшегося сиротой во младенчестве оттого, что папка по пьяни зарубил мамку топором, за что был карательным органом должным образом немедленно покаран, – из такого человека навряд ли вырастет Омар Хайям с его алкогольными апологиями.

Дойдя до середины проулка, Иван увидел в стене проём глубиной метра в полтора, а там – водосточную трубу и водосточный люк с решеткой. Он даже не удивился тому, что нашёл здесь идеальное место для тайника. Интуиция, господа! Чему-то всё-таки успели научить его в ГРУшной экстернатуре!

Еще раз оглянувшись – в том, что он оглядывался, как раз не было ничего подозрительного: ну, стесняется человек принародно обнажать свою пиписку – Иван скрылся в проёме. Там он присел на корточки и просунул руку сквозь решетку. Так и есть: под решеткой с одной стороны – ниша, которую глазами не увидишь, как шею не изгибай. Прямо все удобства для шпионов. Правда, сюда гадят. Ну, что ж – издержки профессии. Зато и надёжности больше.

Тайник нельзя устраивать в абсолютно идеальном месте. Как-то Иван, ползая по парку Чепультепек, обнаружил такой шикарный закоулок, что ни с какой стороны невозможно было бы подкопаться: и сухо, и чисто, и спокойно, и никому не видно, и он сунул туда руку – а там чей-то револьвер в полиэтилене дожидается хозяина. Иван тут же вернул пушку на место, и полиэтилен со своими пальчиками тоже там оставил, и смылся оттуда как можно скорей. Можно сказать, поддался панике. А ведь не поддаваться панике его тоже специально учили.

Ну ладно, тайничок номер шестнадцать дробь ноль три, будем считать, готов. Иван поднялся на ноги, и тут кто-то сзади резко заломил ему руку.

Ну вот, взяли. Главное, без паники, сказал себе Иван. Впадая в панику, ты только ускоряешь свой провал. Никаких нет оснований для паники. Взяли, и взяли. Всех рано или поздно берут. Абсолютно никаких нет оснований.

Как нет, если есть, крикнула в ответ та часть его мозга, где находился отдел паники. Как нет, если наступил здец3.14, и тебя сейчас поволокут в подвалы местной лубянки гениталии дверью зажимать!..

Тут село солнце, и в три секунды, как это всегда бывает в тропиках, наступила ночь. Чьи-то руки нетерпеливо обшаривали карманы Ивана Досуареса. Как минимум два человека усердно сопели в его широкую спину. Исходившее от них зловоние отчасти успокоило Ивана: навряд ли агенты спецслужб будут специально блевать за углом прежде чем брать на тайнике русского шпиона, как бы им не был омерзителен этот тип людей.

– В чем дело-то? – нервно спросил Иван, глядя под ноги: руку ему заломили довольно сильно, приходилось стоять в дурацкой позе, на полусогнутых, чуть не упираясь репой в стену.

Как трудно из бытовой реальности с ходу перестраиваться в шпионскую ирреальность!

– Молчи, козёл, – сказали ему. – Покуда тебя не прирезали.

Так это грабят меня, подумал Иван. Что будем делать? Караул кричать? Ерунда. В стране Маньяне ни до кого не докричишься. Тем более что я, похоже, залез на территорию этих ублюдков. Придется покориться обстоятельствам. Как бы по башке не дали.

Кто это, интересно, просто гоп-стопники, которые этот закоулок пасут, или мехильяносы? Если вторые – то точно дадут по башке.

Такие ситуации в Консерватории тоже проигрывались. Ивана учили: если придется драться – дерись, но так, чтобы тебя побили. Но не сильно. Тогда ты победишь, потому что у всех вызовешь сочувствие. А лучше старайся до этого дело не доводить. Какой бы ни был накал страстей – любую драку можно пресечь вовремя сказанным словом.

Тебя бы сюда, мысленно обратился Иван к своему инструктору. Интересно, какое же слово я должен сейчас сказать этим уродам, чтобы они тут меня не похоронили в тайнике номер шестнадцать дробь ноль три?.. В моем же тайнике меня же и не похоронили.

Запомни, твое дело не челюсти сокрушать, говорил ему инструктор. Не глазунью делать из хозяйства противника метким мае-гери. Не шею с хрустом ему сворачивать. Для этой фигни в Красной Армии штыки найдутся. Твое дело – трахаться со зверской силой.

Как бы меня самого сейчас… не трахнули со зверской силой, подумал стоящий раком старший лейтенант. Вот суки, руку-то как профессионально заломали, и не трепыхнёшься.

Позади него кто-то зажёг фонарик и хриплым голосом прочитал:

– Иван Хосе Мария Досуарес. Монтеррей. Сесарио, ты знаешь, где этот Монтеррей?

Бумажник вскрыли, понял Иван. Там у меня водительские права… были… и билет на самолёт.

– Да не больше чем ты, – отозвался Сесарио, смердя Ивану в спину перегаром.

– Твой самолет через три часа, риэлтер, – Иван почувствовал, как бумажник кладут ему обратно в карман. – Мы там оставили тебе пятёрку. Как раз хватит доехать на автобусе до аэропорта.

– Спасибо, сеньор полицейский, – ответил Иван.

– Ух ты! Сесарио, у этого парня на жопе глаз! Ну-ка, спусти с него штаны, пускай поморгает!

– Не надо, уважаемый сеньор, – взмолился Иван. – Я просто так сказал. Ляпнул сам не знаю что.

Он никак не мог привыкнуть к маньянской манере охранять его гражданские права. Впрочем, и в его родной Нижегородской губернии такой способ тоже вполне практиковался.

– То-то же, – сказал полицейский с добродушием, что и не удивительно, если учесть, что в бумажнике у Ивана лежало без малого четыреста монет. – Ладно, Досуарес из Монтеррея, обещаешь нам стоять тут не разгибаясь пять минут, или тебя дубинкой по мозжечку охреначить?

– Обещаю, сеньор!

– Мамой клянешься?

– Клянусь!

– Чем?

– Мамой, сеньор!

– Родной любимой мамой?

– Так точно, сеньор!

– Ну ладно. Стой как стоишь.

Руку отпустили. Иван простоял не двигаясь и не разгибаясь ровно пять минут. С маньянской полицией шутки плохи, это ему было известно даже очень хорошо. Сказали, что охреначат по мозжечку – и охреначили бы.

Да, похоже, это не лучшее место для тайника. А жаль. И новый искать уже некогда – времени осталось, действительно, только добраться до автобуса и ‑ в аэропорт.

Он взглянул на запястье. Там было пустынное безвременье. Купленный всего две недели назад “Ролекс” бандюги от правопорядка тоже унесли с собой, сучары, волки позорные.

Примерно в это же время в трёх сотнях миль от всего происходящего ещё один человек, сроду не бывший любителем телевидения, с нарастающим интересом пялился в голубой экран. Хотя поначалу не собирался ничего смотреть, более того, чуть не швырнул стаканом в слугу-филиппинца, прибежавшего к нему с пультом дистанционного управления в руке. Человек смотрел в экран, потирал обширную лысину, потел и трезвел на глазах. Затем он вскочил на ноги с такой резвостью, что не удержал вертикального положения своего тела, грузноватого, но довольно ещё тренированного, и свалился прямо на пальму в бочке. Филиппинец, не смея вмешиваться, почтительно наблюдал всю эту аэробику из-под навеса, где была густая тень.

Вдоволь наобнимавшись с поверженным деревом, человек кое-как поднялся на ноги, отряхнулся и, сделав пять шагов в сторону бассейна, плюхнулся в прохладную воду прямо в одежде. Через тридцать секунд глаза его приобрели осмысленный вид, он взялся рукой за бортик, выпрыгнул из воды и твёрдой походкой направился к лестнице, оставляя за собой тёмные лужи.

Пройдя в комнату на втором этаже гасиенды, он запер за собой дверь, снял телефонную трубку и набрал номер. Там долго гудело, наконец, ему ответили:

– Алё!

– Aguila[24]! – сказал он. – Аguila, мать твою!

Из трубки вылетело что-то непонятное, кого-то звали к телефону. Ждать пришлось довольно долго. Наконец, он услышал другой голос:

– Это аguila. Какие проблемы, сеньор?

– Телевизор!..

– Э-э-э…

– Включи телевизор, говорю!

Глава 9. Конец Октября

Октябрь восседал в стеклянной закусочной напротив бензоколонки на въезде в Куэрнаваке и с выражением смертельной скуки на скуластой физиономии пялился на дорогу сквозь пыльное стекло. За те два часа, что Агата его не видела, у Октября отросли длинные усы с сединой на кончиках и нижняя челюсть несколько выдвинулась вперед.

Очень грамотно, с одобрением подумала Агата. Мужчина без подбородка усы на своём лице носит, как швабру на излёте. А в комплекте с подбородком получается достаточно гармонично, чтобы не бросаться в глаза каждому встречному-поперечному. Только зачем сидеть у всех на виду – непонятно. Спрятался бы куда-нибудь в тёмный уголок.

Она так подумала, но Октябрю, конечно, ничего не скажет. Яйца курицу не учат. Вообще ничего больше не скажет за весь вечер. Будет молчать, как компаньеро Че в боливийских застенках. Ну его.

Кое-что по мелочи за эти два часа случилось и с Агатой.

Отчего, въехав на бензоколонку, она оставила “феррари” с ключом в замке зажигания на попечение мальчишке, работавшему на заправке, сама же, взяв сумочку, быстрым шагом направилась в дамскую комнату.

Как всегда в воскресный вечер, разнокалиберные автомобили непрерывным потоком ползли в сторону маньянской столицы. Из-за ветровых стекол выглядывали сытые, загорелые, отдохнувшие, обдутые морским солёным ветром морды соотечественников, борьбе за светлое будущее которых Октябрь Гальвес Морене посвятил свою нелёгкую жизнь.

Жизнь эта вплотную подошла к концу, но Октябрь об этом ещё не догадывался. В молодости он очень остро чувствовал опасность. Это, собственно, и помогло ему стать одним из самых дерзких террористов в мире, и ни разу не попасться в лапы властей ни одной из держав, где приходилось ему работать. А облавы на него устраивались ох какие крутые. Вспомнить хотя бы восемьдесят шестой год, Лондон, когда он лично растворил в ванне с серной кислотой Ахмеда Керима Саида и ещё пятерых иракских диссидентов, причем растворял он их в порядке очерёдности, установленной лично Саддамом, и в течение всего этого процесса те, чья очередь ещё не наступила, сидели и седели перед ванной, связанные, с кляпами во ртах, ждали своей очереди. После той развлекухи МИ-5 уже отчетливо дышала Октябрю в затылок, СИС проводила по всей Британии широкомасштабные мероприятия по его поимке, на вокзалах торчали патрули, на дорогах стояли кордоны, шестнадцать вертолётов были задействованы в операции, национальная гвардия прочесывала леса, с базы в Фаслейне все подлодки вышли в море, блокировали побережье, не дали кубинцам, которые должны были снять Октября, даже приблизиться к туманным берегам. И вся эта невообразимая суетня творилась ради одного-единственного человека!.. Да, были времена… Было бы что вспомнить Октябрю, доживи он до старости.

Но этого ему было не суждено.

Да, в восемьдесят шестом году он ещё умел чувствовать ловушки, расставленные на него спецслужбами, задолго до приближения к ним. Он ушёл ото всех, залёг на дно в Нортгемптоне, где у него была припасена конспиративная квартира, хозяйку которой пришлось придушить во имя Революции, через полтора месяца перебрался в Ньюпорт, откуда под видом итальянского бродяги живым и невредимым добрался до Северной Африки, где был принят в горячие объятия своего друга Муамарито, который на радостях даже велел наградить его ещё одним орденом, хотя, казалось бы, какое дело бессменному председателю Ливийской Джамахирии до иракских диссидентов?

А потом – то ли устал Октябрь, то ли поверил в свою неуязвимость, а, скорее всего, на него расслабляюще подействовала лояльная к терроризму атмосфера Латинской Америки. Он прочно осел тут с восемьдесят девятого года. Если и выезжал за её пределы, так только в краткосрочные отпуска на отдых, оставляя дела на ближайшего помощника своего не очень большого ума Мигеля Эстраду. Да и то в последние два года он никуда и не ездил, а довольствовался Гватемалой в качестве места отдыха и Агатой в качестве любовницы.

Постарел Октябрь.

А это добром не кончается для людей, за которыми их смерть крадется по пятам, как проигравшийся им карточный партнер.

Смерть Октября в этот момент сидела, свесив ножки, на гладкой поверхности мельхиорового шарика со свинцовой начинкой. Этим шариком, как пробкой, был заткнут сверху латунный цилиндрик диаметром в двенадцать миллиметров и длиной в двадцать два с половиной миллиметра. Цилиндрик был набит под завязку белыми кристалликами нитрата целлюлозы, вымоченными в спирто-эфирном растворе. На дне цилиндрика с наружной стороны было написано по кругу: “REM-UMC 45 COLT”, а в центре был чёрный кружок, отчего дно цилиндрика походило на чей-то глаз. Цилиндрик третьим сверху был втиснут в шеренгу своих братьев-близнецов. Тесно прижатые друг к другу, они лежали в наглухо запертой стальной коробке. Путь из этой коробки был только один – наверх. Там начинался длинный круглый тоннель со спиральными бороздами на металлических стенках. Цилиндрикам было известно, что вечной жизни нет. Все они были безнадежно смертны. Когда они умирали, через этот тоннель возносилась к свету их душа, заключенная в свинцовый шарик с мельхиоровой оболочкой. Свет в конце тоннеля цилиндрикам дано было увидеть непосредственно перед смертью. В данный момент никакого света в конце тоннеля не было. Тоннель дальним концом упирался в мягкую телячью кожу. Из неё была сделана кобура, в которой покоился автоматический пистолет “Obregon” сорок пятого калибра, принадлежащий детективу второй категории Рикардо Пиньере, который сидел в данный момент в полицейском “форде”, припаркованном возле павильончика “Fast Food” в центре городка Куэрнаваки, и неспешно попивал из бумажного стаканчика горячий чёрный кофе.

А неподалеку от Пиньеры ещё один человек сидел в своём автомобиле и мучительно боролся с собой. Это был таксист, доставивший Октября из Маньяна-сити в Куэрнаваке. Радио в его потрепанной “тойоте” тараторило не умолкая.

Хотя, когда он высадил ничем, казалось бы, не примечательного пассажира на бензоколонке, он ещё ни о чем таком не подозревал. Он погнал машину дальше, в центр городка, покрутился там в поисках пассажира, никого не нашел, и, встряв в поток автомобилей, поехал домой, ругая этого придурка, который завез его чёрт знает куда, спасибо, хоть дорогу в оба конца оплатил.

Трасса была запружена возвращавшимися с моря маньянцами. Движение шло в три полосы, машины двигались медленно. Таксист к тому времени успел проголодаться, путь домой предстоял не скорый, и, доехав до того места, где он высадил пассажира, он свернул на пятачок перед входом в мерендеро, запер машину и вошёл внутрь.

Первым, кого таксист увидел внутри закусочной, был тот самый его пассажир. Таксист никак не мог ошибиться, несмотря на появившиеся на пассажирской морде фальшивые усы, несмотря на какую-то дрянь, которую пассажир засунул между зубами и нижней губой, чтобы челюсть выступила вперед. Таксист оторопел. Тут-то и сверкнула в его маньянской башке редкая молния озарения. В один миг он связал мельком слышанное им в новостях сообщение о стрельбе в центре города, о том, что объявлены в розыск пузатый мужик пятидесяти пяти лет и молодая баба, со странным поведением своего пассажира.

Как показалось таксисту, пассажир его не заметил. Пассажир неподвижно сидел в углу, меланхолично пялясь в пыльное окно – явно дожидался своей сообщницы.

Таксист иногда посматривал детективные сериалы и знал, что традиционный приём преступников – уходить по одному, а потом соединяться в условленном месте.

Поэтому таксист бочком выбрался из заведения, сел в своё такси, отъехал за бензоколонку и оттуда – сперва из чистого любопытства! – стал наблюдать за освещенным интерьером закусочной. Его интересовало, верна его догадка или не верна. Если верна – то-то будет, о чем рассказать односменщикам за рюмкой кальвадоса в баре на la avenida de Casablanka, куда под утро забредали освежиться и перекусить утомленные маньянские таксисты.

Любопытство оказалось сильнее голода. Чтобы не слышать наглого бурчания в животе, таксист включил радио и пробежался заскорузлыми пальцами по разным радиоканалам.

Тут-то шкура на нём встала дыбом. Он услышал, кого он вёз. И за кем в данный момент следил. Он прекрасно знал, что ребятам такого рода ничего не стоило бы спустить с него с живого вставшую дыбом шкуру, натянуть её на барабан и его же, обесшкуренного, заставить барабанить на этом гнусном инструменте. Несмотря на то, что он являлся тем самым трудовым элементом, права которого эти революционеры поклялись защищать. И это было бы только началом веселья, потому что эти ребятишки и впрямь на выдумки неистощимы. А полигоном для отработки чувства юмора им служил весь, без малого, земной шар.

Трясущейся рукой таксист врубил задний ход, и тут…

И тут по радио сказали, сколько сулит Правительство тому, кто укажет местонахождение объявленных в розыск террористов.

Таксист вернул рычаг коробки передач в нейтральное положение и начал мучительно бороться с собой. Не вылезая из машины. У него подрастали две дочери – это раз. Шестнадцатилетняя племянница, та ещё сучара, Святая Дева Мария – свидетельница, что она сама его опрокинула на кушетку, когда он зашёл к брату Альфредо перехватить двадцатку на новую запаску и не застал ни Альфредо, ни его жены Грасиелы, а застал только эту соплюху, которая предложила дяде выпить, а потом – потом… словом, пошла пятая неделя, а чем дальше, тем дороже будет стоить аборт, так что откладывать не в его интересах, да и сверху придется дать ей приличную сумму, чтобы она не проболталась своему папаше. Это два. Три —…

На счёте “одиннадцать” таксист решился. Тут как раз подъехала “феррари”, из неё вышла девица и помчалась в сортир. Если она приблизится к террористу – иду звонить, решил таксист.

– Ну, наконец-то, – сказал Октябрь. – Давай, скорее, садись сюда. Да не сюда, а туда, спиной к окну. Чтобы меня не было видно снаружи. Да не глазей по сторонам. Сиди тихо, спокойно, закажи официанту что-нибудь, когда он к тебе подойдет.

– А что случилось, Октябрито?

– Нас засекли. Вон там сидит человек в машине и следит за нами. Это таксист, который меня сюда привёз. Подонок. Он обо всем догадался.

– Я же говорила, что надо было нам ехать вместе.

– Заткнись. Зачем только я взял тебя с собой… Да не верти головой, дура!..

– А может, он просто так там сидит? Может, он набирается сил перед тем, как поехать домой?..

– Как же. Он сюда заходил только что. Я сделал вид, что не заметил его, он покрутился тут, потом отъехал и наблюдает за мной уже минут двадцать. Так. Он вылез из своего такси и куда-то пошел. И я даже знаю, куда. Сиди здесь. Не спеши, выпей кока-колы, расплатись за себя и за меня и иди к машине. Заводись и выезжай с бензоколонки. Через пятьдесят метров я к тебе присоединюсь.

Октябрь вышел из-за стола и направился к выходу. Встретившись взглядом с официантом, он улыбнулся ему виноватой улыбкой: дескать, ничего не поделаешь, проблемы с желудком, возраст, амиго, подойди пока к моей девушке, я мигом, – шагнул с порога и растворился в сумерках. Здорово у него получается, вздохнула Агата. Мне так ещё учиться и учиться… Она повернулась к подошедшему официанту.

Да нет, вовсе и не здорово, на самом-то деле. Когда Октябрь неслышно приблизился к телефонной будке с выбитыми, как на заказ, стеклами, проклятый таксист уже успел наболтать лишнего в пахнущую воскресной блевотиной чёрную трубку. Тонкое четырехдюймовое лезвие мягко вошло ему под ухо, в один миг решив все его одиннадцать проблем, и он умер ещё до того, как ноги его подогнулись, тело обмякло, и, поддерживаемый за талию Октябрем, он осел на залитый мочой резиновый пол.

Октябрь выдернул лезвие – как всегда, назад оно выходило с куда большим трудом, чем вперед, – отдёрнул руку, чтобы не запачкаться густой чёрной кровью, хлынувшей на резиновый пол телефонной будки, обтёр миниатюрный клинок о рубашку убитого таксиста и засунул оружие в специальный неприметный кармашек на кожаном ремне. Не забыл он заодно обшарить карманы убитого, вытащив пачку банкнот и документы, чтобы придать случившемуся видимость ограбления. После этого он шагнул в заросли, окружавшие бензоколонку, и пропал в ночи.

Когда Агата, отъехав от бензоколонки ровно на пятьдесят метров, притормозила у обочины, Октябрь был уже там. Он шагнул из кустов и сел в машину. Всё произошло так быстро, что никто бы ничего не заметил, если бы даже и смотрел в их сторону.

– Гони, – сказал Октябрь.

Агата дала по газам.

– Да не так быстро, – пожурил её Октябрь. – Нас же anjelitos verdes[25] заметут. Не превышай скорость.

Агата сбавила скорость, и всё равно её “феррари” пронесся мимо только что допившего свой кофе Рикардо Пиньеры как ракета. Тот успел заметить лишь марку машины. Взяв в ладонь микрофон полицейской рации, установленной между сиденьями, он сказал:

– Центральный! В какой машине, вы сказали, едут подозреваемые?

– Вроде бы, в “феррари”… – прохрипела рация.

– А какого цвета? – поинтересовался Пиньера.

– А чёрт его знает, – ответила рация. – Тот парень, что звонил, внезапно передумал говорить дальше и замолчал. Наверное, это туфта. Какой-нибудь пьяный придурок пошутил, а потом испугался и сбежал, не повесив трубку автомата, из которого звонил. А почему ты спрашиваешь?

– Тут мимо меня прошелестел какой-то “феррари” на большой скорости. Может, догнать?

– Попробуй, Пиньера, только будь осторожен, мать твою! Если это те, кого ищут федералы, то они вооружены и очень опасны. Могут открыть стрельбу.

– Стрелять-то мы и сами можем, – опрометчиво ответил Пиньера. – Эка невидаль.

С этими словами он молодецки швырнул микрофон на соседнее сиденье, выбросил в окно пустой бумажный стаканчик из-под кофе, зевнул, почесал указательным пальцем подмышку, и тогда уже тронул видавший виды “форд” с места с таким визгом шин и дымом из-под колес, что было видно издалека, что автомобиль у него – служебный. Через пятнадцать минут на пустынном шоссе, ведущем в сторону Акапулько, показались габаритные огни “феррари”. Пиньера сбавил скорость и начал преследовать машину, не приближаясь к ней ближе чем на полкилометра.

Агата вела машину молча, сосредоточенно вглядываясь вперед. То и дело её ослепляли ехавшие навстречу беспечные маньянцы, забывавшие переключать свет с дальнего на ближний. Агата прищуривалась, стискивала зубы и молчала, потому что твёрдо решила сегодня всю дорогу до дома молчать.

Октябрь, блаженствуя, развалился на сиденье, подставил разгоряченное лицо сквозняку из открытого бокового окна. Временами он скашивал взгляд на безмолвную Агату, чем немало её раздражал. Впрочем, она не подавала виду, что замечает эти приступы внимания к ней.

Не время было любоваться друг другом. Радио под приборной доской трещало без умолку: вслед за описанием их примет следовал прогноз погоды, после репортажа с футбольного матча в Венесуэле – заявление генерального маньянского прокурора с указанием цены, назначенной за их головы.

– Поедем в убежище номер девять, – сказал Октябрь. – Нужно сменить машину. Проклятый таксист мог успеть наболтать, что видел тебя в “феррари”. Там и передохнем.

Агата покосилась на толстомордого компаньеро и промолчала. Она догадывалась, что понимал Октябрь под словом “передохнем”. Он всегда чувствовал потребность заняться этим после того, как лично, вручную, выписывал кому-нибудь бессрочную командировку на тот свет. Эрекция, обычно так себе, после убийства у него всегда бывала просто убийственная. Но сегодня его ждет облом.

– Извини, Октябрито, сегодня ничего не получится.

– Как это не получится? – уставился на неё компаньеро. – У меня сейчас пуговицы на штанах лопнут.

– Да нет, ты не понял. Не получится не из-за тебя, а из-за меня.

– Вот как? – Октябрь нахмурился.

– У меня начались мои дела.

Октябрь некоторое время молчал, потом заговорил:

– Ну… что ж… природе не укажешь… но… э-э-э… есть ведь и другие способы… э-э-э…

Агата побледнела и вцепилась в руль. К счастью для Октября, им настало время съезжать с шоссе на просёлочную дорогу, ведущую в горы к одиноко расположенной ферме, где под присмотром верного движению человека находилось убежище номер девять – две комнатки в подвале со всем необходимым для того, чтобы просидеть там безвылазно целую неделю, и старый “ягуар” с полным баком, спрятанный в копне прошлогоднего сена. Убежище было оборудовано настолько хорошо, что хоть целая рота жандармов могла бродить по ферме, не подозревая, что кто-то в этот момент прячется в подвале. Машину, конечно, найти проблемы бы не составило, но это ведь не самый страшный криминал. В случае чего, номинальный хозяин фермы признал бы её своей. Кто в Маньяне хоть раз в жизни не покупал краденую тачку?

Пиньера съехал на обочину и остановился. Проселочная дорога поднималась в горы широким серпантином. Ехать по ней с выключенными фарами – самоубийство. Ехать с зажженными фарами – тоже самоубийство, потому что если в “феррари” бандиты, то они его немедленно вычислят. Нужно блокировать выезд на шоссе, вызвать подкрепление. Пришлют вертолет, пригонят национальную гвардию.

Ну, да, это хорошо, если там, в “феррари”, действительно те, кого ищут. А если нет? Если просто парочка каких-нибудь богатеев по дороге из Маньяна-сити в Акапулько завернула в горы потрахаться без суеты?..

Можно себе представить, что сделают с детективом первой категории Рикардо Пиньерой после того, как широкомасштабная военная операция завершится пленением парочки голубков. ещё яснее можно себе представить, что с ним сделают, если он попробует сам вмешаться в их любовный процесс. То есть, вот он на второй секунде оргазма выскакивает из тьмы ночной, как страшный ацтекский бог смерти Миктлантекутли, и, наставив на них пушку, кричит им, чтобы сдавались. Пиньера, слава Богу, на этой трассе служил без малого десять лет. Если учесть, что урла в стовосьмидесятитысячных тачках не ездит…

И что же они такого сделают?..

Денег дадут, вот что. Чтобы бог смерти не мешал им предаваться сладостям греховного процесса. А начнут права качать, грозиться личным знакомством с министром внутренних дел, президентом США и папой Римским – у Пиньеры на этот случай должна быть отмазка, что не по собственной инициативе он встрял в чужой acceso, а по приказу начальства. Вдруг и впрямь знакомы?..

Пиньера взял микрофон и сказал:

– Центральный! это Пиньера. Что-нибудь новое есть про эту парочку в “феррари”?

– Откуда? Это у тебя должно быть про них что-нибудь новое для нас, – резонно ответили ему.

– Они свернули с шоссе и едут в горы по той дороге, где этот чёртов локатор.

– А, значит, там точно они?..

– Я этого не сказал. Я не видел, кто в машине.

– Так езжай и посмотри.

Ага. Езжай. Если они вооружены до зубов, а он – один, в полицейской машине, посреди пустынной дороги…

Пиньера достал из кобуры пистолет, дослал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель, сунул за пояс брюк. Тоже, нашли Рембо. И дёрнул чёрт его за язык. Сидел бы в Куэрнаваке, глотал свой кофе – мало ли кого на ночь глядя гонит в дикие горы дурная голова и спермотоксикоз.

“Феррари”, до которого от Пиньеры теперь по прямой было около километра, неожиданно остановился наверху, не выключая огней. Пиньера облегчённо вздохнул. Значит, все-таки, потрахаться. Значит, просто парочка влюбленных богатых охламонов.

Он сказал в микрофон:

– Ладно, я могу их догнать и посмотреть, кто там. Но вдруг там не бандиты, а мирные граждане? Влюблённые, например?..

– Неважно что влюблённые. Всё равно останови и проверь документы. Их розыск под личным контролем министра безопасности. Только будь максимально осторожен: они могут быть опасны.

– Bien, я еду за ними! – удовлетворенно сказал Пиньера.

Он получил карт-бланш: если что, то все переговоры на полицейской волне записывались на магнитофон.

Агата выключила фары, чтобы в их отблесках не видеть напряженной физиономии своего компаньеро, и сказала звенящим голосом:

– Я тебе, Октябрито, в восьмой раз говорю: нет, я этого делать не буду! И не надо мне объяснять, что это якобы нужно для Революции!..

– Но, пахарита, все женщины в Маньяне делают это своим мужчинам, когда у них начинаются дела.

– Я тебе не все женщины! Не нужно было ехать со мной. Нужно было тебе остаться в Маньяна-сити и пойти на Канделарию. Там ты бы получил своё!

Вот дура! Ну как ей объяснить, что тогда ему не хотелось, а захотелось только в Куэрнаваке? А Куэрнаваке – городишка маленький, благопристойный, там никакой Канделарии нет и в помине. Ничего нет, кроме церкви на двести мест и вшивого кинотеатра. А почему, собственно, он должен ей что-то объяснять? Почему она вообще хамит ему? Как она смеет? Пользуется, гадина, своим положением. Вернее, его положением. Дьявол, почему мужчина так беззащитен перед женщиной всегда, когда у него стоит?..

Если, конечно, он не собирается её насиловать. Но об этом и речи быть не может. Насилуют женщин только слабые мужчины. Октябрь попытался засунуть свой не вовремя устремившийся к звёздам нефритовый стержень обратно в штаны, но у него этого не получилось. Хоть беги в кусты, как в ливийских лагерях…

Вот сука! Сука и истеричка! Ей не жить, решил Октябрь. Всё. Своим поведением она подписала себе смертный приговор. Да и как любовница, она уже малоинтересна. Нордическая, как будто не маньянка вовсе. К чёрту! Только добраться до убежища, там я её кончу. Незачем собирать собрание, чтобы установить её вину. Сегодняшняя стрельба в Маньяна-сити – это предательство. Да, предательство! Тем более, что и убит-то не гринго, а какой-то русо туристо. Посторонний человек. Хотя, как гласит первая заповедь терроризма, – “невиновных гражданских лиц не бывает”. В чём-то был виновен и этот. Но речь не об его вине или отсутствии таковой. Речь об этой стерве. Очень много дал он ей свободы, вот что. Она решила, что она – пуп земли. Революционерка нумеро уно. Шарлотта Корде. Пассионария. Че с гигиеническим пакетом между ляжек. Перечить – кому?..

Октябрю Гальвесу Морене?..

Главы государств – и каких! – не осмеливались перечить Октябрю Гальвесу Морене! Европарламент ползал на карачках перед Октябрём Гальвесом Морене! Министры стран ОПЕК стояли на задних лапках и виляли хвостиками, держа в зубах портфели со своими вонючими нефтедолларами!..

И что же теперь? Что теперь?!. Какая-то сопливая двадцатидвухлетняя шлюшонка, дочь богатея-папаши, задирает перед ним нос, указывает, куда ему нужно ехать, ему, Октябрю Великому и Ужасному!..

О, основоположники! Мир перевернулся! Или я постарел. Ну, что ж – постарел я, не постарел, а со всей революционной строгостью с этой дрянью сегодня же поступлю. И буду искать себе новую телохранительницу. Без бабы не обойтись. Мужик в этом качестве хуже. Баба стреляет сразу, а мужик сначала ищет пути к отступлению. Сегодня придушу эту сучку, а завтра возьму с собой Магдалину. Конечно, это временный вариант, поскольку Магдалина – лесбиянка, так её растак. А это грустно, когда рядом – баба, а попользоваться в любой момент нельзя. Это обескураживает.

– Поехали, – приказал он.

– Кто-то едет к нам сюда, Октябрь!..

Освещая перед собой дорогу несильным ближним светом, к ним медленно приближался автомобиль.

– Мы должны изобразить, что завернули сюда для любовных утех! – шёпотом сказал Октябрь. – Ну-ка, быстро!..

– Что быстро?..

– Бери мою штуку в рот! Теперь это действительно нужно для Революции!..

Агата оглянулась на приближавшийся автомобиль, вздохнула, криво усмехнулась и нагнулась к матово поблескивавшей в свете звёзд октябритовой морковине.

– О-о-о!!! – взвыл Октябрь ненатуральным голосом. – О-о-о!!! Вс-с-с!!! О, как хорошо!.. Языком его, языком, queridа mia!.. Вот так! О-о-о!!! Сейчас кончу, сейчас!.

Агата вдруг подняла голову, плюнула своему компаньеро на его пылающий конец и сказала:

– Да пропади всё пропадом!

– Ты что!.. – зашептал Октябрь, делая ей страшные глаза. – За нами же наблюдают!.. Соси, дура!.

– Сам соси, дурак! – сказала Агата и включила заднюю передачу, чтобы осветить тылы.

Дальше всё произошло в две секунды.

В свете фар она увидела, что к её “феррари” вплотную притёрся полицейский “форд”. Рядом с дверцей со стороны водителя стоял жилистый лысый мужчина в штатском и плотоядно усмехался в подстриженные щёточкой усы. Прежде, чем Агата успела подумать о чём либо, в её руке оказался её двадцать второй калибр. Заднее стекло “феррари” разлетелось вдребезги. Первая пуля только чуть царапнула детектива. Он тоже оказался парень не промах. В руке его вспыхнуло и загрохотало. Вот тут-то и заявили о себе преимущества автоматического пистолета перед дамским игрушечным револьвером, о чём ей неоднократно говорили как инструктора в лагерях, так и боевые соратники: полицейский успел выпустить пять пуль, прежде чем вторая пуля, вылетевшая из “Agent'a” Агаты, поразила его в сердце, и он рухнул на щебень. Из его пяти выстрелов два оказались удачными: одна из пуль оторвала Агате мочку уха, другая вошла Октябрю в продолговатый мозг, да там и осталась. Если бы калибр у полицейского был поменьше, Октябрь бы выжил, но лежал бы до конца дней своих неподвижным трупом, не в силах ни кашлянуть, ни икнуть, ни пёрнуть, при этом всё соображая, что действительно страшно. Однако ему повезло: сорок пятый калибр попросту сломал ему шейные позвонки, и он умер одновременно с Рикардо Пиньерой, своим убийцей. Перед тем, как умереть, Октябрь успел открыть дверцу “феррари”, и верхняя часть его тела вывалилась наружу. Нижняя осталась в машине. Не успевший опасть ракетоноситель, налитый дурной кровью, торчал в звёздное маньянское небо, как обелиск несбывшимся надеждам. Ему теперь предстояло вечно так торчать.

Вот ведь как бывает: всю жизнь был революционером, а умер эрекционером, да ещё каким.

Агата вылезла из машины, ещё не понимая до конца, что произошло, но чувствуя, что случилось нечто ужасное, и опять она во всем виновата. Она обошла раздолбанный “феррари”, увидела Октября в расстегнутых штанах, и её стошнило прямо на дорогу, аккуратно, как воспитанную домашнюю кошечку, сдуру сожравшую прошлогоднюю муху. Затем она подошла к “форду”, потрогала ногой труп полицейского, и её снова стошнило.

Она отошла от трупов на десять метров, села на обочину лицом к шоссе, опустив ноги в заросли мэдроньо, и задумалась, как ей быть дальше. Ухо кровоточило, но боли не было.

Глава 10. Отдыхай, Эдик

Нация, придающая чрезмерное внимание поглощению клетчатки, никогда не возвысится над окружающими. Чем последние и пользуются, заразы.

Розовые тортильяс – лепешки из кукурузной муки, посыпанные ламанчским сыром, обмазанные ароматным чоризо из телятины с чесноком и перцем-моритас – возвышались горкой посреди белоснежной скатерти. Стемнело. Лёгкий ветерок с вершин гор принес в город долгожданную прохладу.

Петров водку не любил, но этого никак не мог взять в толк его сегодняшний сотрапезник, почитывающий на досуге русскую литературу. Вот и на сей раз он настоял на том, чтобы обед начать со стограммульки. К водке им подали фаршированный перец, крабов, яйца игуаны в кокосовом масле и зелень. Петров посмотрел на всё это и поморщился. Американец жизнерадостно втянул ноздрями воздух, сочившийся вкусным, и поднял рюмку.

– Ну, со сфиданьитцем, Эдик!

Петров засопел, но чокнулся с коллегой своей рюмкой и отпил половину того, что в ней плескалось. Американец фальшиво крякнул, поставил свою пустую рюмку на скатерть и погрузил пальцы в стог свежайшего разнотравья.

– Вот ты и попался, Билл, – усмехнулся Петров. – Водку травой только шпионы закусывают. Как в том анекдоте, что я тебе рассказывал – про негра.

При слове “негра” американец втянул голову в плечи, даром, что был бело-розовый, как ананасовый йогурт.

– Oh, sorry, – усмехнулся Петров. – Darkskinned person[26]. Ладно, будем считать, что счёт один-один.

Американец пару секунд соображал, после чего выпрямился на стуле и захохотал, но не на весь зал, а тихо, по-шпионски.

– Ну, насмешил, Эдик! – сказал он, смахнув салфеткой несуществующую слезу. – При чем тут darkskinned person?.. Я думал, ты говоришь про “Съело Негро”!..

Настал черед Петрову улыбнуться, виновато помахав тонкими бровями.

– Ну, раз зашла речь о “Съело Негро”… – начал он.

Американец махнул на него рукой, и Петров послушно замолчал, потому что камареро[27] в бабочке принес им кастрюльку, в которой плескалось первое: суп по-тескокски, то есть из говяжьих хвостов с добавлением перцев-побланос и чёрной фасоли. Когда камареро водрузил кастрюльку на стол и поднял крышку, оттуда вырвался такой клуб пара, что даже опечаленный Петров почувствовал внезапный укол аппетита. Но пока только укол. Официант разлил суп по плошкам и удалился.

Билл разломил пополам одну из тортильяс, сделал Петрову лицо, на котором явственно читалось: дескать, какие, к дьяволу, разговоры о делах, когда caldo de carne стынет, взялся за ложку и принялся поглощать суп с таким усердием, будто и впрямь три дня не ел. Надо же – американец, а жрёт как свинья, с неприязнью подумал Петров, вяло ополаскивая в тарелке с супом свою ложку. Это потому что за мой счёт. То есть за счёт российской резидентуры. Что бы и не пожрать от души, когда угощают. Знаю я вас, чертовых гринго. Путь к сердцу американца лежит через что? – через bill. То есть через счёт в ресторане. Путь к сердцу твоему, мой Билл, лежит чрез ресторанный bill…

А к моему? Наверное, через сравнительную филологию. Через этот неисчерпаемый кладезь, без которого жизнь была бы похожа чёрт знает на что. Вот, скажем, ложка. Предмет простой. То есть вполне подлежащий языковой декодификации. Теперь смотрим: на американском слэнге “ложка” будет как? – “Shovel”. “Лопата”. А на русском – “миномёт”. Чувствуете разницу, господа? В этой разнице – всё про национальный характер, их и наш. Американец гребёт клетчатку в рот не спеша, но с размахом, размеренно, обстоятельно, пока всю не загребёт – не остановится. Русскому, как правило, не до обстоятельности. Ему дай бог хоть половину боезапаса расстрелять, неважно в какую сторону, пока тарелку не отняли.

Петров влил в себя, может быть, только два “миномёта” супа, когда к ним подъехал толкаемый официантом хромированный столик на резиновом ходу, а на столике этом, в окружении мелких тарелочек со спаржей, шпинатом, картофелем-фри, гуайавой, стручковой фасолью и приправами, им принесли чампадонго. Поднимавшийся с блюда аромат миндаля заползал глубоко в ноздри и оседал в пещерах носоглотки густым разноцветным облаком. Официант убрал нетронутую Петровым плошку с супом и поставил перед ним широченное блюдо, в которое свалил огромный ломоть дымящегося мяса, после чего принялся обкладывать это мясо многочисленными приправами. Американец шумно задышал. Петров с тоской и отвращением на него покосился.

Да что ж это такое, подумал Петров. Не учат их, что ли, как вести себя в присутственных местах?.. У нас в «Лесной школе» под Челобитьево – хорошие манеры всю жизнь шли даже впереди политинформации. То есть уже на вторую неделю обучения появляется инструктор по этикету и объясняет зеленоротым, что съедать нужно от двух третей до половины того, что тебе положено в тарелку. И зависит это от категории заведения и ранга сотрапезника. Если ты в Белом Доме с Президентом США обедаешь – съедаешь половину. Если в марсельском портовом кабаке с Нюськой Катастрофой, работавшей с советскими моряками под видом марсельской шлюхи на предмет контрабанды, то – две трети. И больше не моги. На вилочку еды набирать чтобы гуленька могла в один присест склюнуть и ни граммом больше. Жевать вообще не рекомендуется. Запивать и думать не смей…

Официант, разложив малую часть чампадонго по тарелкам, а большую часть оставив дымиться и благоухать в центральном блюде, ушёл. Тут у Билла замурлыкал телефон. Он прижал трубку к уху и долго слушал кого-то, причмокивая и причавкивая, косясь блудливым глазом на полыхающее разноцветными ароматами розовое мясо.

– О'кей, – сказал, наконец, американец, убрав телефон. – Эдик, ты что же нам с тобой не наливаешь водки?

Петров потянулся за бутылкой и безропотно налил себе и Биллу по половинке. Он чувствовал, что сейчас будут озвучены какие-то новости.

– Эдик, – сказал американец, подняв в воздух рюмку. – Я хотел бы выпивать за э-э-э… дрюжбу и добрососатство… сосетство между нашими ведомствовами.

Петров просветлел лицом, почувствовав, как чувствовал лицом тепло от свечи толщиной в руку, вящую приятность грядущих новостей.

– Тфоё ведомство отшень и отшень помогло нашему ведомству!.. Да. Эдик, я должен передать тебе… я есть должен официально благодарить от нашего Государственный Департмент… за… за огромную помошчь. Got it[28]?

– Всегда пожалуйста, – меланхолично отозвался Петров.

– И ещё я должен передать…

Петров напрягся. Только бы никаких официантов сюда больше не сунулось, подумал он. А то америкэн фрэнд перепьётся и позабудет сказать о главном.

– …должен передать, что на счёт в Сан-Хосе, который ты мне назвал, обговоренная сумма переведена полностью!

Нет, не забыл, не забыл, сукин сын!

Порыв ветра с гор распушил зацветший третьего дня куст агавы в глубине полутёмного сада. Белые лепестки упали на заставленный яствами стол. С тарелки поднялось густое благоухание и окутало улыбающегося Петрова, повело, закружило его дипломатической формы голову с седоватыми висками, с аккуратнейшим пробором и бровями-стрелочками, отплясывавшими танец джигу. Рука Петрова сама собой, без малейшей инициативы со стороны коллеги, скользнула к бутылке и долила бокалы до краев. Один из лепестков упал в ёмкость Петрова и теперь кружился там на границе двух прозрачных сред, всё быстрее и быстрее, как дервиш, как волчок, как мельничное колесо в преддверии урагана.

– Билли, дружище, – сказал Петров, задумчиво наблюдая за беспокойным лепестком. – Маньянская агава цветёт, как ты знаешь, раз в жизни, но как – сразу пятнадцатью тысячами цветков. Так и настоящего друга зовут на помощь один раз, когда ситуация действительно серьёзна, но уж когда он, настоящий друг, приходит к тебе на помощь и встает с тобой плечом к плечу – вам с другом целый мир не страшен. Выпьем за настоящую мужскую дружбу, Билли, май френд.

Петров, а вслед за ним и потрясенный душевным тостом американец, выпили до дна.

– Это я не к тому, что я тебе раз помог и в кусты, – обожженной глоткой просипел Петров, нащупывая вилку. – Если что – обращайся завсегда.

При помощи ножа и вилки он отслоил от своего куска чампадонго изрядный ломоть, окунул его в острый соус нежно-малинового цвета, пахнущий тмином, укропом и белым перцем, запихнул его в рот и начал жевать с таким усердием, что струйка мясного сока из уголка рта вытекла на его чёрный смокинг. При этом мозги работали в автономном режиме, прикидывая, сколько надо будет отстегнуть от этих денег Серебрякову, а сколько ещё двоим коллегам – тем, кто кормился от щедрот ЦРУ.

Американец опять заговорил. Язык его слегка заплетался, но ясности мысли он не потерял:

– Но дело ещё совсем не завьершено. Мы знаем, где находится субмарина. Мы знаем, что покупает её Октябрь Гальвес Морене. Но как нашли его продавцы? Это же не мафия, это армия. Дольжен быть посредник. Главное для нас – захватить рюский продавец. Но и посредник будет не льишний. Я думаю, что твои услуги… то есть, эээ… дрюжеская помошчь твоего ведомства в ближайшее время моему ведомству будет нужна очшен… very… чресфичайно, да…

– Мы можем присмотреть за резидентом ГРУ, – ответил Петров.

– Ноу, ноу, – помахал вилкой Билл Крайтон. – Бурлак не есть продавец.

– Это ясно, – усмехнулся Петров. – Но он военный атташе. Любой армейский чин из России обязан представиться ему по приезде в Маньяну. Мы будем знать обо всех, а среди них найдётся и возможный продавец.

– Ми тоже кое-что знаем, – признался американец. – И если сможем узнать ещё, я буду сообшчить тебье. И вот ещё что: если ты не возражаешь, я хотел бы послать двух людей на квартиру к тфоему человеку, который видел этих террористов в упор, о'кей?

– О'кей, посылай, – сказал Петров, справившийся, наконец, с куском мяса и приноравливаясь отхватить себе ещё один такой же. Язык его заплетался заметно сильнее, чем у собеседника. – Адрес записать?

– Спасибо, – отозвался американец, набирая номер. – Адрес у нас имеется.

– Ну, тогда какие проблемы? – весело воскликнул Петров и забил в рот, как заряд в пушку, весёленький кусочек дымящегося мяса. – Наливай!

Последнего, произнесенного с набитым ртом, американский резидент не расслышал, поскольку уже отвлёкся от Петрова и деловито отдавал кому-то в трубку короткие и ясные распоряжения. Пришлось генерал-майору оставшейся в бутылке водочкой распорядиться самолично.

– Эдик! – сказал американец, прикрыв трубку ладонью. – Ничего, если мои люди у тфоего человека на квартире посидят до утра в засаде на случай, если террористы придут его убрать как свидетеля?

Петров проглотил недожёванное мясо и сказал:

– Пусть сидят. Его всё равно дома нет.

– Я знаю, – сказал Билл. – И до утра не будет. Он у тебя… э-э-э… in the guard-room[29]… как это по-русски…

– И откуда вы, американцы, все наши секреты знаете?.. – пробормотал Петров, кромсая мясо на тарелке, перекладывая его картофелем-фри и шпинатом.

– Даём объявление в газете о покупке секретов и нанимаем три секретарши, – ответил Билл.

– Зачем три? – удивился Петров.

– Очень много желающих звоньят, – сказал Билл. – Шутка. Не обижайся.

– Никто и не обижается, – проворчал Петров, загружая в пасть очередную порцию мяса. – Можно подумать, я шуток не понимаю.

Глава 11. Комиссар

На стоянку проката автомобилей в аэропорту имени Бенито Хуареса вышли прилетевшие из Акапулько двое мужчин довольно странного вида. Один из них – маленький, плешивый, узкоголовый, лет сорока пяти – был одет в добротный чёрный костюм с белой сорочкой и, казалось, жара его совершенно не забирала. Второй – молодой, здоровенный, с бритым затылком – обливался потом, хотя весь гардероб его составляли чёрная майка и жёлтые шорты не первой свежести. Служащий зевал и тёр глаза. Мужчина в костюме обвёл глазами автопарк и показал пальцем на сверкающую чёрными лакированными боками «эйр-флоу», почти не поцарапанную.

– Там есть кондиционер? – спросил он по-испански у служащего.

Служащий, увидев, какую марку они выбрали, вытянулся по швам, всякая сонливость исчезла с его пухлой физиономии как наличность из кошелька загулявшего транжира.

– Ещё и какой, сеньор!

Парень в майке поскреб бритый затылок и, ухмыльнувшись, спросил узкоголового:

– Ты, Абрамыч, однажды выбранной марки не меняешь? Гы-гы…

Надо сказать, он не понимал по-испански ни единого слова.

Тут в кармане узкоголового мелодично мяукнуло. Он достал маленький телефончик, приложил к уху, сказал: “Si”, потом ещё раз: “Si” и убрал телефончик обратно в карман. Они вернулись в помещение аэропорта и подошли к конторке, за которой сидел, пялясь в мини-телевизор, румяный толстяк с добродушной физиономией. Перебросившись с пареньком в униформе парой слов, толстяк расплылся в улыбке, выскочил из-за своей конторки и затараторил как заведённый. При этом он размахивал руками, и всё норовил напрыгнуть грудью прямо на опешившего верзилу в майке.

– Чё ты трёшь, в натуре? – спросил тот на неизвестном служащему языке. – Чё ему надо, Абрамыч?

– Хочет нам в машину холодильник поставить с пивом.

– Ну так пускай ставит.

– Так он и слупит по двойному тарифу… А впрочем, нехай и слупит. Папа Ореза платит.

Через пять минут они сидели на кожаных подушках внутри салона, и мощный автомобиль, подпрыгивая, мчал их в фешенебельный район Онориу-Пердизис, где, как только что сообщили плешивому, в скромном трёхэтажном доме проживал комиссар уголовной полиции Ахо Посседа. Плешивый, сидевший за рулем, задраил иллюминаторы и включил кондиционер. Парень в майке потянулся к маленькому холодильнику, который им, действительно, поставили под спинку сиденья и куда без обману загрузили пять банок “Карта бланка”.

– Нет, Василий, потрепи, – осадил его старший товарищ.

– Дак… пить же хочется…

– Нам сейчас работенка предстоит. Ответственная. А потом будешь пить сколько влезет.

– А что надо сделать?

– Раскрутить одного мента на адресок.

– Чей адресок?

– Свидетеля.

– Мутовать будем, покуда не расколется?..

– Не знаю. ещё не знаю, не решил. Помолчи пока, не отвлекай от работы мысли.

Василий слегка обиделся и отвернулся к окну. Обида его, впрочем, сразу растаяла как облачко. Пролетавшие за окном улицы Маньяна-сити, сверкающие огнями, запруженные, несмотря на позднее время, народом и автомобилями, очень быстро вернули его в состояние эйфории, в котором он практически без перерыва пребывал уже целый месяц. Работа? Ну, пускай будет работа. Чего бы и не поработать? Не пить? Не буду.

Мужчина в костюме, которого Василий назвал Абрамычем, пару раз спросил у полицейских дорогу, и довольно скоро они въехали в Онориу-Пердизис. Абрамыч поехал медленней, внимательно глядя по сторонам. Здесь праздношатающегося народу было гораздо меньше, чем в центре, а машины и вовсе никакие не ездили. За решетками прятались в цветах и листьях небольшие особнячки из белого известняка и гранита.

Абрамыч быстро нашёл нужный ему дом. Каменный заборчик отделял от тротуара неухоженный палисадник шириной метра в три. Сбоку к дому был пристроен гараж, к которому от входа вела мраморная дорожка.

– Пойду, – произнёс Абрамыч, припарковавшись за перекрестком в сотне метров от комиссарова крыльца. – Ты тут посматривай по сторонам. На всякий случай. Что подозрительное заметишь – мне потом доложишь. Из машины не выходи. Мотор не выключай, пусть акондисьенадо работает, чтобы я вернулся, а здесь была сибирь.

– Не надо сибирь, – ухмыльнулся Василий.

– Надо. От жары могзи буксуют.

Абрамыч подошёл к калитке и позвонил в звонок на столбе сбоку. Спустя минуту в доме над входной дверью открылось окно, и плохо различимая в темноте женщина спросила, какого дьявола ему надо.

– Мне надо видеть сеньора комиссара! – ответил пришелец.

– Маньяна[30], – сказала женщина и добавила что-то такое, чего Абрамыч даже не понял.

– Но это срочно, – сказал он. – Это просто ужас как срочно! Господин Посседа очень-очень расстроится, узнав, что я тут сегодня был, а с ним не увиделся…

Скороговоркой ему ответили, что хозяин спит, что он весь день работал, устал как собака, что он не шляется по ночам, как некоторые уродские иностранцы, которым говорят завтра, а они не понимают, он расследует дело об убийстве эмбахадоро русо, он задержал свидетеля убийства, весь день его допрашивал, а теперь спит без задних ног, и дети спят, их четверо, три девочки и мальчик, самые воспитанные дети в Маньяне, их папаша страшно не любит, когда нарушают их сон, он сейчас вынет большой пистолет и, пожалуй, продырявит одному беспокойному bobo[31] его причинное место, потому что допрашивать свидетеля, который ни черта не понимает по-испански и к тому же немного не в себе – работа та ещё, и Ахо нужно выспаться перед завтрашним днём, к тому же он не спит, а работает с бумагами, которые привёз с собой, вон за тем окном на первом этаже в своём кабинете с отдельным входом…

Абрамыч напряг слух и филологический аппарат: мало ли, вдруг эта дура сейчас ему и адрес этого тупого свидетеля изложит… но она, напоследок послав его в какое-то неизвестное ему место, с треском захлопнула окно.

Пиная от досады камушки, Абрамыч вернулся к “эйр-флоу”. Василий, увидев его, в две могучих затяжки добил косячок с “божьей травкой”, выпустил дым, высунувшись далеко в окно, помахал ладонью, поднял стекло и прибавил мощности кондиционеру. Старшой плюхнулся на переднее сиденье и задумался на секунду, потом спросил:

– Что здесь у тебя? Всё тихо?

– Как под наркозом, – сказал Василий. – За всё время только бикса бухая прокандыбала через перекресток, но даже караулками на меня не верзанула.

– Куда она пошла? – оживился Абрамыч.

– Вон туда за угол, – Василий ухмыльнулся. – А чё?

– Давно?

– Да нет, токо что…

– Сиди здесь, – приказал он напарнику. – Я тебе, блядь, покажу спящих деточек…

– Кого? – рассеянно спросил Василий.

Но Абрамыч уже скрылся в темноте и не ответил.

Василий откинулся на спинку сиденья и потянулся, и закатил в блаженстве глаза.

– Ёлочка! – сладко вздохнул он, почесав заскорузлым пальцем промежность, а потом взгляд его сделался вдруг осмысленным, и он устремил его куда-то в чёрное небо, на котором из-за смога не было видно никаких звёзд, а потом ни с того ни с сего сказал несколько фальшивым голосом: – Как-то там братану на вертаке рулится?..

А минут через десять он вытаращил глаза, потому что Абрамыч возвращался не один, а с пьяной бабой под мышкой, той самой, что только что прошла мимо сидевшего в машине Василия, не взглянув в его сторону. Баба, насколько он мог разглядеть, была так себе: приземистая, чёрная, шнифты на выкате. Длинные волосы с вороным отливом отнюдь не наводили на мысль об ароматных шампунях от фирмы “Лореаль”. Короткая, по самую люсю, юбка имела сбоку разрез, в который был виден кусок крутого бедра. Белая кофтёнка не доставала до талии, и глубокий пупок плавал в складках довольно толстого живота как муха в… нет, пожалуй, все-таки в патоке. Не настолько ещё Васька-Вардаман накушался воли, чтобы воротить морду от мочалок, какого бы сорта, качества и цвета они не были. Но это Василий, а про Абрамыча-то ведь не подумаешь, что он там оголодал или ещё чего. Василию было всё это очень удивительно, тем более что за месяц знакомства он Абрамыча с бабой ещё не видел. То есть, понятно, что пожилой уже, плюс еврей, всё такое, но ведь всё равно человек…

Василий, радостно осклабясь, открыл дверцу и вылез навстречу своему сотоварищу.

– Абрамыч, – сказал он, сверкнув золотым зубом. – Ну ты, в натуре…

Баба заржала, непонятно чему радуясь, дура.

– Василий, – торжественно сказал Абрамыч. – Поздравляю тебя с днём рождения. А это тебе подарок.

– Да у меня вроде не сегодня… – сказал Василий.

– Только ей об этом не говори. Садись назад.

Василий сел на заднее сиденье. Проститутка проскользнула вслед за ним и немедленно полезла к нему в шорты.

– Эй, эй, – воскликнул Василий. – Ты чего это? Отпусти корягу-то! Абрамыч, чего она?

– Так надо, – сурово отвечал Абрамыч, трогаясь с места.

– А ответственная работа?

– Это и есть ответственная работа. Сейчас приедем на место, я выйду, а ты её отхарь в машине так, чтобы пух и перья летели. Она сказала, что орёт, когда её дерут – нормально, пусть орёт.

– Шухер нужен? – догадался Василий, уже ощущая могучий прилив крови в непарный орган.

– Ну. Ты иностранные языки какие-нибудь знаешь?

– Да нет… Только вятский.

– Вот по-вятски и объясняйся с клиентом, когда он на тебя баллоны катить станет. Сильно бить не надо, а к человечку приглядись. Потом мне расскажешь, что за клиент. Кто знает, может, пригодится когда-нибудь. Мне нужно минуты три-четыре. Может, прокатит экспромт. Да! и презерватив не забудь надеть.

Василий перестал что-либо соображать и, как только лайба затормозила и его старший партнер выскользнул из автомобиля, распахнув все дверцы, опрокинул крутобёдрую на кожаное сиденье, стащил с неё трусы, а она с него – шорты, два раза ронял из дрожащих пальцев упаковку с презервативом, пока она у него не отобрала, непрерывно хихикая, сей деликатный атрибут и не надела одним профессиональным движением на пылающую Васину свечу, действительно похожую на корягу из-за двух зашпигованных под головку бамбушей. И когда Василий, зарычав, навалился на неё как танк на березу, она действительно заорала как резаная и начала брыкаться так, что лайба заходила ходуном, испытывая на прочность хвалёные рессоры из ласарской стали.

Что потом было – Василий помнил плохо. Не успел он кончить, как набежали какие-то люди, и среди них – тощий как вобла мужик в одних подштанниках, на ходу глотающий таблетку и что-то кричащий прямо Василию в физиономию, а что кричащий – Василий не слышал, потому что у него уши заложило, так орала под ним крутобёдрая маньянка… Василий его бить не стал, а только взял одной рукой за лицо и слегка от себя отшвырнул. Бабёнка смылась. Мужик побежал в дом. Из темноты материализовался Абрамыч, сел за руль, и они рванули вдоль по безлюдной улочке.

Довольный Василий развалился на заднем сиденье.

– Теперь пива можно? – спросил он.

– Теперь можно, агнец, – ответил Абрамыч. – Дербалызни от души.

Перед выездом на проспект Абрамыч затормозил, зажёг свет в салоне и выудил из-за пазухи тощую папку с бумагами.

– Ага, – удовлетворённо сказал он, заглянув в бумаги. – Знаю я этот Чапультепек. Поехали.

– Поехали, – отозвался Василий.

– Что скажешь за комиссара?

– Да он полный бажбан, этот мусор, бля буду, – оживился Василий. – Дельфин безрадостный. К тому же ширакет[32]. Тебе пивка достать?

Абрамыч, не отпуская руль, засунул палец в узкую ноздрю по самую третью фалангу и спросил:

– Откуда ты знаешь, что он бажбан и ширакет, если ты, так сказать, по ихней фене покуда не ботаешь ни уна палабра?

– Ну ты ныряешь, гудносый. Типа я за свою жистянку коксариков не навершался[33]?..

Василий достал из холодильника ещё одну ледяную банку с пивом и внезапно своими затуманенными анашой мозгами подумал такую мысль: наверное, всё-таки он умер и попал в рай. Наверное, все-таки Леха-Щука, бакланский маз[34] из пятого отряда, сполнил свою божбу и посадил его на перо, подкараулив где-нибудь ночью на дальняке, или шестёрки его подкрались сзади и оприходовали душу грешную поленом по кумполу, да так ловко, что грешная душа тут же отлетела куда следует. Ну, то есть в рай, натурально. Недаром и братан, которого все уже лет пять как похоронили, тоже тут. А Абрамыч – ангел. Полный благостных мыслей, Василий сам не заметил как заснул, не выпуская ополовиненную банку из широкой ладони.

Абрамыч, остановив лайбу напротив какого-то подозрительного кабака, посмотрел на юношу, пустившего слюну, и не стал его будить – небось не украдут парня. А украдут – им же хуже.

Юноша проснулся сам спустя полчаса и поначалу долго не мог въехать, где он есть и как тут очутился. Потом прозевался, протёр глаза и разглядел Абрамыча, выходившего из кабака в сопровождении каких-то двух громил из местных, оба размером с Василия. Остановившись на секунду, Абрамыч перекинулся с ними парой слов и направился к “эйр-флоу”, а громилы – к свой тачке: драному и битому “понтиаку”.

– Это кто такие, Абрамыч? – шепотом спросил Василий.

– Это бандюки местные.

– А на хера они нам?

– Ну, как на хера?.. Был такой Бисмарк – слышал?

– Слышал. Смотрящий был такой на верхнетурской пересылке.

– Да нет, это другой. Это канцлер германский.

– А. И чего Бисмарк?

– Он говорил: если перед вами срань, то не хер самим туда лезть. Башку можно свернуть.

– Правильно говорил.

– А я о чем?

Глава 12. Айне кляйне нахт шабаш комсомолки Агаты

Если с шоссе слышали выстрелы, а их не услышать было трудно, то никакое перекрашивание и переодевание в блондинку, в шатенку, в русалку, в цыганку, в ученицу Школы Непорочного Зачатия – не поможет. Игрушки кончились. Никаких больше маскарадов.

Так думала Агата, сидя на краю горной дороги и перезаряжая свой револьвер. Убежищу номер девять тоже, похоже, пришёл здец3.14: по её следам теперь уже туда нагрянут не тупые сытые маньянские жандармы, а настоящие волки-seguridados, способные отыскать, как любил приговаривать в ливийском лагере русский инструктор: в слоне – дробинку, в маце – начинку, на экваторе – снежок, в чёрной жопе – пирожок.

А то и ковбои из ЦРУ подтянутся на подмогу. Уж эти-то будут на ходу подмётки рвать. Уж этим-то отыскать спрятанный под сеном “ягуар” точно труда не составит. Да и старик, владелец фермы, наверняка расколется в два счёта. В его задачу входило только присматривать за убежищем, не более того. Октябрь, покойник, никогда его на роль героя не отбирал.

Значит, ей уже не придётся воспользоваться этим убежищем. Она заскочит туда, переоденется, окунет ухо в йод, возьмет снаряжение и М-16 и – пешком через горы и джунгли… Через два дня будет дома. Старика…

Нет, пусть старик живет. Сколько можно убивать. От такого количества трупов сам Октябрь бы, наверное, устал.

Эх, Октябрито, как быстро всё кончается в этом балагане по имени жизнь… Вот и закончилась война, которую ты вёл со всем миром. И кто же в ней победил?..

Агата прислушалась к себе: не испытывает ли она недостойных настоящего компаньеро истерических чувств по поводу смерти некогда любимого человека? Нет, не испытывает, констатировала она с удовлетворением. Значит, с самодисциплиной и с самообладанием у неё всё в порядке. Никакой воли пошлым чувствам.

Когда человек помирает, говорил им инструктор по ведению партизанской войны в джунглях, когда он прижмуривается, даёт дуба, окочуривается, перекидывается в ящик, принимает карачун и отходит в мир иной, то, будь он сам папа римский или генеральный секретарь КПСС, – всё, что от него остается, – кусок дерьма, в отношении которого испытывать какие-либо чувства, кроме омерзения и желания закопать его поглубже, просто смешно и крайне вредно для выполнения боевой задачи.

Но закопать своего бывшего возлюбленного ей, скорее всего, не удастся. Ни здесь, на месте короткого, но эффективного сражения, ни на ферме, потому что погоня нагрянет туда сразу вслед за ней. Ничего, бывшего возлюбленного можно и оставить преследователям. В конце концов, собакам его на растерзание не бросят. На части не расчленят. Предъявят проклятым гринго в доказательство своей лояльности, да и сожгут за государственный счёт в общественном дерьматории. Разумеется, самому покойнику на то, как поступят с куском дерьма, в который он нечаянно превратился после удачного выстрела лысого полицейского, было бы глубочайшим образом наплевать не только теперь, в состоянии холодном и умиротворенном, но и при жизни, бурной и не очень длинной.

Закончив, наконец, возню с револьвером, Агата сунула оружие в кобуру на щиколотке, оправила джинсы, встала на ноги и осмотрелась.

Полицейская машина полностью перегородила дорогу. На этом отрезке двум машинам было не разминуться. Это хорошо. Это задержит преследователей. Не мешало бы ещё и колеса прострелить, чтобы сразу не отогнали. Нет, хватит уже стрелять. Хватит. Шоссе близко. В багажнике у неё было кое-что из спецснаряжения. Так, пустяки, чтобы не вызывать особенного подозрения. Самое необходимое в дороге. Агата достала из набитой инструментами сумки пузырёк с серной кислотой, осторожно отвинтила крышечку и полила из пузырёчка на передние колеса “форда”. Резина зашипела и задымилась.

Затем она взяла Октября за рубашку и попробовала вытащить его из “феррари”. Не тут-то было. Полураздетый труп зацепился спущенными штанами за рычаг ручного тормоза и вылезать на дорогу под маньянские звёзды категорически не желал.

Тут кислота разъела резину фордовских шин. Оглушительно выстрелив, колеса испустили дух. Прострелить было бы тише, подумала Агата и села за руль своего “феррари”.

Она резко тронула с места, стараясь смотреть только на дорогу, освещенную луной и ближним светом фар её автомобиля, но тут же остановилась и заглушила двигатель.

Октябрь никуда не делся: как лежал, так и лежал себе, свесившись наружу. Агата посмотрела Октябрю в лицо, и ей показалось, что мёртвые губы его сложились в какую-то дьявольскую усмешку. Что, сука, как бы силился сказать ей её любовник. Возомнила о себе? Да тебе со мной с мёртвым не совладать, куда уж соперничать с живыми!..

Она вылезла из машины и пошла зачем-то посмотреть на мёртвого полицейского.

И тут красная игрушечная машинка – папочкин подарок – вдруг сама тронулась с места и поехала вперед, набирая скорость. Объяснение этому было самое очевидное: на ручник её Агата не ставила, а дорога в этом месте шла то вверх, то вниз. И всё же, всё же – это Октябрь вздумал в последний раз посмеяться над нею, решила Агата. Будь ты проклят, кровожадная гадина. В оцепенении смотрела она, как её любимая игрушка проехала мимо неё, сверкнув на прощание лакированным красным боком, как улыбнулся ей из-под колес Октябрь своею мёртвой зловещей улыбкой, помахав своим прибором, и вот машина, проехав метров тридцать, слетела с дороги, прошелестела по зарослям мэдроньо, стремительно набирая скорость, и рухнула с небольшого обрыва в один из оврагов, которыми был изрыт склон горы, да там и осталась вместе с сумочкой Агаты (по счастью, без документов), с Октябрём и с прочею фигней её жизни.

Агата медленно перевела взгляд на мёртвого полицейского. Ей почудилось, будто кто-то сказал внутри неё густым глубоким голосом: “Это Октябрь-то кровожадная гадина?.. На себя посмотри!.. Тебе не смешно?..” Агата вздрогнула. Нет, мне не смешно, ответила она. Ей почему-то стало холодно, хотя дневная жара ещё не была до конца съедена ночной прохладой.

Снизу послышались завывания сирен, замигали красные и синие огни. Две полицейских машины подъехали к повороту, затормозили, свернули на дорогу, где сотней метров выше в безобразном виде лежал на гравии их мёртвый коллега, и, натужно завывая поношенными моторами, начали медленный подъем по серпантину.

Агата, волоча ноги, побрела по дороге прочь. До фермы, где в убежище номер девять дожидался её полный комплект снаряжения, необходимого для марш-броска через горы и через джунгли, где хранился арсенал лёгкого и полутяжелого вооружения, достаточный, чтобы разделаться с армией какой-нибудь небольшой африканской страны, откуда шли две тропы, известные ей как ладонь собственной руки, по любой из которых она запросто могла бы уйти незамеченной, не опасаясь ни собак, ни вертолетов, – до фермы было двенадцать километров вверх по склону. “Феррари” валялся в овраге, а “форд” смердел сгоревшей резиной на передних колесах. Натужно воя, полицейские машины приближались к месту побоища. Агата поймала себя на том, что подсознательно ускоряет шаг, рассмеялась вслух и сказала:

– Зачем?..

“Феррари” выдаст ее. Они её вычислят по “феррари”. Беги, не беги…

Она пошла медленней. Ещё медленней. Вдохнула полной грудью разреженный горный воздух. По науке ей бы полагалось залечь между спущенных колес “форда”, дождаться полицейских, открыть стрельбу, автоматически отсчитывая хозяйский шестой патрон… Чёрт возьми, десять часов тому назад она так бы и поступила! Даже не “так бы”, а так и поступила. Кто же знал, что из всего этого выйдет такая чушь собачья?..

И куда ты идёшь, спросила она себя. Неужели на том пригорке застрелиться будет удобнее или сподручнее, чем прямо здесь?.. Зачем же куда-то идти?

Но она шла и шла.

Снизу послышались крики, брань, суета: полицейские наткнулись на труп своего коллеги. Они будут меня бить, когда поймают, отстраненно подумала Агата. Ну, если возьмут живой. А с чего бы им взять меня живой?

Через минуту она взошла на пригорок и свернула с дороги на тропу, которая метров сто шла траверсом поперек склона, а затем спускалась за перегиб, и с дороги её не было видно. Агате напоследок хотелось тишины.

Она спустилась по тропе в редкий лесок, росший по эту сторону перегиба. В лесу пели соловьи. Потом соловьи замолчали, Агата услышала шум вращающихся лопастей и достала из кобуры револьвер. Да, здесь не джунгли. Здесь и лес-то больше похож не на лес, а на редкий кустарник. Здесь от вертолёта не спрятаться. Ну, что ж!..

У неё достанет твёрдости, чтобы принять смерть с достоинством, как подобает настоящему компаньеро. Она и в руки палачам не дастся, и расстрелять себя с высоты, как бешеного волка, не позволит.

Пальнуть, что ли, пару раз по вертолету, подумала она, глядя на свою блестящую в лунном свете смертоносную игрушку. Ради проформы? Чтобы не подумали, что я струсила.

К ней летел SH-5465, облегченная модель с системой шумопоглощения. Во всей Маньяне таких машин наберется от силы штук пять. У полиции таких машин нет. У securidados – у тех есть. Но для securidados пока рановато здесь появляться. Пока что это чисто полицейский инцидент. Что-то не так в этом во всём.

Через три минуты вертолёт завис прямо над ней, в двенадцати метрах над её головой. Агата инстинктивно оглянулась в сторону, откуда пришла. До места побоища было около километра, к тому же их разделял перегиб. Вполне возможно, что полицейские, рыскавшие по оврагам, и не слышали вертолёта. Тогда Агата, успокоившись, задрала голову и стала смотреть на вертолёт.

Из машины высунулась голова.

– Габриэла, дочка. – сказала голова. – Ты здесь?

Двигатель работал так тихо, что каждое слово было отчётливо слышно, хотя находившийся в вертолёте человек вовсе не кричал, а говорил.

– Папа! – воскликнула Агата. – Ты как здесь очутился?!.

– Похоже, я вовремя подоспел, а, дочурка?

– Похоже на то, – ответила Агата, пряча револьвер в кобуру.

– Мы не будем спускаться ниже, чтобы не включать прожектор, хорошо? Сброшу тебе штормтрап. Справишься?

Вниз полетела верёвочная лестница с бамбуковыми перекладинами. Агата легко взобралась в кабину и чмокнула папочку в щеку.

– А это кто? – она показала на человека, сидевшего за штурвалом.

– Это? – папочка покосился на пилота. – Да это же Ник. Мой старый друг.

Старый друг обернулся и оказался здоровенным улыбающимся мужиком лет сорока.

– Дай-ка я выберу штормтрап, – сказал папочка. – Я тебе потом всё объясню. А пока сядь в кресло и пристегнись.

Агата пристегнулась к креслу ремнём, вытянула ноги и повернула лицо к папочке. Вертолёт пошёл вверх.

– Ну, Габри, – сказал папочка, втащив на борт капроновую лестницу, – накрутила ты дел.

– Как ты меня нашёл? Здесь, в горах… Я ничего не понимаю.

– Ну, это проще простого, дочка. После того, как твой портрет показали по национальному телевидению, я позвонил Нику, мы с ним сели в вертолёт, да и прилетели за тобой.

– Ничего себе… Откуда же ты знал, куда лететь?

– Я тебя просканировал.

– Что ты сделал?

– Просканировал. Сканер – это такое устройство.

– Папа, я знаю, что это за устройство. Но откуда… то есть как… нет, я ничего не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Пощупай-ка вот тут.

С этими словами папочка запустил палец за пояс агатиных джинсов и показал ей место на шве. Агата потрогала это место и нащупала там какую-то горошину.

– Ты хочешь сказать, что вшил мне в джинсы маячок?!.

– Ну я же не даром когда-то был большой шишкой в области национальной безопасности, – сказал папочка. – Кое-какие навыки оперативной работы остались.

– И так запросто мне об этом сообщаешь!..

– Там всё равно пора менять батарейку… – улыбнулся папочка.

– Я… я… – Агата зашлась в ярости. – Этот Ник – он кто? цэрэушник?!.

– Ну, Габри, зачем же ты так: первый раз видишь человека – и сразу: “цэрэушник”… Он же обидеться может… Хорошо, что он по-нашему не понимает… А что касается объяснений – то объяснение одно: ты – всё, что у меня есть, и если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы этого не пережил!..

– Я, папа, чтоб ты знал, – взрослый человек! И ничего случиться со мной не может!

– А это что такое? – папа с невинным видом кивнул на её кровоточащее ухо.

Агата пощупала ухо. Было больно.

‑ Ладно, ладно, ‑ сказал папочка. – Всё обошлось – и ладно. Покажи-ка мне его.

Он осмотрел ухо, цокнул языком и достал откуда-то аптечку. Агата почувствовала лёгкий укол в шею, после чего голова её отяжелела, и она погрузилась в глубокий сон без всяких сновидений.

На востоке занимался рассвет, но в той стороне, куда они летели, было черным-черно. Папаша достал из-под сиденья бутылку граппы, судорожно отхлебнул, поставил на место.

– Что за комиссия, создатель… – усмехнувшись, произнес пилот по-русски.

– What? – повернулся к нему сеньор Ореза.

– Hard cause, – сказал пилот.

– Yeah.

– We have lack of fuel.

– So get down anywhere not too far from the autopista. By… cualquiera granja. Farm-house[35], – сказал Ореза и потянулся к полупрозрачному шлему за сиденьем, но по дороге наткнулся на бутылку, взялся сперва за неё и хорошенько отхлебнул – для надежности.

Глава 13. Засада

Часы в гостиной пробили полночь. Тут-то сержант Пабло Каррера и понял окончательно, что никто к нему сегодня не придёт и не купит у него заветную бумаженцию с адресом русского сеньора с труднопроизносимой фамилией, звучанием похожей на китайскую.

Дон Пабло взял со стола лимон, выжатый почти до конца, выдавил из него себе на волосатое запястье две последних капли, посыпал запястье солью, лизнул, опрокинул в себя тридцатиграммовую рюмку текилы и снова лизнул. В минуты взаимных нападок жена Маргет говорила ему, что он до конца дней своих обречен пить текилу в одиночестве, потому что всякого другого стошнит при этом зрелище: глядеть, как толстый и потный мужик лижет своё запястье, самое волосатое во всей Маньяне.

Почему же никому во всей Маньяне не интересен русско-китайский сеньор и его домашний адрес? Уж не комиссар ли Посседа захапал принадлежащие Пабло денежки? А кто ещё мог? Пабло пошевелил мозгами. Больше некому.

Ай, комиссар. Как не стыдно торговать чужим! Как поднялась твоя рука так обидеть коллегу! Боремся, боремся с коррупцией, а всё без толку, совсем расстроился Пабло. Сравнить жалованье того же Посседы и моё – это же курам на смех! К тому же у меня сын студент, а комиссарскому сыну до студента ещё расти как медной плошке до бадьи, это тоже прошу принять во внимание.

Пабло наполнил рюмку текилой и опрокинул её в себя без всякого лимона. Нет, ну вы подумайте, а?! Руки твои загребущие и морда твоя комиссарская, вот что. Кому же верить теперь прикажете?..

Если уж комиссарам нет доверия, то кому же вообще верить?

Святая Мария! Матерь Божья!

Куда катится мир?!

Он встал из-за стола и, покачиваясь, отправился в гараж. Через две минуты, оседлав верного коня – четырёхдверную прошлого года выпуска “судзуки” с автоматической коробкой, он мчался по улицам маньянской столицы, притихшим в преддверии понедельника. На крыше машины крутилась мигалка на магнитной присоске, которую Пабло, как любой уважающий себя полицейский, имел в безраздельной личной собственности. Сирену он врубать не стал, пожалев отсыпающихся после сумасшедшего воскресенья своих соотечественников. Ехать в тишине было скучно, и он затянул песню:

‑ И арриба, и арриба[36]!..

Спев припев, он силился вспомнить слова и мелодию первого куплета, но это ему не удавалось. Видимо, мигалка сбивала с ритма. Славная древняя боевая веракрусовская песня, спрашивается, почему бы не вспомнить слова – а вот нет, не вспоминались. Отдышавшись, он опять принимался за припев:

‑ И арриба, и арриба, и арриба ирэ…

Развлекаясь таким образом, он не заметил, как японский конь принёс его в Чапультепек – относительно чистый район Маньяна-сити, застроенный удобными невысокими домами, где жили, в основном, представители среднего класса. Сеньор Курочкин занимал небольшую – спальня, гостиная, кухня, три веранды – квартирку на третьем этаже длинного четырёхэтажного дома, отделённого от тротуара палисадничком с маргаритками.

Пабло, не забыв заранее снять с крыши мигалку и засунуть её под сиденье, припарковал машину на противоположной стороне улицы в ста пятидесяти метрах от курочкинского подъезда, ближе не рискнул. Опустив стекло, он освободил от целлулоида тонкий “партагас” чёрного табака, откусил и выплюнул кончик на асфальт, закурил и, быстро трезвея, спросил себя наконец всерьёз, зачем, собственно, он сюда приехал.

Ответить на этот вопрос ему не пришлось. Под его левое ухо уперлось омерзительное холодное железо, и голос с akcento norteamericanico сказал ему:

– Руки на руль, живо! Не дёргаться и звуков не издавать.

Пабло протрезвел окончательно. Он послушно положил руки на руль и выпустил из ноздрей облако дыма.

Гринго, тыкавший в него пистолетом, судорожно раскашлялся.

– Fucking bastard, – сказал он с омерзением. – Когда вы, гребаные чиканос, поймете, что курить вредно?..

– Разве? – вежливо спросил Пабло. – Разве вредно?..

– Да, вот представь себе.

– Надо же, никогда бы не подумал. А это, извините, вредно для мозгов или для здоровья?..

– И для мозгов, и для здоровья.

– Спасибо, сеньор, теперь буду знать. Нет, правда, очень вам благодарен, сеньор.

– Ладно, ладно, – сказал гринго. – Оружие есть?

– Что вы, сеньор! Откуда? Я что, похож на bandido?..

Гринго, продолжая массировать шею Пабло холодным стволом пистолета, свободной рукой открыл дверцу “судзуки” со стороны водителя и несколькими профессиональными движениями быстро обыскал незадачливого маньянца. Вцепившийся в руль Пабло поблагодарил деву Марию за то, что, когда он выходил из дому, она не напомнила ему про его табельную “мендосу”, оставшуюся лежать в кобуре в кладовке вместе с форменными штанами.

– Ты кто, вообще, будешь, парень? – спросил гринго.

– Я?.. Так… никто, сеньор… Мелкая сошка, хи-хи. Совладелец устричного бара, если вам угодно. Но совладелец – это вовсе не значит, что я сижу и грею брюхо на солнце, в то время, как другие…

– Ты здесь живешь?

– Нет, сеньор. Хороший райончик, спрашивается, отчего бы здесь не жить? А вот нет, не живу.

– Так за каким же дьяволом ты сидишь тут в машине?

– Я?..

– Ну, не я же.

– Могу я рассчитывать на вашу скромность, сеньор?

– Можешь.

– Я приехал, извиняюсь, на пистон, сеньор. Доставить капельку счастья любимой женщине, сеньор. Она живёт вон в том доме, – Пабло кивнул на дом, стоявший аккурат напротив курочкинского. – её муж, сеньор, торговец устрицами, мой поставщик, между нами говоря, вот-вот должен уехать по делам в… в Веракрус, знаете, это мекка для устричных торговцев, и, как только он уедет, она подаст мне знак, включив и выключив свет в спальне четыре раза подряд. Таким образом я пистоню её уже третий год. У её мужа, я вам, сеньор, как мужчина мужчине, открою маленький секрет: у её мужа, при всем моем к нему уважении, то есть, уважении не конкретно к нему, как к личности, а к его деловым качествам, так вот, у него на законную супругу не маячит, понимаете, сеньор, в чем весь ужас? – не маячит ни на что, кроме устриц, да, прямо скажем, если бы и маячило, то от этого бы было мало толку, потому что от него так воняет этой гадостью, я имею в виду устриц, сеньор, что ей бы всё равно было мало удовольствия от… Ну, вы понимаете, сеньор. Как добрая католичка, она не может с ним развестись, а женщине ведь надо, женщине ведь надо этого, и надо регулярно, сеньор понимает, о чем я говорю, причем надо так, чтобы при этом пахло не устрицами, а мужчиной, дьявол его забери, а кроме этого, никто больше претензий к её мужу не имеет, устрицы у него всегда отменные, и, если бы сеньор пожелал, я был бы счастлив угостить сеньора в моём баре на Панчо Вилья, разумеется за счёт заведения. Клянусь, я больше ничего не имел в виду, сеньор.

Гринго тихо внимал вдохновенному монологу Пабло.

– Но это потом, потом, а сейчас, если я чем-то мешаю сеньору, я могу запросто уехать домой. Ничего с ней не случится, приеду завтра, с вашего позволения. Наш муж будет отсутствовать ровно три дня и три ночи.

– Ладно, – сказал гринго. – Допустим, я тебе поверил.

– Я могу ехать, сеньор? – обрадовался Пабло и потянулся к ключу зажигания.

– Руки на руль! – воскликнул гринго и больно ткнул его пистолетом в шею. – Команды не было шевелиться, обезьяна черножопая!

– Виноват, сеньор.

– Слушай меня, обезьяна, – заговорил гринго. – Сейчас ты медленно-медленно, не снимая рук с руля, оторвешь жопу от сиденья, вылезешь из машины и пойдешь вперед, вон к тому белому фургону. Я пойду рядом. Если ты сделаешь какое-нибудь резкое движение, или издашь какой-нибудь звук, хотя бы даже пёрнешь от страха, то это будет последний пердёж в твоей поганой жизни. Я тебя на месте пристрелю. Пушка у меня с глушителем, так что мне это сделать никто и ничто не помешает. Ты понял?

– Да, сеньор, да. А что вы со мной сделаете?..

– Да ничего мы с тобой не сделаем, болван, если будешь вести себя тихо. Посидишь пару часов в фургоне, потом мы тебя отпустим.

– Вы меня не убьёте?..

– Вот идиот. Если бы я тебя хотел убить, я бы давно это сделал. На черта мне тащить тебя в свою машину и там пачкать?

– Спасибо, сеньор, вы меня сильно успокоили.

– Ладно, заткнись. Ты за пять минут сказал больше, чем я говорю за месяц. Давай вылезай. Нет, стой! Замри!

Какой-то автомобиль на знатной скорости подъезжал к дому Курочкина с противоположной стороны. Гринго в один миг открыл заднюю дверь “судзуки” и плюхнулся на сиденье позади Пабло.

– Пригнись, придурок, – прошипел он.

– Мы уже не идём в фургон? – шёпотом поинтересовался пригнувшийся Пабло.

– Ещё слово, и тебя увезут отсюда в другом фургоне, – был ответ. – С красным крестом на боку. В полиэтиленовом костюме на молнии от фирмы “Иисус Христос и ангелы”.

Подъехавший автомобиль резко затормозил прямо под фонарем напротив курочкинского подъезда, скрипнув тормозами на весь Чапультепек. Прижавшись щекой к рулю, Пабло, никогда на остроту своего зрения не жаловавшийся, одним глазом наблюдал, как из машины вышел пугающе огромный человек, настоящий громила, и скрылся в подъезде.

За спиной у Пабло молча сопел грозный гринго. Напряжение в салоне “судзуки” было столь велико, что у Пабло потухла сигара, которую он всё ещё держал во рту, не решаясь, впрочем, более курить в присутствии norteamericano.

Не прошло и минуты, как некий тёмный силуэт мелькнул возле автомобиля, на котором приехал громила великан. Почти тут же показался и он сам. Пабло увидел, что громила качается, ноги под ним подгибаются, и не падает он только потому, что его держит за талию какой-то человек, вышедший вместе с ним из подъезда.

Гринго за его спиной удовлетворенно хмыкнул.

– Я надеюсь, ты ничего не видишь, парень? А то ведь можно и глаза потерять по неосторожности.

– О чём вы, сеньор? – отозвался Пабло, моргая глазом на фонарь. – Такая непролазная темень – конечно я ничего не вижу. Да я и не смотрю никуда.

– Или смотришь?.. – зловеще прошипел гринго.

– Смотрю на моего мальчика, сеньор. Объясняю ему, что сегодня его не накормят енотиной, потому что так уж сложились обстоятельства.

– Да нет, ничего, амиго, возможно, что вполне накормят, потому что всё уже, похоже, закончилось, и я тебя сейчас отпущу. Пойдешь ставить свой пистон, как это у вас, недоносков, говорят.

– Мой мальчик будет вам весьма признателен, сеньор. Если вам…

Тут случилась неожиданность.

Пабло, который, разумеется, наврал своему собеседнику, что ничего не видит, потому что подглядывал за происходящим уже не одним, а всеми обоими глазами, увидел, как великан, едва его подвели к фургону, выпрямился, взревел и шмякнул человека, который его вёл, о фургон с такой силой, что тот скорчился, как мотылек на свечке, и свалился на мостовую. Откуда-то из темноты выпрыгнул ещё один человек, должно быть, тот самый, который нейтрализовал водителя, но прежде чем он добрался до великана, у того в руке сверкнуло, раздался выстрел, и тёмная фигура свалилась великану под ноги.

– Oh, shit, fucking shit! – воскликнул гринго. – Ну, мудаки! Вы научитесь, придурки, дозу рассчитывать, или нет?..

Забыв про Пабло, он бросился вон из его машины и растворился в ночи.

Пабло видел, как великан пнул ногой ударенного о капот, затем повернулся к машине, вытащил из-за руля своей машины нечто большое и бесформенное, потряс его и бросил на заднее сиденье. Затем, с пистолетом в руке, выпрямился и огляделся. Весь свет в окнах окрестных домов погас в один миг.

Пабло весь дрожал, с ног до головы, омерзительной мелкой дрожью. Только что на его глазах застрелили человека, изувечили второго человека, и сейчас, вот прямо сию секунду, застрелят третьего. Пабло не сомневался, что его приятель norteamericano не преминет пустить в ход ту холодную железную штуковину, которой только что вздыбливал ему волосы на шее.

Два трупа – не один труп. Двух жмуриков сразу Пабло видеть за годы службы несколько раз всё же доводилось. А больше чем двух сразу он видел только подростком, в 1968 году, после расстрела студенческой демонстрации. В те самые золотые времена, когда страной Маньяной правили мужчины с яйцами, а не старые бабы. Ичеверия ещё не стал тогда отцом нации, был министром внутренних дел, его-то образ, мужественный и светлый, и побудил Пабло всвоё время пойти служить в полицию. Кто же знал, что настанут времена, когда вся Маньяна, заискивающе улыбаясь, отправится на поклон к чёртовым поганым norteamericanos! Когда беложопые начнут посреди Маньяна-сити устраивать на живых маньянцев ночные сафари! Когда комиссары полиции возьмут в привычку беззастенчиво грабить своих коллег и подчиненных, торгуя адресами свидетелей преступлений!

Недоуколотый великан тем временем плюхнулся в тачку и захлопнул за собой дверцу. Взревел мотор – Пабло по звуку определил, что клапана не регулировались как минимум лет пять, – автомобиль резко дёрнулся и ринулся вперед. Теперь Пабло мог безбоязненно повернуть ключ в замке зажигания и тихо, почти неслышно, но нисколько не медленнее, а даже и быстрее тронуться вслед за громилой и его обмякшим товарищем. Некая здравая часть его рассудка настороженно поинтересовалась, не довольно ли с него на сегодняшнюю ночь приключений. Получив в ответ вопрос: “А где наши денежки?”, здравая часть заткнулась.

И, чёрт возьми, я полицейский, или нет, в стране своей?!

Пролетев по мостовой триста метров, громила, почти не тормозя, свернул на улицу чуть пошире, да и поосвещеннее той, на которой развернулись предыдущие события. Пабло смог разглядеть в свете фонарей и марку – это был “понтиак”, и номер машины, после чего, притормозив, начал поворачивать вслед за ней.

Однако, он не успел ещё закончить поворот, как “понтиак”, резко вильнув влево, вдруг подался вправо и со страшной силой врезался в фонарный столб. Фонарь погас. Столб накренился, но не упал. Бампер “понтиака” взял фонарный столб в кольцо.

Пабло остановился посреди перекрестка.

Похоже, он ничем уже не мог помочь незадачливому громиле. Ветровое стекло “понтиака” вылетело. Что творилось в салоне, Пабло не видел, видел только, как что-то чёрное течет на капот, обнявший фонарный столб.

Это тот гринго его застрелил, подумал Пабло.

Как потом выяснилось, Пабло ошибался. В громилу не стреляли. Подействовал фенобарбитал, который ему вкололи на квартире Курочкина, где была организована засада на террористов. Поскольку он оказался мужчиной серьёзных габаритов, летательный препарат одолел его с некоторой задержкой, стоившей одному из американцев жизни, другому – трёх сломанных ребер и руки.

Но тот гринго, что терзал дона Пабло своим пистолетом, никуда не делся. Он вышел из тени прямо на проезжую часть, в полусотне метров от Пабло, оружие в его руке слабо поблёскивало в свете фонарей, он вышел и угрожающе крикнул Пабло, который сидел в странном оцепенении внутри своей “судзуки” с работающим мотором:

– Эй, засранец! Пиписка маньянская! Ты же собрался ставить пистон своей шлюхе! Какого хера ты поехал за этим кретином, черножопый педераст?!.

– Mierda! – прорычал Пабло и сморщился.

Он дал машине задний ход, развернулся, потом, держа ногу на тормозе, бросил рычаг передачи вперёд и утопил педаль газа в пол.

Гринго взвел курок.

– Аррррррибаааа! – заорал Пабло и отпустил тормоз.

Norteamericano успел поднять руку с пистолетом и нажать на спусковой крючок за сотую долю секунды до того, как ревущее чудовище сломало его пополам, вдавив среднюю часть его тела в белую стену китайской прачечной.

Пуля из его пистолета с глушителем проделала в ветровом стекле “судзуки” крошечную дырочку. Точно такая же дырочка образовалась над правой бровью сержанта Пабло Каррера. Столкновение с белой стеной уже не застало его в живых.

Глава 14. Занимательная проктология

– Я пока понял только одно, – сказал Абрамыч, вглядываясь в маленькую фотографию из полицейского досье, подсвечивая себе мобильником. – Нашего клиента среди этой матадеро[37] нет.

– Вон, смотри, ещё одно чудо канает! – возбужденно воскликнула майка.

– Где?

Единственный уцелевший после побоища, худощавый кудрявый брюнет лет тридцати семи, шатаясь из стороны в сторону, придерживая здоровой рукой сломанную и тяжело дыша, ковылял куда-то в тень, подальше от места битвы.

– И они мне будут говорить, что Россия – неспокойная страна… – пробормотал Абрамыч, завёл мотор и рванул вслед за увечным.

Тот, завидев надвигающуюся на него махину “эйр-флоу”, попытался ускорить шаг, но это ему не удалось, и через секунду машина поравнялась с ним. Бритый затылок выскочил на асфальт и скоренько впихнул бедолагу в автомобиль. Тот, упав прямо на сломанную руку, заверещал и потерял сознание. Абрамыч нажал на газ, и на скорости семьдесят миль в час они покинули изрядно пострадавший городской район Чапультепек, недальновидно приютивший в своих стенах беспокойного русского сеньора Курочкина.

Вася примостился на заднем сиденье, спихнув на пол “языка”, не подававшего признаков жизни. Он был возбужден. Действие наркоты закончилось. Достав из холодильника очередную банку пива, он нервно открыл ее, отхлебнул и спросил:

– Домой, Абрамыч?

– Сейчас заедем в одно место, по-свойски с этим регалом потолкуем.

– А потом – отпустим, что ль?

– Если скажет всё, что его спросят – чего ж не отпустить. Ты, Вась, не дома в родной Нахаловке, привыкай к профессиональному подходу, кончай людей губить ни за что. Профессионалы ведь они как? Заказали тебе человечка – наизнанку вывернись, а замочи. Не заказали тебе человечка – не надо его мочить. Инициатива, брат, в любом деле наказуема.

– Не, ну я это… – сказал Василий. – Как бы не того.

Они неслись по ночной столице почти сорок минут и, наконец, подъехали к неприметному двухэтажному зданию серого кирпича. Абрамыч заглушил мотор, вылез из машины, не спеша огляделся по сторонам и постучал в окно условным стуком. В ту же минуту дверь отворилась, и на пороге показалась жилистая женщина лет пятидесяти. Она придерживала на груди халат и бесстрашно вглядывалась в темноту.

– Это я, Асуньон, – тихо сказал Абрамыч по-испански. – Ты одна?

Женщина кивнула.

– Сходи погуляй пару часов, – сказал Абрамыч и достал из-за пазухи растрепанную пачку купюр. – На вот тебе.

Женщина молча взяла деньги и пошла гулять. Как только она завернула за угол, Абрамыч ещё раз огляделся по сторонам и махнул рукой Василию.

Тот вылез из машины и вытащил за собой на свежий воздух тело кудрявого брюнета. Зацепившись сломанной рукой за дверцу, тело было застонало, но Вася быстро успокоил его, сунув ему увесистым кулаком куда-то под правое ухо. Абрамыч придержал дверь, и Вася втащил бедолагу внутрь.

Абрамыч заложил засов и включил свет. Тусклая лампочка осветила пустую пыльную прихожую.

– Тащить дальше? – спросил Вася.

– Не надо, – сказал Абрамыч и снял, наконец, с себя пиджак. – Чего его дальше тащить. А потом – назад?.. Он нам и здесь всё отличнейшим образом расскажет. Вон, и розетка имеется.

– А зачем розетка? – поинтересовался Василий. – Для магнитофона?

– Для паяльника, – ответил Абрамыч. – Приведи-ка его в чувство.

Василий похлопал кудрявого по физиономии, подул ему в ноздрю, легонько потряс за грудки. Тот застонал и открыл глаза.

– Ты кто, божий человек? – спросил Абрамыч по-испански.

Кудрявый потрясенно молчал.

– Понятно, – сказал Абрамыч. – Muchacho, как говорится, duro[38]. Василий, тащи паяльник.

– Откуда я знаю, где на твоей блат-хате паяльники живут… – сказал Василий.

– Ну да, ну да, – покивал Абрамыч и перешёл на испанский. – Слышишь ты, majadero[39]! Сейчас будем тебе паяльник вставлять в paso trasero[40]! Лучше сам колись.

Кудрявый ошалело хлопал глазами.

– Слышь, нерусский, – нежно обратился к нему Вася. – Ты караулками-то не дыбай, не дыбай[41]. Ты ответь людям об чём тебя спрашивают и канай себе на волю. А то, в натуре, неприятно тебе будет.

Кудрявый перевел взгляд на Василия, но рта не раскрыл – видать, впрямь был нерусский и по-нашему не понимал.

– Ладно, – сказал Абрамыч. – Снимай с него штаны, а я пойду паяльник поищу.

– Вот видишь, до чего ты людей доводишь, – назидательно сказал Василий, нагибаясь к нему. – Всё равно ведь расколешься, всё как на духу выложишь… Только время зря теряем, падла буду…

Оказавшись без штанов, кудрявый побледнел лицом и быстро-быстро залопотал что-то по-испански.

Василий закурил сигарету, оторвав предварительно фильтр.

– Я, братан, по-вашенски не секу, – сказал он. – Погодь, щас Абрамыч подгребёт – ему и расскажешь. Собирайся покамест с мыслями.

Увидев в руке вернувшегося Абрамыча паяльник, жертва побледнела ещё больше и опять залопотала что-то горячее и страстное.

– Чё хочет? – спросил Василий.

– Чудак какой-то, – пожал плечами Абрамыч. – Говорит, что мы с тобой его гражданские права нарушаем…

– Ты смотри, какой генрих падва выискался, – сказал Василий и пхнул под сломанные ребра кудрявого, который и без того смотрел на него, как вошь на партизана. – Права, стал-быть. А кто такой есть – не колется?

– Не колется.

– Тогда давай мне паяльник.

– На.

Василий за ногу подтащил кудрявого поближе к розетке, перевернул его задницей вверх и засунул жало паяльника ему в анус. Тот заверещал.

– Спроси его, Абрамыч, в последний раз.

– Кто ты и на кого работаешь? – спросил Абрамыч по-испански.

– Ну что? – спросил Василий. – Колется?

– Нет, – развел руками Абрамыч. – Грозится, что его ребята завтра до нас доберутся…

– Оборзели фраера, в натуре, – удивился Василий и включил паяльник в сеть.

– Спроси ещё раз, – сказал он через минуту.

Абрамыч спросил. Кудрявый перестал верещать и выдавил из себя какой-то достаточно односложный ответ. В воздухе запахло палёным мясом.

– Что и требовалось доказать, – сказал Абрамыч. – Можно выключать.

Василий выдернул вилку из розетки. Кудрявый тихо заплакал.

– И кто оказался?

– ЦРУ, – сказал Абрамыч и задумался.

– Ух ты! – восхищенно сказал Василий. – ЦРУ, ЦРУ, а как очко прижгли – сразу запел, рогомёт порченый!

– Ну, а что в ЦРУ – не люди?.. – резонно заметил Абрамыч. – Загрузи тело, а я пойду позвоню.

Они выбросили кудрявого из машины на подъезде к Сан-Педро. Штаны не стали на него надевать но и с собой не увезли – просто швырнули вслед и поехали в Акапулько.

– Раз он русский, этот свидетель, то его наверняка теперь в посольстве заперли, – объяснил Васе Абрамыч. – Да и надо папу повидать, как им слеталось.

– Поехали, поехали, – отозвался радостно-возбужденный Василий.

Ему не терпелось увидеть своего старшего брата Кольку-вертолётчика, который – месяца не прошло – выкупил его из учреждения ОР-216/11, что на севере Кировской области, и каким-то чудесным образом переместил через пять государственных границ и через океан в сказочную страну Маньяну. В этой стране Колька служил важному местному авторитету сеньору Орезе, доставляя его на вертолёте в разные концы страны по каким-то его авторитетовым делам.

Васька не был до конца уверен в том, что всё это он не видит во сне, посмолив после отбоя прикупленную по случаю у зверей забористую чернушку[42]. Он бы ничуть не удивился, открыв глаза и обнаружив себя всё в том же опостылевшем бараке третьего отряда, вместо аромата ночных гуайав втянув в ноздри сырую смердь семидесяти семи пар испревших портянок, вместо пива из холодильника потянувшись за бледной баландой в скользкой алюминиевой миске, вместо Абрамыча за рулем шикарной лайбы разглядев в сумрачном углу дальняка скорбно переминающегося в дырявом гниднике отрядного защеканца[43] Каштанку. Сон и сон. И мотать ему ещё три года с полтинником – при хорошем поведении. Ну, повыл бы слегка – уж больно сон цветаст. А там – на развод, и в цех. К обеду уже избавился бы от наваждения.

Но – чудо! – не кончался сон-то! Уж заловил приход – так заловил[44]. Фарт не иссякал, напротив: каждый новый день был шикарнее предыдущего. И вот сегодня Ваську в первый раз взяли на серьёзную работу. Видимо, Колян решил, что братишка достаточно акклиматизировался в новой среде обитания. Что ж – Василий не против такой работы. Он знает, кому теперь по гроб жизни обязан, и от долгов своих не отлынивает, не движок какой дешёвый, готов отрабатывать свободу и весь свой маньянский ништяк без принуждения, радостно и благодарно.

Колька, Колька, брат бесценный! Колька всегда был гордостью семьи, а Васька – её позором. Это пока была семья. Колька был на десять лет старше своего младшего брата-обормота. На младшего у стариков уже силенок не хватило, а старший в это время крошил со своего вертолёта афганские кишлаки, и воспитывать Ваську не мог. Так что воспитывала его колония для несовершеннолетних, а старики умерли от огорчения. Брат в середине девяностых пропал без вести где-то в Чечне, и Васька уже практически позабыл, что у него был когда-то родной брат, которого он и видел-то по выходу из младенчества всего раз: когда в девяносто пятом тот приезжал к нему на свиданку.

И вдруг…

– Ну что, вскормлённый в неволе орел молодой, – прервал его размышления Абрамыч. – Ты много пива сегодня выпил?

– Да принял слегонца, – признался Василий. – А что? Предлагаешь отлить?

– Предлагаю за руль сесть. Чапай думать будет.

– Это мы завсегда, – оживился Василий.

– В Игуале завернём в аэропорт, – сказал Абрамыч, пересаживаясь на заднее сиденье.

– Где это Игуала? – спросил Василий.

– Там будет по дороге.

– Абрамыч, я же не это… – смущенно признался Василий. – Я же ихние буквы не того пока…

– А пора бы, – укорил его старшой.

Василий втянул башку в плечи и поиграл рукой по кнопкам на сверкающей панели.

– Надо ввести тебе оральное стимулирование, – сказал Абрамыч.

– Это как? – повернулся к нему Василий.

– Ну, кто там у мадам Долорес лучше всех за щеку берёт?

– Дак эта… Лаурка, – оживился Василий.

– Вот, перед тем, как идти к мадам Долорес, будешь мне сдавать зачет по испанскому языку. Не сдашь – звоню мадам, чтобы она тебе Лаурку не давала…

– Ну Абрамыч… – загундосил Василий.

– Я не шучу, – сурово сказал Абрамыч. – Поехали. Игуала будет где такой белый небоскрёб торчит справа с тарелкой на крыше.

– Ага!..

– Километр проедешь после небоскрёба – там будет нарисован самолетик, это и есть поворот на аэропорт.

Через час они прибыли в аэропорт. Предупреждённый по телефону служащий выкатил им на тележке три канистры керосина и, получив от Абрамыча наличные, загрузил это добро в багажник.

Они выехали на шоссе и двинулись дальше. Проехав Рио Бальзас, Василий по приказу Абрамыча сбросил скорость. Вскоре какая-то машина помигала им фарами с обочины.

– Следуй за ним, – распорядился Абрамыч.

Загадочная машина свернула на проселок и выехала в широкую долину. В устье долины располагалось нечто вроде ранчо. В загоне толпились овцы, где-то раздавалось лошадиное фырканье. Перед сумрачным домом на гравии стоял лёгкий вертолёт.

– Ух ты, – восхищённо произнес Василий, вылезши из автомобиля. – Это что же, Абрамыч, тоже всё наше?

Абрамыч не ответил. Он был напряжён и осторожен.

От вертолёта отделились две тёмные фигуры и подошли к лайбе.

– Васька, здорово, – сказала одна из фигур.

– Колян! – обрадовался Василий. – Братуха!

– Как дела? – спросил Колян.

– Ништяк все. Накноцали фраерка.

– Ну, пойдём, поможешь.

Они подошли к вертолёту и выгрузили оттуда спящую девицу.

– Ничё, я сам, – отстранил Василий брата. – Не тяжёлая.

Он взял её на руки и отнёс к машине. По дороге не преминул потрогать сквозь джинсы за задницу. Задница оказалась довольно тощая и ответных чувств в Василии не разбудила. Колян распахнул дверцу, и Василий аккуратно опустил ценный груз на заднее сиденье.

– Пойдем теперь керосину зальём в вертак, – сказал Колян.

Из темноты материализовался Абрамыч.

– Вы оба летите, – сказал он Коляну. – Мы с папой поедем на машине. На, расплатись с хозяином, – он протянул Коляну деньги. – А это тебе премиальные, – он сунул пачку купюр Василию. – Хрен с тобой, сегодня можешь сходить к мадам Долорес без экзамена. Но это в последний раз. Ладно, летите, орлы. Я завтра позвоню.

Глава 15. Военно-половой агент

Организовав из своих бровей два печальных турецких полумесяца, генерал-майор Петров бессильно наблюдал за тем, как кудлатый Бурлак выливал в двухсотпятидесятиграммовый стакан драгоценный (337 долларов бутылка) коньяк “Шато дю Понтарлье”. Чёртов солдафон наполнил посуду до краёв, то есть выше ободка. При этом, сволота кирзовая, с наглой иронией в глаза своему собеседнику глядел. А потом поднял стакан двумя пальцами и, ни слова благодарности не произнеся, взял да и высосал янтарное тягучее генеральское пойло девятью последовательными глотками, как удав заглотил бы связку кроликов, если бы ему их дали, предварительно связав друг с другом.

– Авксентьич! – жизнерадостно сказал он, вытерев влажные губы широкой ладонью. – Хорош выёживаться! Мне нужен этот парень! Панимашь?

– Владимир Николаевич! – Петров скривился от этого “панимашь”. – Я тебе, во-первых, русским языком, во-вторых, в пятый раз говорю, что не знаю я, что это за парень, который тебе нужен, и чем лично я могу тебе в этом помочь.

Владимир Николаевич Бурлак был вторым на всю страну Маньяну человеком, с которым Петров был на “ты”. Первым был резидент ЦРУ Билл Крайтон. Не то, чтобы Петров равнял их положение со своим. Тут, скорее, была дань корпоративности, свойственной всем разведкам мира со времен Авраама.

– И что за это буду иметь, да, Авксентьич?!. – подковырнул Бурлак коллегу, заржав при этом грубо и неприятно, да ещё и подмигнув, что уже вообще ни в какие ворота не лезло.

– Не понял?.. – брови Петрова вопросительно изогнулись.

– Всё ты понял, – сказал Бурлак. – Ты зачем, контра, сейчас с резидентом ЦРУ встречался?..

– Что за ерунда! – возмутился Петров. – Чушь какая-то! Резидент какой-то… Ты, Владимир Николаевич, извини, конечно, но при всем уважении…

– Пошёл ты на хер со своим уважением! – заревел Бурлак. – “Эль Манзанито”, пятый столик от входа на террасе. Мне и копию счёта принесли. Умеешь ты повеселиться, особенно пожрать, гэбэшная морда!

– Владимир Николаевич, я просил бы тебя воздерживаться.

– Хер тебе в горсть вместо сдачи! – воскликнул Бурлак и вылил из бутылки в свой стакан остатки коньяка, коих нацедилось грамм семьдесят, то есть, считай, на все полсотни баксов. – Колись, чума!..

Петров лизнул свою рюмку, шевельнул бровями и задумался. Ситуация складывалась не в его пользу. Деваться было некуда. Придётся колоться. Проклятый ГРУшник знал больше чем нужно, а самого его прижать Петрову было абсолютно нечем.

Да-с, ситуация.

Впрочем, для хорошего разведчика нет такой ситуации, из которой он не смог бы извлечь себе какую-нибудь выгоду.

Петров нажал в столе неприметную кнопку. Немедленно на пороге появилась широкая морда гангстера Серебрякова.

– Отведите, пожалуйста, господина военного атташе в ту самую комнату и предъявите ему старшего лейтенанта Курочкина, – распорядился Петров и посмотрел на Бурлака. Тот с хитроватым выражением лица поигрывал кудлатыми бровями. – И оставьте их наедине, пусть побеседуют, – со вздохом добавил он.

– Слушаюсь, Эдуард Авксентьевич! – сказал Серебряков и подался назад.

Бурлак многозначительно ухмыльнулся и, ни слова не говоря, вышел из кабинета вслед за гангстером. Петров подождал, пока за ними закроется дверь, после чего схватил трубку телефона и заорал в нее:

– Голубева ко мне! Бегом!!!

Лейтенант Голубев, отирая вспотевший от волнения пробор, вбежал в кабинет резидента секунд через сорок. Для двух часов ночи это был неплохой результат.

– Мне срочно нужно слышать, о чем говорят в комнате… в комнате… дьявол!..

– В комнате, где сидит этот?.. – робко подсказал лейтенант.

– Ну да, чёрт возьми!

– Но там нет микрофона!.. – заламывая руки, пролепетал Голубев.

– Как нет?!.

– Это же специальное помещение, защищённое от прослушиваний.

Я сам велел посадить этого идиота в комнату без окон без дверей, вспомнил Петров. Она же одна у нас такая… Вот досада.

– Прикажете установить там микрофон?.. – спросил Голубев.

Боже, с какими кретинами приходится работать, сморщился Петров. Воистину, вырождающаяся нация, пропащая страна.

– Ступайте, – сказал он устало. – Не нужно ничего нигде устанавливать. Дежурного сюда позовите, как только он гостя проводит.

Ладно, Владимир Николаевич, злобно подумал он. Я тебе припомню пол-литра “Шато дю Понтарлье”. Каждая капля тебе горькой слезой отольется, хренов дуболом.

Я, значит, у тебя в разработке? Ну, я тебе устрою весёлую жизнь… коллега.

В комнате с одной дверью стояли стол и два стула. На одном из стульев, мечтательно улыбаясь, сидел в мокрых штанах старший лейтенант Курочкин.

– Меня зовут Владимир Николаевич, – сказал Бурлак, усаживаясь напротив блаженного. – Я военный атташе.

– А я художник, – сказал Курочкин, мягко улыбнувшись полковнику.

– Я знаю, – сказал Бурлак. – Что я – вся страна Маньяна знает. Ты во всей Маньяне сегодня – художник номер один.

– Правда?.. – застеснялся Курочкин.

– Истинный крест.

Курочкин немедленно перекрестился и сказал:

– Вот, обдумываю житьё.

– Правильно. Давай о деле поговорим, – сказал Бурлак.

– Давайте.

– Мне важно, чтобы никто о нашем разговоре не узнал. Особенно твоё начальство. Понимаешь?

– Эти звери?..

– Да, именно, эти звери. Не узнают?

– Не узнают.

– Ну, хорошо.

– А из художников лучше всего анималистом быть, – поделился Курочкин. – Животные врать не умеют, грешить не умеют. Они на тебя смотрют, а ты их рисуешь. Им любопытно, что ты там делаешь такое. И неправду говорят, что они ничего не понимают. Они всё понимают. И улыбаться тоже умеют.

– Ага, – сказал Бурлак, доставая из кармана фотографию. – Это точно, брат. Анималистом быть лучше всего. Тем более что все мы время от времени анималисты. Посмотри-ка сюда и скажи мне как анималист анималисту: видел ты эту бабу где-нибудь или нет?..

Курочкин посмотрел на фотографию, и глаза его стали квадратными, а нога сама собой начала отбивать какой-то ритм.

– Ну-ну, не волнуйся ты так, – ласково сказал Бурлак. – Спокойно посмотри, подумай. Она из фотографии не выпрыгнет, ничего тебе не сделает. Ну? Видел?..

Курочкин поднял на Бурлака взгляд, полный боли, и тихо кивнул. В глазах его стояли слезы. Бурлак, закряхтев, полез за носовым платком.

– Ну что? – спросил он, вытерев старшему лейтенанту слезы и сопли. – Это она стреляла сегодня на Панчо Вилья?

– Она, – сказал Курочкин еле слышно.

– Ты уверен? Посмотри ещё раз.

– Не хочу я на неё смотреть, – сказал Курочкин и отвернулся от стола. – Она людей убивает, а я на неё смотри.

– Вот мы с тобой, братишка, и должны сделать так, чтобы эта гадина больше никого не убивала. Поэтому глянь в последний раз на фотографию и скажи мне с полной уверенностью, она это или не она. Я знаю, что у тебя, как у великого художника, глаз на эти дела намётан и ты не ошибешься. Ну!

Курочкин послушно всмотрелся в женское лицо на снимке. Какое-то время он молчал, морщил лоб, чесал хлюпающий нос, ёжился, наконец, сказал:

– Она. Она это, она. Онее не бывает.

– Ну хорошо, – сказал Бурлак и сунул фотографию в карман пиджака, дабы не нервировать собеседника. – Спасибо тебе, друг.

– Вы её поймаете?

– Непременно.

– И что сделаете?

– Ну, как что… известное дело… посодим в клетку в зоопарке, и пускай на неё все смотрят.

– Это правильно. Пускай все смотрют. И на клетке написать, что бандитка.

Уединившись после беседы с Курочкиным в своём “пакгаузе”, Бурлак размышлял. С утра ему предстояло беседовать с каким-то яйцеголовым из 9-го Управления ГРУ. Бурлак его видел мельком на фуршете – тот прибыл в качестве технического советника при замминистра тонких технологий, которого привело в Маньяну неотложное дело: выжрать текилы литров двадцать, позагорать на пляжах Акапулько, трахнуть маньянку, неистовую в страсти и пороке, и купить жене брульянт из короны царя ацтеков. Ну, да ладно, этот замминистра был всего лишь одним из многих ему подобных замминистров и никого тут не интересовал, тем более, что ещё до фуршета успел нажраться как свинья. Яйцеголовый же его “технический советник”, о присутствии какового в своей свите он навряд ли и помнил, представлял собой молодого человека с лысиной и в очках с такими сильными диоптриями, что через них можно по дереву выжигать.

Но размышлял Бурлак не об яйцеголовом, а о том, что, судя по всем признакам, ангел-хранитель полковника присутствовал при утреннем разговоре его со старым другом Телешовым, послушал-послушал, да и сказал себе, что хватит мытарить бедолагу, дай-ка раз в жизни помогу хорошему человеку; взял, да и вымостил своему подопечному дорожку именно туда, куда ему надо: иди знай, да не спотыкайся.

И включил ему интуицию, как магнитофон. Интуиция поёт: вот оно, твоё, бери, вот оно, твоё, бери!.. Дорожка сверкает в лунном свете. Телешов летит над океаном и посмеивается, мусоля фильтр сигареты: всё ведь, собака, заранее рассчитал, знал каждое слово, которое ему ответит прошлый сослуживец, и даже… даже, как это ни жутко, наверняка знал, как истинный профессионал, что ангел-хранитель тотчас выстроит дорожку и сослуживца на неё подтолкнет через рупор интуиции.

А что Госпоже Интуиции на её призыв можно возразить?

Ничего.

И что мешает нам её послушаться?

Ничего не мешает.

Значит, за дело. И берясь за это дело, сучонка, увы, не обойти никак.

– Гришка! – крикнул Бурлак.

Пятый шифровальщик появился на пороге “пакгауза”, как чёртик из шкатулки.

– Быстро разыщи мне Мещерякова, и чтобы через полчаса он у меня стоял на пороге, как хер у молодого лейтенанта!

– Понял, – сказал Гришка и исчез.

Найдёт. Из-под земли вытащит. С бабы снимет. А через полчаса будет тут стоять перед ним ненавистный сучонок.

До “военно-полового агента”, как обозвал Бурлак Ивана Досуареса ещё год назад, начальству просто дела нет и не будет. Никогда. В этом Бурлак был уверен. Списали его, плюнули и растерли. Так и будет парень всю жизнь маяться под чужой личиной в своём глубоком залегании, ждать заветного сигнала, трахать маньянских блондинок, и никто никогда о нём не вспомнит.

Как же он устал! Бурлак зевнул. Да, годы уже не те. Отдых нужен организму. Периодический отдых. Не хочет организм носиться по субтропикам, высунув язык, кого-то прикрывать, из кого-то вытягивать какую-то информацию, врать, воровать и так далее, а хочет сидеть, поплевывая, на горке, мозгой скрыпеть, умные указания исполнительным помощникам раздавать.

Заместитель резидента Валерий Павлович Мещеряков возник на пороге пакгауза на десять минут раньше, чем ему было назначено. Будь на его месте капитан Машков – Бурлак бы его похвалил. Про сучонка же он подумал: “Вот ведь сучонок.”

– Я вас слушаю, Владимир Николаевич, – строго сказал с порога Мещеряков.

– Валерий Палыч! – сказал Бурлак. – Этот… военно-половой агент – он ведь у тебя на связи?

– У меня, – настороженно ответил Мещеряков после некоторой паузы.

– Когда ближайшая контролька?

– Во вторник. Послезавтра. То есть завтра уже.

Мещеряков был гладко выбрит и умыт. Неужто на ночь тоже бреется, подумал Бурлак. Никак он не мог за двадцать минут и выбриться, и сюда добраться. Афедрон рвёт, сволочь. В маршалы спешит.

– Тут такое дело, Валерий Палыч… Пришла указивка его задействовать, наконец, но кое-какие изменения в его программе произошли. Так что я с ним должен лично увидеться и инструкции ему все необходимые дать. Панимашь?

Мещеряков кивнул с озадаченным видом. Бурлак, как и в случае с Курочкиным, угадал под его черепом недюжинную работу ума.

Спал, с удовлетворением подумал он. С постели подняли. Ишь, мозга-то со сна ворочается с трудом…

– Когда это возможно организовать как можно быстрее? – спросил он, прищурившись на майора.

– В среду, – ответил тот с лёгкой заминкой.

– Ну, и организуй. Продумай сам все детали. Пускай я с ним в “Юнисентро”, например, как бы столкнусь у фонтана и сам ему назначу место.

– В “Юнисентро” нельзя – опасно, – быстро сказал Мещеряков, и глаза его сверкнули подозрительностью. – Засветят.

Болтаю лишнего, с раздражением подумал Бурлак. ещё бы сказал ему про El Hermano Vespertino. Устал я. Спать, спать.

– Ну, тогда сам придумай, где и как. Завтра доложишь свои соображения. На тебе, вроде, срочного ничего не висит? Транзит ты сбросил.

– Так точно, Владимир Николаевич. Ничего срочного не висит. Во сколько доложить?

– Ну… в три давай. Успеешь?

– Если вы меня будете в приемной мариновать, я ничего не успею.

Обида.

– Ладно, ладно. Были срочные дела. Связанные как раз с…

Ну, язык развязался, зараза, подумал Бурлак. Всё коньяк дядьковский, будь он неладен. Уж не насыпал ли мне туда Авксеньтьич какой-нибудь херотени?..

– В общем… ступай, Палыч. Свободен.

Сучонок исчез.

Бурлак в последний раз напряг мозги на сон грядущий. Самое скверное, что он не мог быть абсолютно уверенным в ограниченности знаний своего заместителя. Как знать – не капало ли сучонку в ухо что-то по его собственным каналам, Бурлаку неподконтрольным. В прежние времена нелепо было и помыслить о таком, а теперь… теперь всё возможно под луной. По идее, всё, что должно было быть Мещерякову известным – это что есть такой агент глубокого залегания 4F-056-012, и что сверхзадача этого агента – в нужный момент соблазнить какую-то маньянскую бабу. Сучонок не должен знать о том, что эта баба – Габриэла Ореза, совершеннолетняя дочь маньянского советника по национальной безопасности. Совершенно не было для сучонка ничего интересного в том, что этот советник внезапно, в самом расцвете своей карьеры, вдруг взял и ушёл в отставку, в связи с чем операции был дан отбой. И уж никак не могло сучонка трогать то, что агента 4F-056-012 зовут Иван Досуарес, и что Иван не только должен был эту Габриэлу соблазнить, но, по замыслу верхнего начальства, ещё на ней и жениться.

Лишь бы он не связал всё это с сегодняшними событиями. С убийством дядька, с портретом по всеманьянскому телевидению… Ведь эта тайна – о-го-го! дорогого стоит, и носитель этой тайны – человек один-единственный на свете, полковник Бурлак Владимир Николаевич, маньянский резидент, больше ни одна душа в эту тайну не посвящена, кроме, ясен перец, самой девицы, возможно, её папашки-лопуха, ну и пары-тройки приближенных Октября, подстреленного нынче ночью в диких маньянских горах.

Тут Бурлак на секунду отключился, всхрапнул и тут же от собственного всхрапа проснулся.

О чем бишь?.. Не связал бы сучонок концы веревочки…

А связал бы (если б интуиции достало), да советника по национальной безопасности, внезапно разбогатевшего и ушедшего в отставку, сюда бы приплёл, да нюхнул бы насчёт наличия дочки у последнего…

И настал бы здец3.14 полковнику Бурлаку!

Эх, риск велик, а отступать-то некуда: впереди Рассея, сто лет её не видеть.

А Интуиции, на самом-то деле, и нету в природе никакой. Как бога или чертей или летающих тарелок. А есть – индукция, то есть, наиболее вероятный результат, полученный на основе неполной информации. Предвосхищение будущего в результате интеграции прошлого опыта, не всегда осознанного.

С этой мыслью военный атташе откинулся в кресле и захрапел на всю ивановскую. Смокинг на нем расстегнулся, бабочка съехала набок.

В пакгауз в одних носках прокрался пятый шифровальщик и прикрыл полковника пледом.

Свет в пакгаузе Григорий гасить не стал, чтобы не тревожить отца родного, а в приемной – погасил, оставив гореть только настольную лампу на столе, сам же улёгся на кожаном диване, сунул локоть под голову и через минуту забылся молодым здоровым сном.

А вот Мещеряков Валерий Павлович не спит. Заперевшись в своей квартире, он, во-первых, допил бутылку джина, от которой его оторвал внезапный вызов на ковёр к начальству, а во-вторых, вынул из какой-то трещины в стене заныканного там барабашку и теперь проверяет его на возбудимость. Ему и так-то всегда мечталось этого Бурлака обуздать, а теперь, после того, как тот вытащил его из постели посреди ночи, наплевав на то, что у него довольно трудный день сегодня выдался и не грех было бы и дать ему отдохнуть, наконец, так вот, теперь это желание стало невыносимым. Барабашка принадлежал ему лично, то есть никому не было известно про оный. Валерий Палыч заныкал его после одной операции в Никарагуа ещё два года назад. Там искали, но не нашли, вследствие чего списали, наплевали и растёрли. Уверен был, что пригодится. В крайнем случае, можно и продать каким-нибудь новым русским – конкурентов подслушивать. На пару квадратных метров московской жилплощади хватит. Но настал момент поважнее.

И никакие сомнения типа «офицерской чести» его отнюдь не мучили, поскольку просил его кое-что в отношении Бурлака разведать по-родственному дядька по отцу, дядя Петя, генерал-лейтенант из второго Главного управления Генштаба. Интересовало дядю Петю, не начал ли резидент ГРУ в стране Маньяне употреблять в речи своей термины, отдающие военно-морским генезисом. Мещеряков, конечно, тут же сообщил старшему родственнику, что Бурлак свой подвал называет трюмом, а дверь – кингстоном, однако понимал, что искать надо что-то более серьёзное. Во всех резидентурах подвалы назывались трюмами, а мареманов среди служащих бывало до трети штатной численности. Предшественником Бурлака на посту командира маньянской резидентуры был контр-адмирал. И ничего.

Теперь нужно было сесть и тщательнейшим образом всё продумать, чтобы не было осечки.

И будет Бурлак у него на крючке, как жирный хитрый ленивый карась из мамкиного пруда в Великомихайловке, что на благодатной земле Белгородчине.

Глава 16. Начало славных дел

Пульс сделался сто пятьдесят. Двести. Шаррршавые ладони вспотели, пальцы сжались в кулаки. Белый столб автобусной остановки в двух кварталах от офиса Гассеты был измазан чем-то красным, будто его поцеловали свежевыкрашенными губами.

Иван круто развернулся и пошагал аккурат в обратную сторону. Дойдя до первого перекрестка, он судорожно повернул налево, затем – направо, и, выйдя на проспект Сеговия, остановил такси.

Дьявол, горячо подумал он, откинувшись на драное сиденье. О, дьябло! Чо ж я делаю-то? Да, застоялся я в стойле, как жеребец стреноженный, блин. Не нужно же было так сразу бежать назад. Чему меня только в экстернатуре учили. Нужно было пройти ещё метров пятьдесят с сонным выражением на мордешнике, потом, скажем, сменить его на озабоченное, медленно-медленно повернуться, поскрести в правой трети затылка одним полусогнутым пальцем, смущенно хекнуть как бы про себя и с озадаченным видом, будто забыв дома нечто важное, удалиться в обратную сторону. Главное – внимания к себе привлекать как можно меньше. И чего, блин, суетиться. Может, это ещё не задание. Может, оне просто меня проверяют. Сидят где-нибудь в неприметной тачке за агавой и выглядывают, как я себя поведу, словив сигнал. А может, до начальству вызывают. Руку хотят пожать. Может, капитана кинули. Хотя это вряд ли. За что мне капитана? За блондинок?

Тут он обратил, наконец, внимание на то, что, сам того не замечая, насвистывает себе под нос “Она идёт по жизни смеясь”. Почувствовав, что багровеет от шеи и выше, он оборвал себя и покосился на таксиста. Таксист, худощавый малый с плоским грубо вытесанным ацтекским лицом, высматривал просветы в потоке автомобилей, несущихся по шестиполосному проспекту, нырял в эти просветы и на Иванов свист внимания как будто не обращал.

Нет, осудил себя Иван. Конспи'ация, батенька, – богиня разведчика. А я её за сегодня уже два раза облажал. Нужно немедля кинуть этой богине… принести какую-нибудь жертву, чтобы она на меня не осердилася.

– Амиго, – сказал он таксисту. – За светофором поворачивай направо.

– К новому рынку? – спросил таксист.

– Ага, к нему.

– Сделаем, – сказал таксист и приник к рулю, решив, что он Шумахер.

Возле рынка Иван вылез из жёлто-шашечного “форда-пикапа”, расплатился, от души накинув сверху, отошёл за ближайший ларёк и проследил за тем, как радостный маньянец, скрипнув тормозами, развернулся и скрылся за углом. Как будто всё чисто на горизонте.

Он постоял на месте ещё минут пять, переминаясь с ноги на ногу и посматривая на часы, будто ждал кого-то. Да, подумал он, всё-таки экстернатура есть экстернатура. Толком его конспирации обучить, конечно, не успели. Обнаружение слежки, отсечение хвостов, уход от наружки, пароли, моменталки, подстава, прикрытие, локализация… да и организация тайников, как позавчерашний опыт показал… – эти премудрости были ему преподаны, главным образом, в теоретическом виде. Даже в факультативном виде. До практических вещей приходится докапываться самому, блин. Например, этот трюк со сменой такси, который Иван затеял, был чистой воды, блин, экспромт.

Собственно, обиды-то нет. Понятно, что его готовили для другого. Для… Для любви. Большаго и светлаго чуйства. А не шпиёнить на улицах. Только где она, любовь-то? Четвёртый год шарю по блондинкам, как урка по чужим карманам, и никакой любви. Сколько можно ждать-то?

Или-таки я дождался?..

Вот уж действительно: что он нам несёт – пропасть или брод, и не разберёшь, пока не повернёшь…

И он, стало быть, завтра-послезавтра, в зависимости от того, что там ему написали на стене в пиццерии El Baluarte de la Independencia[45], свидится со своим начальством, и, вполне вероятно, оно ему скажет: “Фас!” (почти “Фак!”, хе-хе), и он… ему покажут, кого… словом, настанет кульминация почти уже шести последних лет его жизни, а это что-нибудь да значит, блин!

Кто она, его любовь? Какая она? Всё, что ему пока было о ней известно – это то, что она брюнетка. Степан Иванович зашевелился в штанах, начал расти.

Эй, эй! Надо отвлечься. Здесь неподходящее место для отжиманий. Да и вообще не то место, где можно стоять столбом до бесконечности. Стоять столбом вообще нельзя. Человек, стоящий на месте, на четвёртой минуте стояния даже без оттопыренной ширинки начинает привлекать к себе внимание окружающих. А сейчас нам меньше всего нужно это внимание. Нам со Степаном Ивановичем не до дешёвых разборок с монтерейскими полицейскими. Нас не кто-нибудь – нас Родина на служение призвала.

Иван вышел из-за ларька и, не спеша, направился ко входу в приземистое здание рынка. В этой стороне торговали дарами моря. С прилавков на него, страшно оскалившись, посмотрели круглыми глазами мёртвые рыбьи головы. Ивану сразу стало не по себе. Чудовищные раки – омары – протянули к нему свои перламутровые клешни, будто грозились отомстить Ивану за своих мелких собратьев, которых он в незапамятные годы переловил в речке Чернючке, пожалуй, не меньше самосвала. Занесла его нелёгкая. Иван поспешил выбраться из рыбных рядов и, оказавшись посреди бананов, манго, ауйам и гуайав, перевел дух.

Не'вы, батенька, сказал он себе.

Купив пакет фисташек, он, более не отвлекаясь, прошёл насквозь через весь рынок, нырнул в какой-то боковой выход, спустился по скользким от грязи ступенькам, перешагнул через двух вонючих бродяг, забывшихся в сладком марихуанном бреду, и оказался на стоянке такси. Там в ожидании седоков стояла очередь машин в пять. Первым, разумеется, был жёлтый “форд”, на котором он сюда приехал. Плосколицый водитель в ожидании пассажира, которыми это будничное утро монтерейских извозчиков не баловало, сидел на пятках, прислонясь спиной к радиатору своей “соньки”.

– Амиго! – радостно заорал он, завидев своего щедрого седока. – Карета подана! Ты всё купил, за чем ездил? – он кивнул на пакет фисташек у Ивана в руках.

У Ивана слегка похолодало внизу живота, но он удержал себя в руках и панике не поддался.

– А, привет, – небрежно сказал он и бросил в рот фисташку. – Сomo estas?[46]

– Отлично! – таксист вскочил на ноги и открыл дверцу. – Садись! Тебя отвезти на то же место, где я тебя подобрал? Я знаю туда дорогу в два раза короче, чем та, которой мы с тобой ехали… Будем там в один миг!..

– Э-э-э… Постой, постой, амиго. Больно ты горячий парень. Скажи, ты не видел здесь такую… мою подружку, блондиночку лет восемнадцати, волосы длинные, юбка короткая кожаная?..

– Блондиночку? – таксист вытаращил глаза. – Какую ещё блондиночку? Садись в машину, я отвезу тебя в такое место, где много блондиночек, шатеночек, о брюнеточках не говорю…

– Э-э-э… Спасибо, амиго, но я не собираюсь никуда ехать, я уже приехал. Мне бы теперь только отыскать подружку. Мы с ней тут забили стрелку, а она, наверное, перепутала входы, как всегда, ты же их знаешь, эти бабы… Вот я и бегаю по всему рынку, пытаюсь её найти.

– No hay problema. Садись в машину, объедем вокруг рынка. Подберём её, и я отвезу тебя с нею куда надо.

– Э-э-э… видишь ли, амиго, дело в том, что отвезти нас никуда не надо, потому что мы уже как бы приехали, то есть, она живёт отсюда в двух шагах, и, стало быть, нам пешком дойти до нашего пистонария будет быстрее, чем на машине.

– Ну, это навряд ли.

– Я тебе говорю!

– А я тебе говорю, что на машине, особенно на моей “соньке” получится быстрее. Давай поспорим, амиго. И проверим. Если получится медленнее, то ты мне ничего не платишь за проезд. Ну? Забьёмся на двадцатку?

– Э-э-э… Нет, амиго, в другой раз. Извини. Так ты её не видел?

– Я?

– Ты.

– Никогда, – громко сказал таксист, сел в машину и уехал со стоянки без пассажира, но с обидой в душе, на прощание крикнув Ивану через окошко: – Culo[47]!..

Молодец, похвалил себя Иван. Умеем, когда захотим. Может, профессиональных шпионских навыков мне и не хватат, но мгновенная реакция, обаяние и артистизьм в ряде случаев значат ничуть не меньше.

Он выбросил в урну недоеденные фисташки и сел в такси, стоявшее в очереди вслед за уехавшим “амиго”.

– Сити, банк “Метрополитен”, – сказал он.

Машина плавно тронулась с места.

– Ты правильно сделал, парень, что не поехал с этим нахальным сукиным сыном, – сказал Ивану пожилой водитель. – Он, между нами говоря, самый настоящий грабитель, парень. Я тебя довезу в два раза быстрее и не потребую ничего доплачивать поверх счётчика. Разве что ты сам захочешь что-нибудь накинуть…

Пиццерия El Baluarte de la Independencia располагалась через квартал от вышеназванного банка. Вытащившись из такси, Иван вошёл в банк, подвалил к стойке и начал оговаривать с сидевшей там девицей в очках условия трансферты, которую якобы собирался осуществить неизвестно куда и неизвестно откуда, но непременно с участием именно этого банка. На самом деле ничего он осуществлять не собирался, ему нужно было, чтобы проклятый таксист наверняка уехал куда-нибудь к чертям. Demonios[48]! ещё и день толком не начался, а его уже достали долбаные извозчики… хуже блондинок!..

Через стеклянные банковские витрины Иван видел краем глаза, как пожилой таксист вышел из машины и принялся лениво остукивать покрышки носком ботинка, косясь на банковский подъезд: не выйдет ли его клиент, завершив свои финансовые дела, не поедет ли на нем ещё куда-нибудь. Мудак я, мудак, догадался Иван. Вот она, наука-то мне: впредь – никаких la propina[49], когда еду по конспиративным делам. Тогда эти таксисты будут, едва меня высадив, удирать от места высадки со скоростью звука, в ужасе оглядываясь, как бы я не начал их догонять…

У девицы в окошечке запотели очки. За разговорами о трансферте Иван успел выяснить, что её зовут Хунита, что у её родителей особняк в Гуадалупе, что она кроме рэйва музыки не признаёт и по пустякам не отдаётся. Он назначил ей свидание в ближайший четверг (липовое, поскольку – увы – брюнетка), дождался, пока таксист уедет, и направился в пиццерию.

Изображённым на вывеске гордым именем El Baluarte de la Independencia никто в городе это популярное круглосуточное заведение не называл. В народе бытовало другое имя: El Pequeño nocivo[50]. В просторном зале, погруженном в полумрак даже таким ярким солнечным утром, как сегодня, вершились сделки, шептались всякие нежности, кипели футбольные страсти, звенели стаканчики, пахло грибами и тестом, местами – плесенью и прахом, иногда, говорят, летели стулья и прочая мебель кому-нибудь в упрямую башку…

Иван, по понятным соображениям, здесь ни разу не бывал.

Интересно, почему его куратор выбрал именно это заведение? За многолюдность? За полумрак? За нагаженность в сортире? Или там не нагажено? Это вряд ли. В Маньяне, да в сортире, да не нагажено…

Как и кто вообще выбирает эти места? Наверное, есть такой специальный человек в Первом Управлении, для которого нахождение таких мест – профессия. Такая специализация, узкая, как бикини. Сидит в Москве на окладе. Ездит за границу в командировки. Вернее, на шабашки. На заработки. Такой отхожий промысел у него. Один оперативный объект, скажем, – десять баксов. Вот кончаются у него бабки. Идет он к начальнику э-э-э… Отдела Оперативного Обеспечения Второго Главного Управления (если, конечно, есть такой – Ивана при обучении в структуру Генштаба не больно-то посвящали!), спрашивает, как там, Николай Михалыч, дела на конспиративном фронте, не нужны ещё Родине мои сервисиос[51]?.. Начальник говорит, щас, говорит, посмотрим, Петрович, не было ли откуда разнарядки. Так… так… А! Вот, есть одна. Из Йоханнесбурга. Вчера поступила. Вишь, все конспиративные места, пишут, использовали в Йоханнесбурге своем, ни тайников для оперативного простору не осталось, ни сигналов, все места для отрывов засветили, расисты херовы их досками заколотили, помогите, пишут, христаради… Поезжай, Петрович. – Тариф тот же? – спрашивает Петрович. – Тот же самый. – Не мешало бы прибавить слегка, Николай Михалыч… – Чаво?.. – Прибавить, говорю… – Это с какой ещё стати – прибавить, ядрёна вошь?.. Дык… доллар падает, проклятый. На десятку уж и не купишь ничего… – Ничего, перебьешься. Далеко не упадет. Поезжай, слушай, без тебя делов до хрена. Вот тебе командировочное предписание: тайников нарыть – двадцать штук, проходняков – тридцать штук, прочих закутков – пятнадцать, оперативных объектов многопрофильных – двадцать четыре. Все. Встал, пошел.

Вот и эту вонючую пиццерию тоже, наверное, такой вот Петрович выбирал для передачи. Исходя из…

Иван огляделся.

А, ладно, сейчас он пойдет туда и всё узнает сам.

Заказав кофе и пиццу с сыром и попросив поставить заказ на свободный столик рядом со стойкой, он спустился в туалет. Камареро проводил его понимающим взглядом.

В туалете, несмотря на значительные размеры пиццерии, кабинка была всего одна. Это всё и объяснило. Сколько бы ни толпилось здесь народу, всегда можно сделать вид, что тебе хочется по большому, занять кабинку, а там уже без помех прочесть все, что тебе напишут на стенке. Учитывая страсть маньянцев самовыражаться в подобных граффити, такой способ передачи информации был вполне надёжен и в достаточной степени гарантировал от её утечки.

От хорошего тайника всегда разит мочой. А если ещё и калом – это вообще идеальный вариант. Правда, об этом ему на теоретических занятиях по оперативной работе не говорили. До этого он своим умом дошел. Сам.

Теперь в пиццерийском servicio, относительно чистом, толпился всего один человек, но довольно странный. Ростом он доставал Ивану до плеча, лет ему было на вид 30–32, кучерявый и жилистый, он стоял над писсуаром в стандартной мужской позе, но вместо того, чтобы мочиться по-человечески, производил кулаком медленные и плавные движения, стреляя в Ивана чёрными блудливыми глазёнками.

Блин, Маньяна, подумал Иван. Не можешь в кабинку спрятаться, что ли, если уж приспичило…

Странный человек вдруг вместе с содержимым своего кулака повернулся к Ивану и улыбнулся ему белозубой улыбкой.

А, понятно, догадался Иван. Утро. Время “П”. В смысле – доны педры на охоту выходят.

– Hola! – сказал педрила Ивану и помахал предметом, который держал в кулаке.

Предмет был приличных размеров, может, даже поболе, чем у Ивана.

– Хочешь, амиго? – дружелюбно сказал педрила и глазёнками покосился в сторону кабинки.

Ах же ты, сука, подумал Иван, в силу здорового естества и добротного армейского воспитания к педерастии относившийся с омерзением. Спидоносец ты грёбаный. Попробовал бы ты у нас в Нижнем такое предложить кому-нибудь. Ох, и отметелили бы тебя прямо в сортире. Сексуальную ориентацию тебе поправили бы в один момент и на всю жизнь. А то и вовсе бы сняли проблему с повестки дня…

Иван улыбнулся и сказал:

– Ух ты, какой он у тебя большой!.. Fantastico, брат. Просто fantastico.

– Не правда ли? – с гордостью отозвался педрила. – Пойдем, пока кабинка свободна. Он не только большой, он ещё и вкусный, настоящий bombon[52]…

– Да уж не откажусь, – уверил его Иван. – За этим и пришел, как говорится. Только вот… мне кажется, ты прибедняешься, амиго…

– В каком смысле?! – педрила так удивился, что даже дрочку на время прекратил.

– Ну… мне кажется, он у тебя ещё больше может быть, разве не так?

– Ну, наверное… наверное, может… – самодовольно сказал педрила.

– Так сделай, – попросил Иван. – Хочу насладиться этаким чудом природы сполна. Ты уж мне кайф не ломай!..

– Да можно попробовать… – произнёс педрила, и рука его стала набирать обороты. – Отчего ж не постараться… для хорошего человека…

Глаза его затуманились. “Чудо природы” и впрямь начало увеличиваться в размерах.

Иван подошёл к нему вплотную, встал сбоку и смотрел на это безобразие сверху, чуть-чуть как бы из-за плеча хозяина аттракциона.

– Так пойдёт? – спросил педрила и высунул изо рта розовый язык.

– Восхитительно! – воскликнул Иван. – Но мне кажется, любимый, что ты ещё не все ресурсы своего могучего организма исчерпал. Я уверен, что ты можешь сделать его ещё больше. Ну, хотя бы на сантиметрик. Клянусь, никогда в жизни не видел ничего подобного!

Педрила задвигал кулаком ещё быстрее. Дыхание его участилось и стало хриплым.

Пора, решил Иван.

Он нагнулся к педриле и заорал ему в ухо на чистом русском языке:

– Ого-о-онь!!!

Педрила сладострастно содрогнулся и кончил себе в ладонь мутным фонтаном. Иван захихикал и направился в кабинку, оставив своего знакомца растерянно рассматривающим свою обтруханную руку и штаны.

Посадят тебя, Иван Батькович, ох, посадят когда-нибудь за такие шутки, сказал себе Иван, продолжая хихикать. Никакого удержу на тебя нету, старлей. Родина тебя, понимашь, призывает службу ей сослужить, а ты такой хреновиной занимаешься по маньянским сортирам с посторонними гомосеками… Стыдно, старлей! Этому, что ли, тебя учили в экстернатуре?..

Этому и учили, ответил он сам себе. То есть не только этому, но и этому тоже. Причем на это делался упор.

Ему стало так смешно от этой мысли, что он захохотал.

Педрила за дверью кабинки вдруг жалобно взвыл.

– Ты чего воешь, урод? – весело спросил его Иван.

– Ты… ты меня лишил заработка в целую сотню!..

– Пей пиво с карандашами, придурок! – сказал Иван и снова расхохотался. – Глядишь, хоть один да застрянет!..

– Гад! – крикнул педрила сквозь слёзы и отправился умываться.

Иван присел на толчок и принялся исследовать правую стенку кабинки. Ага, есть! Посередке красным фломастером было написано: Comes mierda[53], а ниже – какие-то номера телефонов, буквы, символы, непонятные непосвященному…

Глава 17. На папочкиной вилле

Папочкин palacio был построен на склоне горы Теотепек в полутора милях от океана. Когда погода случалась солнечная и волны были высотой не больше метра, Габриэла бывала в настроении по утрам пробежать это расстояние, окунуться в океанские волны и пешком возвратиться назад. Сегодня был ветер, и она предпочла бассейн. Позавчерашнее помнилось смутно, как скучная книга, прочитанная от нечего делать в пригородном поезде. События и сопутствовавшие им чувства существовали в памяти отдельно друг от друга.

Папочка сидел за столиком на залитой солнцем террасе в компании с большой бутылью ямайского рома и, сдвинув очки на нос, читал прессу последних двух дней о воскресных приключениях своей дочурки.

Писали разное.

Правительственная Las Noticias de la Тarde, к примеру, утверждала, что никаких террористов на Панчо Вилья сроду не бывало, никакая мифическая Агата ни в кого не стреляла, и никаких русских дипломатов (Боже упаси!) со времён сеньора Троцкого никто в Маньяне не убивал. Ну, что-то прогремело, да, допустим, было. Но ведь не всё, что гремит – стрельба. Ну, кто-то упал на тротуар – ну и что? Не всяк, сеньоры, кто в воскресенье посреди Маньяна-сити на асфальт падает, – до смерти убитый. А что до телевидения, которое показывает всё, что ему в голову взбредет, так давно пора его национализировать к чертям собачьим, к чему, собственно говоря, Панчо Вилья и призывал.

Демократическая “Эксельсиор” вяло допускала, что на Панчо Вилья террористов, может, и не было; в конце концов, стрельнуть одного посреди толпы – разве это терроризм?.. так, кошачьи слезы; но уж в горах за Куэрнаваке – точно терроризм присутствовал: кому ещё, как не террористам, понадобилось взорвать в машине чиновника Государственного Департамента? Кровь невинно убиенного лежит, разумеется, на негодяйском правительстве, которому полагалось всем составом уйти в отставку ещё в начале года, но оно не ушло. Лишним доказательством этому служит то, что до сведения общественности до сих пор не доведены собственно требования террористов, за невыполнения которых было зверски, то есть именно так, как на террористическом акте и полагается, убито должностное лицо. Что же касается ночной канонады с фейерверком в районе Чапультепек, то это, ясное дело, продолжается война между бандами драгдилеров, которая, как мамой поклялся общественности министр внутренних дел, должна была закончиться ещё три с половиной месяца назад, и, стало быть, нужно немедленно… нет, не правительство в отставку, а наркотики легализовать. Что демократическая партия Маньяны и обязуется сделать, как только наберёт большинство в парламенте. А заодно и компрадорское правительство – на хрен.

Либеральная «Либерасьон» усматривала в стрельбе на Панчо Вилья доказательство тому, что маньянские наркокартели используют в своей работе членов русских организованных преступных группировок и бывших сотрудников КГБ. Не секрет, писала газета, что русские мафиози помогают нашим наркоторговцам отмывать деньги, а за свои услуги берут 30 %. Они, эти русские, за долгие годы тоталитаризма сильно оголодали, и поэтому чрезвычайно жадны и жестоки. А если вспомнить мнение генерального прокурора Луиса Конселоса, что «русские высоко профессиональны и чрезвычайно опасны», то вообще становится страшно жить. И раз подстрелили не кого-нибудь, а русского дипломата, то любой маньянской собаке теперь должно быть ясно, что высокопрофессиональных и чрезвычайно опасных русских мафиози крышует российское правительство с председателем КГБ во главе. Да-с, именно так: честных предпринимателей бросает в подвалы Лубянки, а наркомафию крышует! Однако удивляет позиция некоторых американских чинов: вместо того, чтобы бороться с русским экстремизмом, глава отдела разведки Агентства по борьбе с наркотиками США заявляет, что появление русских в Маньяне связано с глобализацией вообще, и глобализацией организованной преступности в частности! Совсем у товарища крыша поехала. Или он сам агент КГБ?..

Газета правых коммунистов La Verdad de Mañana клеймила как правящую партию, так и демократов, обвиняя их в том, что именно они спровоцировали этакий разгул терроризма, и разъясняла читателям, что террористы – это, собственно говоря, суть разочаровавшаяся часть электората, уверившаяся в том, что результаты выборов опять подтасуют, что и раньше-то было в порядке вещей, а уж теперь, когда Избирательный Комитет приобрел в США специальный компьютер для выборов, потратив на него чуть не половину годового маньянского бюджета, – имеет стопроцентную вероятность, ибо компьютер – железка; что в него заложишь, то он тебе и выдаст.

Газета левых коммунистов La Verdad Justo de Mañana высказывала мнение, что раз убивают русских дипломатов, то эти русские сами и виноваты. Зачем они предпочли плясать под штатовскую дудочку?.. Газета также приветствовала своих идейных братьев: организацию “Съело Негро”, Агату и лично Октября Гальвеса Морене, высказывала полное понимание того, что эти русские сами виноваты: не хрен было плясать под штатовскую дудочку, клялась в вечной дружбе и поддержке, в доказательство чего объявила о сборе средств в пользу истинных революционеров и даже открыла в одном из центральных банков Маньяна-сити счёт для анонимных пожертвований, и номер этого счёта привела на первой полосе. Первый взнос в тридцать два песо сделал главный редактор, он же репортёр, обозреватель, корректор, наборщик, выпускающий, ответственный секретарь и фотокорреспондент La Verdad Justo de Mañana, а также её общественный распространитель.

Наконец, независимая газета “Эль Популяр” вину за происшествие в горах возлагала на снежного человека Абрама, серию репортажей о котором она давала в прошлом месяце чуть не раз в три дня; стрельбу, только не на Панчо Вилья, а возле отеля “Импорио”, устроила вовсе на Агата, а Сатва Галиндо, женщина-зомби с Огненной Земли, которую тайная секта суфражисток Abajo los Hombres настропалила отстреливать в разных городах континента сексуально вызывающих мужчин, о чем “Эль Популяр” тоже писала неоднократно, так что любое другое правительство кроме этого давно уже обратило бы внимание и приняло меры, а убитый – был диктор шестого канала Ибанио Ибанес (прочитав сие, Ореза включил телевизор и на шестом канале немедленно увидел этого Ибанеса, до тошноты лощёного средних лет педераста, живого и невредимого); что же касается ритуального самосожжения десятерых мужчин, троих женщин и пятнадцати детей в Чапультепеке воскресным вечером, то это, как уже установлено следствием, развлекалась религиозная секта “Так Воспарим”, штаб-квартира которой находится под Далласом, а филиалы – по всему латиноамериканскому континенту; заканчивалась хроника событий призывом покупать зачем-то самовыжимающуюся швабру, бесплатная доставка в пределах Маньяна-сити, далее – почтой.

Завидев Габриэлу, подошедшую к столу, Ореза скомкал газеты и зашвырнул их за пальму, что пылилась в дубовой бочке в трёх шагах от стола, за которым он сидел.

– Что пишут? – равнодушно спросила Габриэла.

– Хорошие виды на урожай бананов.

Габриэла намазала маслом хлеб.

– Какими же им быть еще, видам на урожай бананов, – сказала она, – ежели треклятые грингос давно уже превратили нас в банановую республику?..

– Ты опять за своё, – мягко сказал папочка. – Ладно, оставим эту щекотливую тему. Там между прочим не только про бананы пишут.

– Про что ещё?..

– Про балет, например.

– Ну? – саркастически сказала дочь.

– Представь себе, что на свете существуют вещи и помимо политики.

– Могу себе представить, что это за балет. Небось, какой-нибудь манхэттенский?.

– Ну… почему же сразу… – папочка замялся, потому что дочка оказалась права: писали про бродвейский театр, который привез в Маньяна-сити очередной опус Веббера.

– Когда противостоят две силы, – сказала дочь, – всё, что попадает в поле между пластинами, неизбежно ориентируется вдоль силовых линий.

– Вот-вот! – обрадовался папа. – Я и говорю: если уж ты занятиям в университете предпочитаешь стрельбу по движущимся мишеням на улице Панчо Вильи…

– Папа, когда какая-то Агата, всего лишь похожая на меня, стреляла на той улице, я, Габриэла Ореза, была в университете, меня там видели сто человек и два профессора.

– Да, – скривился папа. – Про скандал, который ты там учинила, будто наш национальный университет не хуже Принстона или Гарварда, и постоянное превознесение американского образования унизительно, я…

– Ты, папа, не поверишь, но проклятые грингос, уже договорились до того, что мы, маньянцы, якобы даже колеса не знали, пока ихний Колумб нам его не привёз!.. Это притом, что в Маньяна-сити университет был основан в 1551 году, когда эти придурки ещё думали, что они тут открыли Индию и Великий Китай!.. Триста лет в направлении с севера на юг шёл только один процесс: геноцид, геноцид и ещё раз геноцид всех, у кого чёрные волосы, низкий лоб и широко расставленные глаза…

Папа в отчаянии всплеснул руками.

– Габри, я понимаю… я в твои годы тоже участвовал в молодежных движениях… мы творили ужасные вещи…

– Какие? – заинтересовалась дочь.

– Ну… не знаю, можно ли тебе и сказать…

– Можно, папа. Мне – можно.

– Э-э-э… действительно, ужасные…

– Да какие же? Говори! То, что было “ужасной вещью” двадцать лет назад, папочка, нынче выглядит детским утренником!..

– Ну… э-э-э… к примеру, мы снимали друг друга в порнографических фильмах…

– А-а-а… – разочарованно протянула Габриэла. – Я думала, воровали мороженое у лоточников.

– Ага… Никчемушнее мы поколение. Вам не чета. Но каким же образом после своего пламенного выступления в университете ты оказалась в одной машине с террористом Октябрём чёрт знает где на горной дороге? В машине, которую я сам тебе и подарил?

– «Феррари»!

– Вот именно.

– Я и забыла о ней…

– Ладно, успокойся. Я, представитель никчемушнего поколения, уже позаботился об этом… Нет теперь этой машины ни в каких базах данных.

– Спасибо, папочка! – она нежно поцеловала его в щёку.

– Ну ладно, ладно, – похлопал он её по спине. – А ты за это скажешь мне одну вещь…

– Да? Какую?

– Кто возглавит «Съело Негро» вместо Октября?

Габриэла просто застыла на месте, глядя на него.

– Ну, ты не пугайся, не пугайся, Габи, – и папочка вывесил на лицо дежурную «улыбку № 6». – Это надо знать лично мне. Лично. Мне. Понимаешь? Не бывшему советнику президента, не генералу, даже не гражданину. Мне – лично, как частному лицу.

– Зачем?

Он смотрел на неё и улыбался, но глаза его были серьёзны. Потом чуть-чуть пошевелил пальчиком, подзывая её поближе.

– Что? – шепнула она, склоняясь к нему.

– У меня были дела с Октябрём, – шепнул он в ответ в самое её новое ухо. – И теперь я не знаю, что делать…

– У тебя?!! – от неожиданности взвизгнула она.

– Тихо!.. Да, да, у меня… Так кто?..

– Но я сама пока не знаю, – шепнула она.

Весь в белом, улыбающийся филиппинец принес телефонный аппарат.

– Сеньорита… Usted… hombre[54]…

Папочка вытер рот салфеткой, взял под мышку бутыль с ромом и ушёл: дочка с утра была не в духе.

– Слушаю! – сказала Габриэла.

– Это Мигель! – сказал приглушённый голос в трубке. – Завтра в двенадцать ноль-ноль в конспиративном месте номер двадцать пять состоится партсобрание. Явка обязательна.

– Зачем же ты, cretino, говоришь это по телефону? – спросила Габриэла, превращаясь в Агату. – Да ещё по радиотелефону?.. Ты что, забыл, что для этого существует установленный порядок?

– Ты, женщина, со мной в таком тоне не разговаривай. Я не знаю, какой у вас, у богатых сучек, телефон – радио или не радио. У нас, простых ребят, телефон известный – две дырки. А что касается временного отступления от правил, то во-первых, у нас – экстренные обстоятельства, а во-вторых…

– Какие ещё экстренные обстоятельства?..

– Как какие?.. – удивился Мигель. – Ты что, забыла?

– Что – забыла?..

– Ну, она дает! – сказал Мигель. – Убили кой-кого – забыла?!.

– А, это… – сказала девушка. – Действительно… А что во-вторых?

– А во-вторых, на повестке дня вопрос о твоем поведении и пребывании в рядах…

– Иди в culo, придурок! – сказала Агата и бросила трубку.

А что ты ожидала, спросила она себя. Сдох тиран – его холопы бросаются на делёж пирога. Как в той книжке… как её?.. не “Преступление и наказание”, нет… ещё входила в обязательный список в лагере… “Война и мир”?.. Нет, не она. А!.. “История КПСС”!..

И я буду делить пирог с этим ублюдочным Мигелем, нахмурилась она. Парень метит в лидеры движения, а меня, якобы “простив” за смерть Октября, сделает своей куклой. И тоже будет бить по морде… Хрен тебе. Никто не будет делить пирог. Их структура – семнадцать высококлассных бойцов, изрядный арсенал, отлаженная система связи, явок, укрытий и паролей, и…

Деньги.

Откуда Октябрь брал деньги? Ведь брал же. Она сама как-то везла из Коста-Рики целый саквояж, набитый купюрами. И не догадалась поинтересоваться, откуда они. Впрочем, если бы догадалась – прожила бы недостаточно, чтобы своей догадливостью возгордиться. Это тогда ей такие вещи в голову не приходили. Пощёчина, полученная от Октября, будто поставила в голове всё на свои места.

Окститесь, господа! Разве можно бить по морде человека с ружьём?..

Неужели ублюдочный Мигель знает, откуда тёк в ихнюю кассу денежный ручеек?..

Из кустов дикой акации, что буйно разрослась по всему склону горы в километре от palаcio, вылез капитан Машков и, уложив в футляр фотоаппарат с хорошим телевиком и узконаправленный микрофон с магнитофоном, направился по тропе к автомобилю.

И вовремя он это сделал! Минут через двадцать из-за горы вылетел вертолёт и три раза подряд облетел виллу и её окрестности. Если бы Машков не слинял – его бы непременно с вертолёта заметили. Приятного было бы мало.

Один из двоих сидевших в вертолёте людей надел на узкую голову полупрозрачный шлем, соединенный кабелем с пластмассовым ящичком, откинул на ящичке крышку, под которой оказалась кнопочная панель, набрал номер и сказал в эфир:

– Папа? Это aguila. Всё чисто вокруг, всё чисто.

– Ты хорошо посмотрел, aguila?

– Хорошо посмотрел.

– Подошли-ка на всякий случай пару бойцов, пусть обойдут асьенду. Не нравятся мне эти её телефонные знакомства…

– Хорошо, папа, через два часа бойцы подъедут. Ничего не бойся. Сам без нужды за периметр не высовывайся. Конец связи.

Узкоголовый снял шлем с головы, закрыл ящичек и обратился к пилоту, перейдя на родную речь:

– Полетели домой, Колян.

Подполковник ВВС Николай Сергеевич Вардамаев кивнул и повернул лёгкую машину стеклянной мордой к океану.

Глава 18. Мало водки, por favor!

Что же за мать тебя рожала, образину? – с благоговейным трепетом думал Валерий Павлович, косясь на гангстера Серебрякова, который жадно, с хрустом и брызгами пожирал жареного цыпленка. В прежние-то времена тебя за версту бы к загранрезидентуре не подпустили. А теперь – бардак, текучка кадров, что ли, у вас… И всё равно не в резидентуре тебе место. В Дисней-ленд тебя надо, в комнату ужасов. Тогда остальные экспонаты можно будет оттуда демонтировать. У нас в ГРУ тоже, конечно, попадаются экземпляры, но таких, как ты, пожалуй что, нужно специально выращивать. Или специально рожать, от специальных матерей. Что же касается папаши, то с папашей вопрос ясен. Сон разума был ваш папаша…

Серебряков, между тем, дожрал цыпленка, выковырял кости из зубов и заговорил.

– Слушай, парень, – сказал он. – Я тебе la pasta[55] на уши вешать не буду, я, конечно же, не случайно на тебя наткнулся на улице и сюда затащил. Мне нужно с тобой одно дельце обтолковать. Взаимовыгодное.

– Я слушаю, – кивнул Мещеряков. – Я ни на секунду не сомневался, что наша встреча не случайна.

– Ну да, мы тут за тобой пару разочков присмотрели, взяли на заметку, в какого типа гадюшниках ты любишь питаться. По-моему, в твоём вкусе заведеньице, а? Я сам здесь жру каждый день. Что в этом такого?

– Ничего, ничего! – поспешил заверить его сучонок.

– Ты не против, надеюсь?

– Не против чего?

– Нашего интереса к тебе.

– Да ничуть! Подумаешь, большое дело – присмотрели за коллегой из смежного ведомства… Чай не принцесса, присматривайте сколько влезет…

– Ну, я рад, что ты готов к сотрудничеству, – сказал Серебряков. – А дело у меня такое. Шеф твой, понимаешь, всех тут достал, собака паршивая. Не пора ли его мордой в гуано окунуть, ась?

Мещеряков задумался. Больше всего ему хотелось сказать этой жуткой роже, что и его тоже этот шеф, этот чёртов Бурлак достал так, что дальше некуда, и давно пора его не только что окунуть мордой куда следует, но и вообще в упомянутой субстанции утопить раз и навсегда. Но, разумеется, он не стал спешить с горячими и искренними заявлениями. Грош цена была бы ему как разведчику, и вообще как военному, если бы он в подобных ситуациях давал волю своему языку. У военных, дающих волю языку, этот самый язык вскорости начинает примерзать к горлышку бутылки в непростых климатических условиях северной оконечности архипелага Новая Земля. К чекистам, впрочем, это относится в ничуть не меньшей степени, чем военным.

– И что вы предлагаете? – осторожно осведомился Валерий Павлович. – Дать по голове, и – в Рио-Гранде?..

Глаза гэбиста заблестели.

– По голове – это было бы самое оно, – сказал он с лёгким вздохом. – Но нельзя. Не прежние времена. Вонищи будет – не продышимся.

Толстоногая девица с распутными глазами принесла в закуток, где два шпиона прятались от прочей публики, пиво для Серебрякова и кофе для его визави. Ставя заказ на столик, она стрельнула взглядом в одного и задела круглым упругим бедром другого. Но заговорщики никак на её старания не реагировали. У них были дела поважнее.

– То, что вы предлагаете, для вас – игрушки, для меня – трибунал, – сказал Мещеряков. – Конвейер и пуля в затылок в тёмной комнате с хитрой щелью. Я что – произвожу впечатление самоубийцы или сумасшедшего?

– Ты, парень, не производишь такого впечатления, – сказал Серебряков, поднял руку вверх и щелкнул пальцами на весь кабак. – Ты производишь впечатление человека, которого хитрожопое начальство ставит раком десять раз на дню и заставляет при этом петь гимн отечества родного.

– С чего это вы взяли? – нехорошо усмехнулся Валерий Павлович.

– Просчитали мы тебя. Ты уж извини за пристальный интерес к своей персоне, братан. Но есть у нас такая вот в тебе необходимость. А просчитать человека – это как два пальца об асфальт. Вишь ли, лицо человеческое – оно ведь как лист бумаги из книжки с картинками, с него всё, что хошь, считать можно при достаточном навыке.

– Ну, это вы мне можете не объяснять, – с достоинством сказал сучонок, набравшись смелости посмотреть в лицо своего собеседника, напомнившее ему отнюдь не лист бумаги, а, скорее, танковый полигон под Кубинкой. – Я отчасти сам специалист в этом вопросе…

Опять появилась девица, принесла два запотевших бокала с водкой. На этот раз она не просто коснулась Валерия Павловича, а прямо-таки пихнула его в плечо своим круглым жарким задом.

– Я не пью! – сказал Мещеряков, но бокал почему-то сам собой оказался в его руке, и злодей Серебряков уже тянулся к нему чокнуться.

– Врёшь, пьёшь, – сказал злодей.

– Вру, – признался Мещеряков и выпил. – Я надеюсь, вы мне туда клофелину не намешали?..

– Обижаешь, брат. Что я – дешёвая прошмандовка вокзальная, клофелинить тебя? Чай, найдутся у нас летательные препараты для уважаемого человека надлежащего какчества… Контора, в отличие от, извини, твоей организации, пока ещё на ногах стоит достаточно крепко, хотя собак на нас в своё время навешали столько, сколько тебе с твоим Бурлаком Батраковичем и не снилось…

– Ну, ладно. И что же вы собираетесь с вышеупомянутым товарищем сделать? И чем я могу вам помочь? И почему я должен вам помогать?

– Во-первых, брат, ты никому ничего не должен. Если кому должен – то только Родине своей, и если ты нам поможешь кое-что про своего начальника выяснить, то ты долг свой перед ней, перед Родиной то есть, исполнишь сполна. Клянусь, ничего больше нам от тебя не надо. Никаких тайн, никаких нарушений присяги, никакой мокрухи никто от тебя не требоват. Только небольшая информация. Он ведь играет втихаря в свои игры? А? Ну, скажи как на духу. Играет?

– Играет, – признался помягчевший от водки Мещеряков. – Да и кто из нас не играет?..

– Прально. Стало быть, вот и надо его на этих игрушках подловить. А ты подскажешь, где, когда и как. Договорились?

– О чём?

– Но-но! Не виляй! – и толстый палец помелькал перед носом сучонка. – «О чём»! Об играх Бурлака твоего. В первую голову нас интересует все, что может быть связано поставками в Маньяну российской военной техники. И приезд в страну любых ваших спецов по этому делу. Особенно военно-морского профиля.

Длинная, как подводная лодка, мысль проползла тёмной громадой по сознанию Мещерякова, замыкая собою сразу все контакты и, наконец, вспыхнул ослепительный свет: вот в чём дело! Сразу стал ясен и интерес дяди Пети к Маньяне, Бурлаку и военно-морской терминологии; и явно возросшая в последние дни озабоченность Бурлака; и его приказ активизировать нелегала номер 4F-056-012. Неужели полковник Бурлак скрытно проводит операцию, о которой неизвестно Москве? Во всяком случае, известно не всем, кому положено…

Страшная харя Серебрякова вплотную приблизилась к его лицу:

– Так-так-так… Я вижу, ты в курсе дела, а, братан?

– Какого дела? – покраснел Валерий Павлович.

– Да этого самого…

– Нет, впервые слышу…

– А Бурлак?

– Бурлак, конечно, в курсе…

– Очень интересно, братан. Ты об этом дельце слышишь впервые, но точно знаешь, что Бурлак в курсе… Так получается?

– Да, но…

– Никаких «но». Подробно всё опишешь, понял? Можешь не подписывать, это нам наплевать… А? И думай, думай, за какое место его брать, чтобы наверняка!.. А поскольку ты парень деятельный, фуфло гнать не умеешь, сразу возьмёшь объект в оперативную разработку, а это дело не только нервов стоит, но и денег, то вот тебе конверт, а в нём штука долларей на всяки разны расходы.

– Ну… зачем это… – засмущался Валерий Павлович. – Не нужно этого совсем…

– Я же говорю – на оперативные расходы! – сердито сказал Серебряков. – А по завершении будет ещё два раза по столько. И не возражай, бери. Мы не в “Зарницу” тут играем. Серьёзным делом занимаемся. Родину спасаем.

Мещеряков повертел конверт в руках. Потом, придав жесту наивозможнейший максимум небрежности, уронил конверт во внутренний карман пиджака.

– Хрен с ним, – сказал он. – Раз родину, то и хрен с ним. Завтра, в два часа дня. Его машина серый “опель”, номер ты знаешь, будет проезжать по Идальго-дель-Парраль, в обеспечении – никого, кроме меня. Если удастся записать разговор или сфотографировать что-нибудь – копию мне. Такое мое условие.

– Сделаем, – пообещал Серебряков, весь собравшийся, как старый леопард перед прыжком на глупую лань.

– На девяносто пять процентов я уверен, что там будет кое-что… для нас.

– Марина! – крикнул Серебряков. – Мало водки, por favor!

– Она что – русская? – удивился сучонок.

– Какая в жопу русская! Маньянка. Только “мало водки” и понимает. Я научил. Нравится баба? Только скажи. Будет твоя. Хоть прямо здесь, под столом. Или на столе. Только скажи. Можно в два смычка… если ты уважаешь… всякие выверты и хохмы…

– Нет, – поспешил сказать Мещеряков. – Не сейчас. Делу – время, потехе – час.

Девица уже неслась к ним, расплескивая водку из больших бокалов, неслась со всех своих толстых ног…

Своего секретного барабашку Валерий Павлович просунул длинной спицей под кожу правого переднего сиденья. О том, чтобы приспособить его где-нибудь в резидентуре, и речи быть не могло: Финогентов каждый день со своей свиристелкой в руках обнюхивал трюм сверху донизу, залезая во все мыслимые углы и закоулки. Найдя барабашку, Мещерякова вычислили бы в два счёта. Чрезвычайная ситуация – и абзац, никаких сношений с внешним миром, чужие здесь не бродят, значит, кто-то из своих, а точнее, из двадцати трех ходоков, потому что остальные в трюме парятся безвылазно, света белого не видят, а шпионское оборудование – не таракан, само собой от жары и влажности не заводится.

Чрезвычайная ситуация, а дядя Петя далеко, и за то время, пока его рука волосатая дотянется через океан до далекой страны Маньяны, Бурлак тут замаринует всю легальную резидентуру, и расколет своего врага Мещерякова до самого пупа, как говорили во времена Котовского. В квартире же Бурлака устанавливать что-либо было попросту глупо. Никогда ни единого лишнего слова порядочный разведчик не скажет в помещении, которое свободно может взять на прослушивание любая из 1024 разведслужб мира. Да и не с кем Бурлаку дома разговаривать. Даже Мещерякова, своего заместителя, он дальше порога не пускал, когда тот по служебной надобности к нему заходил. Что уж про других говорить. Он там, как Штирлиц, картошку в камине пёк и пил в одиночестве, ослабив галстук. И если пел “Степь широкая”, то исключительно про себя. И на два тона выше, чтобы враг ни о чем не догадался.

Мещеряков сел на пассажирское сиденье, попрыгал, поёрзал задом. Ничего не чувствуется. Чай, не принцесса на горошине этот кобелидзе глубокого залегания 4F-056-012, не должен будет учувствовать передатчик. Что же всё-таки затевает Бурлак? Что бы ещё придумать, чтобы покрепче держать его за афедрон?.. На результативность барабашки надежда небольшая: наверняка они выйдут из машины и будут где-нибудь прогуливаться… На дядьков надежды побольше, но тоже никакой гарантии, что этот бандит сдержит своё слово и подарит ему копию съёмки конспиративной встречи, нет. Могут и кинуть. Что тогда Мещеряков дяде Пете представит? А?..

Дяде Пете, конечно, до какого-то задрипанного полковника Бурлака дела мало. Прошли те времена, когда страна Маньяна являлась сильным стратегическим объектом. Никому она на хер теперь не нужна и неинтересна, как и маньянский резидент. Точно так же пока – как ни прискорбно, но это так – и Валера Мещеряков неинтересен своему дядьке по отцу, своей, как раньше говорили – “лапе”, а теперь говорят – “крыше” в ГРУ, дяде Пете, генерал-лейтенанту из родного второго Главного управления Генштаба. И наблюдение за Бурлаком, разумеется, – нечто навроде домашнего задания, теста на преданность, на оперативность, на исполнительность. Не более того. Что бы Бурлак ни сделал – хоть пускай продаст Главную Военную Тайну проклятым маньянским буржуинам – никого это не взволнует во втором Главном управлении, продал – и продал. Тем более всем по хрен такая провинность резидента, как личная встреча с агентом глубокого залегания, за что в старые времена эвакуировали бы в три часа и агента, и резидента собственной персоной. И пятого шифровальщика с ними – за компанию. И дело Мещерякова – не предотвратить продажу этой Главной Военной Тайны. Дело его – вовремя об этом дядю Петю оповестить.

Потому что – дальше идут материи, о которых и думать-то возможно только шепотом – потому что о мощности денежных потоков, что протекают под настилами рутинной разведработы можно только догадываться, и окунают сильные мира сего, к которым без сомнения можно отнести и дядю Петю, в эти потоки только самых доверенных и приближённых, преданных и хитрожопых, а потом… тс-с-с…

Вот и рвал Мещеряков жопу, чтобы показать дядюшке, какой он для него подарок. Полнейшую информацию обо всём, что творилось в маньянской резидентуре, дядя Петя получал регулярно. А сейчас племянничек немедленно сядет писать рапорт о предложении Серебрякова, – тем более, завтра очень удачная оказия: улетает в Москву посольский шофёр с беременной женой; можно передать с ним конвертик «для мамы». А заодно отослать дяде Пете фотографию старика плешивого, с которым Бурлак, судя по всему, встречался в фешенебельном мотеле для голубых El Hermano Vespertino. Уж, наверное, не для плотских утех он с ним встречался… И погладят Валеру по головке за оперативную смекалку. Кстати, насчёт “по головке погладят”. Как только Бурлака ущучим, нужно будет все-таки Маринку Серебряковскую трахнуть. Уж больно хороша баба. Глаза чёрные, страстные, наглые. Небось, когда кончает, орёт, как Маша Распутина. Жопа – как футбольный мяч. Нет, как волейбольный: круглая и упругая, но при всем при том ещё и лёгкая. Сиськи…

Рот наполнился слюной.

А что делать? Тяжела военная служба, иной раз и женской ласки захочется. А у сучонка восемь месяцев не было с бабами никаких дел.

Не считая Дуньки Кулаковой, конечно, – верной подруги всякого военного человека.

Глава 19. Наследник Октября

Что и говорить, преувеличил, преувеличил полковник Бурлак в приватной беседе со старым другом Мишей Телешовым традиционные маньянские добродетели. Пропитавшийся за двадцать лет службы здесь – что греха таить! – любовью к этой бестолковой и необычной стране, он всё же выдал желаемое за действительное, безжалостно ограничив диапазон приложения сексуальных возможностей маньянских мужчин.

Ишаков, конечно, в начале 21 века в Маньяне, несмотря на жаркий климат, днём с огнём не сыщешь. Во всяком случае, севернее Маньяна-сити они все куда-то перевелись в последнее время. Но козы – те всё ещё водятся в изобилии.

В частности, в горной деревушке Эль-Хибаро, где родился и вырос Михелито, некогда правая рука покойного Октября Гальвеса Морене, а теперь кандидат в непосредственные его наследники, – там козье стадо имелось.

Знаете ли вы, что такое маньянская коза? Откуда вам знать. А вот Михелито мог бы многое порассказать про это восьмое чудо света. Влейте в Михелито ведро текилы, нарежьте на закуску сладкого лучка и полбанос, зажгите ему длинную “гавану”, сядьте и слушайте. Вы услышите о маньянской козе такое, о чём даже не догадываются учёные профессора с зоологической кафедры маньянского университета. Постарайтесь не обижаться на редкостное самодовольство, которым будет при этом лосниться его широкое лицо. Он заслужил на это право.

Шестнадцати лет Мигель бежал из родных пенатов, не выдержав экзамена на аттестат зрелости, который ежегодно устраивался по весне на дальнем козьем выгоне в присутствии доброй половины мужского населения деревни. Поняв после провала, что теперь друзья от него отвернутся, девушки станут показывать на него пальцем и хихикать, а папаша, старый Исидро, отправит его спать в коровник и пасти свиней вместо малыша Мамерто, юный неудачник той же ночью подломал сундук бабушки (которая единственная из всей семьи отнеслась с сочувствием к его первому жизненному поражению) и с восемнадцатью бабушкиными песо в кармане отбыл в Маньяна-сити.

Он сказал себе, что ещё вернётся в Эль-Хибаро. Научится пялить коз как никто другой в их деревне, до смерти научится их пялить, и вернётся. И вот тогда уж покажет всем: и друзьям-зубоскалам, и наглым девкам, и папаше, и, конечно же, всему козьему стаду.

Но он не вернулся. Жизнь закрутила его и завертела, как это случается с любым сельским парнем, прибывающим завоевывать столицу своего государства. В суматохе, связанной с необходимостью как-то зарабатывать на хлеб, козья проблема отошла далеко на задний план и вскоре совсем бы забылась, если бы не знаменитые студенческие волнения семьдесят шестого года, круто развернувшие судьбу будущей звезды маньянского терроризма.

Михелито, как обычно, вышел в тот день с утра на работу. О предстоящих событиях он был, конечно же, профессионально оповещён, хоть и не представлял себе всех масштабов того, что должно было произойти. Он рассчитывал на какую-нибудь завалящую демонстрацию, так, песо на двадцать – какие у студентов песо, да ещё и покрутись за эти гроши! – а увидел целые полки конной полиции, попрятавшиеся до времени в переулках, толпы людей с транспарантами, накапливающиеся на Пласа Нуэва, словом – жуть! Хотя с другой стороны – то, что надо.

Он ловко ввинтился в толпу на площади. Собравшиеся протестовать против чего-то – не все знали точно, против чего, а уж Михелито не знал этого и вовсе – топтались на месте, прислушиваясь к какому-то черноусому парню в больших очках, который с грузовика, где была смонтирована звукоусиливающая установка, как раз и пытался в микрофон растолковать присутствующим, с чем конкретно они на сегодняшний день не согласны.

Поначалу Михелито вёл себя довольно флегматично: два бумажника, тощих, как та коза, с которой он потерпел обидное фиаско, но это только те, которые сами прыгнули ему в руки; глубже в карманах возмущенной общественности он пока не копался. Вытащив и переложив к себе за пазуху несколько недостойно мелких купюр, он незаметно выкинул пустые лопатники под ноги демонстрантам; тут-то и пошла потеха.

Кто-то бросил гранату в грузовик с микрофоном. Черноусый оратор схватился за очки, из-под пальцев брызнула кровь, колени его подогнулись, и он рухнул под ноги демонстрантам. Что там с ним было дальше – Михелито не видел, потому что у него теперь началась самая работа. Полицейское спецподразделение в касках и со щитами, выстроившись “свиньей”, врезалось в толпу, чтобы расчленить её. Одновременно с двух сторон выскочили конники, стреляя вверх и размахивая плётками. Сдавливаемая народная масса, как и всякая масса, которой тесно в своих объёмах, стала просачиваться во все подходящие отверстия и проходы. Однако во дворах и проулках бузотёров поджидали конники и грузовики с решётками.

Прежде чем толпа вынесла Михелито в боковой проезд, где его, изрядно приложив лбом к заднему борту грузовика, швырнули бездыханного в зарешечённый кузов, он успел заработать кругленькую сумму в сто восемьдесят шесть песо. Через пару часов, грея задом холодный цементный пол в переполненной тюрьме “Мигель Шульц”, он более всего жалел о том, что не успел похвастаться этаким редкостным достижением перед своей шайкой с Алегрия-де-Пито, потому что нечего и говорить, что все деньги бесследно исчезли из его карманов сразу же по прибытии его в кутузку.

Когда, опечаленный утратой и недостатком паблисити, он горестно вздохнул раз, наверное, в двухсотый, сидевший рядом парень с выбитым передним зубом шепнул ему:

– Не время вздыхать, товарищ!..

– Как не время, – так же шёпотом возразил ему Мигель, – если всё напрасно?..

– Что значит напрасно?

– То и значит. Сколько усилий, сколько риска, сколько…

– Ну, знаешь… Ты не прав, товарищ. Если бы компаньеро Че, который сидел в своё время в этой же самой тюрьме, а может, и в этой же самой камере, думал так же, как ты, и так же, как ты, вздыхал, прислонившись к каменной стене, вместо того, чтобы готовить себя к дальнейшей борьбе – не на жизнь, а на смерть – с проклятыми грингос, то…

– Постой, а что это за компаньеро Че? – заинтересовался Мигель. – Я, кажется, про этого твоего компаньеро уже что-то где-то слыхал…

– Шутишь?.. – сосед вытаращил на него глаза.

– Не шучу.

– Ты в самом деле не знаешь, кто такой компаньеро Че?..

– Я в самом деле не знаю, и хотел бы узнать, благо, всё равно заняться нечем, а время как-то нужно убить.

– Если ты не знаешь, кто такой Че – что же ты тогда делал на площади в рядах борцов за социальную справедливость?..

– А что такое “социальная справедливость”?

– Это… вот смотри: когда у того, кто трудится, денег мало, а у того, кто не трудится, денег много – это социальная несправедливость; и вот когда тот, кто трудится, отбирает деньги у того, кто не трудится, – это и есть социальная справедливость.

Настало время Мигелю вытаращить глаза на своего собеседника.

– Слушай, амиго, ты не поверишь – но я на площади как раз и боролся за эту самую социальную справедливость!..

Парень с выбитым зубом просветлел лицом.

– Грегорио, – протянул он широкую ладонь.

– Мигель, – сказал двоечник и протянул свою.

Через год – да что там, даже меньше, чем через год – в густо поросших джунглями никарагуанских горах юный сандинист Мигель Эстрада с упоением лупил длинными очередями из “калашникова” по правительственным солдатам. Бригада сомосовских карателей, совершая бросок по единственной в округе тропе через заросли, нарвалась на засаду партизан. У самого Сомосы дела к тому времени были ни к чёрту. Солдаты не хотели умирать за него. Они бросали сверкающие свежей смазкой винтовки М-16 на залитую кровью землю, поднимали руки, просили братьев-никарагуанцев пощадить их молодые жизни, клялись завтра же сами повернуть стволы винтовок против кровавого ублюдка…

Мигеля они не убедили. Его командира Грегорио де ля Пьедад – тоже. Да и от руководства Фронтом установки у партизан не было такой, чтобы оставлять в живых проклятых псов, с потрохами продавшихся американскому империализму. Кроме того, Мигель сказал себе: “За сто восемьдесят шесть песо – сто восемьдесят шесть ваших поганых жизней, мародёры!..”

Но вскоре он сбился со счёту.

Опьянённые победой и кровью, партизаны отчасти утратили бдительность, не представляя, что кто-то из врагов мог остаться в живых после этой бойни и поднять тревогу. А чего только на войне не бывает. Не успели они опомниться, как были обложены со всех сторон парашютистами из президентской гвардии. Эти ребята умели воевать и были лояльны своему правительству даже под пулями. Пока окруженным сандинистам было чем стрелять.

Их прорвалось девять человек, причём Мигель был легко ранен в плечо, а Грегорио – в голову. Командир до лагеря не дошёл: на третий день пути из его черепа потёк гной, он стал заговариваться, и аргентинец Ласаро, чёрный, как душа президента Картера, зарезал его своей навахой, так как патроны у них у всех давно закончились.

Вернулись они вовремя: в лагере русский доктор Володья сказал, что ещё день – и Михелито составил бы компанию компаньеро Грегорио, потому что в ране у парня уже завелись маленькие белые червячки. Дня три его колотило, как индейского колдуна перед жертвоприношением; на четвёртый день он встал и, узнав, что почти вся бригада чуть не на три недели отправляется в рейд по тылам десантников, попросился в строй. Женщин в их лагере не было; скука предстояла смертная.

Но доктор Володья был непреклонен: месяц отдыха или самой лёгкой работы на свежем воздухе без малейшей нервной нагрузки.

Мигелю поручили присматривать за козьим стадом.

Глава 20. Сигнал к атаке – три зеленых свистка

Агентов маньянской контрразведки звали: одного – Давидо, другого – Пруденсио. Оба они были ребята не сильно боевые, почему начальство использовало их на негорячих участках работы, например, в качестве хвоста за резидентом русской военной разведки, деятеля безобидного во всех отношениях. Так что им совершенно не омрачил настроения внезапно вылезший из какой-то дыры чёрно-жёлтый мусоровоз, в который уткнулся бампером их неприметный “фольксваген”. Серый “опель” резидента вильнул задом и выехал из проулка на Идальго-дель-Парраль, а они остались, запертые дурацким мусоровозом, в каменном мешке, где даже развернуться у них не было никакой возможности.

– Culo! – вяло воскликнул агент Пруденсио, высунувшись из окна и показывая водителю мусоровоза отпяченный средний палец. – Придурок грёбаный!

– Сам culo, идиот вонючий! – весело отозвался водитель мусоровоза, семидесятилетний старик Сенобио Реституто, член коммунистической партии с пятьдесят второго года. – Я твою маму в гробу видал, паразит!

– Я сейчас выйду, покажу тебе за такие слова! – лениво пригрозил старику Пруденсио. – Убирай свою широмагу с нашего пути, а то будешь кровью кашлять, старый пень!

– Заманаешься говно сосать через трубочку! – браво ответил Сенобио Реституто, высохший, как мумия обезьяны. – Maricone!

– Ну, этого я тебе никогда не прощу! – засопел Пруденсио.

Старику стало смешно: никакая сила, не говоря уже о паре вполне безобидных словечек, не заставила бы вылезти эту полицейскую стодвадцатикилограммовую тушу из крохотного “фольксвагена” и идти разбираться с говорливым водителем какого-то мусоровоза. Должно быть, этого парня утром, перед началом смены, впихивают в эту консервную банку усилиями целого подразделения, предварительно смазав жестянку мылом, а вечером, когда смена кончается, так же, всем подразделением, оттуда выковыривают, мятого и потного.

Второй агент, Давидо, молча жевал жвачку, безучастный и отстранённый.

Старик, наконец, сдал грузовик назад, и “фольксваген”, свирепо скрипнув шинами, унёсся в сторону Идальго-дель-Парраль. Смешны дела твои, Господи, подумал Сенобио. За такую пустяковую работу огрести полторы сотни… да какая же это работа? это же удовольствие одно – обложить жандарма матюками, да посидеть за рулём могучего зверя, одолженного на полдня у племянника… Сенобио Реституто уже пять лет находился на пенсии и скучал. А когда-то тоже водил грузовик, только лошадиных сил в его машине было по тем временам раза в три поменьше. И возил не мусор, а – газовые баллоны, говяжьи туши, металлолом, деревянных лошадок для карусели в парке Бальбуэно, коробки с текилой, с печеньем, с женскими прокладками… А теперь сам превратился в мусор. Казалось бы. Ан – не совсем. Не забывает о нём первичная ячейка, не забывает. Нет-нет, да и порадует партийным поручением, а заодно и бюджет пополнит, скудный, как слеза тореадора, стариковский бюджет.

Ну, а Давидо с Пруденсио тем временем два раза проехали насквозь всю Идальго-дель-Парраль, и нечего говорить, что ни малейших следов серого “опеля” там не обнаружили.

Наконец, их “фольксваген” затормозил у тротуара. Совершенно случайно в трёх метрах от правой дверцы оказался вход в полуподвальчик под названием Espontaneo – заведение не очень престижное, но вполне приличное, с ледяным пивом и богатым выбором разной выпивки и недорогой закуски.

– Диабло! – сказал Пруденсио, с трудом повернув, градусов на десять, маленькую голову на жирной багровой шее в сторону своего напарника. – Что же нам теперь делать с этим грёбаным-перегрёбаным-разгрёбаным в доску русским шпионским начальником?..

– Маньяна, – ответил Давидо и выплюнул жвачку на тротуар.

Это означало, что сегодня уже ничего с вышеупомянутым сеньором им делать не придётся, а завтра они сделают с ним всё, что нужно для государственной безопасности, и даже больше, но завтра, а сегодня – жарко, а пиво – буквально в трёх шагах, и пошли бы на хрен все, кто их за это осудит.

Серебрякову с капитаном Талалаевым тоже в этот день пока ничего путного не обрыбилось. Сперва они было хорошо повели предводителя конкурирующих команчей. На Идальго-дель-Парраль взяли его в тиски: Талалаев – спереди, Серебряков – сзади.

Возле театра “Хименес Руэда” серый “опель” Бурлака внезапно, не обозначив свой маневр никаким сигналом поворота, нырнул в подземный гараж под крупным жилым комплексом “Гарсиа Лорка”, а гараж этот имел, как прекрасно было известно обоим гэбэшникам, второй выход, вернее, выезд в маленький проулок близ площади Трёх Культур. Талалаев махнул ко второму выходу, а Серебряков, притормозив, направил свою “мазду” по пандусу вслед за “опелем”. Шлагбаум на въезде в гараж был закрыт и открываться не собирался.

Майор дал сигнал и заорал страшным голосом:

– Заснул ты там, hijo de la puta[56]?!.

Ответом ему было молчание. Серебряков выскочил из автомобиля, заглянул в окошко будочки на въезде, где должен был находиться консьерж, или вахтер, по-русски говоря, – там было пусто. Пульт с кнопками управления шлагбаумом был наглухо обесточен.

Серебряков ткнул пальцем в кнопку питания – чудо-техника никакого признака жизни не подала. Он пошарил рукой под пультом – и ничего не нашарил.

Попытка поднять шлагбаум вручную ни к чему не привела. Серебряков вскочил в автомобиль, чтобы дать задний ход, но и тут ему не повезло: какой-то навороченный “мерседес” подъехал сзади и перекрыл ему дорогу обратно, причем водитель в нём начал отчаянно сигналить Серебрякову мелодией “Кукарачи”, чтобы тот проезжал вперед и его, сидящего в “мерседесе” самодовольного маньянца с пухлой усатой физиономией задерживать не смел.

Серебряков заглушил двигатель и подошёл к “мерседесу”.

Увидев его ряху, страшную и мрачную, как ожидание шторма посреди открытого океана, маньянец поспешил закрыть окно, но не успел. Автоматические стеклоподъемники в “мерседесе” работали чересчур вальяжно. То есть, для почтенного маньянца – в самый раз, ибо почтенному маньянцу для соблюдения собственного достоинства чрезвычайно важно бывает показать окружающим, что он никуда не спешит: вот и стёкла даже в автомобиле не спешит закрывать, они сами, с какой могут скоростью, с такой и закрываются. Увы – теперь хозяину “мерседеса” было не до соблюдения собственного достоинства. Какое там достоинство, если этот громила взял в ладонь всё его пухлое усатое лицо, сжал, как сиську непотребной девки, и вынул из окна автомобиля, повернув в небу. Тело, прошу заметить, осталось внутри машины.

Стекло упёрлось в шею и дальше не поднималось. Маньянец тонко заверещал. Левый глаз его судорожно моргал и слезился между толстыми пальцами рассвирепевшего гэбэшника.

– Убью, сссука… – прошипел Серебряков и плюнул в моргающий глаз. – Козёл вонючий… Падаль… Пшёл вон отсюда! Кому пикнешь – башку оторву.

С этими словами он отшвырнул от себя помятое лицо несчастного маньянца и вернулся к своей “мазде”. Через секунду “мерседес”, оцарапав сразу оба бока об ограждения пандуса, со страшной скоростью задом вперед взлетел наверх и там, судя по звуку, во что-то вдолбался, но не остановился, а завизжал покрышками и умчался в неизвестном направлении. Серебряков пнул шлагбаум и попытался заставить себя успокоиться. Это ему удалось, но только после того, как он ещё два раза пнул ни в чем не виноватый полезный человеческий предмет.

Жалко, что на месте незадачливого маньянца был не ГРУшник Мещеряков. Он же поклялся, собака, что в обеспечении будет он один, и никого более. А здесь явно поработал кто-то ещё. И славно поработал. Так поработал, что в гараж Серебрякову заезжать уже нет никакой необходимости. Возможно, он и наткнется на одном из трёх уровней на серый “опель” Бурлака. Будет искать и к вечеру найдет. Возможно, Бурлак сам проедет ему навстречу и, нагло хихикая, покажет ему кукиш. Что толку – все свои дела грёбаный ГРУшник уже сделал.

Одна надежда – возможно, он, подлец, гараж использовал в качестве дежурного проходняка и, выезжая на свежий воздух, нарвался на капитана Талалаева, а тот, вцепившись в него, уже не упустил и сейчас где-нибудь ведёт по пыльным улицам маньянской столицы. Серебряков завёл свою “мазду”, выехал наверх, приткнулся к тротуару и позвонил по мобильнику Талалаеву.

– Ты где? – спросил его Серебряков.

– Второй выход наблюдаю.

– Не выезжал объект?

– Нет.

– А вообще кто-нибудь выезжал?

– Вообще никто не выезжал.

– А кто въезжал?

– Какая-то сладкая парочка: здоровый такой жлоб с негритянкой, правда, в “кадиллаке”.

– Если они выедут в течение получаса – дуй за ними.

– Понял. А если этот…

– Тоже – если в течение получаса – то садись на хвост. А если позже – то не надо. Жди указаний.

Серебряков отключил телефон.

Эх, пойти бы нажраться – тут неподалеку есть хорошее заведение: полуподвальчик Espontaneo, а потом пойти начистить морду сучонку из смежного ведомства – за криводушие и непрофессионализм, а потом – к Маринке…

Только он так подумал, как некто открыл дверь его “мазды” и проскользнул на заднее сиденье. Волосы на мощном загривке старого разведволка встопорщились. Он медленно стал поворачивать голову, автоматически напружинив правое плечо, чтобы молниеносным ударом выбить оружие из рук врага. Двадцать три процента вероятности успешного исхода, при достаточном навыке и быстроте, этот финт гарантировал. Если, конечно, целиться в тебя будет лопух.

– Спокойно! – раздался совсем неспокойный голос Мещерякова, и в салоне серебряковской машине явственно повеяло спиртным. – Что, упустил клиента?

– Ты ещё спрашиваешь, козёл?.. Ты же сказал, что ты один в обеспечении!..

– Ну да.

– А кто же его от меня отсёк?

– Где?

– Там, на въезде в гараж.

– Точно?

– Ещё и как точно. Въезд перекрыт, и шлагбаум не поднимается.

– Вот оно как… Ну, что могу сказать. Значит, дело ещё серьёзнее, чем я предполагал. Значит, и навар у нас с тобой будет круче.

– Какой навар, если он ушёл с концами?..

– Кто сказал, что с концами?

– Я сказал.

– Не бывает с концами, бывает мало денег.

– Это как понимать?

– Я тебе могу его сдать через десять секунд, если он ещё в машине. Но это при помощи техники, прокат которой, сам понимаешь, денег стоит.

– Сколько?

– Две штуки.

– Жучок, что ли, у него под сиденьем?

– Возможно-с.

– Поехали. Если он ещё в машине, если мы не опоздали и на него матерьял получим – будет тебе две штуки.

– Плюс те две, об которых договаривались – на оперативные расходы.

– Заметано.

– Тогда заезжай в гараж. Только слева, там, где из него выезжают.

Через десять секунд они были в просторном безлюдном подземелье со слабым освещением, где вдоль стен стояли сотни пустых автомобилей, а вечером будут стоять тысячи.

– Здесь его нет, – сказал сучонок, прижав к уху наушник. – Давай ниже.

Сигнал появился только на третьем, самом нижнем, уровне гаража.

– Трахается… – сказал сучонок с недоумением. – В его-то годы… Так вот, значит, в чем дело…

– Дай послушать, – Серебряков протянул руку за наушником. – И впрямь… – На его звериной роже нарисовалась похабная улыбочка. – Ай да Бурлак, ай да сукин сын… И ещё как трахается!.. С придыханиями какими… – добавил он с восхищением. – Во дает!.. Где он?

– В том конце гаража, – ответил сучонок, посмотрев на прибор.

– Ладно, пошли.

– Куда? Я не пойду.

– Пойдешь. Побежишь – свои четыре штуки отрабатывать. Куда ты на хер денешься. Дверцу мне откроешь. А я их сфотографирую. Худо-бедно, а подарочек начальству будет. Не то, конечно, что бы хотелось, но… на безрыбье сам раком встанешь…

Он достал из бардачка фотоаппарат “минокс” и два прибора ночного видения, тихо-тихо вылез из машины и, обходя стороной освещенные места, двинулся к погруженному во мрак противоположному концу гаража.

Мещеряков на цыпочках покрался вслед за ним. Морду он обвязал носовым платком, хотя это была напрасная предосторожность: ослепленный вспышкой, Бурлак всё равно ничего и никого не разглядит. Тем более, на верхней половине морды у Валерия Павловича будет ПНВ. Так что Бурлак если даже что и разглядит, то своего заместителя всё равно не узнает. А тут же пойдет и застрелится, зная, что всё равно жизнь его на этом завершилась, кто бы его не сфотографировал в сладкой позе: свои ли, чужие. Контора, впрочем, будет играть с ним в свои игры, от которых Мещерякову не будет никакой выгоды, кроме пяти тысяч долларов, на которые больше одного квадратного метра московской недвижимости всё равно не купишь. И застрелиться, пожалуй что, Контора Бурлаку не даст. Конторе никакой выгоды от того, что он застрелится, нет и не будет. А чтобы он застрелился, Мещеряков тоже на него должен иметь материалы. Чёрт с ним, пусть не стреляется. Нехай живет, огурцы выращивает. А дядя Петя в Москве фотокарточку эротического характера с маньянским резидентом в главной роли иметь обязан. На сколько сантиметров вырастет после этого в его глазах родной племянничек – даже жутко предположить.

Валерий Павлович подёргал Серебрякова за рукав. Тот обернулся, раздраженный. Сучонок показал ему два пальца.

– Два снимка сделай, два!.. – прошептал он. – Один – для меня!.. А то я поворачиваюсь и ухожу!..

Серебряков кивнул, и они покрались дальше. Вскоре из мрака проступили смутные очертания “опеля”. Машина ходила ходуном. Амортизаторы скрипели, казалось, на весь жилищный комплекс “Гарсиа Лорка”. Серебряков приготовил фотоаппарат и кивком велел сучонку открыть дверь.

А в старое время, интересно, что бы со мной сделали за этот поступок, подумал Мещеряков, делая шаг к отплясывающей сладкого гопака автомашине. В старые добрые времена, когда корпоративность ценилась пуще присяги родной партии и правительству?.. Сожгли бы живьём в печке, как описано в книге этого гада – Резуна?.. Или, как сделали с полковником Подолякой в семьдесят восьмом, снимали бы кожу небольшими кусками, поливая спиртом свежие лохмотья мяса?.. А ведь Подоляка всего-навсего продал англичанам пятерых отработанных агентов, на которых ГРУ давным-давно поставило крест… А чтобы кто-то своего резидента продал КГБ – такого, пожалуй, и не было в истории советской военной разведки. Может, и было, но по сей день считается фактом настолько позорным, что дядя Петя про это племянничку даже и не рассказывал. Про Подоляку – рассказывал, про Торопцева из монреальской резидентуры, который передал австралийцам чертежи первой “Акулы” – Russian's silent sub, и которому лично загонял под ногти иголки с резьбой М0.2 и с оперением на конце, направляя на них вентилятор, – рассказывал, а про сдачу коллеги смежникам – нет.

Ну что ж, не без юмора подумал Мещеряков. Всё когда-нибудь случается в первый раз, сказала мама дочке. Он взялся за ручку двери и рванул её на себя.

Он увидел зелёное, всё в изумрудинах любовного пота, лицо капитана Машкова, чье-то чёрное и блестящее лицо – ниже, на уровне педалей, а потом перед глазами взорвалась атомная бомба, и Мещеряков ослеп. Мало, что ослеп – глаза резало со страшной силой, так, что не было мочи терпеть. Кажется, ещё пару раз сверкнуло, но он уже ничего не видел, хотя глаза, кажется, были открыты. Чья-то могучая рука схватила его за шиворот и поволокла куда-то. Он побежал, ничего перед собой не видя. Бежать пришлось долго.

Наконец, его впихнули в машину. Он застонал, растирая глаза. Было нестерпимо больно.

– Ничего не вижу!.. – простонал сучонок. – И режет… режет глаза, как ножом…

– Так зажмуриваться надо! – сказал Серебряков. – А лучше – вообще снимать ПНВ на хер, когда со вспышкой фотографируют. Можно вообще зрения лишиться. Ты что, парень, с такими вещами разве шутят?..

Чёрная девица, привезшая Ивана в подземный гараж под “Гарсиа Лорка”, была до такой степени сексапильна, что его Степан Иванович под штанами всю дорогу так и елозил по бедру, никак не давая хозяину сосредоточиться перед важной встречей с командиром. Ивану приходилось иметь дело с негритянками – будущий объект его деятельности имел белую кожу, так что секс с ними был для него вещью безопасною. Чёрные девушки пахли сладко и таинственно. От них кружилась голова, и койка то и дело проваливалась куда-то вниз, в геенну огненной африканской страсти. До сладострастных судорог доводило уже одно только скольжение шаррршавых пальцев по ровной шелковой коже. Сочетание розового с шоколадным сводило с ума. Вот только наутро после тесного общения с чернокожими красотками у него бывало чувство, что он не трахался, а отжимался от пола своей комнатухи, и не тысячу раз, как обычно, а все двадцать тысяч, хоть это и не в человеческих силах, во всяком случае, ему пока будет слабо, даже, наверное, после года воздержания. Наутро он вяло поднимался с постели и опаздывал в контору. В такие понедельники все лица, попадавшиеся ему навстречу, были стёрты, а краски – тусклы. Степан Иванович покрывался мозолями и целую неделю бывал нечувствителен к окружающей природе. После третьего раза Иван сказал себе, что с негритянками он больше дела иметь не будет. Не для русского человека эти марафонские забеги. Так его для выполнения главного задания не хватит.

Или, может, ему попадались такие непростые негритянки?..

Капитана Машкова, по всей видимости, подобные комплексы не мучили, потому что это именно его застали в машине и сфотографировали в самой недвусмысленной позе злодей Серебряков и мерзавец Мещеряков, конечно же его, а вовсе не солидного дядьку Бурлака, в котором неистовая московская супруга взрастила недоверие и нелюбовь ко всяким женщинам, любых цветов и оттенков, недоверие – размером с ротанговую пальму, а нелюбовь – размером с эвкалипт. Капитана Машкова и прекрасную негритянку Ариспе, бразильянку, танцовщицу варьете Fiesta brava, что в самом начале проспекта Независимости, которой очень нравилось время от времени выполнять незамысловатые поручения этого забавного европейца, да и сам европеец, первый в её биографии, нравился, нравилось наблюдать за тем, как он крепился и сдерживал себя, пока не вскипал, как оставленный на плите чайник, и тогда, забыв про всё на свете, набрасывался на неё и трахал в самой неподходящей обстановке: в машине, в подъезде, на стуле, на крыше, на газоне, даже на тротуаре – если дело происходило ночью.

О, это было не то, что петушиные танцы маньянцев с их пятивековой историей галантности, намазанной на три тысячелетия цивилизации, как красная икра на толстенный бутерброд с коровьим маслом! Здесь проглядывала первозданность, свирепая дикость джунглей, саванн и степей, нечто настоящее и до безумия романтическое – редчайшая вещь в наше рациональное время, строго отмеренное и порезанное на порции, ни в коем случае не чрезмерные, а такие, чтобы не подавиться ненароком. Ариспе была молода. Впереди было ещё года три-четыре до того момента, когда ей придет время продавать своё тело в вечное пользование какому-нибудь пузатенькому маньянцу с толстеньким кошелёчком. Почему бы не разнообразить таким приятным и необычным приключением довольно нудную актрисочью жизнь?

Так что нынче мир принадлежал не Ивану. В непролазной темнотище подземного гаража кто-то мимолетными прикосновениями пальцев обшарил его с головы до ног, провел вдоль его тела каким-то попискивающим прибором, потом сунул ему в руки ключ, шепнул по-русски в самое ухо: “Номер шестьсот семьдесят, шестой этаж!..” и подтолкнул к лифту, который поднимался наверх прямо с третьего уровня подземного гаража. Лифт запирался от случайных прохожих: Иван, войдя в тесную кабинку с зеркалом метр на метр, услышал, как за его спиной повернули ключ в замке.

За дверью с номером 670 оказалась однокомнатная квартирка, studio, с минимальным набором мебели, душем, кухонкой, совмещенной с прихожей, одним окном. Иван порыскал по квартирке и никого не нашел. Непохоже было, чтобы здесь кто-нибудь жил всерьёз. Видно, сняли специально для конспиративной встречи. Значит, затевалось что-то серьёзное. Значит, пришла пора Ивану потрудиться от души. И Степану Ивановичу – тоже.

Вот новый поворот, одним словом. И сосед орёт. Что он нам орёт? А! Переворот!..

В дверь постучали.

Иван открыл и отступил назад.

Вошёл крупный кудлатый мужик с мохнатыми бровями на мясистом лице. Он аккуратно, без малейшего хлопанья, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. С минуту он молча смотрел из стороны в сторону, напоминая пса, обнюхивающегося в незнакомом пространстве. Наконец, он шумно выдохнул воздух, шагнул к Ивану и сказал:

– Ну, здравствуй, сынок. Вот и встретились наконец…

Глава 21. Вопросы экономики

Агата медленно брела по берегу океана. Волны высотой не больше полуметра с тихим шелестом накатывались на песок. Впереди виднелись коттеджи отеля “Лас Брисас”, некогда фешенебельного, а теперь ставшего прибежищем разнокалиберных нуворишей – там на стоянке Агата оставила машину, чтобы побродить в одиночестве и хорошо обдумать результаты закончившегося час тому назад экстренного собрания как бы актива движения “Съело Негро”.

Всё случившееся было предсказуемо: и недалекая нахрапистость сукиного сына Михелито, и рассудительная холодность компаньерос, битых ребят, которых такой дешёвый прием, как нахрап, мог привести, в лучшем случае, в состояние лёгкого изумления.

С самой первой минуты, не успели ещё все рассесться и откупорить пиво, Мигель повёл себя так, будто вопрос о лидерстве в группе был вопросом давно решённым. Вместо того, чтобы повздыхать об усопшем командире, после чего, воздав ему подобающие почести, приступить к обсуждению повестки дня, точнее, ненавязчивейшим образом предложить присутствующим компаньерос приступить к её обсуждению, кривоногий урод не придумал ничего лучшего, чем объявить собранию не допускающим возражений тоном, что сначала они должны избавиться от предательницы, а потом обсудить детали предстоящей Акции.

Погоди-ка, осадили его компаньерос, невозмутимые, как охотники на кашалотов, это о какой же предательнице идет речь?

Об этой вон, сказал Мигель. Об той, которая была с Ним рядом и не закрыла Его своим телом.

Ну, чтобы ей закрыть покойника своим телом, резонно возразили компаньерос, её нужно три года откармливать чистым крахмалом. А потом, неплохо бы и её саму выслушать. Ведь она дралась до последнего, и довольно успешно, судя по количеству трупешников и отстреленному уху. Вот пускай и расскажет, как было дело, как стрелялось, как мочилось, всех ли врагов удалось успокоить или остались ещё живые, как помирал сам Октябрь и, самое главное, как ей-то лично удалось уйти.

Агата рассказала товарищам всё, что помнила, а как ей лично удалось уйти – она не помнила совершенно, видимо, была в шоке, и это единственное, чем её можно попрекнуть. Видимо, как-то через горы и ушла себе в беспамятстве и аффекте. К счастью, никого не встретила, иначе бы её сдали куда следует. Очнулась через два дня дома. Всё тело в синяках, ухо отстрелено.

Выслушав её рассказ, никто не нашёл достаточных оснований обвинить её в предательстве. Все согласились, что нужно тщательнейшим образом всё проверить, а как конкретно и что будут проверять – это они обсудят после собрания, без неё. Справедливо? Справедливо. Она же на время выбывает из их игрищ. Её портрет, который целый день маячил по всем каналам телевидения, и впрямь получился хорош. Встретив на улице, вряд ли можно с ходу признать, но чтобы, зная оригинал в лицо, не идентифицировать его с изображением, нужно быть слепым от рождения. Во всяком случае, повстречав её ночью в горах, всю в крови и синяках, в разорванной рубашке и с револьвером в руке, а потом посмотрев телевизор, редкий бы маньянец не заподозрил неладное. Стало быть, что? Стало быть, либо тут что-то нечисто, либо она и впрямь в беспамятстве пробралась через горы, никому не попавшись на глаза.

Михелито только поскрипел зубами и ничего не сказал. Чтобы один человек возражал сразу всему коллективу – у них так было не принято. Даже Октябрь-покойник к коллективному разуму относился с уважением. Поэтому, надо полагать, и прожил столько лет. И если б не эта смазливая сучка…

Но я категорически против своего неучастия в Акции, возразила смазливая су… то есть, Агата. За фотокарточку мою зря беспокоитесь, сейчас я докажу – она вышла на минуту, а когда вернулась, все ахнули: перед ними стояла совершенно незнакомая им мамзель, рыжая, как гривистый волк перед линькой, – что же касается сомнений в моей благонадёжности, – она бросила искромётный взгляд в сторону Мигеля – то вовсе не обязательно заранее посвящать меня в детали Акции, дайте мне инструкции непосредственно перед её началом и поручите в ней самую опасную роль, а я живой обещаю не даться. Если же погибну – невелика потеря для движения, поскольку бешеные псы гринго всё равно теперь знают меня в лицо. Как бы то ни было, я обязательно должна во всем этом участвовать. Иначе чем же мне ещё доказать свою preparado para el combato[57]?..

И опять Мигелю нечего было возразить на это. Решение коллектива было единодушным: сделать всё именно так, как предлагает Агата. Да и не могло быть иначе, поскольку, что уж греха таить, вся “Съело Негро” состояла, преимущественно, из мужчин с los cojones, которые в сторону Агаты дышали вполне неровно. Если бы читатель сам присутствовал на собрании и видел, как разом вспыхнули чёрные глаза компаньерос, когда Агата сказала: “Всё тело мое – в синяках” – он бы в этом ни секунды не усомнился. Из двух же присутствующих на собрании представительниц прекрасного пола одна – толстуха швейцарка по кличке Магдалина – тоже неровно дышала в сторону Агаты, другая же – сама Агата и была.

Затем Агату попросили удалиться на полчаса и в её отсутствие обсудили детали предстоящей Акции, а также меры по проверке всего, что она им рассказала. Когда ей позволили вернуться, обстановка в собрании царила напряженная. Мигель сидел весь красный и надутый, как резиновый матрац.

Из реплик Агата поняла, что сомнений в целесообразности проведения самой Акции у народа нет. Надо – сделаем. Если даже кому-то, как ей, и пришёл в голову вопрос, а вправе ли Мигель назначать своей волей какую-то Акцию, то этот кто-то свой вопрос вслух не задал – видно, Акция затевалась до того сладкая, гармоничная и отвечающая интересам всех присутствующих, что восстань из гроба Октябрь – он бы сам не придумал лучше. Дело было в другом. И в чём – Агате было совершенно ясно. Мигель, в отличие от Октября, никак не тянул на роль абсолютного лидера. Не такова была личность, чтобы безоговорочно устроить всех. Октябрь, как мы помним, помирать не собирался, поэтому специально себе преемника в лице Мигеля не готовил, завещания в его пользу не писал. Подавить силой, смекалкой или нахрапистостью – Мигель смог бы одного, двоих, даже троих. Но не всю группу. Группа же своим коллективным разумом осознала, что она теперь сильнее Мигеля, и активно воспротивилась его лидерству.

Как истинная и последовательная ленинка, Агата интуитивно поняла, что настал момент брать банки, почту и телеграф. Сколько, братья, будет стоить Акция, невинно поинтересовалась она. Надеюсь, не больше, чем у нас есть в кассе наличмана?..

Пятнадцать пар глаз посмотрели на неё, потом на Мигеля. В самом деле, спросили пятнадцать пар глаз. Ведь не больше?..

Вслед за тем во всех пятнадцати парах глаз появилась одна и та же мысль: кстати, о кассе…

Здесь нужно прояснить две вещи, чтобы невзначай не уйти в другую сторону.

Во-первых, абсолютно все участники группы “Съело Негро” были ребята глубоко бескорыстные. Ни один из них никогда не убивал людей ради денег. Хотя мог бы. Вернее сказать, не мог, но сумел бы. И даже разбогател бы. На короткое время, потому что киллер – профессия куда более смертная, нежели маньянский революционер. Однако Октябрь, у которого глаз на людей (как у профессионального повара – на коров) был намётан, корыстных ребят к движению на милю не подпускал. Революционер обязан ходить в голодранцах. Вся “Съело Негро” в них и ходила. Даже Мигель, надо отдать ему должное, о своих юношеских уголовных установках и думать забыл, попрыгав несколько лет по никарагуанским джунглям. Так что явившаяся всем присутствующим мысль насчёт кассы никакой корыстной основы под собой не имела. Касса для боевиков была понятием вполне абстрактным. До того абстрактным, что им до настоящего момента и в головы не приходило, что деньги, на которые закупается вооружение и на которые они, в общем-то, и живут, не от сырости сами по себе заводятся, а где-то кем-то добываются. Хотя не было среди них человека, который бы в один момент не понял всей краеугольности этого понятия…

Во-вторых, Октябрь, царство ему небесное, так выстроил структуру группы, что мало кто из присутствующих знал о том, что Агата на самом деле – дочка папаши-богатея, маньянского экс-советника по национальной безопасности. Знали об этом Мигель и ещё кто-то, кто её сейчас будет проверять. А кто этот человек – об этом не известно было никому, даже Мигелю. Равно как и этот никому не известный проверяльщик сам не знал, кто будет обязан лишить его жизни, если он проболтается о том, что присматривает за Агатой. Точно так же и Агата была посвящена в тайну одного из присутствующих – паренька по имени Ильдефонсо Итурбуру, сидевшего через три человека от неё и ни сном ни духом не подозревавшего о том, что она знает всю его семью, всех его родственников до пятого колена, его четырёх непостоянных любовниц и квартирную хозяйку, даже названия книг, что стоят у него на полке над кроватью, всех семи.

А отсюда следует, что в борьбе за октябрьское наследство Агата имела неплохие шансы, потому что на одну Акцию, какой бы громкой она не была, у её, допустим, папочки денег бы хватило. А там можно будет посмотреть…

И тут Мигель сделал ударный ход, одним махом обеспечив себе половину всей победы. Кстати, о кассе, невозмутимо сказал он. Кассу, как вам, братья, наверное, известно, покойник записал за мной. В данный момент там нету ни черта, а может, и есть что-то, о чём покойник меня не известил, но мы найдем, если что-то есть, пока что – полный голяк, но в течение месяца должны поступить десять миллионов долларов США наличманом.

Все притихли. Сумма произвела впечатление даже на бескорыстных голодранцев.

Резюме собрания прозвучало весьма разрозненно и отчасти завуалированно, но если бы подытожить всё сказанное вслед за вербальной бомбой, которую взорвал Мигель, то резюме на понятном читателю языке можно было бы сформулировать примерно так: “Ну что ж, парень, тут тебе и карты в руки. Выложишь в течение недели нам на стол десять лимонов гринов – будешь над нами главный. Не выложишь – облажаешься навсегда. И тогда – извини, мы тебя за язык не тянули…”

На том разошлись.

Она вернулась к своей машине и поехала в Сокало – шумный торговый центр в центре города. Там, рядом с фешенебельным рестораном французской кухни “Армандо ле клуб” раскинулось её любимое открытое кафе. Она с трудом нашла место для машины на задворках улицы Кебрада и прошла за один из столиков.

Камареро принес ей кофе в тонкой чашке и вазочку со сливками. её здесь знали и помнили. Живя у папочки, она заглядывала сюда едва ли не каждый день. Минут через десять ей принесут полное блюдо разных фруктов. Здесь же можно и пообедать. А можно и дома, до которого двенадцать минут езды.

В это кафе, почти лишенное экзотики, равно как и кондиционера – какой кондиционер в открытом кафе? – раскормленные розовощекие туристы-norteamericanos практически не заглядывали. Никаких не колыхалось тут между столиками жирных задниц в разукрашенных всеми цветами радуги полотняных трусах. Никто не ржал во всю глотку, демонстрируя фальшивые белые зубы, не тряс связками фотоаппаратов, не восклицал с преувеличенным восторгом: “Oh, really? Ah, how can it be?!.”

Тут вдруг некий пожилой сеньор с кудлатыми бровями положил перед Габриэлой на столик желтую розу, поклонился и ушёл восвояси. Габриэла проводила его взглядом, пожала плечами, к розе не притронулась. Не хватало ей сейчас ещё и старпёров-воздыхателей. Пришёл камареро, принёс фрукты.

Глава 22. Мигель делает бизнес

Что же касается Мигеля Эстрады, то Мигель Эстрада, пошептавшись кое о чем с тем самым Ильдефонсо, сел в некогда шикарный автомобиль “мустанг” и отправился в Гуадалахару.

Затея с десятью миллионами казалась ему несложной. Конечно же, он был посвящён во многие тайны движения. Не во все, но во многие. В одиночку Октябрю было бы никак не справиться. Особенно по мере того, как оборот средств рос и вырос до умопомрачительных высот. И не просто посвящён, а являлся непосредственным участником процесса, то есть и инкассатором, и курьером, а иногда – и непосредственным исполнителем приговоров тем, кто игрался с их движением в исключительные храбрецы. Впрочем, таких неблагоразумных в стране Маньяне, несмотря на её темпераментное революционное прошлое, находились сущие единицы.

Человек, который был ему нужен в Гуадалахаре, вышел из своего банка ровно в пять и пошёл не спеша по бульвару Пассионариа, помахивая длинным зонтиком, исполнявшим, ввиду отсутствия дождя, роль тросточки. Мигель следовал за ним, внимательно озирая свои тылы на предмет какой-нибудь слежки. Но чего не было, того не было. Вскоре человек с зонтиком свернул в переулок и через десять минут оказался возле беленького особнячка, окружённого розовыми кустами. Тут-то Мигель и сказал ему в спину:

‑ Привет!

‑ От кого? – спросил человек, не оборачиваясь, только замерев перед дверью.

‑ От Октября Гальвеса Морене.

‑ На бульваре Пассионариа есть бильярдная Сиско Гитераса. Я буду там через полчаса.

‑ Договорились.

В бильярдной народу была целая толпа. Кое-кто действительно играл по-маленькой, но большинство ждали стриптиза, который Сиско с недавних пор завёл у себя, решив идти в ногу со временем. На маленькой эстрадке двое ребят возились с осветительной аппаратурой.

Мигель заказал себе пива и стал ждать своего визави. Тот не замедлил явиться, тоже взял себе пива и присел рядом с Мигелем.

‑ Так что же, сделка не отменяется? – спросил он.

‑ Всё в силе, ‑ сказал Мигель. – Как мне вас называть?

‑ Сеньор Лопес. А мне вас как называть?

‑ Мигель. Наши деньги готовы?

‑ Деньги будут готовы к нужному времени.

‑ А когда оно наступит, это нужное время?

‑ Что же, ваш вождь вам этого не сказал?

‑ Не успел.

‑ Каким же образом я тогда смогу убедиться в наличии у вас соответствующих полномочий?

‑ Но я же вас нашел!

Лопес задумался. Собеседник его на великого комбинатора не тянул. И это обнадёживало несказанно.

‑ Надеюсь, вы понимаете, что решение подобных вопросов не моей компетенции. Я должен переговорить со своим начальством.

‑ Понимаю, ‑ ответил Мигель неуверенно.

‑ Приезжайте сюда через неделю, тогда и обсудим детали.

‑ Я приеду, ‑ сказал Мигель. – Через неделю.

Он поднялся и вышел, не прощаясь. Результат проведённой встречи его вполне устраивал. В следующий раз буду с ним пожёстче, решил он, шагая к машине. Возьму быка за рога. Хрен он у меня дернется.

Лопес заказал ещё пива и просидел над кружкой, не прикасаясь к ней, добрых полчаса. Из глубокой задумчивости его не вывела даже крутобёдрая брюнетка, ритмично снимавшая с себя сверкающее исподнее. Остальная публика забыла про бильярд и столпилась вокруг маленькой эстрадки. Стриптиз в этом заведении был явлением новым, непривычным, и глаза посетителей с киями наперевес светились огнем первоиспытателей.

Наконец, Лопес принял какое-то решение. Он поднялся из-за стола и направился как будто в туалет, но на самом деле нырнул в телефонную будку по дороге в сие достойное учреждение. Будка была расположена исключительно удачно: весь зал из неё был как на ладони, а вот звонящего не было видно никому. Если это придурок, жаждущий денег, наблюдает за ним откуда-нибудь, то он решит, что Лопеса погнало сюда самое естественное из всех человеческих желаний, а вовсе не секретный разговор, который нельзя доверить даже мобильнику. Нет на свете таких секретов, которые могли бы оторвать мужчину от созерцания хорошей женской задницы. А естественное желание иногда бывает нестерпимым.

Укрывшись в будке, Лопес нашёл в записной книжке телефонный номер, записанный известным только ему шифром, и набрал его.

‑ Есть для вас кое-что интересненькое, ‑ сказал он в трубку. – Важная тема. Узнаёте мой голос? Вот и давайте встретимся там же, где в прошлый раз. Лучше завтра, потому что дело не терпит отлагательств.

Его попросили немного подождать, оставаясь на линии. Через стекло он увидел, что стриптиз закончился, и возбужденная публика вернулась к своим шарам. А ещё он увидел, что какой-то хмырь подошёл к столику и ничтоже сумняшеся стал пить пиво из его кружки. Пропала бильярдная, подумал Лопес. С этим стриптизом Сиско в два счёта растеряет всю приличную публику.

Хмырь – а это был хорошо одетый круглолицый молодой человек с подбитым глазом и очевидным недостатком волос и зубов – ополовинил лопесову кружку и гордо оглядел полный народу зал. Этот никому не известный в заведении Сиско Гитераса клиент весь вечер сидел в дальнем тёмном углу заведения и усердно накачивался кактусовой водкой, удивляя количеством выпитого даже видавших виды официантов. Официанты ничуть не препятствовали клиенту таким варварским способом проверять свой организм на выносливость. Во-первых, вид молодого человека вызывал определённое сочувствие: его проблемы были, как говорится, написаны у него лице. Во-вторых, у Сиско действовал железный закон: пока клиент не свалился под стол или пока у клиента есть деньги – клиент всегда прав. Если же он в чём-то всё-таки не прав, то на любое заблуждение существует свой тариф. Гони монету и см. пункт первый.

Молодой человек, выпив водки столько, что вокруг за столиками начали шептаться, сходил в serviсio отлить, а когда вернулся, своего столика не нашёл, и, подойдя к первому попавшемуся, бессовестно покусился на бесхозное пиво, которое там стояло. Сам Сиско Гитерас, спинным мозгом ощутив приближение скандала, вышел из своего кабинета в накуренный зал и встал возле стойки, почесывая круглое брюхо. Предчувствие его не обмануло. Круглолицый молодой человек закричал по-гиперборейски (к счастью, никто в заведении его не понял) что есть силы:

– Э-э-эх! Чтоб-твою-мать, ребяты!!! Гори оно на хрен всё огнем!!!

С этим боевым кличем он взобрался на стол, за которым перед этим сидели Лопес с Мигелем, и принялся отплясывать что-то скифское, держа лопесову кружку с пивом в правой руке и умудряясь при этом пиво не проливать.

К танцору приближались сразу двое менеджеров по поддержанию порядка. Они, впрочем, не спешили: безобразие, конечно, нет слов, но ведь тоже публике развлечение, а публика зачем сюда пришла? – развлекаться. Вот пусть и развлекается, пока у стриптизёрши перекур.

Стащить со стола пляшущего круглолицего молодого человека с фингалом под глазом оказалось делом нелёгким, поскольку молодой человек всем попыткам прервать его безумный танец яростно сопротивлялся, пинаясь во все стороны ногами. В конце концов его, конечно, стащили. Случилось это после того, как кому-то пришло в голову направить на него со сцены яркий прожектор. Танцор застонал, закрыл глаза руками и сопротивляться перестал.

Забегая вперед, скажем, что в тот вечер ему добавили для симметрии фингал также и под второй глаз, а потом, уже в другом месте, накостыляли по шее, и утром на рассвете, проснувшись под каким-то медным всадником в одном ботинке, без документов и без копейки денег, Валерий Павлович Мещеряков понял, что он, как фон Штирлиц, никогда ещё не был так близко к провалу. То есть к позорному изгнанию из резидентуры, срочной эвакуации из страны и должности заведующего дровяным складом где-нибудь северо-восточнее славного города Чита.

Уж дядя Петя бы постарался, чтобы ближе чем на пять тысяч вёрст к нему племянничка впредь не подпускали.

Глава 23. Ось воны яки, сексуальны маньяки!

Пульс сделался сто пятьдесят. Двести. Шаррршавые ладони вспотели, пальцы сжались в кулаки.

Иван проснулся и первым делом схватился не за Степана Ивановича, а за мобильник. Нет, никто с ним связаться не пытался. Ложная тревога. Этот звонок ему приснился.

Время было восемь: вполне можно было бы ещё придавить часа два, но не спалось. Он сполз с гостиничной койки на пол с целью отжаться раз пятьсот, чтобы сбросить остатки соблазнительного сна, но на первой сотне остановился, встал, пошёл под душ. Силы ему сегодня могут понадобиться.

Да, силы ему сегодня могут понадобиться. Поэтому – часок в падмасане, и подышать, подышать: сорок циклов капалабхати с уддияма бандхой, переходящей в мула-бандху, потом – десять минут в ширшасане, столько же – в сарвангасане[58], и опять всё сначала. Кундалини, так сказать, пробудить.

Но сперва – скупнуться в океане и слегка позавтракать. Ананасовый йогурт, плавники рыбы тибурон в сметане с базиликом, кофе. Нет, кофе – лишнее. С пробуждённой Кундалини, да плюс кофеин – от этого можно из штанов натурально выпрыгнуть.

Всю жизнь Иван считал всякую йогу с буйдизмом, равно как и прочие мистического свойства конфессии, полной чушью и надувательством, а когда сам попробовал – изумлению его не было предела: срабатыват, блин! Если, конечно, тебя пользует правильный гуру, а не шарлатанская морда с запасом гремучих слов, бубном и руками загребущими, коих по земле грешной, духовной жаждою томимой, ходит-бродит девяносто девять процентов, если не больше.

Ну, уж в ГРУ ему подобрали гуру – самого настоящего. Бледный и стройный мужчина, которому на вид можно было дать и 25, и 55, с неприметным интеллигентным лицом, он представился Дмитрием Семеновичем, но называть себя по имени почему-то Ивану не велел.

– Если хотите стать йогом – станьте им, – сказал Дмитрий Семенович. – Только и всего. Всё в мире проще, чем мы себе это обычно представляем.

– Я не то чтобы хочу стать йогом, – ответил Иван неуверенно. – Надо. Служба.

– Хм, – сказал гуру, с интересом посмотрев на Ивана. – Ничего, вам в конце концов понравится. Прежде всего надо выделить главное. Вы имя ему уже придумали?

– Кому? – спросил Иван.

– Ему.

– Да кому ему?..

– Своему эсхатосу.

Иван обалдел.

– Ладно, до этого мы ещё дойдем, – сказал инструктор. – А пока начнем с азов. Конспектов вести не будем, не Ленина труды изучаем, куда более серьёзную дисциплину, так что всё, что я вам скажу, запоминайте на слух. Перво-наперво запомните, что от мозгов в этом деле – вред. Мозги надобно научиться отключать на время акта. Умеете отключать мозги?

– На трезвянку?

– Естественно.

– Нет.

– Если мозги работают, шарики крутятся, шестеренки скрипят – никакая йога вам не поможет. Сколько ни повторяйте “Ом намашивая”, хоть все 1008 раз, сколько ни говорите себе, что он у вас есть Логос, а значит, и Шабда Браман, но ни в коем случае не Ишвара…

– Это тоже запоминать? – с ужасом перебил его Иван.

– Это можно не запоминать, это наглядный пример. Разве только в факультативном порядке, если потом захотите в эти дела въехать с головой…

– А кто он-то? О ком речь?

– А это уже вопрос номер два. Садитесь в падмасану.

– Во что? – Иван оглянулся по сторонам.

– В “лотос”. В позу лотоса. Вы и этого не знаете?..

– Почему же не знаю, – обиделся кэмээс по офицерскому многоборью и, поворочавшись, не без труда принял требуемую позу. Дмитрий Семенович с тонкой улыбкой наблюдал за молодым лейтенантом, запутавшимся в собственных ногах.

– Справитесь, – сказал он наконец. – Физические данные позволяют.

Иван был в чёрной маске, как чеченский террорист. Это добавляло неудобства, но деваться некуда – такой в шпионском университете был порядок.

– Переходим к теоретической части, – начал Дмитрий Семенович. – Это вам не сказать, чтобы сильно было нужно, но без некоторых азов не обойтись. Конечно, теоретическая часть у нас получится сильно сокращённой, так что это будут даже не азы, а отдельные тезисы. Итак, что есть дыхание как физическое явление? Дыхание как физическое явление есть регулярный динамический процесс газообмена организма всякого человека с окружающей его газосодержащей средой. Объем газа, пропускаемый в минуту через человеческий организм, составляет 7.2 литра. Это среднестатистическая цифра для мужчины двадцати лет при температуре двадцать по Цельсию, влажности…

– Разрешите сменить позу! – обратился Иван.

– Зачем? – спросил гуру, медленно прохаживаясь вокруг Ивана.

– Ногам больно с непривычки! – простонал Иван.

– Глаза направьте в точку между бровями, – посоветовал Дмитрий Семенович. – Дышите животом. И не будет больно. О чем мы, бишь?.. Правильно, о дыхании. Для дыхания в оболочке человеческого организма существуют следующие отверстия: левая ноздря – раз, правая ноздря – два…

– Направил!.. – жалобно произнес Иван. – Всё равно больно!..

– Терпите, боец! – непреклонно сказал инструктор. – И не перебивайте. Я вам тут рассказываю вещи, которых вам ни в каких академиях не расскажут, а вы всё стонете. Терпите уж!

– Дак невмоготу же! – взмолился Иван.

– Эко – невмоготу! – интеллигентно воскликнул Дмитрий Семенович. – Чудило! Разве это – невмоготу?

– Вам-то, наверное, тоже было больно терпеть в первый-то раз?..

– Я, прежде чем мне позволили в первый раз в падмасану сесть, три года пыль с циновок ладошкой в горсточку подметал. Причем молча. Молча – это буквально молча. А питался тем, что от учителя в глиняной плошке оставалось. И – чуть не так поклонился, или пылинку где оставил – получал бамбуковой палкой по хребтине, да с оттяжечкой!

Иван разинул рот.

– Правда?

– Ко лжи органически неспособен.

– Виноват! – выдохнул Иван.

– Ничего, ничего. Никто не без вины. Итак, с дыханием вам понятно?

– Та-ак точно-о-о…

– Переходим к пранаяме, которая, собственно говоря, и есть то, что вам нужно на первом этапе. Пранаяма есть механизм высвобождения кундалини и направления её в нужное русло, а проще говоря, теория и практика управления дыханием, с которым мы уже разобрались в общих чертах. Однако, к самадхи ведет лестница, состоящая из восьми ступеней. Пранаяма есть ступень номер четыре. Отсюда следует что? Что сперва нам нужно пройти первые три, а именно: яму, нияму и асаны…

– Всё, больше не могу, – заявил Иван и распрямил ноги. – Я согласен, что вы покрепче меня будете, но я больше не могу.

Гуру пожал плечами.

– Что ж, садитесь в сиддхасану. Тоже вам нужная и полезная будет поза.

– А это как? – с тоской спросил Иван, массируя лодыжки.

– Левая пятка между анальным отверстием и им, правая пятка на левой…

– Кем им?..

– Так вы его ещё не назвал по имени?

– Кого?

Дмитрий Семенович, внутренне страдая от тупости курсанта, наконец, сказал ему на простом армейском языке, кого он имеет в виду.

– Вот ему и нужно придумать имя.

– Так ведь у него уже есть имя…

– Какое?

– То, которое вы только что назвали…

– Это?

– Ну да, оно самое, всенародное…

– Что вы, курсант. Это не имя. Это как бы родовая фамилия. Иванов, Петров, Сидоров.

Дмитрий Семенович вдруг разложился на три части и сложился на пол напротив Ивана в какую-то совершенно невообразимую позу.

– Имя у каждой твари должно быть, – заговорил он доверительно. – А то нехорошо получается: фамилия есть, отчество есть, а имени – нет… У вас с ним отношения должны быть, так сказать, неофициальные, интимные…

Да он же сумасшедший, осенило Ивана. Чистейшей воды, блин. Торчал там и задвинулся. Запросто. Или бамбуковой палкой по черепу перепало… Ну и профессора в этой Академии…

– В позу! – приказал гуру тоном, не терпящим возражений и колебаний.

Иван сел в сиддхасану, что оказалось несравнимо легче, чем сесть в лотос, и принял на скрытое под маской лицо почтительное выражение.

– Итак, – произнес гуру и опять принялся, по своей академической привычке, описывать вокруг Ивана плавные круги. – Как же мы назовем ребёночка?

– Он уже не ребёночек, – обиделся Иван за будущего друга.

– Я вас уверяю, – сказал Дмитрий Семенович. – Через полгода вспомните, какой он у вас был неуклюжий пацан, прольёте слезу умиления…

– Пусть тогда его зовут Степан! – сказал Иван в некотором озарении.

– Что ж, хорошее русское имя, – раздумчиво произнес инструктор. – А почему Степан?

– У нас замполит был на первом курсе, – объяснил Иван. – Майор Степанов. Очень похож. Я всё равно как буду на него смотреть – так буду замполита вспоминать. Так уж чтобы не путаться…

– Резонно, – Дмитрий Семенович вздохнул и приумолк на минуту. – Я давно замечал, что у людей, профессионально связанных с идеологическим воздействием на массы, как то: армейских замполитов, лидеров партий и движений, телеведущих – лицо, как говорят в народе, “застругано под член”… Но мы отвлеклись. Начинайте дышать. Кстати, такие вещи, как этот замполит Степанов, вы мне не должны рассказывать…

– Почему?

– Потому что вас можно по таким вещам идентифицировать. А мы с вами друг для друга – инкогнито…

Так из Ивана стали растить передовика производства.

К полудню Иван полностью восстановил свои силы. Кундалини его пробудилась и тихо ворочалась где-то в районе копчика. Весь организм так и трепетал от избытка энергии, будто парус на ветру. Степан Иванович вставал по первому слову, как сознательный рабочий – к станку на ударную вахту, и стоял сколько нужно, никаких забот не требуя, ни на какие внешние раздражители не отвлекаясь. Можно было разбивать шапито прямо перед гостиницей и давать шестичасовое представление с гирями и цепями, которое не снилось всяким там канделариям.

Однако у Ивана нынче было дело посерьёзнее. Иван нынче собирался, согласно воинской присяге и велению сердца, Родине послужить.

Он принял контрастный душ, оделся, и тут пипикнул мобильник. На экранчике высветилась условная фраза: “Застряла в пробке на авенида Инсурхентес, опаздываю на полчаса. Урсула.”

Сердечко ёкнуло. Пульс опять подскочил до двухсот. Ладони вспотели в один момент.

Иван в сердцах выматерился на себя. Что ж это такое, почему он волнуется, в руках себя не держит? Где холодный ум, самообладание, владение обстановкой? В конце концов, это не более, чем его профессия. Не более и не менее. И не хера тут разводить панику и истерику, как сельский подросток, которого коварные товарищи норовят втолкнуть в женскую баню и упереть снаружи ломом дверь.

Он подтянул брюки и сел в мандукасану. Шесть минут капалабхати с брандерами. То есть, пардон, с брандхами. В смысле, с бандхами[59]. Этого должно хватить, чтобы превратиться на ближайшие часа два в кремень-человека, блин!

Через семь минут он выскочил из номера, в лифте осмотрел себя в кривом зеркале – порядок, ничего лишнего, зашагал в сторону Сокало.

Она там!!!

Он прибавил шагу.

Иван узнал Габриэлу сразу. Бурлак на их конспиративной встрече показывал ему фотографию и карандашный портрет. Он сразу отвёл взгляд в сторону и сел за ближайший столик, потому что коленки его внезапно ослабели.

Тут как раз появился Бурлак со своею жёлтою розой. Можно было обойтись и без этого, даже нужно было обойтись без этого, однако Бурлак, осуществляя свою авантюру, уже столько нарушил всяких писаных и неписаных шпионских правил, что манкировать ещё одним ему не показалось ни зазорным, ни опасным. Тем более, подарить цветочек смазливой молодой девице – что может быть безобиднее и естественнее со стороны старого пердуна, супруга которого – perdon! – шесть лет, как покинула его и уехала в более прохладные широты, о чем маньянской контрразведке было известно доподлинно. Да у него вообще есть такая привычка: в сентиментальную минуту дарить девчонкам цветы – об этом приставленные к нему агенты Давидо и Пруденсио готовы в любой момент доложить куда следует – и не только на кратковременном отдыхе на берегу океана, а и в Маньяна-сити тоже. Вот, например, в четверг – на отдыхе – он целых три раза дарил девчонкам цветы. В среду – в Маньяна сити – тоже дарил. Сколько раз? Э-э-э… два раза. Вот сейчас он подарил этой, чёрненькой, а потом выйдет на улицу Кебрада и наверняка ещё одной-двум девицам подарит по цветочку. И чудесно. Ему – пустяк, девицам – удовольствие, агентам – фигня, а маньянской экономике – лишний песо в оборот.

Однако жест этот не показался фигнёй некому широкоплечему молодому человеку, что, примостившись у стойки, потягивал из высокого бокала ледяное пивко, да время от времени обменивался улыбками со смазливой девицей, которая ёрзала промеж столиков со шваброй в руках.

Молодой человек достал из кармана телефон, набрал номер и сказал, прикрывая ладонью трубку:

– Слы, Абрамыч! Тут какой-то демон ей цветы подарил. Чо? Не, дальше поканал. Чо? А я хер их знает, как они обзываются! Чо? А, ла, срисовал. Да.

Он убрал телефон и остался сидеть на месте. Действительно, мало ли шляется придурков по набережным в разгар сезона, дарят девчонкам цветочки с шоколадками. Василий кивнул толстухе-цветочнице, что сидела на тротуаре перед входом в кафе, показал ей один палец, и, когда она, подобрав юбки, подплыла к нему, дал десять песо, ткнул пальцем в какой-то букет и жестом велел передать его девице со шваброй. Та, получив цветы, сделала круглые радостные глаза, посмотрела влажно на Василия, вопросительно ткнула себя пальцем в грудь. Василий закивал, развёл руками, широчайше улыбнулся. Девица отбросила швабру и удалилась, кивком пригласив его следовать за собой.

Иван, вертясь на стуле, краснея и бледнея одновременно, пошарил в своей башке в поисках какого-нибудь тактического плана: как подвалить к клиентессе, что сказать, какой глаз прищурить, каким уголком рта улыбнуться. Башка была пуста, как оаксаканская тыква. Будто его ничему не учили в экстернатуре ГРУ. Будто он почти два года не насиловал себя маньянскими блондинками, наращивая мастерство, железно укладываясь в норматив. Будто он не мастер спорта по многоборью, не офицер, блин, русской армии.

Еще подходя к Сокало, он напоминал себе, что она – не просто так себе девица молодая, киска и мордашка, она людей убивает, и не фига перед ней павлиний хвост распускать, но теперь почему-то эти доводы перестали иметь для него какое-либо значение. Хвост, впрочем, и так не распускался. Иван вдруг, ни с того, ни с сего, позабыл, как это вообще делается.

Официант уже минуту как стоял перед ним в ожидании заказа, даже начал переступать с ноги на ногу, проявляя определённое нетерпение. Иван покосился в сторону девушки. Она не заказала обед, значит, может в любую минуту подняться и уйти. Надо действовать, действовать. Быстрота и натиск. Нежность и обаяние. Апельсиновый сок и фрукты.

Официант кивнул и удалился.

Или пригласить её отобедать с ним? Или выпить чего-нибудь укрепляющего, города берущего? Или… или…

К дьяволу, сказал он себе. Хорош рассусоливать, блин, тоже, интеллигент фуев выискался. На горе стоит кибитка, занавески новеньки, в ней живет интеллигент, его дела фуёвеньки. Вагонные споры – последнее дело. Когда больше нефига пить…

Главное – помнить: норматив – шестьдесят минут. Помнить и не забывать.

Иван повернулся в сторону брюнетки. Глаза их встретились.

Сверкнула молния, ударил гром из ясного неба.

Иван так и не узнал, уложился он в норматив или нет. Да он и не задавался этим вопросом. Время спрессовалось, сколько его прошло от момента их встречи до Иванова номера в гостинице – неясно, какой-то неуловимый миг, вспышка.

ГРУшный компьютер, высчитавший Ивана из тысяч и тысяч ему подобных, не соврал: они с Габриэлой Ореза и впрямь были исключительно созданы друг для друга. Любят они или нет одни и те же цветы, одни и те же песни, оба – собак, или оба – кошек, – с этим им ещё предстояло разобраться, но вот что не вызывало сомнения прямо сейчас – это то, например, что Габриэла пахла именно тем запахом, который больше всего нравился Ивану, и который он всю жизнь искал у женщин и не находил. К тому же она не пользовалась духами, а Ивана от духов всегда воротило. Возможно, так же пахла когда-то его мать, которой он не помнил. У Габриэлы же фигура Ивана: сочетание широких плеч и узкой задницы вызвало сердцебиение, хотя раньше для неё это никакого значения не имело, а зубы Ивана, когда он улыбнулся, чуть не отправили её в нокаут. Зато её формы идеально подошли к шершавым Ивановым ладоням, будто ладони его были деревянной опалубкой, в которой отливался её фундамент, или гипсовыми слепками с её грудей, вылепленных из воска.

Они даже не говорили ни о чём, будто оба разом позабыли маньянский язык. В суматохе они даже не представились друг дружке, хотя очень бы удивились, если бы кто-то сказал им, что они знакомы не целую вечность, а чуть меньше. Заговорила первой Габриэла, и случилось это изрядно ближе к вечеру.

Смешной выдался день! Она сказала:

– Не расстраивайся, милый. Это бывает с мужчинами, когда они волнуются. А ты ведь волновался, милый? Уж как я волновалась – как никогда в жизни. Но ты не расстраивайся. Я уверена, что ты не impotento. Ты просто очень хотел меня и торопился. Я тоже очень хотела тебя и торопилась. Это ничего. Мы будем спать вместе, за ночь ты ко мне привыкнешь, твоё тело привыкнет к моему телу, и завтра мы больше не будем никуда торопиться, и у нас всё получится как надо, а я буду ещё больше тебя хотеть.

Глава 24. Змей Петров

Пропащая страна, пропащие люди, размышлял генерал-майор Петров, рассматривая фотографии.

Сторонний наблюдатель, заглянув через его плечо и подслушав его мысли, остался бы в недоумении. Ровным счётом ничего пропащего не было в бравом капитане российской армии, молодецки распластавшем на заднем сиденье автомобиля негритянку, прекрасную, как чёрная роза в обсидиановой вазе.

– Вам теперь прямая дорога в этот… в “Плейбой”, а, Серебряков? – усмехнулся генерал-майор. – Впрочем, что “Плейбой” – бери выше – с таким э-э-э… тонким художественным чутьём вас, пожалуй что, и в “Хастлер” возьмут. Ведущим фотооборзевателем…

– Тому гаду, что меня так подставил, я уже выдал по первое число, – сказал насупившийся Серебряков. – На всю жизнь отбил охоту выделывать подобные номера. И, разумеется, никаких денег не заплатил.

– Это, конечно, меня радует несказанно, – опять не удержался съязвить резидент. – И что дальше? Вы два дня занимались этим вопросом. Где, как говорил премьер-министр Гайдар, ваше положительное сальдо?..

Серебряков вытащил из-за пазухи смятый лист бумаги и прочитал вслух:

– Бурлак Ольга Павловна. Сорок девять лет. Место рождения – город Руза Московской области. Родители умерли. Девичья фамилия – Седых. По первому мужу – Косенкова.

– Уже интересно, – перебил его Петров. Теперь в голосе его язвительности не было ни на грош. – Про судьбу первого мужа там есть?

– Есть, – нехорошо вздохнул Серебряков. – Косенков Сергей Сергеевич, сорок девять лет, место рождения – всё та же Руза Московской области. Институт инженеров железнодорожного транспорта, факультет экономики и планирования.

– Какой-то вздох у вас подозрительный. Так понимаю, что ничего утешительного про него не выяснили?..

– Скоммуниздил три миллиона и сбежал в Италию, – ещё глубже вздохнул Серебряков. – Что уж тут хорошего…

– Интересно… Это уже интересно, – сказал Петров, на этот раз даже не поморщившись от неприличного словечка. – Чем же это он таким занимался?..

– Мебелью торговал, – ответил Серебряков, заглянув в бумажку. – В неком ООО.

– Интересно, интересно. Не вернулся, не знаете? В наше время в России у торговцев мебелью большие перспективы…

– Знаю только, что у нашего с ним сотрудничества никаких перспектив нет. Они расстались ещё в восемьдесят первом году, а развелись в восемьдесят четвертом… Они уже и в лицо друг дружку не узнают…

– Ну, это как сказать, как сказать. Старые привязанности, знаете ли…

– Да какие там привязанности! Есть данные, что она его ненавидит лютой ненавистью, хуже чем Бурлака.

– За что же?

– За то, что не захотел с ней в Москве остаться. Они же поженились в институте, на четвёртом, по-моему, курсе. Пришлось потом ей за ним обратно в Рузу переться.

– Резонно. Я бы на её месте тоже некоторое недопонимание проявил…

– Она на него давила, чтобы он по лимиту в Москве устроился и прописался, а она – как бы при нём…

– Что дальше?

– Всё тот же институт инженеров железнодорожного транспорта, факультет экономики и планирования. Место работы: с семьдесят девятого года по восемьдесят первый – районный отдел народного образования в родном городе Рузе Московской области, характеристики самые выдающиеся…

– Н-да, я, кажется, уже догадываюсь, почему…

– Догадка ваша правильная, слушайте дальше. Это пока всё семечки. С восемьдесят первого года по восемьдесят четвертый – в/ч 18238, это всё в той же Рузе ракетная часть.

– Так-так. Этого следовало ожидать.

– С восемьдесят четвертого по восемьдесят девятый – в/ч 09123. Это Главный штаб Московского военного округа.

– Быстро у неё получилось.

– С восемьдесят девятого по девяносто первый – Управление командующего ракетными войсками стратегического назначения. С девяносто первого по девяносто третий – Генеральный штаб ВС СССР. С девяносто третьего по двухтысячный – помощник атташе по культуре в Маньяна-сити, где она и познакомилась с интересующим нас, то есть, вас, объектом.

– Вы уверены в том, что она не штатный сотрудник разведки? – задумчиво спросил Петров.

– Уверен.

– А как насчёт взаимодействия с нашим ведомством?

– Ничего такого не обнаружено.

– Редкий случай. Учитывая её склонность к… Вы понимаете, о чём я…

– Понимаю, Эдуард Авксентьевич. И полностью с вами согласен. Блядь неимоверная. Мы до этого сейчас дойдём.

– Ну да, обычно особы такого рода наиболее охотно идут на сотрудничество… Ничего, мы это её упущение поправим. А?

– Так точно. А зато муж её первый – тот нашенский целиком и полностью, Эдуард Авксентьевич! Кличка “Фрегат”. Стучал исправно двадцать с лишним лет подряд на всех, включая супругу! До самого ГКЧП. И фирму свою открыл поначалу под нашей крышей. Кое-кто из наших даже там участвовал…

– Так это он наших товарищей кинул на три миллиона, этот… Фри Гад? – брови Авксентьича стали как две кобры. – Так его ведь найдут!..

– Ещё и как найдут, – Серебряков усмехнулся и облизал губы, шелушащиеся с похмелюги. – Мало не покажется. С говном съедят. Пускай пока жирок нагуливает…

– Надеюсь, ваши капиталы там не участвовали?

– Шутите. Какие у нас капиталы. Тут с голоду бы не сдохнуть.

Петров посмотрел, сколько хватило глаз, на широченную ряху своего помощника.

– Да, вы и впрямь как тень стали… Пора, пора вам отдохнуть, в отпуск слетать. На родину.

– На родину? Что я там забыл?

– Так ведь… расторопному человеку всегда на родине найдётся какое-нибудь дело. Например, побеседовать по душам с гражданкой Бурлак одна тыща девятьсот… какого там года рождения, к сотрудничеству не привлекавшейся, работающей… Вы, кстати, не сказали, она всё ещё работает где-нибудь или занимается только этим и на глупости не отвлекается?.. Вы понимаете, что я имею в виду.

– То-то и оно. Работает она, работает. В том же самом месте, что и до командировки в Маньяну!..

– То есть, в Генштабе?

– Ну да.

– И в каком же управлении?

– Этого пока установить не удалось. Но, в принципе, можно. Наружку подключить – в два счёта выясним. Только нужно там лично присутствовать, потому что диппочту этим грузить уже… рискованно. И так, наверное, наше Второе Управление на нас глаз положило, с нашим незапланированным интересом к военным структурам…

– А то у них других дел нет! – фыркнул Петров. – Вы, как пуганая ворона, скоро начнёте от любого куста шарахаться.

– Преувеличивать не надо, – нахмурился Серебряков. – А осторожность в нашем деле ещё ни разу никому не повредила. В военной контрразведке ребята сидят тоже не пальцем деланные.

– Что ещё по этой дамочке?

– Пока практически всё. Вечером ещё подкинут. Определенные перспективы, как мне кажется, сулит наличие у них с господином Бурлаком общего имущества.

– Так-так. Подробнее, пожалуйста.

– Вечером будет подробнее, Эдуард Авксентьевич. Вечером. Имейте терпение. Терпение – главная добродетель разведчика.

– Сами придумали? – рассмеялся Петров. – Коньяк будете, Ларошфуфу?

– С удовольствием бы, Эдуард Авксентьевич. Признаться честно, трубы горят… после вчерашнего…

– Вижу, вижу. Рекомендовал бы вам постепенный переход на напитки более благородные, чем самогон из кактуса. Тот же коньяк, к примеру. Или скотч. Или писко, коли невмоготу без экзотики. Впрочем, дело ваше. Печень дается человеку один раз…

Наливая в рюмки коньяк (тоже французский, но, конечно, далеко не “Шато дю Понтарлье”), Петров вспомнил наглого гада Бурлака и нахмурился. Неповоротливый я становлюсь с возрастом, подумал он. Уже неделя прошла, а я только начинаю собирать на него компромат. В былые времена уже давно вставил бы ему перо в филейную часть и пустил летать над синим морем…

Впрочем, ерунда. Некогда, некогда было Петрову заниматься ГРУшным начальником, хоть и чувствовал он явственно великую для себя лично опасность, исходившую от этого неотесанного человека. По случаю гибели майора Сергомасова свалилась на голову Петрова комиссия из Центра аж сразу из трёх чинов. Вернее сказать, прилетели целых пять человек, но двое из пяти отношения к разведке не имели, являлись настоящими член-корреспондентами РАН и были взяты в Маньяну ради прикрытия. Официально эта компашка прибыла в тропики ради изучения возможности взаимодействия с маньянской Академией наук в области исследования какой-то фигни наподобие “стереоспецифической полимеризации изопрена, стабилизации синтетического каучука и сополимеризации”. Ну, академики и изучали эту пакость. А остальные трое исследовали самого Петрова и состояние дел в его резидентуре.

Да и слава богу, что не прежние времена. В прежние времена Петрова за такое ЧП вызвали бы на Лубянку, мытарили бы по кабинетам высокого начальства. Глядишь, на конвейер бы поставили. (В ещё более прежние времена запросто бы и шлёпнули в подвале на Лубянке.)

А теперь – сами приезжают, и в изрядном количестве. Что и понятно. Кто же откажется в наше либидоральное время смотаться на халяву в тропики – от семьи, от начальства – в объятия милейшего парня Петрова, у которого всего-то и проблем, что его подчинённый, мирно прогуливаясь по городу со своим молодым коллегой, нечаянно пополнил собой число жертв терроризма, которых в этой с виду сердечной и добродушной стране, в пересчёте на душу населения, почти столько же, сколько у нас жертв алкоголизма, например. Ещё меньше Петров виноват в том, что молодой коллега убитого слегка повредился рассудком. Бывает. И конечно же, совершенно прав резидент в том, что не настоял на немедленной эвакуации бедолаги на родину, что вполне могло бы быть расценено как препятствие отправлению маньянского правосудия. Парень фактически только приехал в Маньяну, ещё фактически к работе не приступал, никаких секретов выдать врагу не мог, если бы даже захотел. Поговорив с пострадавшим, комиссия пришла к выводу, что Курочкин, в общем, вполне в норме, разве немного расслаблен. Ну и ничего. К оперативной работе не привлекать, пусть отдыхает юноша, поправляется на тропических фруктах.

Словом, с какой стороны ни копни – чист Петров, и придираться к нему – только бога гневить. По этому случаю генерала с полковником Петров вчера свозил в казино “Антикво Дюрасанго”, где они тяпнули неплохого коньячевского и продули в рулетку по полтыщи баксов (не своих, ясное дело – всё за счёт резидентуры), а Серебряков с майором нажрались в хлам в подвальчике, где работала известная читателю толстоногая Маринка. Они даже задержались там ненадолго после закрытия, но маринкиных прелестей приезжий майор вкусить – увы – не смог. Ослабел мужчина на кабинетной работе, отрубился, предварительно заблевав всё вокруг себя в радиусе двух метров. Впрочем, Маринка в обиде не осталась: Серебряков, в отличие от снулого московского коллеги, от выпитого только взъендрился и за каких-то полчаса превратил сладкую маньянскую девицу в распаренную макаронину. При этом их ничуть не смущало присутствие майора, который всё пытался подняться со стула, грозясь не далее как в среду вы…ть в жопу какого-то генерал-полковника Гриценко.

В четыре утра проверяющих загрузили в самолет, и они улетели домой.

Петров с помощником вернулись к своим баранам.

– Эдуард Авксентьевич, – заговорил Серебряков, поправив своё здоровье генеральским пойлом. – Я вот думаю, может нам по-другому поступить?..

– Как именно? – повернулся к нему Петров.

– Смотрите, как у нас всё хорошо прошло с этой комиссией. Может, не мне лететь к бурлаковской бабе, а её сюда вызвать?.. Устроим ей уик-энд в Акапулько, пятизвёздочный номер-люкс, лучшего жигало на всем побережье наймем, а?..

– И – что? Сфотографируем?

– Да нет! зачем? Во-первых, её этим не проймешь, эка невидаль: сфотографировали, да она сама с удовольствием сфотографируется в любой позе нам на память. А во-вторых, мне кажется, что она и так с нами согласится сотрудничать.

– Это далеко не факт. С чего бы она вдруг согласилась?

– Да чтобы мужу насолить. Или начальству.

– Но… всё-таки столько лет проработала баба в этой системе… корпоративный дух… не скажите…

– Приглашение от имени Бурлака, разумеется, пошлём. А в Москве кто-нибудь из наших ребят к ней незаметно подкатит, намекнёт, что здесь к ней подойдут, объяснят, что от неё требуется. Учитывая её должность и место, так сказать, работы, всё провернём с максимальными мерами предосторожности. Оформим всё как будто баба за свой счёт гуляет. Или за счёт супруга. Это ей будет аванс за услугу. Право, дешевле встанет… А потом, Эдуард Авксентьевич, там она, я уверен, – бой-баба, каменная стена, закалённая в ежедневных, так сказать, битвах за выживание. А здесь – размякнет!.. женщиной, Эдуард Авксентьич!.. женщиной себя почувствует!.. После этого бери её голыми руками и делай что хошь. Для бабы ведь это самое главное – женщиной себя почувствовать. Они за это всё отдать готовы. Мужа с дитями бросить, родину предать, из окна выброситься…

– Ну что ж, – пробормотал Петров. – В вашем предложении усматривается определённый резон. Скорей всего, так мы и поступим. Из окна выбрасываться не заставим, на родину тоже не покусимся, а вот об муже поговорим.

– Поговорим!.. – поддержал его Серебряков и облизнулся.

Хорош коньячок у генерала!

Особенно на старые дрожжи.

Со стены кабинета на них косился козлобородый в серой солдатской шинели. Верной дорогой идете, товарищи, бывалоча, говаривал старший соратник козлобородого, чей портрет отсюда убрали ещё пять лет тому назад. Портрет этот, в компании ещё примерно сорока таких же портретов, пылился на чердаке посольства. До поры до времени.

Не суетитесь, ребята, говорил им козлобородый. Не надо вам никого к ней в Москве подсылать. Эта баба сама к вам сюда летит на днях. Уже чемодан собрала. Встречайте её в аэропорту и делайте с ней тут всё что хотите.

Глава 25. Прибавление в семействе Ореза

На третий день, когда банда Абрамыча с ног сбилась, разыскивая исчезнувшую неизвестно куда папину дочку, Габриэла вдруг объявилась сама, да не просто объявилась, а привезла Ивана на папочкину виллу и предъявила его родителю.

Наставники в Академии ГРУ, отдавая себе отчёт, что нацеливают Ивана на явный мезальянс, строго-настрого запретили ему первым заводить с нею какой-либо разговор не только что о браке, но и вообще о знакомстве с её папашей. Наоборот, он должен так влюбить в себя девушку, чтобы она сама этого захотела и сама ему предложила на ней жениться. И к родителю повезла его тоже по своей инициативе.

Большой ГРУшный секс-компьютер, которому Иван был обязан своим вторым рождением в личине боливийского беженца Досуареса, обещал, что Габриэла, будучи девушкой своенравной, именно так и поступит. Если, конечно, Иван как следует постарается. Впрочем, компьютеру помогал целый институт психологов и сексологов.

Иван старался соответствовать, но, чёрт бы его побрал, ни хрена не помнил о последних трёх днях своей жизни. Какое-то розовое марево – и всё. На высоте он был или не на высоте? – память не давала ответа. Башка кружилась и была восхитительно пуста.

Пару раз он всё же вспоминал, что, помимо маньянца-боливийца-героя-любовника, является ещё и разведчиком-нелегалом-старшим-лейтенантом Пупышевым, и тогда он пугался, что Бурлак с него спросит отчёт о проделанной работе, а он ни хрена Бурлаку не ответит, потому что ни хрена не помнит, но тут же он про это забывал и снова выпадал в сладкий густой осадок.

Что делать – кладя руку ей на лобок, чёрный, как ночь над океаном в преддверии бури, он ощущал себя марафонцем, добежавшим до финиша и прилёгшим под кусток – поспать от усталости.

Перед тем, как демонстрировать его папочке, Габриэла засунула Ивана в бассейн, где он поначалу чуть не утоп, но вскоре пришёл в себя от холодной воды, проснулся и целых полчаса нарезал круги вдоль мраморных берегов. Габриэла тем временем тоже привела себя в порядок.

И они вышли на крытую террасу, где сеньор Ореза, покачиваясь в кресле-качалке, сосал джин из плоской бутылочки и уже полчаса или более того без улыбки наблюдал в своём бассейне неизвестного ему купальщика весьма мужского пола.

– Папа, дорогой, – сказала Габриэла. – Это Иван!

– Здорово! – радушно сказал папа и пожал Ивану его шершавую ладонь. – Садись. Чего выпьешь?

– Всё равно, – ответил офигевший Иван и плюхнулся на диван.

– Ты не эстет, сынок. Это плюс.

– Все эстеты – педерасты, – сказал Иван первое, что пришло в пустую голову.

– Значит, и не педераст, – облегченно вздохнул папаша. – Гора с плеч…

– Папа, только не вздумай устраивать тут показательную вербальную экзекуцию! – вмешалась Габриэла. – Не хватало мне ещё петушиных боев. Он меня слишком любит, – пояснила она Ивану и чмокнула папочку в щеку. – Вот и ревнует. Его можно понять, бедолагу – я у него одна. Он на меня сильно… как сказать? претендует, вот. Будто я его собственность. Папа! Иван наш гость. Веди же себя с ним как с гостем, пока я не рассердилась. Посидите тут, выпейте граппы, поговорите – о чём обычно говорят между собой мужчины? – о футболе, о политике.

– Ты понимаешь что-нибудь в футболе? – спросил сеньор Ореза.

– Ни черта, – признался Иван. – В политике, впрочем, тоже…

– Вот беда! – папочка всплеснул руками.

– Поговорите о бабах! – предложила им Габриэла. – У Ивана это последняя возможность.

– Почему последняя? – хором спросили мужчины.

– А не существуют для него больше бабы с сегодняшнего дня. Из всех баб на свете существую одна я. Si, querido?

Иван развёл руками. Габриэла ушла на кухню.

– Я наливаю, раз такое дело, – сказал сеньор Ореза. – Граппа или джин?

– Чего-нибудь покрепче, – попросил Иван. – Надо прочистить мозги.

– От чего прочистить? Ты случайно не наркоман?

– Даже не знаю, что это такое, клянусь. Вы не жалуете наркоманов?

– Мне на них начхать, но ведь ты знаешь эту сумасбродную девчонку: возьмёт, да и, не дай бог, выскочит за тебя замуж. А ты, предположим, – наркоман. Ну, и на хрена мне внуки с тремя ушами и одним глазом, из которого всё время будет вытекать что-то очень генетическое?.. Но раз ты не наркоман, то и говорить тут не об чем. Папа, мама – есть?

– Нет.

– Ты не маньянец, судя по акценту.

– Я боливиец.

– Да… видно, что откуда-то с юга… Беженец?

– Беженец, но я не нуждаюсь, спасибо. У меня есть работа. В Монтеррее. Небольшой бизнес – торговля стройматериалами.

– И сколько ты зарабатываешь в месяц?

– На основной работе?

– Есть ещё побочная?

– У кого в наше время нет?

– Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос? Может, ты – еврей?

Русский я, русский, вспомнил Иван старый анекдот и захихикал. Виноградная граппа, учитывая, что он с пятницы ничего не ел, знатно ударила его по мозгам, утомленным солнцем и любовью.

Ореза тоже захихикал.

– А вы-то чего развеселились? – спросил Иван.

– Очень это у тебя заразительно получается, амиго.

Вернулась Габриэла и объявила:

– Я распорядилась накрыть стол возле бассейна! Как вы тут? Вступили в мирный диалог?

– Мне нравится, как он смеётся, – сказал Ореза.

– А мне нравится как он – всё! – сказала Габриэла. – Пойду пригляжу за сервировкой.

Значит, был на высоте, подумал Иван. Значит, будет что доложить Бурлаку. Впрочем, воротникастого ему. Перебьётся. Не его дело. Скажу, что всё нормально, и всё, пускай успокоится, старый хрен.

Бурлак давал ему всякие инструкции. Когда будешь девку обольщать, сказал он Ивану, дави на патриотизм, на нелюбовь свою к norteamericanos. Там ещё есть у ней какой-то придурок Мигель, так вот она его сильно не любит за что-то. Представится случай – выясни, за что она его не любит. Хотя, видимо, за то, что он полный козёл. И вот тебе на самый последний случай факт: папашка-то в молодости был большой озорник, снимался в порнофильмах. В случае чего тоже можно использовать. Но лучше с моей санкции…

Ни черта никаких инструкций Бурлака Иван не исполнил. Предался неге сексуальной, как паршивый мажор. Обольщением надо заниматься, а я дорвался, блин, как голодающий Поволжья до бесплатной кондитерской… Родина-мать меня, понимаешь, на службу призвала, а я, такой-сякой, вместо того, чтобы встал-пошел, в интимные места классового противника носом тычусь… Понимаю, что чёрного лобка дождался, как звезды Героя, и всё же… Нехорошо, нехорошо, подумал Иван и внезапно заснул.

Проснулся он, когда сгустились сумерки. Он лежал всё на том же диване, разутый и накрытый пледом, рядом на полу стоял стакан с недопитой граппой, в ногах сидела Габриэла и тоже спала. Он пошевелился, она проснулась и посмотрела на него.

– Обед остыл, – улыбнулась ему Габриэла. – Может, поедим, наконец?

Иван так проголодался, что готов был съесть ведро сухого корма для котов. Он рывком поднялся с дивана и сказал:

– Вы что же, из-за меня всё ещё не пообедали?

– Папа сказал, что у него нет аппетита и пошёл играть в теннис. Ты умеешь играть в теннис, милый?

– Нет. Впрочем, я никогда не пытался.

– Пойдем, попробуешь. У нас есть минут пятнадцать – пока всё накроют заново.

Они обошли дом. С обратной стороны, между стеной дома и скалой, был оборудован неплохой теннисный корт. Два прожектора по бокам давали достаточно света для игры. По корту взад-вперед носился потный сеньор Ореза и махал ракеткой, безуспешно пытаясь угодить по мячикам, которыми с противоположного края корта его обстреливала замысловатая пушка.

– Эй, кто пришел! – воскликнул он. – Выспался, бедолага? Бери ракетку и вставай. Я тебя сейчас разделаю под орех.

– Какие правила в этой игре? – спросил Иван, выходя на корт. – Такие же, как в пинг-понге?

– Да, только подавать надо по диагонали, вон в ту маленькую зону.

– Система счёта?

– Давай по-волейбольному, до десяти. С потерей подачи. Большой гейм мы сыграть не успеем.

Через двадцать минут смущённый Иван обыграл удивлённого папашу со счётом 10:2, и они пошли в душ и за стол.

– Ловко, – сказал Ореза. – А говоришь, никогда не играл.

– Дело не хитрое, – ответил Иван. – Лупи себе по мячику, да следи, чтобы он упал в нужное место.

– Завтра же перехожу на граппу.

– Пьянство вредно для физической формы, – сказал Иван.

– Что ты говоришь!.. – ужаснулся папа. – Ладно. Скажи-ка, сюда, в Акапулько, ты действительно приехал просто отдыхать, или есть ещё какое-нибудь дело?..

– От вас шила в мешке не утаишь. Конечно, есть.

– Ну так! – воскликнул польщённый папаша. – Значит, не только отдыхать?

– Не только. Надоело мне в Монтеррее. Очень уж урбанизированный город… Без души… Трудно воткнуться куда-нибудь, а воткнёшься – из всех степеней свободы только одна: будь винтиком в машине, делай что разрешат.

– А что ты умеешь делать?

– Лучше спросите, что я хочу.

– Ну, допустим, хочешь ты кусок хлеба с маслом и чтобы не очень напрягаться, его добывая. Как все хотят.

Если я ему скажу, что деньги для меня – не главное, подумал Иван, он, пожалуй что, заподозрит во мне русского шпиона…

– Да, сеньор Ореза, – ответил Иван. – Вы, как всегда, правы. С толстущим слоем масла. И желательно попробовать разные пути для осуществления этой великой маньянской мечты.

– Но ведь ты ничего не знаешь, ничего не умеешь…

– Я полчаса назад не умел играть в теннис…

Эта реплика заставила Орезу, растиравшего полотенцем свои неплохо сохранившиеся телеса, сесть на лавку. Секунду-другую он осмысливал услышанное, потом громко расхохотался.

– Это убеждает, парень! Ладно. Расскажи мне в двух словах, что такое ипотечный кредит.

Иван рассказал.

– А коэффициент изменения сводного индекса оптовых цен?

Иван помялся, но объяснил. Как раз это ему в Академии рассказали.

– Ладно, давай продолжим разговор на днях. Скажем, послезавтра. А сейчас сменим тему: Габри не желает об этих делах слышать за обедом… А послезавтра я, может, и предложу тебе кое-что по существу. Напиши мне на бумажке свои данные: полное имя, место и дату рождения, номер карточки социального страхования, если она у тебя есть…

Ужинали они при свечах, но и такого скромного освещения было достаточно сеньору Орезе, чтобы констатировать грустный и приятный факт: никогда он не видел свою дочь такой счастливой. Даже наполовину такой счастливой. На четверть.

Сеньор Ореза вздыхал и подливал себе красного вина. Габриэла почти ничего не ела и потчевала Ивана, который, напротив, жрал за четверых. На небо высыпали звёзды. Ветерок с океана принес к благоухающему столу йодистый запах гниющих водорослей, запах, жителям побережья – родной, прочим – ностальгический. Жизнь катилась своим чередом.

– Я устал, пойду, пожалуй, лягу и усну, – сказал папочка. – Заодно распоряжусь насчёт комнаты Ивану. Думаю, ему будет удобнее наверху?..

– Только не очень далеко от моей, папа, – сказала Габриэла и засмеялась хриплым бандитским смехом. – А то, когда ночью буду к нему пробираться – перебужу весь дом.

– О, времена, о, нравы! – вздохнул Ореза и поднялся из-за стола. – Слышала бы тебя твоя мать…

– Она слышит, – Габриэла посерьёзнела. – Папа, ещё рано, мы с Иваном съездим покататься, потом вернёмся. Что же касается нравов, вспомни, чем ты сам занимался в молодости и мне признался. Я теперь тебя буду шантажировать.

Папа поднял руки и ретировался.

Минут пять Габриэла с любовью наблюдала за процессом поглощения Иваном разной биомассы, а потом вдруг завопила:

– Папа!!!

Сеньор Ореза в одних трусах выскочил на террасу.

– Папа, я выйду за него замуж! – сказала Габриэла.

Сеньор Ореза пожал плечами и вернулся к себе. Заперев дверь на ключ, он включил компьютер, три раза промахнувшись мимо кнопки. Затем он аккуратнейшим образом ручным сканером снял отпечатки пальцев с бокала, из которого пил Иван, и отправил их куда-то в глубь Всемирной Паутины. Потом он довольно долго говорил неизвестно с кем по телефону, причем если начал беседу он в довольно резких тонах, то под конец беседы перешёл на просительные интонации, а разок даже чуть ли не взрыднул. Наговорившись, он переключил аппарат на факс и отправил своему собеседнику данные Ивана, которые тот записал ему на бумажке. Затем он снял с полки несколько книг, набрал на дверце маленького сейфа, обнаружившегося за снятыми книгами, известный ему код, достал оттуда “магнум 19”, проверил затвор, вставил магазин, вытер заводскую смазку и положил оружие под подушку. Потом он подергал за ручку входной двери и подпер её стулом, спинка которого была отпилена сверху так, чтобы как раз хватило её подпереть. Только после всех этих манипуляций он позволил себе сладко зевнуть, потянуться, налить в стакан рому на три пальца, взять со стола шпионский детектив в бумажной обложке и отправиться не спеша в сортир, он же ванная.

Серебристый “форд-скорпио”, увы, ничем, кроме количества колес, не походивший на безвременно почившую “феррари”, рассекал тяжёлый ночной океанский воздух.

– Ты действительно хочешь за меня замуж? – вдруг спросил Иван, чего, конечно, ему делать не следовало.

– Мне надо было как-то определить твой статус в нашем доме, – серьёзно сказала Агата. – Мы все-таки католическая семья. Я не могу приводить с улицы чёрт знает кого и трахаться с ним на глазах у папы, извини за резкое, но правдивое слово. Не то, чтобы он посмел возражать, но надо же знать меру. А что, это идет вразрез с твоими намерениями? Может, тебя где-нибудь на Севере или на Юге дожидается пухленькая женушка с выводком детей?

– Нет, никакая женушка меня нигде не дожидается, клянусь.

– Может, тогда не женушка, а какая-нибудь девица с наглой мордой, с ногами по два метра и буферами по пять кило?..

– Ты можешь не верить, но вот уже почти два года у меня не было ничего серьёзного с женщинами. Я ждал тебя. Я ходил днём и ночью больной тобой. Я грезил тобой. Всякую женщину я примерял на тебя: нет, не ты – и терял к ней интерес. И жил одним-единственным ожиданием: когда же, когда я тебя встречу. И практически всё время занимался только одним единственным: готовился к встрече с тобой. Самым страшным моим опасением было не то, что я тебя могу не встретить – я бы обязательно тебя встретил, никуда не делся бы; самым страшным для меня было оказаться неподготовленным к встрече с тобой, оказаться не на высоте. Больше того, я и в Маньяну-то приехал исключительно ради встречи с тобой. Я знал, что ты ждёшь меня именно здесь, а не в Чили, не в Коста-рике, не в Estados Unidоs, наконец… Ты можешь мне не верить, но всё, что я сейчас сказал – святая правда. Я вообще собираюсь тебе никогда не врать… Эй, эй, ты что делаешь? А руль?.. Руль?..

Мчавшаяся за ними с той же скоростью чёрная тяжелая “эйр-флоу” едва в них не врезалась, когда Иван дотянулся левой ногой до тормоза. Скрипнули шины, “эйр-флоу” слегка занесло, но водитель в ней сидел опытный, он выправил тачку, и она унеслась в ночь как летучий голландец. В последний миг перед тем, как ослепительная страсть погасила сознание, Иван успел удивиться, почему “эйр-флоу” не остановилась, и из неё не вылез какой-нибудь кривоногий маньянский папик и не начал поливать их изысканными проклятиями – как-то не по-маньянски это выглядело, в результате…

…Через некоторое время они выбрались из кювета и помчались дальше. Изнасилованный старший лейтенант хватал открытым ртом прохладный воздух, а вдохновлённая Габриэла давила что есть сил на газ и громким сигналом разгоняла со своего пути встречные и попутные автомобили.

– Только я ведь бедный… – сказал Иван. – Пока… Вступать в сплочённые ряды альфонсов?.. Это мерзко, по моему…

– Фи, – сказала Габриэла. – Не морочь себе этим голову. Я никогда бы не вышла замуж за богатого.

Потом она прижалась к его плечу и спросила:

– А как у вас в Боливии девушки выходят замуж?

– Наверное, так же как и здесь… – ответил Иван. – Впрочем, не знаю. Может, и есть какие-нибудь отличия.

– А в том месте, где ты родился – какие там свадьбы?

– Тихие, – догадался сказать Иван. – Только близкие родственники, и без всякой помпы.

– Вот и у нас с тобой будет точно так же, – вздохнула Габриэла.

И вскоре они примчались в небольшой городок под названием Чильпандинго. Габриэла затормозила возле ночной закусочной.

– Выпей кофе, любимый. У меня тут одно дело.

– Среди ночи?

– Вот ты уже и ревнуешь. Это плюс, как говорит папочка. Не ревнуй, пожалуйста. Это совсем, совсем из другой оперы. Я тебе расскажу когда-нибудь. Попозже.

– Однако, ночь, – сказал Иван, имитируя недовольство. – На тебя могут напасть, обидеть какие-нибудь уроды…

– Я закричу. Честное слово.

Чёрта с два, сказал себе Иван, ты закричишь. Не хотел бы я оказаться на месте этих уродов…

Он опустился поглубже на своём сиденье, снял с руки часы, подцепил ногтем и вытащил из них двухдюймовую антенну, нажал три раза на кнопку и прислушался. Микрофон диаметром миллиметра в полтора болтался на широкой гофрированной юбке его возлюбленной, у самых её щиколоток, зацепившись за мягкую ткань микроскопическими, как у репейника, колючками. Ещё два точно таких же были спрятаны у Ивана в каблуке ботинка, – Бурлак не поскупился на спецсредства и оборудование.

Через несколько минут в наушнике послышались голоса. Миниатюрная техника сильно искажала тембр, но Ивану удалось разобрать, что голосов было двое. Один принадлежал мужчине, другой, как и следовало ожидать, – женщине.

– …Не бери в голову, – сказал мужской голос. – Все ребята тебя уважают, никто не верит, что Мигель что-нибудь против на тебя нароет…

– Этот Мигель – такая большая сволочь, что может и нарыть…

– Чтобы этого не было, ребята сказали, пусть ты несешь la bomba. Дела покрывают слова. Если Акция пройдет нормально, то и проверять будет нечего. Вот так.

– Кого актируем?

– “Макдоналд'с” в Маньяна-сити.

– Это который?

– На проспекте Инсурхентес, рядом с “Полифорумом”.

– Давно пора.

Иван похолодел и сполз ещё ниже. Суровая правда бытия, о наличии которой он как-то подзабыл в последние три дня, подкралась к нему в ночи и лизнула его в лицо холодным шершавым языком. Он судорожно полез в бардачок, достал оттуда пластинку “чикле”, развернул, сунул в рот и принялся жевать, потому что иначе бы ни за что не совладал с лицом, и возлюбленная, вернувшись к машине, мигом заметит, что что-то с ним не так. Главное, не бояться её, главное не бояться, вспомнил он заветы полковника Бурлака. Помнить, что она – баба, у которой мозги немножечко наизнанку. И не более того. Не монстр, не терминатор Т-1000, не граф Дракула с телескопическими клыками. Просто баба. К тому же влюблённая в меня, дурака.

– Забирай…

– Давай. Тяжелая…

– Там часовой механизм, обычный, ты разберешься…

– Да, я работала с таким в Гутьеррасе…

– Значит, в среду, в двенадцать. Ставь её в среднем зале, там больше всего народу. Таймер выставлен на восемнадцать минут.

‑ Зачем так много?

– Чтобы чисто уйти. Ильдефонсо подстрахует тебя и заберет после Акции.

‑ Ясно.

– Агата!.. Может, тебя подвезти домой?..

– Ты что, Релампахо, забыл о правилах?..

– Ну, может, осторожненько?..

– Выбрось из головы. Будем считать, что я этого ничего не слышала.

– Да, да. Извини. А может, после акции…

– Нет. Отправляйся-ка спать, компаньеро.

– А жаль. Честное слово, жаль. И тебе будет жаль, принцесса.

– Ты, Релампахо, сошёл с ума. ещё слово, и будем объясняться на собрании…

– Да ладно! Я пошутил, женщина! Ни черта не понимаешь шуток. Забирай игрушку и вали отсюда, компаньера. Да, не вздумай оставлять её под столом в авоське.

– Не учи ученого, амиго. Меня готовили к таким штукам. Hasta la vista[60]!

– Hasta la vista.

Глава 26. Господин Канал со своей Канальей

Парнишка всерьёз расстроился, думал Бурлак, усаживаясь в свой серый “опель”. Слабак. Вкуса крови не знает ни хрена. Значит, и в глотку вцепляться не научится. Не наш человек. Не разведчик. Гуманист. Сопляк. Валенок сибирский.

От него, впрочем, и не требуется в глотку вцепляться. В п… вцепился объекту – и ладно. А в глотку – это уж мы сами с Машковым. Как-нибудь с Божьей помощью. Осуществим, так сказать, кожно-ногтевой контакт. Гад буду, уйду на пензию – сманю за собой Машкова. Вот кто умеет в глотку-то вцепляться! Не хера парню в ГРУ делать. Без меня его сучонок сожрёт с говном и даже не рыгнет, пидарас.

А не сучонок сожрёт – бройлеры в лампасах сожрут. Как уже сожрали пол-страны и две трети армии. Суки. А что покамест не сожрали, как ГРУ, например, то обескровили. Деньги – кровь – высосали, растащили по карманам, по спецсчетам в Коста-Рике, Люксембурге, Швейцарии. Лучших людей – тоже кровь сущую – высосали, поувольняли, посокращали, пораспихали по отдаленным полигонам. Гады. В наше время порядочному человеку в армии не место. Наше время порядочному человеку надо перетерпеть. Просто перетерпеть. Перетоптаться где-нибудь в сторонке. Когда-нибудь количество топтунов перерастёт-таки в грозное качество. И тогда из земли вырастет рычаг, который достанет до неба, люди, честные люди, хором дружно возьмутся за него, потянут все вместе, и тогда история пойдет в правильном направлении.

Если бы не было на это надежды – на хер бы тогда вообще оно всё.

А парнишка действительно обеспокоился. Дурак, ох, дурак, помотал кудлатой башкой Бурлак, выруливая на проспект Инсурхентес. Ну и дурак. Нельзя же увлекаться. Нельзя. Кто знает, что завтра понадобится сделать ради интересов Родины? Может, её придется убить, эту девку. Может, папашу её придется убить на глазах у нее. Может, привязать к креслу и прижигать утюгом интимные места обоим по очереди, пока не скажут что-нибудь такое, о чём внезапно понадобилось знать военной разведке или лично батьке Бурлаку. А у этого мудака – любовь, понимаешь… Объяснил же, к кому его засылаю. Международная прошмандовка с явным сдвигом по фазе, убивающая ни в чём не повинных людей налево и направо, и папаша её, взяточник и ворюга, к тому же продающий за баксы свою родину-Маньяну проклятым америкосам, врагам всего человечества, мирного и мирового. А что? Разве не взяточник? Разве не ворюга? А на какие шиши он себе хоромы такие возвел в Акапулько, если не ворюга? Жалованья государственного чиновника в Маньяне не хватило бы даже на облицовку бассейна. Ясен перец – цэрэушный шпион наш папашка. Кстати, возможно, дело так повернется, что и двух зайцев удастся убить: через дочку – выйти на боевую организацию, через папашку – взять за афедрон Петрова, заловив на левых связях с ЦРУ, тоже на старость себе что-нибудь в загашничек отложить…

А может, и ЦРУ здесь не при чем. Какая-нибудь кокаиновая мафия… Ладно, разберёмся.

То ли, это ли, всё равно не самая подходящая компания для простого русского парня, советского, то есть российского офицера. Объяснил же: в стан врагов тебя забрасываю, самых что ни на есть врагов. Не вздумай чуйства свои дурацкие проявлять… – проявил, говнюк.

Обрисовал ему однозначно, что, буде они, папаша-то с дочкой, что заподозрят в отношении его, Ивана Досуареса, – колготиться с нравственными категориями не будут: тут же, не отходя от кассы, к стулу-то привяжут и мошонку дверью зажмут. И спросят, кто таков есть, да кто посламши. И любовью будет пахнуть в ситуации, которая сложится, ещё меньше, чем тайгой сибирской. Вся любовь кончится в один момент. Покивал Ванька-дурак, а в глазах-то мутота как была, так и осталась, ни хера никуда не делася…

Ага, а вот и “Макдоналд'с”. Красивый, собака. Одного стекла тонированного стекольному заводу средней мощности – на месяц работы. Да…

Бурлак приткнулся к тротуару. Нужно полюбоваться напоследок шедевром модернистической архитектуры, а то после взрыва то, что останется, заберут в леса и до самой бурлаковской пензии не откроют. Если вообще не снесут на хрен. Говорят, такие сооружения дешевле сносить и строить по-новой, чем восстанавливать по стеклышку, по кирпичику.

А заодно полезно заранее присмотреть место, где послезавтра встать незаметно, чтобы полюбоваться фейерверком. Полковник Бурлак такое зрелище пропускать был не намерен. Нужно встать так, чтобы ни малейшего подозрения не вызвать у тех двух мудаков, что следят за Бурлаком, толстяка и суходрочника, в том, что российский резидент оказался на месте теракта совершенно случайно. И так уже Бурлак по краю ходит: сегодня второй раз нарушил золотое правило разведчика: отрыв запрещен! Опять ушёл от хвоста. А это чревато. Вот стуканут они куда следует – приставят к Бурлаку человек сорок, и тогда даже цвет бурлаковской мочи в писсуаре от маньянской контрразведки ему будет не утаить… Конечно, конечно, нельзя так рисковать.

Выбрав открытую кафешку в полутора сотнях метров от злосчастного “Макдональд'са”, на другой стороне проспекта Инсурхентес, Бурлак решил вести наблюдение оттуда. Он вышел из машины, отмахнулся от “марии” – профессиональной нищенки-индианки с замурзанным младенцем на руках, послал подальше какого-то усача в сомбреро, попытавшегося продать ему цветастое пончо, и сел за столик. Подбежал официант. Бурлак заказал пиво “Карта Бланка” и орешки.

Да, наблюдательный пункт получился вполне командирский: видно было всё как на широком экране, осколки через проспект не перелетят, толпа в панике рванет налево и направо, но никак не сюда. Bueno.

Бурлак вынул из кармана телефон и позвонил в посольство. Тихо. Никто его не спрашивал, никто им не интересовался. А интересовался бы – позвонили. На фронтах – затишье. Сучонка он отправил в командировку в Меридо – якобы отдохнуть, побродить, пирамиды древние или что там у них посмотреть разинув рот, пофотографировать, а заодно пройтись пару раз в нужное время в нужном месте с газеткой в руке, чтобы некий человечек маньянской национальности по имени 4М-123-009, а кто такой – хер его знает, увидел, что не забыли его старшие спонсоры-товарищи по подпольной борьбе за всеобщее счастье человечества, помнят, волнуются, и как только труба затрубит – так сразу и призовут под знамёна. Незамедлительно. Машкову, обеспечивавшему с утра его встречу с 4F-056-012, то есть с Иваном, Бурлак дал полдня выходных: у парня сперма скоро из ушей забрызжет, зачем издеваться над человеком, нехай трахнет раз пяток свою длинноногую негритоску. Остальные ходоки занимались кто чем, согласно текущему плану работы. Дела шли, контора писала.

На определенном этапе Иваном придется пожертвовать.

И пожертвовать в самом прямом смысле этого слова. Отдавать его назад, в Аквариум – опасно. Чуть только парень словом обмолвится о том, что выполнял какие-то задания резидента, о которых в Центре слыхом не слыхивали – на следующий же день Бурлака найдут, где бы он не находился: в Маньяне, в Коста-Рике, хоть на базе морских пехотинцев в Гальвестоне, штат Техас, – найдут, штаны снимут и выдерут примерно, чтобы ни у кого никогда не возникало больше желания приватизировать ценных агентов глубокого залегания. Сдавать Ваньку маньянским властям – ещё опаснее. Дипломатического прикрытия у него нет, значит, контрразведка будет его в говне топить, пока он не сдаст всех, начиная Бурлаком и кончая “Съело Негрой”.

Значит, его нужно будет убрать.

Всё равно он, здраво рассуждая, не жилец. Что тут его исполнят, что там, в родном отечестве. Дерьмократия дерьмократией, но за тем, чтобы хвосты обрубались, в наше время следят не хуже чем раньше. Несанкционированная активность приравнивается к провалу. Единственный для него выход, если местные продадут его в ЦРУ, а там затеют какую-нибудь двойную игру с его участием. Но и это не надолго. Или – тоже выход – если Бурлак возьмёт его с собой в светлое будущее. Только на хер он там нужен, в этом светлом будущем? Бабам матки концом щекотать? Так это дело не хитрое. Таких щекотунов по проспекту Инсурхентес слоняется бездельников двадцать тыщ в будний день. А в глотку врагу он вцепляться не умеет и, судя по всему, никогда не научится.

Так что он, боливийский беженец 4F-056-012, был расходной пешкой с самого начала. Обижаться не на что. Не к тёще на вареники его приглашали, а Родине служить.

Отяжелевший Бурлак допил пиво, расплатился, сел в машину и поехал домой. Кто его осудит, если он сейчас запрётся дома, примет двести грамм и придавит клопа до вечера? Сколько можно работать и работать. Не мальчик.

Консьерж при виде Бурлака изменился в лице, замахал руками, залопотал что-то быстро и непонятно. Бурлак испанскую речь разбирал неважно, несмотря на то, что прожил в этой стране, считай, всю свою сознательную жизнь. Говорить – говорил. Диктора на телеэкране – понимал. Прочесть мог всё, что угодно. Спросить у первого встречного, как проехать куда-нибудь в Ицтапалапу и получить вразумительный ответ тоже для него проблем не составляло. Но когда его собеседник бывал, не дай Бог, чем-то взволнован или напуган, Владимир Николаевич был не в состоянии понять ни слова. Возможно, дело-то здесь вовсе даже и не в филологии. А в разнице темпераментов.

Бурлак поулыбался, покивал, произнес пару слов, что, дескать, спасибо, весьма признателен за беспокойство, всё будет путём и проч. Консьерж, пожилой, несколько одутловатый мужик, – махнул на него рукой и отвернулся. Квартплата, что ли, просрочена? Надо будет дать команду проверить… Бурлак направился к лифту. Он бы, может, и остановился бы выяснить, что так взволновало привратника, но пиво давило на мочевой пузырь, напоминая полковнику о его возрасте – не критическом, но серьёзном.

А дома-то, в России-то матушке, и консьержов никаких нет, вздохнул он. Всё человеческое присутствие в подъезде ограничивается кодовым названием непарного органа, нацарапанным на стенке обгаженного лифта, который и работает-то три дня в неделю…

В замке с другой стороны торчал ключ. Бурлак похолодел. Отлить захотелось ещё сильнее. Но не делать же это на лестничной площадке, в самом деле! Не поймут же! Проговорив про себя, на всякий случай, фразу “Esto es la provocacón, llame el cónsul[61]!”, он сделал глубокий вдох и позвонил.

Дверь ему открыла его супруга Ольга Павловна. На ней был незапахнутый четырёхцветный махровый бурлаковский халат, бигуди и туфли на высоком каблуке. В руке – газеты с информацией о дешёвых распродажах, на харе – застывшая маска презрения и отвращения ко всему, что попадает в поле её зрения.

– Запахнись, – бросил ей Бурлак.

Он только на секунду замешкался, но быстро взял себя в руки, отпихнул плечом супругу, не проявившую никакого желания уступить ему дорогу, и скрылся в сортире.

За те семь лет, которые Ольга Павловна, бросив мужа, жила в Москве, она появлялась здесь три раза. Все три раза заканчивались скандалом, полным расстройством финансов и едким пароксизмом застарелой ненависти Владимира Николаевича в отношении всех трёх с половиной миллиардов представительниц прекрасного пола, населяющих эту землю, слишком маленькую, чтобы два человека могли на ней разойтись, друг с другом не пихаясь.

– А зачем запахиваться-то? – задорно крикнула Ольга Павловна, подойдя к двери сортира. – Запахиваться-то зачем? Ты что, хочешь сказать, что это тебя смущает? Или возбуждает?..

Ее визгливый голос запросто перекрыл грохот бурлаковской струи, бившей в унитаз как Ниагарский водопад в известняковые скалы, а затем и шум самого унитаза, который у Бурлака был вещью по-маньянски темпераментной и норовистой, не хуже быка на родео.

– Кому ты на хрен нужна… – пробормотал Бурлак застегиваясь. – Прошмандовка московская…

Впрочем, произнесено это было негромко, так, что кроме старого друга унитаза его никто, пожалуй, и не услышал.

Выйдя из сортира, он увидел, что супруга его ещё шире распахнула на себе халат, и почувствовал внезапно желание – острое и жгучее, чему сам удивился. Хотя чему удивляться – года полтора, если не больше, он соблюдал жизнь строго монашескую, либидо давил алкоголем, на глупости не отвлекался. Да и тело у сорокадевятилетней никогда никого не рожавшей Ольги Павловны было хоть куда: титьки круглые и упругие торчали в разные стороны, талия – тонкая, а лобок весь зарос диким рыжим волосом, намекая своим видом на дремучесть и необузданность сексуальных аппетитов своей хозяйки, а на это какой же мужик не купится!..

Нельзя, сказал себе Бурлак. Фу. Нельзя ни в коем случае. У тебя с этой тварью имущественные споры, ты помнишь? ещё неизвестно, зачем она приехала за сто верст киселя хлебать. Может, подлянку какую тебе хочет сделать. Потерпи, завтра, если уж так хочется, сходим в весёлый дом. А сегодня – нельзя.

На журнальном столике стояли початые бутылки. Вкусы госпожи Бурлак не изменились за годы пребывания на родных пепелищах: треть водки, две трети сухого вермута, лёд, лимон. Или один к одному водка с охлаждённым концентрированным томатным соком. Пить мелкими глотками, пялясь в “Санта Барбару”. Через час-другой мозги становятся как чиновное присутствие после моренья тараканов и генеральной уборки в последний день вакаций. Или открытый склад картонной тары после торнадо “Глория”.

Бурлак прошёл в комнату, жена, покачиваясь, потянулась за ним.

– Ты что, уже пьяная? – спросил Бурлак.

– Я сутки провела в самолете, – пожаловалась она. – Хоть и первый класс, а всё равно несладко.

– На какие это шиши ты стала летать первым классом?

– Да уж не на твои, муженек, – проворковала она. – Какое тебе дело?

– Верно, никакого, – сказал он и налил себе водки. – Если хочешь, можешь здесь остановиться, я на это время съеду в посольство.

– Вот ещё! – она фыркнула. – Я сегодня же уезжаю в Акапулько. Там мне забронирован номер в “Пье де ля Куэста”.

– Высоко леташь, – сказал Бурлак, ощутив беспокойство внутри себя. – Смотри не навернись. Костей не соберешь. А почему именно в Акапулько?

– У нас там конференция.

– Что ты горбатого-то лепишь? Какая ещё конференция? Какая может быть у финотдела Генштаба ВС РФ конференция в Акапулько?..

– Не твоего ума дело, какая конференция. Какая надо, вот.

– Как раз моего. Если бы действительно была такая конференция – нас бы тут всех на уши поставили месяца за два до её начала, и меня – в первую очередь.

– Ну, не конференция. Какая-то другая херенция. В общем, тебя это не должно волновать, что у меня там за дела.

– Меня и не волнует, – Бурлак пожал плечами, сам же взял себе на заметку: за Ольгой Павловной – присмотреть. И дело это нисколько не личное: штатный работник верховной армейской структуры приехал по непонятному делу в одно из самых блядских мест на свете – да как же не присмотреть за штатным-то работником? на это даже санкции Центра не понадобится.

Центр вообще об этом знать ничего не должен, ибо, если она приехала чьи-нибудь генеральские денежки прятать по местным банкам, резидента с говном смешают за излишнее любопытство. И жаловаться какому-нибудь вышестоящему говну – бесполезно, поскольку вышестоящее говно с нижележащим говном – в доле и замазке. Так что вернее всего начальство ни о чем не информировать. Незачем ему, начальству, об этом знать. А Бурлак об этом знать должен. Обо всём, что творится на его участке, должен знать. Пошлю Машкова – все-таки не абы за кем, а за женой командира присматривать. Андроныча мобилизуем. Чтобы квалификацию не терял на преподавательской работе.

Он отошёл к окну и, отвернувшись, чтобы прелести Ольги Павловны его не смущали, попытался прикинуть, кого на это дело поставить. Под окном на противоположной стороне улицы маячил “фольксваген”, а в “фольксвагене” сидели два его ангела-хранителя из маньянской контрразведки: Давидо и Пруденсио, которых он прозвал одного – Толстяком, за габариты, другого – Суходрочником, за мрачное выражение харьки. Прогресс, подумал Бурлак. В прошлый раз, когда они его потеряли, они отправились в кабак, и их до следующего дня не было видно вообще. А теперь вот они сразу приехали караулить его к нему домой. Или у них в контрразведке – месячник борьбы за дисциплину?.. Эту ироническую мысль он додумать не успел, потому что к нему подошли сзади и нежно, но непреклонно взяли за непарный орган.

– Ого, – сказала Ольга Павловна и расстегнула на нем брюки. – Маньянская кухня тебе на пользу.

Бурлак обмяк.

Ольга Павловна опустилась на колени и занялась делом, в котором ей равных не было. Перед её искусством сам папа римский бы не устоял. Не прерывая процесса, она освободилась от халата. Через полминуты Бурлак крякнул, швырнул в угол бокал с недопитой водкой, схватил женщину поперек талии и опрокинул её на ковер.

Полтора года – срок долгий. Однако Владимиру Николаевичу, чтобы опростаться, понадобилось не меньше двадцати пяти минут. Ольга Павловна под ним то верещала, то принималась орать как утренний петух, то начинала истерически хихикать.

Шумное поведение женщины вселяет в мужчину уверенность в своих силах, что способствует его максимальной отдаче. Так что орите погромче, señoras! Это окупится.

Наконец, Бурлак сполз с женщины на ковер, и первая мысль его была о недопитой водке, которую он отшвырнул в сторону перед тем, как превратиться в зверя рыкающего. Пульс у него был под триста, сердце норовило выскочить из груди как пробка из доброго шампанского, руки ходили ходуном.

Ольга Павловна, напротив, никаких признаков перенапряжения не проявляла. Лежа на ковре всё в той же гинекологической позе, она, сладко мурлыкая, потянулась к мужнину халату за сигареткой.

– За мной машина придёт через сорок пять минут, – сказала она. – Смешай мне джин с вермутом и открой оливки. И свари кофе покрепче. И дай денег.

– Сколько? – отрывисто спросил Бурлак, поглощая водку жадными глотками.

– Всё, что есть, – сказала Ольга Павловна тоном, не терпящим возражений. – Зачем они тебе? Деньги офицера портят.

Если сейчас дать ей по морде и спросить, по какому праву она наложила лапу на нашу общую жилплощадь, подумал Бурлак, то она тут устроит такой крик на тему, что я ею попользовался на халяву, а теперь ещё и материальные притязания какие-то осмеливаюсь предъявлять… как жигало… ещё офицер называется… всё это мы уже проходили… Хотя кто кем попользовался – ещё вопрос. Я её первый за мохнатку не хватал. Наоборот, был застигнут врасплох и капитулировал на почётных условиях ради сохранения численности личного состава и знамени части. Вова, хау ду ю ду, дай потрогать за елду… Но не будешь же это ей объяснять. Теперь это бы выглядело и впрямь как-то дёшево. Не по-офицерски. Ну её.

– Ты после Акапулько сюда вернёшься?

– Нет, прямо оттуда улечу домой.

И хорошо, подумал Бурлак и потянулся за вермутом. Ну их к дьяволу, эти гнилые разборки с жилплощадью. Да и на хрена мне та жилплощадь в панельном доме с обгаженным лифтом и без консьержа. Где, к тому же, зима шесть месяцев в году. Всё равно я туда не поеду. Останусь здесь. Хоть таксистом наймусь. А разборки с ней, сукой, можно только заочно производить. Очно – говна не оберешься. Вот заочно и произведу, когда между мной и ей будет четырнадцать тыщ километров по прямой. В крайнем случае попрошу Мишку Телешова, чтобы он её пристрелил на хер. Наверняка у него бойцы в его структуре хвалёной найдутся, которые сделают и недорого возьмут. Дам, дам я ей денег, пускай только уматывает. Неужели я её больше никогда не увижу? Господи! Вот сорок пять минут ещё – и больше ни-ког-да!..

Невероятно.

К моменту её отъезда Бурлак уже изрядно окосел, что, тем не менее, не помешало ему отметить некую странность в выражении её глаз, а именно – непонятно откуда взявшуюся и вообще редкую у женщин её сорта… жалость-не жалость, а даже и названия не придумать, что. С таким видом менее нахрапистые женщины говорят: сдохнешь без меня под забором – и уходят к богатенькому адвокату. Говорят: ты сам во всем виноват – собирают шмотки в узел и голосуют такси среди ночи. Говорят своим мужьям-капитанишкам, пунцовым от выпивки и тягот государевой службы на свежем воздухе на Юго-Северных рубежах: прости, но я больше не могу – собирают шмотки, одевают ребенка в комбез третьего срока носки и уезжают к маме, на Большую землю, к чёрту на рога…

Водитель лимузина, молодой обезьяноподобный маньянец, кривляясь в шкодливой улыбке, взял её три чемодана и понес к лифту. Ольга Павловна, трезвая и бодрая, не тратя времени на прощальные поцелуи и объятия, засеменила вслед за ним.

Водитель проворно забросил чемоданы в багажник и успел распахнуть перед знатной сеньорой пассажиркой заднюю дверцу своей сверкающей тачки. Улыбка пёрла из него, как нижнее белье сквозь прореху в парадных брюках. Садясь в лимузин, Ольга Павловна как бы невзначай задела тыльной стороной ладони причинное место галантного маньянца. Тот слегка вздрогнул и встал по стойке “смирно”. Он ещё не догадывался, сколь длинна и трудна окажется для него эта на первый взгляд вполне ординарная поездка из Маньяна-сити в Акапулько.

Глава 27. Los Diablos

Кроссовки, кроссовки… за каким, блин, дьяволом нормальному человеку столько кроссовок… Иван, всей своей неистреблённой крестьянской душой досадуя на такую расточительность, поддел ножом подошву очередной сине-бело-зеленой тапки тридцать восьмого калибра, то есть размера, и коварно повернул лезвие, чем лишил свою возлюбленную ещё одной пары лёгкой и удобной обуви – торговая компания “Кассаветес и партнеры”, магазин “Эль Пескадоро” в торговых рядах Сокало, семьсот пятьдесят песо пара, но поторговавшись, можно скостить до шестисот двадцати.

Впрочем, она навряд ли торговалась когда-нибудь в жизни. Деньги для неё ровным счётом ничего не значат. Хорошо быть дочкою папашки-богатея. А папашкой-богатеем, видать, быть не так хорошо. Иначе чего бы папашке-богатею жрать водяру, как не жрут её и в родном Ивановом колхозе Ивановы земляки?

Иван закончил порчу обуви и сложил всё как было до его прихода. В заднике единственной целой пары кроссовок теперь находился барабашка – миниатюрный маячок, по сигналам которого ГРУ будет отслеживать маршрут передвижения Агаты-Габриэлы. Иван приказ руководства сполнил оперативно и аккуратно. Зачем им это надо – другой вопрос. Ему не доложились. Видать, не нашего собачьего ума дело.

Завтра утром – в город, и на автобусной остановке в самом начале улицы Кебрада растоптать крохотный кусочек розового мелка. Хорошо, подумал Иван, что папашка мне от щедрот душевных тачку не презентовал. Иначе что бы мне занадобилось делать на автобусной остановке?..

Иван прошелся по комнате. Габриэла с утра умотала в Маньяна-сити в университет ‑ извиниться перед профессором Моралесом и сдать, наконец, экзамен, который в день убийства на улице Панчо Вильи ей по понятным причинам сдать не удалось. Ивану велела ждать её здесь, обещала вернуться либо к ужину, либо завтра с утра. В углу комнаты, сразу за хорошо изученной Ивановым телом широкой пятиспальной кроватью, был оборудован будуар: там стоял, весь в волнистых изгибах, розовый столик с ящичками, а над столиком было вделано в стену метровое зеркало. Иван полюбопытствовал подойти. В койке он спал не однажды, но рассмотреть вблизи роскошную принадлежность гран-дамы ему покамест возможности не предоставлялось. В темнённом зеркале отразилась его матовая от солнца физиономия. Пребывание на берегу океана явно шло ему на пользу. Однако, если быть объективным, боливийца в этой морде заподозрить возможно с таким же основанием, как и эскимоса. Вся его конспирация – до первого внимательного контрразведчика. От этой маловозбуждающей мысли ряд белых лампочек по краям зеркала показался Ивану часовыми, расставленными по периметру, и он отвернулся от зеркала.

Отвернулся, но не ушёл, потому что рука его сама полезла в верхний ящичек стола, открыла этот ящичек и обнаружила там россыпь патронов для револьвера, пудреницу, крем, пачку тампонов, три новых носовых платка, две тонких книжки, щипчики для ногтей, открытку с “Happy birthday!”, золотую коронку на зуб, рыжий парик, японский презерватив в вакуумной упаковке, радужные контактные линзы, сорок долларов, витамины Юникап-М, деодорант, французские спички и ножик с выкидным лезвием. Иван взял одну из книжек. Оказался Достоевский на испанском языке. “Los Diablos”. Пятьдесят страниц. Иван Достоевского не читал, но полагал, что тот писал исключительно длиннющие романы, скучные и заумные. А вот, оказывается, и малой прозой не брезговал классик. Надо будет почитать на досуге, подумал Иван и вернул книжку на место.

Во втором ящике Иван нашёл целую груду разноцветных противозачаточных таблеток. А эту мерзость я должен выкинуть в ближайшее болото, решил он. Хоть мне за это и нагорит. Как пить дать, нагорит. А может, и не нагорит. Если всякий раз, когда она захочет спросить, где её таблетки, затыкать ей рот поцелуем, то ей в конце концов надоест про это спрашивать – рецепт известный. А потом взять и трахнуть её как следует, то есть, как обычно, и без всяких противозачаточных таблеток и примочек. И посмотреть, что получится.

Иван открыл третий, нижний ящик. Там лежала пластиковая коробка, на которой было написано на чистом русском языке: “з-д им. Свердлова”, г. Дзержинск – взрывоопасно – хранить в тёмном прохладном месте”.

Вот дела! Так мы с тобой ещё и земляки, сказал Иван бомбе. Лежишь, тварь, прохлаждаешься, накапливаешь аппетит, чтобы послезавтра сожрать жизней человеческих как можно больше… И не сделаешь с тобой ничего. Взрыватель вывернуть? А хер её знает, где у тебя взрыватель. Ивана ведь сапёрному делу не обучали. В училище – не успели, в Академии ГРУ – как бы нужды не было… Порох подмочить? Но Габриэла в этом деле – профессор, она мигом учует подвох. Его пристрелит, а бомбу возьмёт у соратников другую. И будет взрыв, и многие умрут, а многие позавидуют умершим…

Иван содрогнулся, сунул бомбу на место и вышел на террасу. Миновав коридор, он услышал из-за закрытой двери матового стекла английскую речь и притаился.

По-английски, признаться, он не понимал ни шиша. В Академии на эту премудрость у него не было времени, а в училище инглиш им преподавал подполковник Патыча, своё любимое слово на языке вероятного противника произносивший, как хвак.

Невидимый собеседник папаши Орезы говорил с угрожающими интонациями, а папаша как будто в чём-то перед ним оправдывался. У Ивана от удивления вытянулось лицо. Он на цыпочках отошёл от стеклянной двери и притаился за выступом стены. С его места через окно было видно «эйр-флоу» и нервно курившего возле неё парня с бритым затылком. Вскоре разговор на неравных тонах закончился. Ореза вышел из дома вместе со своим собеседником, маленьким узкоголовым человеком, проводил его до машины и заковылял обратно к дому, а тот, открыв дверцу машины и занеся ногу внутрь, ткнул в Орезу указательным пальцем и прокричал ему что-то явно оскорбительное. Любимое слово подполковника Патычи мелькнуло во фразе не менее двух раз. Бывший советник по национальной безопасности скорбно покачал головой и что-то оправдательно вякнул. Махнув рукой, узкоголовый сел в автомобиль и уехал.

Да, дела… А ведь, похоже, происходит что-то такое, о чём Бурлак срочно должен быть поставлен в известность.

Видать, блин, крыша папашкина… С крышей у человека всегда сложные взаимоотношения. Даже в засратом отечестве. Даже если ты, скажем, майорского звания, а по должности, скажем, зампотылу, вследствие чего имеешь проживать за бетонным забором, за воротами с обрезанным могендоидом свекольной масти, которые охраняют пять солдат со штык-ножами и лейтенант с системой Макарова в кожаном переднике, да и у тебя в служебном сейфе – своя номерная система Макарова, – всё равно тебе, чтобы вынести свой бизнес за пределы бетонного забора, нужно идти под крышу к каким-нибудь гражданским, и иметь с этой крышей сложнейшие взаимоотношения, каких в прекрасной армейской жизни, отчётливо детерминированной простой и ясной геометрией Устава, не бывает никогда.

Лёгкий ветерок с запахом жасмина навевал прохладу с горных вершин. Папаша, уже изрядно нагрузившийся, сидел в одиночестве за столиком под пальмой и тянул из высокого бокала аргентинский ром.

– Позволите с вами посидеть, сеньор Ореза? – спросил Иван.

Ореза ногой подтолкнул в его сторону белый венский стульчик, а рукой подвинул к нему бутылку.

Иван плеснул себе огненной воды, чокнулся с папашей и осушил бокал до дна.

– Вот она у нас какая, – пожаловался Ивану сеньор Ореза и знаком велел ему наполнить свою и его посуду. – Ты уже, небось, жалеешь, что с нами связался?..

– Отчего же мне жалеть об этом? – спросил Иван, про себя не преминув заметить, что множественное число местоимения первого лица здесь как бы не при чём.

– Твое мужское самолюбие должно быть ущемлено таким её поведением. Вечно шляется где-то…

– А что, есть основания из-за этого беспокоиться? Она же ведь поехала в университет, как я понимаю?

– Основания, – криво усмехнулся папаша. – Университет… Когда ни черта не ясно, будешь тут беспокоиться… Но к тебе это, пожалуй, отношения не имеет. Или имеет? Надо выпить и разобраться.

Выпить, выпить, передразнил его Иван. Про себя. Тебе бы только выпить, старый алкаш. А небось не знаешь, что у ней в ящике стола меж трусов и бюстгальтеров лежит подарок, который как махнет – пол-Акапулько без окон останется…

Он не удержался и спросил:

– Вы… вы подозреваете её в чем-нибудь нехорошем?

– Я?

– Вы.

– Я, – Ореза нагнулся к Ивану, – ни-ког-да ни-ко-го ни в чем не подозреваю. Иначе я в первую очередь подозревал бы тебя.

– В чём? – Иван постарался рассмеяться, но получилось какое-то невнятное перханье.

– Например, в том, что ты – русский шпион, амиго!

Воцарилась пауза. Иван покрепче ухватился за свой бокал, чтобы не пролить ром на светлые брюки, а папаша Ореза покачивался в кресле-качалке, уставив остекленелые глаза на своего будущего зятя.

Так прошла минута или около того. Наконец сеньор Ореза, сполна насладившись видом обескураженного Ивана, откинулся на спинку кресла и оглушительно захохотал.

Иван отёр пот со лба.

– Ну и шутки у вас, – пробормотал он. – Как у одного моего знакомого боцмана…

– Что, напугал я тебя? – спросил довольный Ореза. – То-то же.

– Вы все-таки предупреждайте, когда шутите, а когда всерьёз говорите…

– Да ладно, парень. Что значит – всерьёз? Ты же не думаешь, что я сошёл с ума и действительно решил, будто ты – русский шпион?..

– Этак я, конечно, не думаю, но всё же..

Ореза протянул свой бокал и чокнулся с Иваном.

– То есть, козе понятно, что ты – шпион, – сказал он, посмотрев Ивану в глаза, – но, разумеется, не русский, а… – вот какой?..

Иван поперхнулся ромом.

– Опять шутите? – спросил он, откашлявшись.

– Паренёк! – сказал Ореза. – Парнишечка! – он достал откуда-то клетчатый носовой платок и трубно высморкался. – Ты случайно не знаешь, как называлась должность, с которой я ушёл на пенсию?

– Знаю, – сказал Иван, решив больше не темнить с этим коварным человеком. – Мне Габриэла сказала.

– Неважно, кто тебе это сказал – Габриэла или директор сервисио секуритате твоей страны…

– Боливии? – Иван решил немного поиграть.

– Какая на хер Боливия, паренёк! Какая на хер Боливия! Ты думаешь, мне, с моей бывшей профессией и моими теперешними связями, понадобилось много времени, чтобы установить со всей достоверностью, что никогда в Боливии не было человека по имени Иван Досуарес, подходящего под твое дурацкое описание?.. Мне на это понадобился – день! Вот так вот.

– Боливия – страна большая, – сделал Иван жалкую попытку возразить. – Там семь с половиной миллионов жителей…

– Да, да. Ещё расскажи мне, какой там климат, и в каком году пришёл к власти Пас Эстенссоро. Не надо мне лапшу на уши вешать, паренёк. Не сомневаюсь, что ты в Большой Маньянской Народной Энциклопедии прочитал всё, что нужно знать об этой стране. Только вот что: ежели ты мне сейчас перескажешь эту статью, то ни ты, ни я умнее от этого не станем.

По ту сторону Земли кому-то сильно икнулось, потому что Иван про себя помянул своё ГРУшное начальство самым матерным из всех известных ему выражений. К чему его не готовили, это к тому, что папаша невесты расколет его на счёт “раз”. И что теперь, спрашивается, делать ему на счёт “два”? Пришить папашу? Или – через штакетник, и в горы, как Зорро?.. Питаться кактусами и стручками дикой папайи, по ночам грабить проезжающие кибитки, раздавая бархатные камзолы бедным индейцам из окрестных деревень?..

Отловят на хер.

Ореза опять велел ему наполнить их бокалы, и они сделали по большому глотку.

– У тебя такой вид, – сказал он Ивану, – будто я уже позвонил в контррррр… ррразведку и вызвал сюда дежурный наряд. Да расслабься ты, паренёк. Не хочешь говорить, чей ты шпион – не говори. Можешь молчать. Мне насрать на то, шпион ты или просто начинающий жулик. Если шпион – то секретами национальной безопасности я больше не владею. Если жулик – то денег у меня много, пусть ты даже и украдешь сколько-то – я сильно не обеднею. Мне всё равно их до конца жизни не истратить, вот. Главное, что ты не правительственный агент. Правительственных агентов я всех знаю в лицо, хе-хе. Ты – жулик, да. Сколько тебе надо денег? Двадцать тыщ, ты говорил? Двадцать тыщ – это много. Для начала это много. Я дам тебе десять тыщ и делай с ними что хочешь. Хочешь – играй на бирже, хочешь – торгуй этими… как их – стройматериалами. Это не такая большая плата за то, что ты доставил удовольствие моей Габриэле и смылся.

– Я не смылся! – обиделся Иван.

– Смоешься, – убежденно сказал папаша. – После первой же ссоры. Как только она тебя разок приложит хорошенько…

– А почему вы сказали “начинающий жулик”? – поинтересовался Иван, решив тему “приложит” дальше не развивать.

– Почему? Потому что если бы ты был жулик со стажем, твои пальчики бы где-нибудь да отловили. А ведь ни в одной из картотек на всем Американском континенте нет твоих пальчиков. Представляешь? Нету!.. Президента Буша пальчики – есть, Майкла Тайсона – есть, Майкла Джексона, наконец, – сколько угодно, а твоих, Ивана Досуареса – нету!..

– Ну и правильно, – мявкнул Иван. – Откуда им быть, если я – честнейший из честнейших гражданинов на этом Амери – ик! – канском континенте…

Ореза на этот раз не смог сказать что хотел, а только погрозил будущему зятю пальцем и велел налить.

Потом все-таки сказал:

– Я бы, может, и подыскал себе зятя получше, да времени!.. времени нету!..

Кто-то неуловимый возник из темноты, поставил на стол блюдо с виноградом, тарелку со льдом и толстую свечу, после чего свет во всём доме притух.

– Ку-ккуру-ккуку!.. – затянул Ореза, и Иван, неожиданно для себя, ему подпел: – Па-а-а-а-ало-о-о-ома-а-а-аааа…

Воздух сгустился. Становилось всё труднее поднимать веки и открывать глаза. Запах жасмина забирался под влажную рубашку…

– Налить! – скомандовал Ореза.

– Нолито, – буркнул Иван.

– За победу твоей… мурмундии в грядущей войне с… херандией!

– Ура! – сказал Иван и свалился со стула.

Ещё не открывая глаз, Иван вспомнил некую потрепанную книжку на фантастическую тему, одну из тех, что ходили у них по рукам на первых курсах. Там разум человека переселяется в тело марсианина: бочкообразное, кривоногое и крайне неудобное. Вот и у него было чувство, что его переселили в нечто наподобие этого мерзкого тела. Открывание глаз потребовало таких усилий, что сердце взбесилось и едва не выпрыгнуло из грудной клетки. Едкий комок желчи болтался где-то под самым подбородком и грозил неприятностями. Был день, и, даже, более того – полдень.

Кое-как повернувшись поперек кровати, на которой спал в штанах и рубашке, Иван нащупал ногами пол и пополз задницей вперёд, пока не соприкоснул ягодицы с прохладным паркетом. В башке бешено колотили в набат, созывая зрителей на пожар, пожирающий пищевод и трахею. Иван сфокусировал зрение на брюках, увидел, что они заляпаны глиной, и застонал. Что же, что они вчера вытворяли тут с папашей Орезой? Куда ходили? чем душу тешили? чем тело радовали? О, Санта Мария, матка бозка!..

Не могли, что ли, эти козлы из ГРУ вшить мне какую-нибудь особенную торпеду, которая расщепляла бы ядовитый для белого человека маньянский алкоголь в крови на разные полезные вещества и предохраняла бы хозяина своего от всяческого пьяного безобразия?.. Пожидились, суки позорные… А теперь вот выясняй, что я вчера этому хмырю папашке наговорил, что наобещал, об чём сговорился… Ведь ни хера же не помню!.. Ни херища!

Нет, никудышный из меня разведчик, решил Иван. Где ж такое видано, чтобы разведчики так нажирались. Жуть какая-то. Главное, зачем? А? Кто ответит? Кто виноват? Ладно бы на сельхозработах в родном колхозе. Там сам Бог велел нажраться. А здесь?.. На вражеской территории… Под боком у агрессора… На задании…

Что же делать, спросил себя Иван.

Исправляться, ответил он себе.

Во-первых, больше не пить. Совсем. Сухой закон с сегодняшнего же дня. Это железно. Все. Следующее пьянство состоится в родном колхозе по выполнении задания. Так. Что дальше?

Во-вторых, нужно как-то выведать у папашки, что я ему наболтал. У нас ведь, кажется, весьма интересный с ним разговор вчерась происходил, покуда мне память на хрен не отшибло. О чем, бишь?.. Да! о том, что он меня отчасти расколол. Выяснил, что я не боливиец. А чуть прямо не русский шпион. Нет, русского шпиона он во мне на самом деле не заподозрил, нет. Он потом, помнится, объяснил, что это в его студенческие годы у них там в университете ихнем раздолбайском была в ходу такая шутка: признайся, дескать, амиго, что ты русский шпион! Амиго в ужасе приседает и обсирается от страха, потому что бушевала холодная война и с этим делом тогда у них было строго.

Значица, известно папашке-то нашему, что я никакой не Иван Досуарес. А кто? Вот что дальше-то было? Ну, блин, ни хера же не помню! А вдруг я у него после двадцать пятой чарки взял, да и разрыдался на плече?.. Про детство колхозное сиротское рассказал, про то, как Родина-мать меня на службу к себе призвала, в портянку пеленала, водкой-портвейном вспаивала?.. А после тридцать пятой анекдот рассказал про того самого замполита Степанова, который любил говорить: “Я академиев не кончал, но высшее образование вам даду!” А после сорок второй запел “Степь да степь кругом”, да не шёпотом, как Штирлиц, а во всю глотку, горлопань свою молодецкую?..

А Габри-то домой вчера вернулась или нет? Что если она меня видела в таком состоянии? Может, я к ней ещё и приставал?.. О, ужас!.. Ведь попрут взашей. Скажут, таким не место ни хрена в приличном доме. Руссише швайне, скажут. Выспался, паразит? А теперь – пошёл вон! И все, задание завалил. Встал, пошёл. Домой приехал – расстреляли.

И правильно сделали.

Блин, я же сегодня должен был мелок растоптать на остановке… Чтобы начальство узнало, что я маячок поставил… Твою мать!

Иван тяжко вздохнул, как умеет вздыхать только русский похмельный виноватый перед всеми мужик, и боком вперед пополз к ближайшему холодильнику, где с вероятностью семьдесят три процента ожидала его запотевшая от холода банка пива “Корона”.

Глава 28. No pasaran!

После третьего телефона-автомата Иван отчаялся. Сначала ему посоветовали проспаться, затем припугнули полицией, наконец, просто послали подальше. Нация бесстрашных, блин. Никакой бомбой их не напугаешь. Даже удивительно. Если вы такие смелые, чего ж вы в космос первыми не полетели…

Время – половина двенадцатого. Нужно было, ядрена мать, усы, что ли, какие под нос приклеить… Узнает же! Да, этому его тоже ни хрена не обучили в экстернатуре.

Он вошёл в “Макдоналд'с” и, протиснувшись сквозь толпу, разыскал средний зал. Действительно, народу сюда набилось поболе чем в другие помещения. Оно, может, и хорошо: пострадают только те, кто будет стоять рядом, а остальных они же своими телами прикроют от осколков…

Что я за чушь порю, рассердился Иван. Каких ещё осколков! Никто не должен взорваться! никто! И я несу самую-рассамую за это ответственность, блин. Я не только жених взрывающей, я ещё и земляк взрываемой.

Он встал в очередь к кассе и вскоре обзавёлся подносом с двумя резиновыми булками, в которые были завернуты пережаренные котлеты в зеленоватом майонезе, а также стаканом так называемого чая. Сел он в самый дальний угол лицом к залу и надел на физиономию – большие чёрные очки, на уши – наушники от плеера, а на череп – кепку-бейсболку с козырьком.

Учили-то меня убивать, подумал он с иронией. Денег сколько затратило родное государство – жуть, блин! И всё ради одного: научить курсанта Пупышева убивать людей различными возможными способами: из автомата, из пистолета, из гранатомёта, из миномёта, руками, ногами, ножом, штыком, зубами, наконец, словом, то есть, чужими руками, и так далее. А я? Мало того, что никого пока не убил, но даже, наоборот, нагло пытаюсь воспрепятствовать этому процессу. Вопреки не только здравому смыслу и собственной безопасности, но и поперёк прямого приказа непосредственного начальства…

Ну не урод ли я?

Урод. Это с точки зрения непосредственного начальства. А с точки зрения моей возлюбленной и её соратников в борьбе за дело всеобщего равенства и братства – и вовсе прямой покойник…

Возлюбленной было неизвестно, что он тоже находится в Маньяна-сити. Она заявилась домой только вчера днём, сославшись на сложности с экзаменом – слава богу, не застала Ивана в непотребном состоянии! Они погуляли по городу, Иван растоптал-таки свой мелок на улице Кебрада. С утра пораньше она опять улетела столицу – до вечера, а он сказал, что пойдет на весь день на пляж: нырять с аквалангом. Там, не доходя мили до отеля “Лас Брисас”, есть станция, где его уже знают и дают напрокат снаряжение с хорошей скидкой. Она кивнула и пообещала присоединиться к нему по возвращении. Он встал, пошёл. Якобы на пляж.

Он надвинул козырек на глаза и впился белыми зубами в свой холестеринбургер, закрыв им нижнюю половину лица. Аппетита не было совершенно. Аппетит был равен нулю. И хрен с ним, что нулю. Лишь бы не минусу с чем-то.

Минут через пять Иван вполне освоился с обстановкой и начал воспринимать средний зал ресторана “Макдоналд'с” уже не как некую прямоугольную емкость, беспорядочно наполненную аморфной человеческой массой, а как зону осмысленного существования вполне дискретных особей. Особи жрали, курили, целовались и хихикали – то есть занимались обычным делом обреченных, не знающих о том, что они обречены. Заметил он и нечто подозрительное. В противоположном от Ивана углу длинноволосый крепыш поводил глазами-щёлками, не притрагиваясь ни к еде, ни к напиткам. Обеспечение операции? Возможно. Хоть и не обязательно. Воспалённому воображению что только не привидится. Через некоторое время Иван заметил ещё одного такого же. Это уже мало походило на случайность. Либо тот, либо другой, либо оба – прикрывают здесь бомбистку Агату.

В самом начале двенадцатого появилась и она. Иван, как тщательно ни жевал, первый бутерброд уже доел, и теперь поднес к физиономии предусмотрительно купленный второй. Габриэла, нисколько не озираясь по сторонам, встала в очередь и купила чизбургер с картошкой и кока-колу. Села она в угол, спиной к залу, от Ивана довольно далеко. Будет химичить, догадался Иван.

Он приготовился ждать.

Все эти дни время от времени – это началось ещё в воскресенье вечером, когда они ездили за хитрой коробочкой производства з-да им. Свердлова – на Ивана накатывала холодная и тягучая волна чего-то тоскливого, какой-то глухой безнадёги, из-за чего он и нажрался во вторник до буквальной потери здравого смысла и человеческого лица. Насчёт папаши он, кстати, так и не выяснил. Что он ему наболтал? какие военные тайны открыл? Неизвестно. Папаша-то, похоже, градус держит куда лучше чем Иван. Даром что сам – маньянец, а Иван как бы русский. Позор.

Он не знал, на что похоже раздвоение личности, но то, что происходило с ним, именно на это и было похоже. Она кровожадная гадина, утверждала одна его половина. Да, она кровожадная гадина, соглашалась другая его половина. Раздавить её и землю вокруг хлоркой стерилизовать, горячилась первая половина. Ну уж нет, отвечала ей вторая. Да ты посмотри на неё! Ни рожи ни кожи, заходилась в крике первая. Вспомни, какие бабы от тебя тащились! А эта и в койке-то ведёт себя как девочка. Ну и пусть, говорила вторая половина. Я тоже с ней как мальчик. Что делать, если мне с ней так хорошо. Ты на работе, напоминала первая половина. То-то и оно, вздыхала вторая. Ну и чёрт с тобой, сдавалась первая…

…Кровожадная гадина поднялась с места. Иван напрягся, отбросив в сторону все посторонние мысли. Он скосил глаза, наблюдая за ней, а морду отвернул, чтобы она не заметила его к ней интереса. Она, впрочем, по сторонам не смотрела. Отряхнула руки, утёрлась салфеткой, а потом взяла поднос с остатками еды и бумажными тарелочками и опорожнила его в ближайший мусорный ящик.

Вот, значит, оно как, подумал Иван. Хитро, хитро. Что ж – довольно многие тут так делали: опоражнивали подносы в мусорку. Особенно в обеденное время. Народу много, пока дождёшься прислугу, которая вычистит стол… Габриэла ровной походкой вышла из ресторана. Спустя минуту поднялся и вышел длинноволосый крепыш, так и не притронувшийся к еде. Второй остался – значит, он не при чём. Значит, он тоже жертвенный ягненок.

Иван снял тёмные очки и откинулся на спинке стула. Восемнадцать минут в его распоряжении, если раньше не рванет. И что же теперь ему делать? Кто подскажет?..

Вскочить на стул, заорать во весь голос, что в здании – бомба?

Но никто из этих чёртовых маньянцев принципиально не верит ни в какую бомбу. Он убедился в этом сегодня утром, когда пытался предупредить администрацию ресторана и полицию о готовящемся взрыве по телефону. Да и орать ему нельзя. Никто не должен его заметить.

По этой же причине ему нельзя лезть руками в мусорный ящик, нашаривать землячку свою среди перемазанных кетчупом огрызков и объедков, а потом мчаться по переполненным улицам, прижимая её к груди, расталкивая народ, в тщетных поисках места, где бы её взорвать без особого ущерба для муниципального хозяйства.

А ведь этот кудлатый резидент – ну что ему стоило – он-то как раз мог бы предотвратить взрыв без особого труда. Не захотел, гад, паразит, полковничья морда. И, видно, почувствовал по моему поведению, что меня это, мягко говоря, беспокоит, потому что строго настрого велел мне сидеть весь день на берегу океана, рыбку ловить и в это дело не соваться. Представляю, что со мной сделают, если сейчас на меня наткнутся. А может, уже и засекли меня… Восемь лет расстрела… Ладно, будем надеяться на лучшее. У, паразит лохматый. Что ему до нас, до ягнят, которые, как известно, молчат…

А время тикало. Время тикало, сволочь, секунды упадали в песок и пропадали там навсегда. Семнадцать минут. Иван ощутил, как холодный пот проступает по всему телу. До сих пор всё его шпионство было сущей игрой, игрой в игрушки, киношным детективом, а вот теперь вдруг игра эта всерьёз запахла смертью, кровью, страхом, криком, вывороченными внутренностями… Чёрт его знает, Иван ведь, будучи профессиональным военным, никогда толком-то не воевал, пороху не нюхал, по горячим точкам не шнырял, в действиях-мудействиях боевых не участвовал. Афган он не застал, в Чечню из училища стали отправлять “в командировки” уже после того, как его забрали в экстернатуру. Так что познания его во взрывном деле и последствиях были чисто теоретическими. Как кричат женщины и мужчины с насквозь пробитыми осколками телами, он не знал и не хотел бы знать никогда.

Но представлял себе, как это должно быть страшно.

Шестнадцать минут.

Ему стало казаться, что толпа, наполнявшая ресторан, загустела как патока, движения её дискретных частиц, то есть людей, сделались замедленными. Я схожу с ума, подумал он. Это вчерашнее похмелье из меня ещё не вышло. Не нужно было пивом с утра опохмеляться. Неправильный опохмел ведет… к запою… к запою… к запою…

Он вскочил с места и побежал в соседний зал. “Побежал” – громко сказано, на тренировках у него быстрее получалось передвигаться по-пластунски. Народу было напихано как огурцов в банку – в окрестных учреждениях начался обеденный перерыв. Он протиснулся через толпу, нашёл среди столиков тщедушного паренька со шваброй, сорвал с него фирменную красную шапочку с эмблемой ресторана, нахлобучил на него свою бейсболку и закричал, сверкая голливудской улыбкой: “Чейндж, амиго! Фройндшафт! Бритиш-Маньяна – пхай-пхай, окей, да?..” Паренёк, держась рукой за голову, ещё пытался сообразить, что это такое с ним сейчас сотворили, а Иван уже исчез в людском водовороте, испарился вместе с кепкой, на которой красовалась издалека видная затейливая буква “М”.

Пятнадцать минут.

Вернувшись в средний зал, он натянул на башку красную шапочку, рванулся к компании каких-то рэйверов, схватил стоявшую между ними литровую бутыль шестидесятиградусной текилы и, приговаривая: “Нельзя, запрещено, здесь дети…” – смылся раньше, чем те успели опомниться.

Через три секунды он уже открывал дверь в какое-то подсобное помещение, по счастью пустое. В углу были свалены швабры и тряпки, по стенкам стояли шкафчики, громоздились детские кресла, какое-то тряпьё вповалку висело на вешалках. Вдобавок, ещё и десяток пустых картонных ящиков были составлены в штабель сразу за дверью.

То, что надо. Самое то. Есть бог на свете.

Он мигом свалил всё это барахло в огромную кучу и вылил на неё текилу. Затем достал зажигалку, носить которую при себе его на всю жизнь приучили ещё сормовские хулиганы, и поджёг кучу с одного края.

Четырнадцать минут.

Костёр мигом занялся и стал быстро разгораться. Иван выскочил за дверь и заскользил к выходу. Кепку с башки он не снимал; этому фокусу его научили в экстернатуре: надевать что-нибудь яркое, и тогда взгляд наблюдателя остановится на этом ярком, а тебе меньше от него достанется внимания. Когда он взялся за никелированную ручку выходной двери, кто-то тонко закричал в глубине ресторана: “Пожар!..”

Вот и прекрасно. Пластик, которым облицованы стены, разгорается быстро и горит исключительно вонюче. Через три-четыре минуты ни в одном из залов не останется ни души. Кого-то, возможно, слегка и придавят в панике. Кто-то порежется осколками стекла, выпрыгивая через окна. Но никому не оторвёт ни рук, ни ног, ни головы. Бомба взорвётся в пустом помещении, объятом пламенем, возможно, ещё до приезда пожарных. Да не возможно, а совершенно точно, учитывая пробки на улицах, маньянскую неторопливость и прочее – час пик.

Иван свернул в ближайший проулок и прошёл полтора квартала, затем через двор выскочил на оживленную улицу Колкитт, где остановил такси и велел везти себя в маленький аэропорт возле Чалко. Оттуда каждый час летал в Акапулько десятиместный “сессна-441-конквест”. На часовой рейс у Ивана был забронирован билет. Во дворе он снял с себя тесную шапку и чёрные очки. Шапку выбросил в мусорный контейнер, очки оставил. Очки ни в чём не виноваты.

В двенадцать ноль-ноль он был уже далеко от ресторана, так далеко, что взрыва ни он, ни таксист даже и не слышали. Словоохотливый таксист, чёрный небритый мужик лет сорока, рассказал ему историю о том, как вчера у его тещи спёрли кошелёк на рынке прямо из кошёлки и спросил, куда же смотрят полиция и правительство. Иван сказал, что не знает, куда они, суки, смотрят, потому как только что в универмаге “Юнисентро” прямо на его глазах произошла аналогичная история. Правда, карманника поймали. Ну?! – заинтересовался таксист. И что с ним сделали? – Да что-что? руки завернули и потащили в околоток. – А по репе?.. – с надеждой спросил таксист. – Да в том-то и дело, сказал Иван. То-то и оно. В этом-то вся и соль. Сначала, как руки-то завернули, он вроде и не дёргался. А потом каким-то образом архангел хватку ослабил, ворюга вывернулся и как засветит полицейскому прямо по яйцам!.. – Да ты что!!! – воскликнул таксист и бросил руль. – Правда, уйти ему не удалось. Из-за угла выбежал второй архангел и, даром что мужик был в годах и с брюхом, – как звезданул дубинкой тому по шее – ключицу сломал!.. – Так прямо и сломал? – с недоверием спросил таксист. – Я сам слышал хруст, поклялся Иван. И ещё добавил ногой по жопе, так, что он башкой прошиб витрину. – А потом что? – Да ничего. Попинали ногами и, окровавленного, уволокли. – А тот, которому по яйцам перепало – он как? – Поскрипел, постонал, но потом поприседал, и, вроде, ничего. – Значит, несильно, сказал таксист. – Значит, несильно, согласился Иван. – Всё равно они в участке его отоварят, сказал таксист. – Да уж наверняка, поддакнул Иван. – И поделом, сказал таксист, помолчав. Я бы этим ворам руки на хрен отрубал. Как в Иране. – Я бы тоже, сказал Иван.

В два часа пополудни Иван был в Акапулько. Ещё через час он, сидя на задней банке лёгкой моторки, которая неслась вдоль скалистых берегов в сторону Тенекспы, туда, где вода прозрачна, а скалы, сложенные разноцветными метаморфическими породами, отвесно обрываются в океан, затягивал на себе ремни акваланга. Свежий ветер лупил в лицо. От воздуха, такого густого и чистого после загаженной и разреженной атмосферы Маньяна-сити, сладко кружилась голова. Но ещё сильнее она кружилась оттого, что её хозяин оказался “в нужном месте в нужное время”, и не только оказался, но ещё и не растерялся, чем спас – сколько же он жизней спас сегодня? жизней неизвестных ему, но на много лет вперед обязанных, хотя и не имеющих шанса узнать об этом, мужчин, женщин, детей, подростков, святых, выродков, придурков, паразитов – но всё равно людей из тела, крови, спермы, мозгов, дерьма, улыбки, похабных мыслей, воспоминаний о вчерашнем сексе, предвкушения сегодняшнего, любви, любви, любви… Пусть полковник из резидентуры говорит себе что хочет, Иван с этого дня твёрдо знает: он в Маньяне – не зря. Он свой долг уже начал исполнять. Сегодняшнее – в актив.

– Паулино! – позвал Иван.

Загорелый до черноты паренёк за штурвалом обернулся на зов.

– Давай здесь!

Паулино кивнул и заглушил мотор. Иван осмотрелся по сторонам. Он, как и всегда, был не один в этом чудном месте: в трехстах метрах болтались на волне две лодки, и кто-то очень разноцветный, отсюда не разглядеть, кто, махал Ивану рукой.

– Когда за вами возвращаться, сеньор?

– Часа через три! – ответил Иван, промывая маску морской водой.

– Если приедет ваша жена – что ей сказать? – спросил пацан.

– Скажи ей, что я её люблю больше жизни! – ответил Иван и надел маску. – И ещё скажи, что я ныряю здесь с самого утра.

‑ О’кей! – сказал Паулино и сделал похабно-понимающее лицо: дескать, кто из нас, маньянских ребят, не блядун?.

Иван закусил загубник и перевалился в воду спиной вперед.

Паулино с уважением посмотрел на пузырьки, некоторое время отмечавшие место погружения клиента, сплюнул в воду и завёл мотор. Клиент имел полное право на особенное к нему отношение. Во-первых, он платил наличными. Во-вторых, он, появившись на станции в первый раз с неделю тому назад, всех поразил тем, что, бродя по берегу в ожидании хозяина, набрел на пятнадцатиметровую вышку, с которой Паулино и ещё несколько отчаянных парней, пасшихся на пляже, прыгали для развлечения туристов в узкий – три на три – бассейн, и – никто не успел ему помешать – одним махом взлетел по лесенке на самый верх, а оттуда, издав боевой клич южных индейцев (издавать который Ивана обучала целая бригада сэнээсов из Института Этнографии им. Миклухо-Маклая), махнул в этот самый бассейн, сделав в воздухе сальто.

Вода была сверхпрозрачна – штормов тут не случалось больше месяца, – утёс прекрасно просматривался до самого своего основания, а это не много не мало метров сорок пять. Ну, на такую глубину Иван пока заныривать опасался, а вот метрах на десяти вокруг утёса попарить – самое милое дело.

Выщербленный склон был густо покрыт кораллами, морскими губками и водорослями. Вверх-вниз сновали косяки непуганых рыб самых немыслимых форм и мастей. Вот важно продефилировал величественный лютианус, мазнув Ивана по морде своим желтым хвостом. Вот жуткая на вид, но, в общем, не опасная в этих широтах двухметровая барракуда. Вот целая армия тарпонов – самых любопытных на свете рыбешек, наверное, несъедобных, иначе бы старшие товарищи их быстро отучили любопытствовать. А вот и скатище машет крыльями, стараясь держаться от пловца на разумном расстоянии – мало ли что. Когда-то, нырнув с аквалангом в первый раз в своей жизни и увидев настоящего ската, Иван понял, в чем главный кайф подводного плаванья: в возможности парить без усилий в трёхмерном пространстве в любом направлении. Отчего во времена Островского люди не летали как птицы? Да оттого, что Жак Ив Кусто к тому времени не изобрел ещё своего акваланга.

Кстати, нужно обследовать этот утёс на предмет устройства в нем тайника. А что? Найти среди монтмориллонитов минигрот, вокруг которого разные туристские клары уже оборвали все кораллы, и за какой-нибудь складочкой в глубине прорезать незаметную щелку, да обзавестись парой водонепроницаемых контейнеров, расчудеснейшая получится закладка. Если же, не дай бог, за тобой хвост какой увяжется, так его будет видно издалека, всегда можно адекватным образом отреагировать… А? Не голова, а штаб округа, восхитился собой Иван. В экстернатуре насчёт подводных тайников никто ничего ему не говорил. Сам додумался, блин!

Иван начал медленно подниматься к поверхности. Пора передохнуть, погреться на солнце, сменить баллон. И – подумать, подумать в одиночестве и покое, хорошенько подумать. Чёрт, очень много есть о чём подумать. Времени подумать нет, а о чём – есть. “Los Diablos”, значит. Пятьдесят страниц. Ох, да. Ох, los diablos, los diablos. Подумать о том, как их изгонять, этих, блин, los diablos, красных этих los diabolitos из любимой женщины. Из невесты, прошу заметить.

Не жениться же ему, прямо скажем, на этих, блин, los diablos!

А потом, может быть, ещё одно погружение – а там и Паулино за ним прикатит. И – домой, может, она уже вернётся к тому времени. Приступим к перевоспитанию немедленно.

Иван вынырнул. Утёс почти на уровне воды имел ровную площадку, где можно было всласть позагорать в ожидании лодки. Волна шла высотой примерно метра в полтора, и Иван, подплыв под площадку, раскорячился, чтобы не карабкаться по скользким камням, а быть вынесенному туда водой.

Тут как раз подоспел пресловутый девятый вал – Ивана подняло и мягко опустило прямо на площадку, белую от птичьего дерьма. Иван выпустил изо рта загубник и сорвал с лица маску. В метре от его головы загорали на солнце две голых задницы, одна гладкая, другая волосатая как кокос. Поодаль валялись снятые акваланги, гидрокостюмы, два подводных ружья.

Вот досада – занято гнездышко!..

Блин!!!

Впрочем, могло быть хуже, подумал Иван. Могло быть гораздо хуже. Эти-то уже друг друга отымели в своё удовольствие, теперь отдыхают. А вынырни я на полчаса раньше – то-то был бы конфуз. Люди трахаются, а на них сверху падает… русский шпион в акваланге!..

Чтобы не расхохотаться – человек после погружения не всегда сам себе адекватен – Иван судорожно втянул в себя воздух. Получилось шумно. Задницы обернулись и оказались мохнатым кучерявым парнем в солнцезащитных очках и белобрысой девчонкой. Девчонка негромко взвизгнула и прикрыла причинное место ластами. Парень срам прятать не стал, а встряхнул пышной шевелюрой и тихо сказал, усмехнувшись:

– Ну вот мы и не одни. Что, твою мать, это только за страна такая – нигде не уединишься, везде тебя местные хачики настигнут и будут сомбрерро с себя продавать. Ты, мужик, дал, твою мать! Заиками нас сделать хочешь?..

– Да ладно, не шурши, – сказал Иван неласково. – Что я, блин, нарочно, что ли? Мне с воды вас видно не было, а так я здесь всегда загораю. И ничего тебе продавать не собираюсь…

– Что?!. – воскликнул парень. – Ты что, из наших? Ты кто?..

– Как приятно в такой дали от родины встретить соотечественника, – фальшиво сказала девица.

Иван прикусил губу и отвернулся. От приступа жестокой злобы на себя даже слёзы брызнули из его глаз. Да что ж это такое, ёкарный бабай!.. Он же маньянец, блин, в крайнем случае боливиец! За каким расхеристым хером он с первым попавшимся русским отдыхающим базлает тут по-русски?.. No te entiendo[62] – он должен был ответить. No entiendo Usted, и всё. No entiendo!

Ох, плачет по мне контрразведка, ох, обрыдалась!..

Все, с завтрашнего дня думаю только по-испански. Клянусь. Русский язык забуду как кошмарный сон.

Вообще – что я здесь делаю с аквалангом? Ведь уже за одно только это меня можно к стенке ставить! Говорили же мне в экстернатуре, отдельно наставляли, зазубрить велели золотое правило: нелегал должен истребить в себе малейшую страсть к туризму и всему, что имеет к туризму хоть какое отношение. Малейшую! А я?..

– Так ты кто? – продолжал интересоваться кучерявый, обнажая в улыбке розовые десны. – Из наших? Руссо туристо? Или живёшь здесь? Ничего, что я “на ты”?..

Девица, уяснив окончательно, что свалившийся на них дар моря в чёрном гидрокостюме и акваланге – “из наших”, земляк, то есть, соотечественник, отбросила ласты, которыми прикрывалась, и легла на спину загорать дальше, подставив палящему солнцу светлый лобок, нимало Ивана не взволновавший. Он даже отвернулся и уставился в океанскую даль, всю колыхающуюся от раскалённого воздуха.

– Да я тут… как бы по делам… – промямлил Иван. – Бизнес, то-сё…

– Ясно.

Пидарасно, с досадою подумал Иван. Разлеглись, падлы, на моем законном месте… Я, можно сказать, приплыл отдохнуть после трудов праведных на ниве шпионажа, обдумать всякие кардинальные вещи, а эти тут… Новые русские, блин… Прутся и прутся в страну Маньяну, будто она резиновая…

– А вы чё? – спросил он, маскируя раздражение фальшивой улыбкой, обращенной в океан. – Позагорать приехали?

– Да передачу снимаем, в общем… Ну и позагорать тоже, не без этого. Не всё ж работать. А какое здесь ныряние!..

– Ой! – сказал Иван и повернулся к своему собеседнику. – А вас предупредили?..

– О чём? – насторожился тот.

– О динофлагеллятах?..

– В смысле?

Девица тоже насторожилась: она приподняла голову и, закрывшись от солнца ладонью, пристально взглянула на Ивана.

– Да вы чё, ребята! – медленно протянул Иван.

– А что? – взволновался кучерявый.

– Ты на сколько погружался?

– На двадцатник.

– А она?

– Она – ну на семь, на восемь…

– Всё, – мрачно сказал Иван. – Это всё. Ей – ничего, а тебе, братан, хана.

– Да ты о чём?!.

– Как же вам никто не сказал-то?..

– Да что? Что не сказал?

– Видишь? – Иван погладил себя по голове, на которой рос короткий армейский ёжик.

– Ну, что?

– Динофлагелляты, брат. Меня только то спасло, что я сразу помчался на станцию и обрился наголо. Все волосы с тела сбрил.

– Зачем?

– Ага, зачем. Потом до самой смерти каждые два дня припадок. Как по часам. Трясет, и пена изо рта. К тому же, говорят, заразно. Здесь же ниже чем на десять метров нельзя погружаться. Это каждый пацан в Акапулько знает. Я вот тоже в первый раз как полез не зная броду… Поленился расспросить местных-то… Пришлось хайр сбривать в пожарном порядке. Хорошо успел.

– Да что это за динофлагелляты такие? Я пятнадцать лет ныряю, ни разу не слышал. Ты не заливаешь?

– Здесь чилийская атомная лодка взорвалась и затонула десять лет назад. Её подняли, но пока она лежала на грунте, донная фауна мутировала, и появилась эта гадость. Да ты посмотри на станциях – пацаны, которые ныряют – они же все лысые. И какой мне резон заливать? Гляди, конечно, твоё дело. Но я бы рисковать не стал.

Девица начала судорожно собирать разбросанные ласты. Кучерявый потрогал свою фирменную причёску и сказал дрожащим голосом:

– Ладно, земляк, нам пора. Приятно было познакомиться. Нас ждут, так что ты… У нас ведь концерт сегодня. Ты приходи послушать вечером. Сегодня в восемь… э-э-э… будет концерт в “Лас Брисас”. Приходи. Я скажу на входе – тебя бесплатно пустят. Скажешь, с Андреем договорился.

– Нет!.. – сказал Иван и начал стремительно бледнеть.

– Почему нет? – заволновался кучерявый. – Что с тобой, земляк?..

– Сними очки, – тихо сказал Иван.

– Ну, снял, – его собеседник, приготовившийся уже прыгать в воду, снял с себя тёмные очки и нетерпеливо моргнул узкими глазами.

– Ты – Макаревич? – спросил Иван загробным голосом.

– С утра был Макаревич, – сказал парень.

Иван застонал и хряпнулся в обморок.

Глава 29. Как рождаются научные открытия

Ровно в одиннадцать часов пополудни Ольга Павловна вышла из отеля «Пье де ля Куэста». Не менее двух десятков маньянских кобелей, охотников за богатыми туристками, проводили её вожделенными взглядами, а кое-кто и следом увязался. Супруга маньянского резидента ГРУ вполне переплюнула поговорку «в сорок пять баба ягодка опять» – она и в сорок девять была ягодкой будь здоров.

Вырулив со стоянки, к ней подкатил почти новый, хоть и серый от пыли «мицубиси». Распахнулась задняя дверь, Ольга Павловна села внутрь, и машина тронулась.

Движение на улице Кебрада было довольно интенсивным, но Машков грамотно вёл слежку, отстав от «мицубиси» на две машины, и объект ни разу из поля зрения не упустил. Проехав Сокало, автомобиль с Ольгой Павловной свернул налево и покатил по какому-то бульвару наверх, в горку, вдоль чистеньких одинаковых особнячков, выстроившихся по обе стороны полупустой улочки как зубы во рту голливудского актёра. Машков, повернув вслед за ним, сбросил скорость, чтобы приотстать. Сзади какая-то таратайка неопределённой принадлежности повторила его манёвр, и это Машкову не понравилось.

– Андроныч, – сказал он, – посмотри-ка по карте, куда это мы едем.

– Хрен знает куда, – отозвался его спутник – маленький сморщенный мужичок с длинной козлиной бородой. – Сейчас уже город кончится и горы начнутся…

– А эта улица куда ведёт?

– Никуда. Тупик там.

– Значит, они должны повернуть…

Чем дальше они уезжали от океана, тем беднее становились дома справа и слева, хуже асфальт на дороге и жиже растительность в палисадниках и на газонах. «Мицубиси» действительно в конце концов повернул на маленькую улочку, на которой двум машинам никак было не разминуться. Машков повернул вслед за ним, проехал метров двести и остановился. Таратайка вползла на улочку следом и, наткнувшись на неожиданное препятствие, посигналила, не доехав до Машкова с Андронычем метров сто.

– Так, – сказал Машков. – Это наши конкуренты.

– В смысле? – взволновался Андроныч.

Таратайка опять посигналила, уже более настойчиво.

– Тебе не видно, сколько их там?

– Не видно. Кажется, двое…

– Влипли, мать твою ети…

– Мы или они?

– Вот что, Андроныч. Вылезай-ка, доставай из багажника свой прибор, ставь посреди дороги. А я за объектом рвану. Задержи их хотя бы минут на пять. Скажи, работы, мол, ведутся. Ну, ты сам знаешь, что сказать. Бумагу свою им покажешь, с гербами. А потом выходи на угол, я тебя подберу.

Андроныч, не проявляя особой радости по поводу этого внезапного поручения, вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда ящик с аппаратурой и, пыхтя, водрузил его посередине улочки. Машков тут же тронулся с места и успел заметить, как «мицубиси» далеко впереди свернул налево. Сзади раздался совсем уже злобный сигнал таратайки, но Машков не оборачивался. Ничем он в ближайшие полчаса Андронычу не поможет – пускай сам справляется, патриот. Свернув вслед за «мицубиси», он с облегчением обнаружил, что здесь асфальт уже отсутствовал и отследить объект теперь не составляло труда, потому что куда бы тот ни повернул, за ним в воздух поднимался шлейф пыли, который оседать не спешил. Спустя минут пятнадцать, после очередного поворота, он увидел в глубине улочки тот «мицубиси»: машина стояла возле калитки в двухметровом заборе, сложенном из камней и глины. В ней никого не было. Машков вплотную к объекту подъезжать не стал, а свернул в первый попавшийся переулок и поехал обратно, за Андронычем, едва разминувшись с шикарным «эйр-флоу», который на фоне окружающих хибар смотрелся как бриллиант, упавший в коровью лепёшку. Фу-ты, ну-ты, подумал Машков, проводив его взглядом. Окна тонированные… Как тебя сюда только занесло, такого крутого?..

Андроныч – «привлечённый спец» – был хоть и капитаном, но запаса, на военную разведку работал за наличман, что, в общем-то, нисколько не шло вразрез с его патриотическими установками гражданина своего Отечества, пусть и временно покинувшего оное ради научных интересов. Тем более что в одном из местных университетов, где Андроныч преподавал всякие научные премудрости, были каникулы, а семья отъехала в страну берёзового ситца отдохнуть от испепеляющей жары. К тому же разработка совершенно оригинального метода каротажного изопараметрического зондирования, которой он занимался уже второй год, рассчитывая когда-нибудь написать по этой теме докторскую и даже защитить её – но не здесь, разумеется, а дома, – зашла в тупик, и отвлечься на время было полезно.

Родина в лице Главного разведуправления Андроныча не обижала: во-первых, платила неплохо, причём в валюте; во-вторых, не требовала от него подвигов, а только профессиональной технической работы. Но не так она поступила с ним сегодня, волею капитана Машкова поставив заслоном на пути неведомых конкурентов. Андроныч за десять лет, проведённых вдали от родных берегов, отвык кого-либо бояться, а потому довольно дерзко замахал руками на подъехавшую таратайку, объяснив на чистом испанском языке, что ведутся работы и чтобы таратайка выбиралась отсюда задним ходом.

Тут же набежала стайка мальчишек, человек десять; вслед за ними из глубин квартала оперативно подтянулась на скандал разношёрстная собачья стая. Мальчишки, хихикая, смотрели на бесплатное представление, а рядом с ними молча стоял седой старик с такой же длинной, как у Андроныча, бородой. Мохнатые друзья человека выстроились напротив мальчишек и, погавкивая, смотрели на то же самое, а рядом с ними стоял неведомо откуда взявшийся сивый козёл, и тоже с длинной бородой!

Андроныч при виде такой картины даже дар речи потерял, и про таратайку с конкурентами думать забыл! В голове его сам собой включился мыслительный приборчик, из которого, как чек из кассового аппарата, полезли слова: …отображением множества M в множество N называется соответствие каждому элементу из M единственного элемента из N. Отображение называется взаимно однозначным, если при этом отображении образы каждых двух различных точек различны…

Вот оно, подумал Андроныч. Вот оно, решение-то! Если мы в скважину засунем не одну, а две зеркальных косы с датчиками, которые будут друг друга взаимно однозначно отображать…

– Эй! – сказал он мальчишкам. – Нет ли у кого из вас бумаги и ручки, чтобы записать кое-что?..

Тут из окошка машины высунулась такая страшная рожа, что «привлечённый спец» едва сам себе язык не откусил. Он мигом вернулся с небес на землю, замолчал, собрал провода, которые успел разбросать по асфальту, закрыл крышку и убрал ящик с дороги. Таратайка рванула с места как болид на «Формуле-1», но что толку – Машков вместе с «мицубиси» успел бесследно раствориться в лабиринте улочек пригорода.

Дожидаясь его на углу, Андроныч дёргал себя за бородёнку и бормотал под нос на неизвестном здешнему люду языке:

– И на кой оно мне надо? А? Кто скажет? Сидел бы себе спокойно в своей московской лаборатории, или читал бы лекции по геофизике и глобальной тектонике, принимал бы зачёты… Нет, понесла меня нелёгкая на старости лет играть в эти детективы… Ну, какой из меня, к чёрту, капитан российской армии?.. Мне бы открытия совершать, а с такими ужасами – разве до открытий?..

Машков вернулся, когда таратайка со страшным водителем уже давно скрылась, и даже пыль улеглась. Андроныч, увидев его, первым делом потребовал блокнот с карандашом и записал то, что ему в голову пришло. Только после этого он немного успокоился…

Больше всего Ольге Павловне хотелось с головой погрузиться в бассейн, прохладные воды которого плескались в двух шагах от столика, где они сидели с маньянским папиком и беседовали о довольно скучных материях. Папик источал из себя любезность, сам смешал для неё водку с мартини, спросил, улыбнувшись: «Shaked not stirred?» – она не поняла, о чём он, потому что английский, в отличие от испанского, знала плохо, но на всякий случай кивнула.

Вместо того, чтобы уже перейти к делу, папик зачем-то отвесил ей многословный комплимент, который она тоже не поняла, хоть и было это сказано на испанском. Что-то насчёт розового и перламутрового. Розовая была на ней шляпка, а что перламутровое?

– Gracias, сеньор, – сказала она. – А теперь о деле.

– Да, о деле, – отозвался сеньор с готовностью. – Как там поживает наш досточтимый коллега?

– Коллега… хорошо поживает, – несколько растерялась Ольга Павловна.

– Здорова ли его супруга?..

Он издевается, с раздражением подумала Ольга Павловна, вспомнив Ванду Мещерякову – раскормленную крикливую дуру.

– Здорова, что с ней станется, – ответила она. – Так о деле…

– Да, о деле, – папик сделал важное лицо. – Дело, собственно, в том, что…

– Мы уже готовы передать товар, – Ольга Павловна встряла в образовавшуюся паузу. – Это мне поручили так вам и сказать. И мы с вами должны обсудить все вопросы, связанные с передачей денег.

– Очень хорошо, очень, уважаемая сеньора. Но у нас, видите ли, возникли некоторые проблемы… О, вполне решаемые!

– Какие ещё проблемы? – нахмурилась гостья.

– Один из участников сделки… как бы это сказать помягче… немножко умер.

– И что?

– О, ничего. Ничего страшного, сеньора. Просто его, так сказать, товарищи никак не определятся с его преемником. А, соответственно, и трансферта нет…

– И что теперь?

– Ничего. Ничего страшного. Надо подождать день-два. Или три. Они определятся – и дело будет сделано. А мы тем временем уточним, через какие банки пойдут деньги. И пусть прекрасная сеньора насладится отдыхом на берегу океана…

– Смотри-ка… там этот у них маячит… Вроде часового… – прошептал Андроныч Машкову, сощурившись от пыли, целое облако которой поднял их пикапчик, подъехав к той калитке, за которой скрылась их подопечная.

– Не вроде, а самый настоящий часовой и есть, – отозвался Машков, жуя какую-то жухлую травинку.

‑ Снимать будем? – спросил Андроныч, и вряд ли в шутку. Он, кажется, всерьёз собирался играть в эти шпионские игры.

‑ Да что его снимать-то! Парень от жары совсем протух. Сейчас вот что – съездим-ка мы с тобой на рыночек. Заодно чтобы, в случае чего, подозрения от себя отмести…

– Подозрения в чём?

– Ну, мало ли в чём… Бросай свой блокнот, никуда он не денется. Пойдёшь сейчас прошвырнёшься по рынку, купишь чего-нибудь, приценишься, туда-сюда… А потом отыщешь нужного человечка и купишь у него papel de cigarro покрепче да поядовитей. Потом мы поедем на точку, ты к этому часовому подойдёшь – попросишь огоньку – дёрнешь пару раз, больше не надо – там, слово за слово, – угостишь косячком – только уже маленько не тем – он у тебя отключится в три секунды…

– Не, не получится, – сказал Андроныч.

– Отчего это вдруг не получится?

– Некурящий я, уж извини. Ровно двадцать лет как бросил. Давай лучше ты часовым займёшься, а я барабашку поставлю. Мне это дело, знаешь ли, привычнее. Только вот… вдруг он тоже не курит, часовой этот?..

– Ну да, не курит. Здесь, в Маньяне, курят все – даже младенцы.

Они подъехали к рынку. Машков остался в машине, а Андроныч пошёл покупать papel de cigarro, то есть анашу в самокрутке. Чем должна пахнуть и как должна выглядеть травка «покрепче да поядовитей», он знать не знал. Придётся, значит, положиться на честность местных мехильянос. Впрочем, он намекнёт, что приехал сюда надолго, на целый месяц, согласно легенде, по которой они с Машковым были геологи, прибывшие сюда замерять сейсмические колебания земной коры. К постоянному клиенту и отношение другое.

Машков, оставшись один, закурил свою обычную – без травки – «Лаки страйк» и напружинил мозги, ещё раз прокручивая в уме предстоящую операцию. Короткий разговор с Бурлаком посеял в нём сомнения с подозрениями. Положим, дело тут действительно не в ревности. Положим, действительно проследить за Ольгой Павловной необходимо её мужу в силу каких-то там интересов обороноспособности страны. Пусть. Но Машков никак не мог избавиться от ощущения лапотного непрофессионализма, самодеятельности самого скверного пошиба, которыми за версту отдавало от этого задания.

Не дело это. Чисто не дело. Всё неправильно, всё! Посылать Машкова, человека с дипломатическим паспортом в кармане, ставить прослушки – да ведь это немыслимый прецедент! В ГРУ этим специалисты занимаются. Вот – Андроныч, например. Ну и прислали бы ему в пару ещё одного такого же Андроныча, всё бы сделали в лучшем виде. А профессия Машкова – человечков нужных к себе располагать парой-тройкой фраз… Прослушку, конечно, мы поставим. И всё же не дело это, не дело. Бурлак Машкова подставляет со страшной силой. А возьмут Машкова за афедрон за установкой прослушки? Ладно, тогда Машкову здец3,14. Так ведь и Бурлаку то же самое! Он что, не боится себе карьеру поломать?..

– Hola, geologico! – крикнул какой-то парнишка, проходивший мимо машины.

Машков улыбнулся и махнул ему рукой. Быстро здесь новости расходятся… Будем надеяться, что в периодически сотрясаемом землетрясениями и омываемом цунами городе Акапулько геологами никого не удивишь. Благо, какой-то то ли сейсмограф, то ли сейсмометр Андроныч и впрямь с собой приволок.

А хорош был бы сюрприз здешней контрразведке, если бы этих геологов сфотографировали и фотографии показали кому-нибудь в МИДе. Сеньор diplomato ruso ещё и геолог на досуге! Какой, чёрт возьми, разносторонний сеньор!.. Просто многостаночник какой-то…

Ну, Бурлак! Можно подумать, что последний день Помпеи наступил и завтра уже не нужна будет родной отчизне никакая разведка, можно списывать сотрудников и агентов толпами, гори всё огнём. Что творится-то?!

Вернулся довольный собою Андроныч со связкой бананов в руках и ананасом подмышкой.

– Todo está en orden, amigo! – крикнул он, гордый, что, будучи впервые в жизни послан покупать настоящую наркоту, с заданием справился без сучка, без задоринки. – Pon en marcha el motor![63]

Через десять минут они подъехали к калитке, за которой скрылась Ольга Павловна. Вернее, подъехал один Машков, а Андроныч из машины заблаговременно выскочил и тремя проулками зашёл, так сказать, в тыл, то есть вынырнул на противоположном конце пустынной улочки, на которой и располагался неприметный домик, окружённый двухметровым забором из гранитных бульников и глины. Машков припарковался в самом начале той улочки, вставил в рот emboltura[64] и принялся возиться с автомобильной поджигалкой. Поджигалка не работала. Это было естественно, поскольку Машков сам только что оторвал под капотом провод, её питавший.

Часовой, крепкий парень с бритым затылком, одетый в шорты и майку, пропитанную потом, находился от Машкова в каких-нибудь пяти метрах. Он сидел на корточках, прислонясь к стене и страдая. До этого он занимался тем, что строгал какую-то палочку, но теперь нож и палочка выпали из его рук, он закрыл глаза и откинул голову.

Заслышав шум подъехавшей машины, он глаза открыл, а потом и голову повернул. Битый драный пикапчик неопределённой породы и вылезший из него мужик в видавшем виды мешковатом комбинезоне и мятой шляпе никаких подозрений у него не вызвали.

– Hermano! – cказал незнакомец, держа у рта самокрутку самого недвусмысленного и соблазнительного вида. – Aqui hay fuego?[65]

Часовой протянул Машкову зажигалку, потом посмотрел на самокрутку и облизнулся.

Машков сделал две затяжки, причмокнул, показал всем своим физиономайзером, как ему стало хорошо, и протянул парню косяк. Тот поспешил затянуться. Машков отошёл к пикапу. Теперь – скорее, скорее! – три таблетки антацида, а лучше все четыре, пока не начало всё расплываться перед глазами, и тёплого пива из банки, чтобы лекарство проползло в пересохший пищевод, вот так, хорошо… Уф-ф-ф… Сердце заколотилось со страшной скоростью. Машков допил пиво и только тогда перевел взгляд на часового. Тот в свои небесные сады ещё не улетел, но глазки его уже закатились под самый лоб, руки безвольно обвисли, голова откинулась. Вот, невероятным усилием воли заставляя мышцы сокращаться, он поднимает руку ко рту, делает последнюю затяжку, рука падает, вытолкнуть дым из лёгких куряке уже не по силам, и дым выходит сам из всех анатомических отверстий… готов. Страшная вещь. Но ничего, организм молодой, здоровый, через три часа проснётся с сильно больной головой, и помнить не будет ни черта. Машков, стараясь не делать резких движений, поднял капот пикапа.

Это был знак Андронычу. Технарь скользнул вдоль пустынной улочки и подошёл к забору, окружавшему дом. Достав откуда-то нечто вроде заточки, он ткнул ею в забор, чтобы проделать в нём неприметную дырку. Дело пошло.

Однако не успел Машков сунуть под капот руки, чтобы вернуть на место оторванный провод, как услышал громкий шёпот напарника:

– Вот это ни хера себе!

Что за дела?

Машков сунул голову за угол и сделал страшные глаза.

– Дак там нет ничего… – сказал Андроныч. – Ни стен, ни окон…

Машков подпрыгнул и заглянул за забор. Его взору представилось странное сооружение: четыре столба и крыша над ними. Всё.

– С той стороны ворота в заборе есть? – резко спросил он.

– Есть… – ответил обескураженный Андроныч.

– Что же ты, твою мать, сразу-то не сказал?..

Андроныч не успел ответить, потому что послышался шум мотора, и из-за угла на улочку вырулила та самая таратайка, которой они так лихо и нагло преградили путь на выезде с бульвара. Она притормозила рядом с машковским пикапом, и с водительского места вылез громила, увидев которого, Андроныч явственно побледнел.

– Вот они где, уроды! – пробасил громила, в котором Машков не мог, конечно же, не узнать «смежника» Серебрякова. – Так это ты меня там запер? Ты что, тварь, оборзел, в натуре? Со своими воюешь?

– Спокойно, – сказал Машков. – Ты же, твою мать, посольский флажок на капот забыл повесить…

– Ты умный, что ли? – вопросил Серебряков.

В отличие от своего напарника, Машков этой рожи нисколько не боялся. До прихода в ГРУ он командовал разведротой в Псковской дивизии ВДВ, а там и не такие экземпляры попадались. Серебряков это почувствовал даже по его молчанию и предпочёл сбавить обороты.

– А это что за чувырло тут у вас валяется? – спросил он, поддев ногой задуревшего часового.

– Какой-то местный. Заснул, наверное, – ответил Машков.

– Да уж, местный, – ухмыльнулся Серебряков и ногой задрал на часовом майку. – Судя по наколкам, наш, блатной, три ходки…

Даже не заглядывая в дыру в заборе, проделанную Андронычем, он с высоты своего роста посмотрел через этот забор и присвистнул:

– Упустили птичку-то? А?

– Ты о чём? – удивился Машков.

– Ладно, тут ловить больше нечего, – сказал Серебряков, сел в таратайку и уехал, подняв облако пыли, затмившее солнце.

Да, с птичкой мы сплоховали, подумал Машков. Ну что ж, задание всё равно выполнять надо. И теперь ясно, что не из-за приступа ревности дал ему Батя такое задание. Ради простого перепихона пожилые дамы так хвосты не обрубают. Здесь, похоже, дело государственной важности…

– Поехали и мы, – сказал он, прокашлявшись от пыли. – Нам тут тоже ловить нечего. Будем её гостиничный номер прослушивать через окно. Готовь прибор.

– А этот? – спросил Андроныч, указав на часового.

Машков поднял тому веко, обнажив снежное пространство белка.

– Ничего, жить будет, – сказал он. – Но херово. Уж извини, брат. Издержки профессии.

Номер в отеле «Пье де ля Куэста», до визита к сеньору Орезе представлявшийся Ольге Павловне шикарным, теперь ничего кроме раздражения в ней не вызвал. Пальма в кадке показалась ей какой-то пыльной, инкрустированный журнальный столик – кривобоким, а плазменная панель на стене – и вовсе чем-то жалким. Водяной матрац на кровати в добрых 8 квадратных метров заставил её презрительно сморщиться, кофеварка с пакетиками кофе и сахара давеча шумела так, что чуть голова не заболела, а в офорт над диваном, изображавший океанский вид, она чуть не плюнула. Уж я-то в особнячке, который отгрохаю себе после того, как получу свои бабки, подобной пошлости не допущу, подумала она. Уж у меня будет недвижимость – так недвижимость…

Срочно прохладной воды! Немедленно в душ! А потом…

Нельзя забывать, где я! На мировом курорте Акапулько! Значит, надо что? Отрываться по полной! А не сидеть в этом курятнике. День только начинается.

Решив жить насыщенной жизнью, мадам Бурлак первым делом прямо в фойе купила себе экскурсию на остров Рокета: посмотреть своими глазами на ягуаров и броненосцев. С экскурсиями она была осторожна после того, как однажды в Маньяне соблазнилась красивым словом «пенисуарес», которое оказалось всего-навсего ничем не примечательной улицей Pino Suarez. Однако на Рокете всё прошло как надо: и броненосцы в специальных загонах оказались настоящими, и какой-то негр-североамериканец лет пятидесяти начал к ней по-интеллигентному подкатывать. Ольга Павловна отшивать его не стала и даже приняла его приглашение на смотровую площадку отеля «Мирадор» возле Ла-Кебрада – посмотреть на мальчиков, ныряющих с безумной высоты в бухточку глубиной три метра. А насмотревшись на гибких загорелых клавадистос, она от своего пожилого кавалера улизнула…

Она пошла пешком по запруженной народом набережной Мигель Алеман, опоясывающей бухту сверкающей змеёй. На холмы опустились сумерки. Линия горизонта исчезла, успокоившийся к вечеру океан слился со стремительно сереющим небом. Ощутимо пованивало: это ветер, подувший с гор, принёс к побережью запах нищеты от бедняцких фавел, в большинстве которых про водопровод и электричество слыхом не слыхивали. По набережной сплошным потоком ползла огромная масса разнообразных туристов; бешено плясала реклама на стенах ресторанов и дискотек; наперебой орали торговцы, предлагая маски, серебряную бижутерию и местные деликатесы весьма антисанитарного вида.

Ольга Павловна дышала полной грудью. Скоро денег у неё будет столько, что она даже в этот «рай для миллионеров» не поедет. В наши дни с деньгами и на Родине можно чувствовать себя человеком.

Юноша за стойкой сообщил ей, что её дожидаются. За столиком сидел, попивая лимонад, громила с неприятным лицом – тот самый, который встретил её в аэропорту Маняна-сити и любезно подвез до их с Бурлаком квартиры. Ну, а по дороге они пошептались кое о чем.

‑ Ну что, Ольга Павловна, приняли решение? – спросил громила, кривя пасть в улыбке.

‑ Приняла, ‑ вздохнула Ольга Павловна. – Куда деваться бедной одинокой женщине в этом жестоком мире?..

‑ Ну, проблему одиночества вашего мы решим в два счёта…

‑ Нет-нет, не сегодня! – поспешила возразить Ольга Павловна. – Я устала.

Напугалась она зря: Серебряков и не думал лезть к ней в койку. Разведка – вещь тонкая; всяким делом тут должен заниматься специалист. На курорте Акапулько хватало профессионалов соответствующего профиля.

Но Ольга Павловна, прибыв сюда с важной миссией, решила быть осторожной.

Распрощавшись с Серебряковым, она поднялась наверх. Удовлетворенный громила обменялся взглядом с неприметным человечком, сидевшим на диванчике с газетой, и покинул отель.

Глава 30. Жалистливый полковник

Бурлак отошёл к окну и уставился вдаль сквозь щёлку между занавесками. Все, что Иван ему рассказал о семействе Ореза, могло оказаться не лишённым интереса. Вот и тебе и тихий пенсионер. Тихий пенсионер, похоже, втихаря проворачивал какие-то мафиозные дела, и грех было не попытаться слегка сунуть туда нос и понюхать, не пахнет ли там ещё какими-нибудь небольшими денежками батьке Бурлаку на старость. Что ж и не подсуетиться, покуда есть такая возможность, покуда его бережет дипломатический статус, приличные материальные возможности и хорошая крыша в виде военной разведки солидного, по местным масштабам, государства.

Це дило трэба будет розжувати… Но потом. Сначала закончить со “Съело Негро”. Взрыв переполненного народом здания, при котором никто не погиб – это лажа. Это как если бы всемирно знаменитый тенор на эксклюзивном концерте для VIP-персон дал петуха. По всем законам конспирологии теперь они должны залечь на дно и выяснять, по чьей милости они так облажались. Если локализовать их стоянку и организовать прослушку, можно считать себя миллионером. На всю жизнь. Будет продолжение их разговора с Михаилом Ивановичем Телешовым, не будет – всё равно досье на эту банду будет стоить не один миллион в твёрдой валюте.

Правда, конечно, придётся сильно рискнуть людьми. Но что делать. Кто не рискует своими подчиненными – тот не пьёт, как известно, шампанского “Дом Периньон”.

Реальная возможность отыскать террористов у Бурлака имеется. Ивановыми стараниями на Агате теперь висел маячок. По его словам, после Макдональдса она дома не появлялась, значит, залегла на дно вместе с соратниками. Ольга Павловна улетела обратно в Москву, не пробыв на курорте и трёх дней, так что силы, которым можно было поручить заняться маньянскоми революционерами, высвободились и готовы к дальнейшим подвигам. Тем более что Машкову с Андронычем так и не удалось выяснить, с кем же его супруга имела встречу. Пусть реабилитируются, бездельники.

– Вот что, – повернулся он к Ивану. – Езжай-ка ты, брат в свой Монтеррей, как и собирался. Наверняка у тебя там есть дела, которые надо доделать прежде чем насовсем оттуда уехать. Есть?

– Есть.

– Вот и доделывай. И давай назначим контрольку. Как увидишь меловую черту на автобусной остановке – сразу мчись в Таско, адрес я тебе сейчас скажу. Найдёшь там одного человека. Звать его… допустим, Андроныч. Зайдешь к нему, передашь привет от Диего, который работал у него в экспедиции прошлым летом. Скажешь, что романтика в жопе заиграла, торговал, понимаешь, себе стройматериалами, а теперь хочешь геологией позаниматься. Если он тебе ответит, что как раз набирает команду работать на Юкатане – можешь сразу переходить на родную речь. Но осторожно, конечно, сам понимаешь. Если хвост за собой притащишь – я тебе эль маут ахмар сделаю. Ясно?

– Ясно.

– Будешь дальше действовать под его командой. Или под командой Диего.

– Какой Диего?

– Кудрявый, какой… Придёт, скажет, что он Диего, от меня привет передаст – с ним работай. Вопросы есть?

– Есть.

– Давай.

– Что такое “эль маут ахмар”?

– Красная смерть.

– Это как?..

– Шкуру спущу и заставлю на столе плясать. Ясно?

– Ясно.

– Ну и ладно, если ясно. А насчёт всего остального как будто договорились. Какие ещё вопросы? Лучше сразу спроси, чем потом самодеятельностью заниматься…

Иван самодеятельностью заниматься больше не собирался и поэтому, наморщив лоб, постарался придумать какой-нибудь вопрос. Ничего не придумалось. Похоже, всё действительно было ясно.

Кроме одного. В этом одном он был уверен процентов, скажем, на девяносто восемь. Может, даже на девяносто девять. А хотелось на все сто.

– Есть один вопрос, – робко сказал он. – Но не совсем по теме… Можно?

– Можно в сапог нассать, – буркнул Бурлак. – Ты что, в гражданские перевелся?..

– Разрешите? – поправился Иван.

– Разрешаю, – сказал Бурлак. – Медовенький ты мой. Ты, кстати, это “не по теме” брось, парень. В нашем деле нет никаких “не по теме”, заруби себе…

– Взрыв в “Макдоналд'се”, фактически говоря, был сорван. Ведь никто не пострадал. Значит, кто-то предупредил народ?.. Полиция-то до сих пор уверена, что никакой бомбы не было, а взорвался газ из-за начавшегося пожара…

– Ну, – насупился Бурлак.

– Чья работа? – выдохнул Иван.

Бурлак с минуту молча двигал бровями.

– Ну да, – наконец произнес он, как бы выдавливая из себя нечто такое, чего Иван, по незначительности своей, знать никак не должен, но уж такой добрый батька Бурлак ему попался, что готов – в первый и последний раз – поделиться с пацаном важной военной тайной, – моя работа… Пожалел я их… Проявил минутную слабость…

С площади Трёх Культур-мультур Иван отправился прямиком в аэропорт им. дорогого товарища Бениты Хуареса. Бурлак велел воспользоваться такси, хотя Иван пешком бы быстрее добежал. Всю дорогу ему было безумно смешно. Он, по возможности, крепился, но смех пёр из него, как квашня из автоклава, то и дело прорываясь наружу смущённым хрюканьем. Таксист хмуро косился на него, наконец спросил:

– Проблемы, амиго?..

– Где? – спросил Иван.

– У тебя?..

– Никаких! – сказал Иван и заржал так оглушительно, что и таксист не выдержал: ухмыльнулся в чёрные усы.

Двенадцатиполосный проспект, как всегда в это время суток, был запружен машинами под самую завязку. Передвижение в сторону аэропорта производилось рывками, с суммарной скоростью чуть меньше средней пешеходной. Между рычащими и чадящими железными конями метались мальчишки с газетами, кока-колой, вялыми на жаре гамбургерами, тающим мороженым и прочей дрянью.

– Над чем же ты так ржёшь, брат? – спросил таксист.

– Над чем, над чем… – ответил Иван и задумался.

Над тем, что все мы люди, даже такая нелюдь, как резидент военной разведки. Надо же – пожалел он их!.. Пожалел!..

Иван опять захохотал как сумасшедший. Засмеялся и таксист. Из “фольксвагена” по соседству, притертого вплотную к его такси, исполненная надежды, высунулась чья-то толстая морда – может, насмешат и её?.. В мире – инфляция, терроризм, засилие империалистов, войны, локальные и патрилокальные, бабы не дают, а беременеют, дети родителей не уважают, а деньги клянчат, – а тут целых два человека смеются, беззаботные, как кошки, – ребята! насмешите за компанию!.. В долгу не останусь, мать вашу!.. А то и вовсе бросим тачки посреди асфальтового ада, куда сдуру впёрлись, пойдём на ближайшую горку, раздавим бутылочку, пообщаемся!.. А?..

Да что же это такое, попенял себе Иван. Когда я, наконец, научусь себя вести как подобает разведчику, блин? Я же должен быть самый незаметный маньянец во всей Маньяне. А я, блин, устраиваю тут посреди проспекта концерт Аркадия Райкина. Вот урод-то! Вот придурок!

А ведь была ему дадена ещё в “консерватории” специальная инструкция на этот счёт. Юмор и работа в разведке несовместимы, учили его. Когда тебе смешно, а окружающим тебя несмешно, ты, показывая им это, загоняешь себя в патовое положение. Либо тебе придется причины своей весёлости от них скрывать, и они тебя возненавидят, либо тебе придется смешить их тем же самым или аналогичным, и они тебя полюбят. Так или иначе, они не останутся к тебе равнодушны. А это – провал, если не сказать ёмче.

Особенно – в стране Маньяне, которую тридцать революций (и все – победившие!) давно уже превратили в один большой колхоз.

Эх, была не была!..

– Тебе, брат, доводилось бывать в Канкуне? – спросил Иван, всё ещё подхрюкивая и подхихикивая.

– Где это? – удивился заинтригованный таксист.

До аэропорта оставалось не больше километра, но они, похоже, прочно сидели в гигантской пробке, обездвиженные, как спелёнутые младенцы. Толстомордый всё ещё выглядывал с любопытством из застывшего по соседству “фольксвагена”, в котором парился, как кальмар в консервной банке. Иван, впрочем, не спешил. Самолёт в Монтеррей летал через каждые два часа. Габриэлы всё равно дома нет и ещё дня два не будет. Согласно легенде, он так и устраивал свои дела по месту прежнего жительства. Обрубал концы. С тем, чтобы окончательно переехать в Акапулько.

– Канкун – это на Юкатане, – объяснил Иван.

– А Юкатан-какатан твой – это где?

– На юге страны.

– Не, так далеко я не забирался, – сказал таксист. – В прошлом году ездили с подругой в Роза-Рику на восемь дней. А вообще я не люблю уезжать из Маньяна-сити. Так и что там, в этом Канкуне?..

Ну и молодец, подумал Иван. Молодец, что не любишь никуда уезжать. Значит, можно тебе вешать на уши лапшу килограммами. Вплоть до того, что на Юкатане живут люди с песьими головами…

– Там, значит, курорт. Ну, море, пляжи, орхидеи… Так?..

Таксист кивнул. Толстяк в “фольксвагене” моргнул и вытер с шеи пот.

Ну, Андрюха, выручай, братан! Не держи зла за то, что давеча тебя приколол с этими динофлагелятами!..

– Там на берегу стоит старинный пиратский корабль. Или точная копия его. Для туристов. Каждый, кто хочет, может войти внутрь и сфотографироваться.

– Зачем? – в один голос спросили толстяк и таксист.

– На память, – объяснил Иван.

Слушатели переглянулись.

Как там было?.. “одной рукой обняв её, другой обняв…”

– Ну, кто с женой – тот с женой, а кто не с женой – тот с подругой…

Слушатели опять переглянулись, на этот раз с некоторым плотоядным предвкушением во взорах.

– А потом – сигарету выкурил и – в пушку окурок запихал…

– В какую пушку? – спросил толстяк из “фольксвагена”.

– Я же говорю: это пиратский корабль. Понимаешь? Раньше он плавал по Маньяскому заливу, грабил купцов, воевал с правительственным флотом… Это было ещё до Войны за Независимость… Двести лет назад. Или триста. А потом его поставили на прикол и водят туда туристов. Экзотика. Это понятно?

– Ну…

– Ну, вот и представь себе: был грозный корабль, на всех страх наводил, а теперь ты, или я, или кто другой – туда вошел, с подругой сфотографировался, вина выпил, окурок в пушку запихнул и пошёл себе, довольный… Понимаешь?

– Понимаю. И что же здесь смешного?..

– А смешного то, что человек тоже зачастую повторяет этот путь. Пока он в силе, его уважают, перед ним заискивают, добиваются его дружбы, расположения… А потом он состарился, и с ним поступают как с этим пиратским кораблём: сфотографировался на его фоне, окурок в пушку запихал, и пошёл себе…

– Ну?.. И что же?

– Вот я и подумал: может, лучше вовремя пойти ко дну, чтобы из тебя не сделали такой музей, а?.. Понимаешь, амиго?

Таксист с минуту молчал, затем осторожно спросил:

– Насколько я понял, основная соль здесь в окурке?..

– Почему?

– Потому что ты, по всей видимости, накурился, даже, я бы сказал, перекурился. Вот тебе и смешно непонятно почему. Точно?..

– Да нет… – сказал Иван, которому смеяться уже расхотелось.

– Как нет?..

– Да я не курю вовсе…

– Ты слышал? – обратился таксист к толстомордому в “фольксвагене”. – Он, оказывается, не курит!

– То есть совсем? – спросил толстяк юмористическим тоном.

– Вообще не курит! – сказал таксист с комической убеждённостью.

Толстяк наморщил лоб и спросил:

– И никогда не курил?..

– Даже не знает что это такое! – подтвердил таксист, сделав серьёзное лицо.

И они оба начали хохотать, да так залихватски, что водители застрявших в пробке машин сперва недоумённо на них оглядывались, а потом начали дружно давить на свои клаксоны, и над виа Реформа поднялся гудёж, какого тут не слышали с ноября прошлого года, когда в отель “Эль Импорио” по этой улице из аэропорта везли Диего Марадонну, обкуренного, как поросёнок.

В Монтеррее Ивана в его комнате дожидалась Габриэла. Одетая в одни только узкие трусики, она сидела с видом пай-девочки на краю его койки, застеленной рыжим покрывалом с изображением Пирамиды Солнца в Теотиуакане и грустно курила длинную коричневую сигарету. Ухо её почти зажило: оно запеклось розовой корочкой и игриво выглядывало из-под густых чёрных волос.

– Ты откуда? – спросил обалдевший Иван.

– Я не смогла дождаться, пока ты приедешь, любимый, – сказала девушка, погасила сигарету и взялась за пряжку ремня на его джинсах.

– Но как ты меня нашла? – спросил Иван и с удивлением заметил, что голос его вибрирует как вымпел на ветру.

– В Монтеррее не так много Иванов Досуаресов, – ответила Габриэла, стаскивая с него штаны. – Может, тысяча-другая…

‑ А где твоя одежда?

‑ Я приехала к тебе завернутая в покрывало. Они ещё не знают, что я удрала.

– А как ты проникла в комнату?.. – спросил Иван, но ответа на свой вопрос не получил.

Он ещё хотел спросить, не слушала ли она в его отсутствие какую-нибудь музыку, но секунды через три эти проблемы решительно перестали его интересовать.

Глава 31. Полковник Коган обрубает хвосты

Светало. Лесистые верхушки гор, как проснувшиеся младенцы, улыбались розовым. В густом синем небе реактивный самолет прочертил толстый белый след.

Василий устал и хотел спать. Но спать ему Абрамыч не разрешил.

– Абрамыч, – спросил он робко. – Мы куда едем-то?

– Поговорить с одним человечком, – ответил Абрамыч, глядя на дорогу.

– По поручению папы?

– Да пошёл он на хрен, этот папа, – неожиданно вспылил Абрамыч. – Алкаш вонючий. Забодал.

Василий вопросительно уставился на старшего партнёра.

– Сколько можно, Вась? – продолжал Абрамыч. – Я сюда приехал делать серьёзные дела или я сюда приехал работать воспитателем в детский сад?

– Дак… а это?.. – совсем растерялся Василий.

– Такой род деятельности я мог иметь и дома. Без малейшего риска, на досуге почитывая в подлиннике Акутагаву и Юкио Мисиму…

– Ты?!. – удивился Василий.

– Я, я. И кто мне скажет, что я, Самуил Абрамович Коган, прямой потомок Соломоновых первосвященников, которые имели право входить в хранилище скрижалей Моисеевых, забыл на этом другом конце земли, чтобы носиться ночью по горам за какой-то взбалмошной шлюхой, ежесекундно рискуя нарваться на пулю или гранату?.. Что, мне так уж нужны эти деньги? У меня денег хватит на три еврея…

– Абрамыч, – сказал Василий удивленно. – Что это ты вдруг базар погнал[66]?

– Устал я, Вася, – признался Абрамыч. – Я же старый для этих подвигов.

– Я, Абрамыч, тебя очень сильно уважаю, – сказал Василий. – Ты железный человек. Для тебя преград нет никаких – любые непонятки в момент разруливаешь. И ещё ‑ ты, Абрамыч, умеешь свой страх никому не показывать. Это редкая штука. У дяди на поруках[67] ты бы в авторитетах ходил. До смотрящего не дорос бы, конечно, но на угловых шконках бы клопа давил…

– Спасибо, мне и здесь неплохо, – хмыкнув, ответил Абрамыч.

– Ну вот! – обрадовался Василий. – А ты говоришь, устал…

Некоторое время они ехали молча, а потом Абрамыч сказал:

– Набери-ка номер, передай привет от мамы Веры и скажи, что мы скоро будем, пусть готовятся к встрече.

– Абрамыч, – удивился Василий. – Я же по-ихнему…

– Там по-русски понимают, – успокоил его Абрамыч.

Василий набрал номер. После пятого звонка трубку подняли и что-то неразборчиво в неё прохрипели.

– Привет от мамы Веры, землячок! – поспешил сказать Василий.

– Когда будете? – спросили его.

– Скажи, через два с половиной часа! – приказал Абрамыч.

– Через два с половиной часа! – повторил Василий.

– Ну так жду! – сказали ему и повесили трубку.

Потом Василий заснул в своём сиденье, а когда проснулся – солнце уже стояло высоко, вокруг простиралась ослепительная голая пустыня, и если бы в “эйр-флоу” не работал кондиционер, Василий бы сдох в один присест. Мощный автомобиль, рассекая густые волны горячего воздуха, с дикой скоростью мчался по шоссе, прямому, как спичка, и вскоре они были на месте.

Абрамыч привёз его в оазис посреди пустыни: заправка, кафешка, лавка с запчастями. Из-под навеса, переваливаясь, вышел чёрный толстобрюхий мужик в засаленной майке и протянул Абрамычу заскорузлую ладонь.

– Как дела? – спросил он по-русски, заглядывая в салон машины. – Это кто с тобой?

– Парень – свой. Новенький. Помощник.

– Заместо Константина?

– Ну.

– Привет, – сказал мужик. – Как тебя зовут, парень?

– Василий.

– А меня – дядя Ашот. Сходи пока в мерендеро, пивка выпей, скушай что найдешь за счёт заведения. Пошли, Абрамыч.

– И залей полный бак высокооктанового, – распорядился Абрамыч.

В мерендеро Вася не пошёл. Пива у них и в машине было хоть залейся. А есть до сих пор не хотелось. Да если бы и хотелось – он бы не стал. Не только из-за временных проблем со здоровьем, но и потому что “за счёт заведения”. Зона отучила от халявы. А капусты у него в кармане шуршало предостаточно. Новые зубы вместо прежних, стёртых зоной по самые корешки, которые вставил ему лучший во всем Акапулько стоматолог, он оплатил сам, хотя Абрамыч предлагал, чтобы «платила фирма». Слава Богу, не нищий. А завтра – к косметологу, татуировки сводить. Он бы и без зубов походил, и разрисованный, но папаша Ореза настоял, чтобы был Василий с зубами и без всяких картинок. Что ж – надо так надо.

Он залил в машину бензин, проверил масло, побродил туда-сюда под навесом, попинал камешки, достал пачку “беломора”, закурил папиросу с чистым табаком. Заглянул в лавку, но ни Абрамыча, ни хозяина там не увидел. Он зашёл за стеллажи с баллонами, огнетушителями, канистрами, разводными ключами и т. д. Откуда-то снизу донеслись глухие голоса. Василий присел на корточки, прислушался.

– Говорю же, нет его нигде, ни в каких картотеках-хренотеках, – глухо бубнил откуда-то Абрамыч. – Ни пальчиков нет, ни каких других данных.

‑ Так что, казачок-то засланный? – спрашивал чей-то бас.

‑ Ну а я что говорю?

‑ Надо было убрать его сразу.

‑ Это мы всегда сможем сделать. И сильно себе навредить. Потому что неизвестно, откуда он к нам засланный. Я другое предлагаю.

‑ Что же?

‑ Помните, вы говорили, что ваши смежники чуть было не внедрили к нему…

‑ Вы имеете в виду тот секс-проект?

‑ Я именно его имею в виду.

‑ И как вы предлагаете с этим работать?

‑ Я же не Исаак Ньютон и Альберт Эйнштейн в одном флаконе, чтобы с ходу выдать вам готовый тактический план. Вы начните активизацию, а я пока придумаю, как мы будем это использовать. У меня будет не меньше недели, чтобы написать целую программу действий.

‑ Ну хорошо. Нам важно птичку не спугнуть.

‑ И пташку не обескуражить. Поэтому я хорошенько всё приготовлю, и мы его распотрошим так аккуратно, что он сам ни о чём не заподозрит…

Василий вышел из лавки. Ну его. С этими ребятами лучше не слушать то, что не предназначено для твоих ушей. Осердятся и мигом вернут на шконки.

Да и, надо сказать, он немного чего понял из подслушанного разговора, потому что после косячка, которым угостил его капитан ГРУ Машков, мозги у Васи работали неважно, плюс к тому напрочь пропала потенция и стала время от времени трястись голова, как у старого паркинсоника. Маньянский доктор, которому Васю тут же показали, объяснил этот недуг повышенным газообразованием в пищеварительном тракте из-за непривычки к здешней еде и прописал ему алмагель, в результате чего с Васей приключился ещё и запор.

Через двадцать минут Абрамыч вышел из лавки в сопровождении дяди Ашота.

‑ Садись за руль.

– Чапай думать будет? – ухмыльнулся Василий.

– Какое думать! Спать будет Чапай! – сказал Абрамыч и обратился к Ашоту: – Этот придурок-то когда вернётся?

– Не раньше чем к вечеру, – сказал Ашот.

– Это что, так далеко отсюда до Мерриды?

– Недалеко, но он же нажрётся опять в хлам… А он, когда нажрётся, едет тихо-тихо, миль двадцать…

– Не иначе шпион, – сказал Абрамыч, и оба рассмеялись. – Что он там у тебя делает? крестик рисует на мусорном баке?

– Крестик, – подтвердил дядя Ашот и зашёлся в смехе.

Тут у Абрамыча задёргался в кармане мобильник. Он приложил его к уху, послушал, что ему сказали, и ответил:

‑ Давай.

Потом он некоторое время вглядывался в мониторчик, а потом сказал:

‑ Оппаньки!

Василий поднял голову.

‑ Иди-ка посмотри сюда, ‑ сказал Абрамыч. ‑ Узнаёшь этого чудака?

Василий посмотрел в экранчик абрамычевского телефона и увидел там кино, в котором некий человек, прячась за что придется, внимательно за кем-то следил.

‑ Да это же тот урод из ЦРУ, которого мы…

‑ Тихо! – приказал Абраыч. – Садись в машину. Едем в Таско. Спать будем после. Всё серьёзнее, чем я думал.

И вот что было с нашими героями несколько часов спустя. Вася Вардамаев, которого, наконец, жизнь перестала наказывать запором, вылез из сортира, вытер пот со лба и спросил у старшего товарища:

– Ну чё, поёт бабан?

– Не поёт, – сказал Абрамыч. – Утверждает, что его типа на шухере тут оставили сидеть и ему ничего не известно.

– Ну да? – усомнился Василий. – Гонит, падла. Ты глянь, что у него тут: и автомат, и гранатомет… Так на шухере не оставляют, а?

– Похоже, у тебя, Василий, не только кишечник, но и мозги прочистились. Ты прав совершенно.

– Абрамыч, спроси-ка у него, есть тут у них розетка или нет, ‑ скащал Василий счастливым от похвалы голосом.

– Зачем тебе розетка?

– Дак паяльник включить. Поглядим, сколько этот духарь перед нами будет стойку держать с паяльником-то в духовке…

– У тебя что, есть паяльник?

– Ну да, в багажнике. Вспомни, как в прошлый раз оно нам помогло. Я и купил давеча на Сокало. Для работы. Киловаттный.

– Киловаттный?

– Ну.

– Интересно, интересно, – сказал Абрамыч. – Ты становишься профессионалом, Василий. А ну-ка, принеси свой паяльник, покажи его клиенту да сам у него и спроси в плане повышения квалификации.

– А как?

– Известно как: донде эста аки эн каса туйа… как его?.. a socket… э-э-э… росетт электрико! Аора эн пасо трасеро… и так далее.

Василий старательно повторил фразу и пошёл к машине.

Увидев перед своим носом ужасающих размеров паяльник, Эусебио Далмау затрясся, и крупные черты его бородатого лица как-то размякли. До этого он всё относился к создавшейся ситуации не всерьёз. По звукам языка, на котором говорили между собой скрутившие его bandidos, он давно догадался, что у нему в убежище ворвались не кто иные как rusos, но понять, что понадобилось бывшим братьям во социализме в этих диких горах, никак не мог, сколько ни напрягал свои извилины.

– Аора эн паса трасеро, – тяжело ворочая языком, сказал ему бритоголовый ruso и побултыхал в воздухе паяльником, будто размешивая в некоем виртуальном сосуде некую субстанцию. – Поко-поко дезаграда. Донде мучача[68]?

– Да не мучача, – строго поправил Василия старший товарищ. – Ты же хотел про росетт электрико узнать?

Эусебио облизнул вмиг запёкшиеся губы и запел как соловей в садах под Куаликаном, где семейство Далмау вот уже семьдесят лет держало винокуренное производство. В несколько секунд он рассказал им и про мучачу, и про Мигеля, который велел держать её здесь и никуда не выпускать, и про то, как она сбежала, пока он спал, оставив свою одежду рядом с кроватью, сотворив из одеяла подобие собственного спящего тела, так что он обнаружил её побег когда она была уже чёрт знает где, и про записку, в которой она написала, что уехала по срочному делу, но вернётся, когда дело сделает, чтобы принять судьбу, которую уготовили ей соратники. И про то, что он решил её дожидаться и тревоги не поднимать, никому не звонить, тем более резкому парню Мигелю, который и пристрелить мог сгоряча: вдруг и правда девка вернётся. Она же сумасшедшая, так что вернётся наверняка. Такую вот лавину информации Эусебио Далмау вывалил на головы непрошенных гостей. Только об электрической розетке потомственный винокур не обмолвился ни словом.

– Здорово, – констатировал Абрамыч, выслушав исповедь незадачливого борца за счастье маньянского народа. – Действительно здорово. Даже розетку искать не пришлось. Скоро они, Вась, вообще тебе на слово будут верить.

– А то, – самодовольно ответил Василий, засовывая паяльник в чехол. – Даже подкагонить не пришлось фраерка – открыл шлюзы, шлифер причудливый[69]…

– Убрать-то его-таки тебе придётся, Вась…

– Ясен конь, Абрамыч. Гумза шары погонит моментально. Кралю нашу его кореша завтра же на перо подпишут[70]…

– Василий, Василий, – сморщился Абрамыч. – Когда же ты, наконец, избавишься от этой фени и начнёшь говорить как все цивилизованные люди говорят…

Василий смутился. Он втянул голову в плечи и переступил с ноги на ногу.

– Ну, действуй, – сказал Абрамыч. – Да тихо, без стрельбы. А я пока тут проверю кое-что. Да арсенальчик ихний заодно конфискую.

Увидев, что один из bandidos потащил оружие к своей машине, а другой остался, Эусебио Далмау задёргался, поняв, что в его жизни наступил весьма решительный момент. Помирать не хотелось. Это пугало. Эусебио не состоял со смертью в близких отношениях, потому что своей рукой в жизни никого пока не убивал. Таскать с места на место бомбы да пушки, которые кого-то потом убивают, дружить с теми, кто убивает, – ведь не значит самому убивать. Кто сам убивает – тот, да, знает, что и с ним в любую минуту могут таким же образом поступить, и к этому, как правило, готов. А бедняга Эусебио смерть-матушку на себя примерять решительно отказывался. Не вдаваясь в футурологические дебри и вообще никогда не задумываясь над всем этим говном, он жить собирался почему-то долго, даже, может быть, счастливо. Поэтому теперь он трепетал. Воздух в убежище номер четырнадцать, уже пару раз им подкорректированный, сгустился в какой-то туман, окаймлённый инфернальным мраком, в котором подобно звездам небесным начали вспыхивать и гаснуть молниеносные сценки из его скорой жизни. Потом из тумана выплыла страшная харя, куда более мясистая, чем у самого Эусебио, и визгляво закричала, круша барабанные перепонки, не оставляя надежды вяло живущим:

– Сука позорная, падла, вафлёр карманный!!!

Несмотря на то, что кричалось всё это на русском языке, из которого Эусебио Далмау не знал ни слова, он прекрасно понял смысл сказанного, и ему на секунду стало обидно: какой же он вафлёр? не было этого, если и было, то всего разок или два, и то в глубоком детстве, в Эльдорадской школе для мальчиков, но откуда об этом может быть известно чудовищу?.. Чудовище вело себя странно: билось в истерике, блажило, мешая жертве сосредоточиться на сладких воспоминаниях, рвало на себе чёрную майку…

…Василий ещё раз пнул поверженного террориста в сломанное ребро, отчего тот произвёл короткий тонкий скулёж. Он был зол на себя за то, что никак не удавалось по-настоящему разозлиться на этого бородатого урода, чей хронометр жизни, можно сказать, уже исчерпал свой завод к едреней фене, чьи глазёнки уже помутнели и бессмысленно смотрят в пространство. И Абрамыч, гад, деликатно удалился – некому вдохновить стажёра на короткую точку, которая должна обозначить завершение данного этапа операции. Как бы подразумевается само собой, что раз умеешь паяльник клиенту в задницу засунуть – сумеешь, коли надобность случится, и мочкануть человечка. А если это совсем не просто по первому разу?

Но точку всяко ставить надо. А то ведь отправят обратно на кичу – парашу нюхать, сафари за мандавошками устраивать на склизлых шконках[71], не посмотрят, что братан родной здесь в авторитетах. И – прощай, страна Маньяна, где кошёлки сладкие как дыни, отдаются за улыбку да за букет цветов хорошему парню, в жизни своей короткой и печальной мало чего доброго видевшего. И что же – до конца дней своих с глиномёсами шоколадными[72] совокупляться в отгороженном казёнными одеялами углу вонючей хаты?.. Нет, лучше вовсе бросить копыта, чем возвращаться в кошмар и беспредел обезумевшей родины. А ещё лучше собраться с силами и помочь-таки бросить копыта толстомордому.

– Козлина вонючая!!! – страшно заорал Василий, растопырив пальцы веером. – Пидор гнойный!!!

Распалить себя не удавалось. Всего месяц спокойной сытой жизни, расстроился Василий, и на тебе – полная моральная, как Абрамыч ни скажет, импотенция…

Небось девка-то в парке, их подопечная-то – не раздумывала в то воскресенье: вынула пушку да шмальнула краснопёрого, и дальше себе пошла. А я…

Стыд и позор.

Было бы ещё минут десять – засмолить бы дури, тогда можно заставить себя сделать всё что угодно, но ведь нет десяти минут, да и Абрамыч не разрешает заширенным работать…

Василий достал из-под майки средних размеров мачете – первую вещь, которую он купил здесь в Маньяне, получив от брата деньги на карманные расходы, проверил зачем-то пальцем заточенность лезвия, махнул грозным оружием, прислушиваясь к свисту, с которым оно разрезает горячий воздух, наконец вздохнул и обратил взор к поверженному бородатому террористу. Тот лежал неподвижно и признаков жизни не подавал. Глазенки закатились, мускулы тела расслабились, из тела что-то вытекало с блевотным журчанием.

Василий переложил мачете в левую руку, а правой рукой пощупал пульс у клиента на шее. Пульса не было.

– На слово поверил! – пробормотал он, потрясённый.

Он попятился к двери, открыл её задом и бросился к машине.

– Всё в порядке? – спросил его Абрамыч.

– А то, – ответил Василий не без гордости. – А у тебя?

– У меня не всё в порядке.

‑ Что такое?

‑ У неё два маячка в одежде. Один – наш. Другой – не знаю, чей. Но догадываюсь. И его хозяева сейчас сюда прибудут. Так что дожидаться её возвращения мы не будем.

Глава 32. Судьба играет в подлянку

Приказ из Центра был недвусмыслен и разночтений не предполагал: активизировать агента 4F-056-012 в течение недели, систему связи перевести на ежедневную, проверить вокруг него безопасность, об исполнении доложить. Вот тебе и позабыли господа начальнички про Ваньку-Сексмашину…

Значит, что-то и впрямь там такое творят папаша Ореза со своей дочуркой-застрельщицей, что-то жутко хитрое и таинственное, о чём уже пронюхали в заокеанских верхах и решили засунуть туда хитрый рыжий нос по самую верхнюю губу… Значит, не подвела старого Бурлака его интуиция…

А может, и не пронюхали ничего. Может, это какой-нибудь штабной делает видимость активной деятельности. А что? Сидит на Хорошевке урюк с тремя большими звёздами поверх двух продольных соплей, жопа шире ног, ноги шире плеч, офицер Генштаба называется, армейская, блин, элита, сидит, бумаги перекладывает – справа налево, слева направо, чует, скоро арбуз вкатят за бездеятельность и безынициативность, и тогда идет в архив, отыскивает там досье на агента 4F-056-012, смотрит: что такое? на консервации? отработанный материал?.. – грыжу в руки и бегом в оперативный отдел: шифровку маньянскому Бате: активизировать! доложить! На хера? А отчитаться. Спросят: что сделал за последний месяц? Агента, блинь, активизировал! Ух ты! Не зря, стал-быть, штаны в казённом присутствии протираешь… Так точно, никак нет, не зря, вашскобродь!

Так ли оно, иначе ли, а приговор парню подписали. Единственное, что он теперь сможет – уйти с пользой.

Бурлак вздохнул, потянулся – грузное тело болезненно отозвалось – и нажал два раза кнопку селектора.

Дверь пакгауза бесшумно открылась, на пороге вырос Гришка.

– Коньяк и две рюмки, – сказал Бурлак пятому шифровальщику. – И Машкова ко мне. Машков уйдет – Мещерякова позовёшь.

Гришка исчез, чтобы через полминуты материализоваться с подносом, на котором выстроились: бутылка “Ахтамара” (настоящего), раскрытая пачка крекера, блюдце с тонко нарезанным салом, две пузатых рюмки, изящная позолоченная вилочка, салфетки. Вторую вилочку Гришка не присовокупил – сало только для Бати, Машкову не по чину полковничьего коньячевского салом зажирать, а сучонку, пожалуй что, и вовсе в этом кабинете не нальют. Бурлак сам наполнил свою рюмку, сделал большой глоток, отставил коньяк в сторону, откинулся в кресле, закрыл глаза. В желудке возникла теплая блямба, оттуда начало растекаться приятное по всему телу: в ноги, в руки, в тяжёлую с утра голову. Как только стану тут паханом – заведу “жакузи”, подумал Бурлак. И массажисток. Перееду в Коста-Рику, поселюсь на берегу океана. С утра буду принимать стакан очищенной, потом – здоровьем заниматься, потом уже – всем остальным говном. И доживу, блин, до девяноста! Назло врагам.

Вежливо постучавшись, вошёл капитан Машков.

– Садись, Володя, – Бурлак кивнул ему на кресло по другую сторону стола. – Как дела?

– Отлично! – сказал Машков и присел на краешек стула.

– Налей себе на два пальца, – Бурлак кивнул на бутылку.

Машков налил – ровно на два пальца.

– Так как дела, Володя?

– Идут, Владимир Николаевич!

– Ну, добре. Твоё здоровье.

Они чокнулись и выпили.

– Хороший коньяк, – со знанием дела сказал Машков, поставив рюмку.

– Из старых запасов…

В пакгаузе повисла неловкая пауза. Закурить бы, подумал Бурлак. Да ведь броил хрен знает когда. Сидим как два эндиота… А то ведь что может быть естественней, чем когда двое мужчин молча курят крепкий табак, вслушиваются в поток бегущих мыслей, смакуют спиртное мелкими глотками…

– Налей-ка ещё по одной себе и мне, – сказал он.

Машков налил.

Ладно, пощажу я тебя, решил Бурлак. Пока. Пощажу. Я не зверь.

– Завтра поедешь в Таско, – сказал Бурлак, внимательно глядя в свою рюмку. – Там уже Андроныч сидит, – Машков кивнул. – Он, вроде, определил, где у этих негров новая дача…

Машков поставил невыпитую рюмку на стол, сложил руки на коленях и изобразил крайнюю степень внимания к словам руководства.

– Туда завтра же 4F-056-012 подъедет, – продолжал Бурлак. – Надо поставить там какое-нибудь наблюдение. Прослушку, камеру. Ставить будет 4F-056-012. Ты его будешь только инструктировать и страховать… по возможности. Так, чтобы самому ни в коем случае не засветиться! Понял?..

Машков понял. Строгое внимание в его глазах сменилось мимолётной растерянностью, потом – не менее мимолетной благодарностью к Бате, который намеренно выводил его из-под огня, потом опять растерянностью. Лезть в убежище террористов и ставить его на прослушку – это был, без преувеличения, вполне смертельный номер. Неизвестно, что там за “дача”, как назвал её Бурлак, но подступы к ней могут охраняться, могут быть заминированы. Не исключён также вариант, что за ними присматривает местная служба безопасности. А то и не местная. Встретив там МОССАД или ЦРУ, Машков бы ничуть не удивился. После последних событий он даже не удивился бы, нарвавшись там на “дядьков”, то есть на Службу внешней разведки. Словом, как ни крути, а шансов залезть в волчье логово и вернуться домой с целой шкурой судьба сулила бы смельчаку ничтожно мало. Сулила бы – если бы смельчака не назначили командиром. А место командира – где, как Чапай объяснял? Позади, за лихим конём.

– Системы получи у Финогена, – сказал Бурлак. – Микрофоны, камеру и кампутерную барабаху – если у них там кампутер имеется. Пускай Финоген все объяснит. Андроныч и 4F-056-012 пускай там садятся на стационар – неделю, как минимум, будем их кнокать. Ты, если всё гладко пройдет, как отруководишь – дай знать, и задержись там на сутки-другие. Если материал какой уже пойдет – мне привезёшь. А в дальнейшем лучше подбери курьера. Чтобы раз в два дня мотался туда-сюда. Денег дам сколько надо. С курьером лично ты будешь на связи. Всё ясно?

– Все! – Машков резко поднялся.

– Погоди ты! Куда вскочил! Сядь, мы ещё коньяк не допили.

Машков послушно сел.

– Ты ведь не всё спросил, что хотел, а?

– Так точно… – Машков уставился в пол и упорно не поднимал глаз на Батю, который, напротив, так и сверлил его тяжёлым взглядом из-под косматых бровей..

– Ну и спроси, пока не поздно…

– Так… – Машков усмехнулся, но усмешка вышла какая-то кривая и неискренняя. – Что спрашивать-то, если вы и сами знаете, о чём вопрос. Уж и ответили бы…

– Подыми глаза, – тихо сказал Бурлак.

Машков подчинился. Вид у него был растерянный, даже пробор светлых волос как-то растрепался, и бравый капитан ГРУ уже был похож не на бравого капитана, а на нахохлившегося воробья, которому юные пионеры ни за что ни про что запердолили под хвост алюминиевой пулькой из рогатки.

– Операцию, сынок, выполнять любой ценой! – сказал Бурлак.

– Разрешите идти? – сухо спросил Машков.

– Не разрешаю, – сказал Бурлак, не повышая тона. – Не разрешаю. Ну-ка, смотри мне в глаза. Ты что тут, барбос, комедию передо мной ломаешь? Кровушки чужой пожалел? Гуманистом, что ли, заделался, говна кусок?.. Отвечай, падла, когда тебя спрашивают!

Батя грохнул кулаком по столу и стал ждать ответа. Вот он, момент истины, подумалось ему. Если ты мне скажешь сейчас, что никак нет, мол, не заделался гуманистом, и кровушки чужой расход замерять не собирался, каблуками щёлкнешь и отправишься выполнять, тогда ты мне не нужен, сынок. Сто лет ты мне не нужен ни в качестве пикадора, ни в качестве ковёрного. Ты меня, сынок, сдашь с потрохами, как только дойдёт до тебя, что работаю я не на военную разведку, а на себя лично. Потому что твой ответ будет означать, что система уже перемолола тебя, перемолотила, все человеческие органы от тебя отчленила, сотворила из тебя железного пидора в гнойной каске со звездой с оловянными глазами, и всё, что в волчью нашу концепцию охраны священных рубежей не вписывается – подлежит немедленному искоренению дежурной бригадой ликвидаторов из числа вышестоящих товарищей… Или наоборот: может, ты слишком оволчился, так оволчился, что стал волчарой в квадрате, что позволишь мне вместе с тобой выскочить из Системы, а там улучишь удобный момент и сожрёшь меня, сам заделавшись вожаком, в стае, которую я соберу. Нет, сынок, не выйдет, в стае только один вожак, только один волк в зверинце может быть, а в соратники мне на переходном этапе человек нужен, человек…

– Да парня жалко, – сказал Машков после некоторого раздумья. – А так я – что?.. Я – ничего…

– Ну вот и молодец, сынок, – с облегчением сказал Бурлак, чем вызвал на лице своего подчиненного гримасу недоумения. – Вот и хорошо. Порадовал ты старика. Давай-ка бери свою рюмку, да допьём коньячок-то. А потом и ступай. Да не забудь антиполицаем зажрать, чтобы anjelitos verdes[73] по дороге не приставали!..

Они выпили, не чокаясь, что могло бы вызвать у обоих определённые аллюзии с поминками по 4F-056-012, но не вызвало ни у того, ни у другого, потому что под действием выпитого Бурлака уже отпустили традиционные утренние хвори пятидесятишестилетнего мужчины, а Машков утверждал себя в намерении операцию выполнить не любой ценой, а жизнь Ваньке Досуаресу при этом все-таки сберечь.

Тут Бурлак совершил действо, от которого пятый шифровальщик Гришка, наверное, хлопнулся бы в обморок и до вечера не вставал.

– Возьми сала, – он протянул Машкову золочёную вилочку. – Добре на коньяк ложится. Чтобы калган по дороге не закружился. Ну?..

Перед появлением на ковре сучонка Бурлак коньяк со стола убирать не стал. Стоит ли лишать себя маленького невинного удовольствия: видеть, как мается ненавистный тебе человечишко, как он переступает с ноги на ногу, поскрёбывая ковёр копытом, как он втягивает безволосыми ноздрями едва уловимый аромат доброго армянского пойла, как он то и дело косится в сторону бутылки, будто норовя её содержимое каким-нибудь неведомым науке физике способом телепортировать в свои пересохшие после вчерашнего внутренности… И при этом изо всех сил пытается не проявить перед начальством своей утробной озабоченности, а, напротив, полон стараний произвести впечатление ретивого служаки, у которого на уме кроме отправления наилучшим образом своих прямых обязанностей и нету вовсе ничего. Это же картина! это же фреска Сикейроса “Как мы хотели, а нам не обломилось”! это же прямой Шекспир! бой быков со стриптизом на пожаре во время чумы…

– Разрешите?

– Входи.

Сучонок держался прямо. Синяки с его круглой физиономии уже сошли, оставив еле заметные следы. Зубы, правда, новые не выросли. Но он и раньше-то не блистал голливудской улыбкой, так что недостаток в глаза не бросался. Выдранные волосы посольский парикмахер умело закамуфлировал новою прической. Появление на себе побоев Валерий Павлович объяснил руководству хулиганским нападением на себя вечером в пригороде Гуадалахары, куда ездил проверяться после обеспечения чужой моменталки. Там он, не утерпев, вышел из машины отлить по-маленькому в тёмном закоулке. Дальше – обычная история: дали сзади чем-то тяжелым по балде, долго пинали, сняли с бесчувственного тела часы и ботинок, изъяли бумажник и смылись в неизвестном направлении. Бурлак, разумеется, тут же послал в Центр шифровку с подробным докладом о происшествии и на радостях поспешил принять стакан: теперь-то сучонка отсюда точно уберут – такие проколы военная разведка своей дипломатической резидентуре, как правило, не прощала. По всем соображениям сучонка теперь должны были эвакуировать и доставить в весёлый подвальчик на Хорошёвке, а там подвесить на крюк и колоть до самого афедрона: где, с кем, когда, кому, почём и сколько. И даже если майора Мещерякова действительно обидели рядовые маньянские хулиганы, немытая шпана из фавелл – что не только вполне вероятно, но, по мнению Бурлака, наверняка так и было, ибо в этой стране подобные инциденты со времён Великой Революции даже и за преступления никто не считает, так, обыденное дело, наподобие бычков на тротуаре – если действительно Валерий Павлович схлопотал нейтральных хулиганских трендюлей и ни в чем не виноват, – он бы в весёлом подвальчике всё равно бы признался в том, что работает на целую дюжину разведок…

Но Бурлак рано начал радоваться. Пришёл ответ, что волноваться Бате тут не о чем. Всё нормально, с кем не бывает. Мещерякова от вербовок временно отстранить – покуда зубы не вставит. Пусть некоторое время поработает в обеспечении. В полицию не сообщать, международный скандал не раздувать, посла по пустякам не тревожить.

У Бурлака опустились руки. Суки блатные, придурки рукастые, жополизы, прошмандовки!.. Ничем не проймешь, ничем!.. Сам резидент перед ними беспомощен как телок!.. Захотят – самого резидента в афедрон отымеют, как мальчика. В ярости он шваркнул о стену пустым графином, растерзал шифровку в мелкие клочья, выпил ещё стакан, наорал на лейтенанта Финогентова и… отправил Мещерякова в трёхдневный отпуск. А куда деваться от объективной реальности?

Потом он, чтобы не видеть ненавистную рожу, выписал сучонку блатную командировочку на север страны – в пустыню с кактусами и стервятниками, где пятьдесят пять в тени по Цельсию считается детской забавой. Сучонок пил – и Бурлак знал о том, что он пьет, но – кто не пьет на дипломатической работе?.. нет таких. Видимо, в пустыне, вдалеке от начальства, неуязвимый Валерий Павлович оторвался вволю – такой вывод напрашивался при виде его красных воспаленных глаз и ощутимого дрожания конечностей.

(На самом деле руки в данный момент у Мещерякова дрожали оттого, что он, поднимаясь по служебной посольской лестнице, нос к носу столкнулся со своим обидчиком Серебряковым. Воспоминание о пудовых кулаках гэбэшника, не так давно приходивших в изрядное соприкосновение с физиономией Валерия Павловича, и вызвали в организме последнего тремоло, переходящее в стаккато. На сей раз, что понятно, джентельмены предпочли друг друга не узнать.)

– Валерий Павлович! – сказал Бурлак. – Передаю тебе твоего клиента обратно на связь. Как говорится, спасибо, не понадобилось. Вот.

Он протянул Мещерякову шифровку из Центра.

– Так вроде… вы его уже активизировали… – недоумённо пробормотал сучонок.

– Я его не активизировал, – сказал Бурлак. – Я его… э-э-э… актуализировал. Я с ним, так сказать, лично познакомился, дал кое-какие указания… касающиеся возможных изменений в программе… прикинул его возможности, доложил куда надо свои впечатления… и все.

– Все?..

– Все. Я разве сказал тогда, что собираюсь его активизировать?..

– Нет. Вы не сказали “активизировать”. Вы сказали “задействовать”. Это разве не одно и то же?

– Ты, филолог, бля… – Бурлак неискренне засмеялся. – Ладно…

Бодливой корове Бог рог не дал, подумал он с убийственной самокритичностью. А то бы убил на хер прямо сейчас. Вслух же сказал:

– В четырнадцать ноль-ноль – ко мне с подробным планом. Вечером готовься вылететь в Монтеррей.

– Могу идти?

– Иди.

Сучонок повернулся и вышел из кабинета.

Бурлак потянулся за недопитой бутылкой. Ещё неделю он будет отдыхать от гада-паразита. Неделю гад-паразит будет отлавливать 4F-056-012 по всему Монтеррею, потому что как только на столбе автобусной остановки появится меловая черта, парень рванёт в Таско; потом сучонок примчится сюда, будет с кисломордием на лице докладывать о том, что военно-половой агент на связь почему-то не вышел, однако условных знаков, повествующих о провале или о том, что заметил к себе какое-то внимание, нигде не оставил, при этом сучонок будет сильно беспокоиться, как бы его самого не заподозрили в нерадивости, поэтому будет готовить себе подстраховку в форме ловкого стука на резидента: дескать, а на хрена было резиденту лично встречаться с агентом?.. вот встретился… в нарушение всех правил… и засветил… Ну, ничего, ничего… За неделю что-нибудь придумаем, чтобы сучонка нейтрализовать… Бурлак сладко зевнул и запил зевок коньяком. Что-нибудь придумаем…

Глава 33. Десантура себе на уме

Делать им втроём в Таско было совершенно нечего, и Машков Андроныча отпустил домой. Пьянство учёного мужа не прельщало, куда больше ему хотелось засунуть в скважину свою двойную косу с зеркально установленными на ней датчиками и посмотреть, что из этого получится полезного для геофизики и его докторской диссертации. Игры в шпионов были интересные, но наука – главнее. Машков с Иваном остались.

Просматривая в пятый раз снятое Андронычем кино про то, как из убежища террористов полицейские вытаскивали труп толстого бородатого мужика, Машков вспоминал их короткий разговор с Бурлаком под коньяк и сало. Разговор этот ничуть его не удовлетворил – скорее, посеял сомнения с подозрениями.

Чего стоило одно обвинение его, Машкова, в гуманизме. Или бездарно разыгранная истерика. Или это “любой ценой”. Неужели Машкову не показалось, а и впрямь резидент хочет избавиться от 4F-056-012? Причём избавиться железобетонно, то есть вовсе вычеркнуть парня из списка живущих на этой планете… Но зачем? Значит, парень что-то знает такое про резидента, чего больше никто знать не должен. Ну, знает – и знает. Машкову это его знание без интересу, раз за такое знание можно башки лишиться. И участвовать в непонятных играх, которые затеяло начальство, тоже Машкову не след. Но Ивана он подставлять не будет, что бы там ему не намекали. Не дело это. Чистое не дело.

Не должны военнослужащие в мирное время погибать.

Машков это знал ещё с декабря 94-го года, когда в составе своей 76-й дивизии одним из первых вошёл в Грозный, и половину своей разведроты положил при штурме города. В Генштаб его забрали прямо с войны, наверное, за то, что положил только половину. Мог бы всех.

Вошёл Иван с двумя бутылками писко и пакетом разных деликатесов.

‑ Проверялся по дороге? – спросил Машков.

‑ Зачем? – удивился Иван. – Всё Таско знает, что мы геологи из Монеррейского университета. С законным сертификатом на проведение работ…

– Чему тебя только в “консерватории” учили… – вздохнул Машков.

– У меня экстернатура была, – сказал Иван. – До всяких тонкостей как-то дело не дошло… Слушай, может, познакомимся, наконец, а? А то, понимаешь, в одной связке рубимся, а друг с другом в шпионов играем. Какой ты, на хер, Диего? Меня Иван зовут.

– Меня Саша, – сказал Машков. – Только не говори никому. Это военная тайна.

– Ага. Никому не скажу. Пускай хоть пытают.

Машков достал из буфета два пыльных стакана. Иван стал раскладывать деликатесы по картонным тарелкам. Хлопнула пробка, и в стаканы потекла волшебная жидкость. И вот уже стаканы в руках, и два шпиона тихо, по-шпионски, соединили их гранёными стенками и, натурально, выпили по-первой. А потом – и по-второй.

‑ Я тебе завтра здесь ещё нужен? – спросил Иван и зажевал выпитое какой-то остро пахнущей лепешкой.

‑ Это вопрос, ‑ ответил Машков, наливая по-третьей. – А что, торопишься?

‑ Да, дел до хрена. Надо бизнес сворачивать. Переезжаю в…

Тут Иван подумал, что совершенно напрасно разболтался на ночь глядя. То есть, он, конечно, свой, этот липовый Саша, но кто знает, полагается ему пребывать в известности о личности Ивана или не полагается? Инструкций Ивану Бурлак никаких на этот счёт не давал. Чёрт его знает.

С другой стороны, о чём-то же надо говорить, выпивая и закусывая? Учитывая тот факт, радостный и печальный, что первая бутылка замечательного напитка писко уже на две трети была пуста.

‑ Ну, если дела, тогда конечно… ‑ произнес Машков.

Они замолчали. Иван подумал, что закуска иногда бывает нужна не столько для того, чтобы вкус спиртного перебить, сколько для того, чтобы челюсти занять, когда разговор не клеится.

‑ Слушай, можно я у тебя одну вещь спрошу? – сказал Иван. – Если нельзя такие вопросы задавать – так и скажи, я не буду.

‑ Да ладно, ‑ улыбнулся Машков, ‑ свои, чай, люди. Спрашивай всё что хочешь.

– Ты как в разведку попал?

– Обыкновенно, как… Как все попадают.

– Ну как?

– Вызвали в штаб… Нет, не в штаб. В этот… К зампотылу, что ли, в палатку…

‑ Почему в палатку?

‑ Потому что на войне дело было. Вызывают, короче, в палатку к зампотылу. А там сидит вместо зампотыла этот… Да что я, помню, что ли все эти подробности?.. Лет-то прошло сколько. Зачем это тебе?

– Да вот интересно: ты сразу согласился или раздумывал?

– Конечно, сразу. Чего там раздумывать!..

– Ну, как сказать…

– А нечего и говорить. Во-первых, я уже разведротой командовал. Во-вторых, что мне светило в армии и что могло светить в разведке? Вещи, по-моему, несопоставимые. Ты почему всё это спрашиваешь-то?

– Да как-то… Я тоже, конечно, не раздумывал ни секунды, но вот потом действительность оказалась как-то… То есть, тогда всё было ясно-понятно: рыцари плаща и кинжала, чистые руки, ясная голова…

– Это ты нас с гэбьем перепутал.

– Ну, я ж и говорю… Извини, что я этот трёп затеял…

– Да нормально сидим.

‑ Я тут четвёртый год уже в глубоком залегании, человеческой речи не слышал…

‑ Понимаю, брат.

‑ Особо ни с кем не общаюсь, только по бизнесу. Ну, думаю много.

‑ И о чём же?

‑ Нет, ты мне скажи, если меня куда-то не туда понесло… Я же чисто так, ну, волнуют меня кое-какие вопросы…

– Верю.

‑ Вот как раз про “верю”. “Верю” – для разведчика категория неприменимая, так?

– Почему же?

– К тому, что “верю” это из области моральных норм, а моральные нормы в разведке не работают совершенно, так? Волчье это дело – разведка.

– Волчье. Волка ноги кормят, как и шпиона.

– Значит, нужно волком родиться, чтобы пойти в разведку не раздумывая?..

Машков малость подумал.

– Скорее змеёй.

Он ещё малость подумал.

– Разведка – это закрытый мужской клуб, брат, – сказал он. – Там живут по своим законам. И моральные нормы там подчинены правилам игры. Правило “джентльмены чужих писем не читают” в разведке не соблюдается. Читаем. Ещё как. Любому государству для того, чтобы существовать и сохраниться, для того, чтобы функционировать, необходимы люди, стоящие на страже его интересов и действующие вне морали. Эти люди должны получать большую зарплату – чтобы скомпенсировать моральный ущерб – в два, три раза больше остальных госслужащих. И государство должно защищать от них остальных граждан. То есть нас надо держать как бы в террариуме. При случае надобности выпускать. А сделал дело – обратно в мешок и за стекло…

Машков ещё немного подумал и сказал:

– Только в последние годы задвижки на дверках посшибали… Все террариумы расползлись к чёртовой матери…

Иван молчал. Открыл истину, нечего сказать, думал он. Что разведка – это гадючник. Кто ж в этом сомневался! Зря спросил.

‑ Налью ещё?

‑ Валяй. И пойдём покурим.

‑ Да кури здесь. Я нормально переношу.

‑ Сам не куришь, что ли?

‑ Нет. Никогда и не пробовал.

‑ Чего так?

‑ У меня дед с бабкой были – кержаки, староверы. Вообще никто не курил в деревне. Отец один и курил, но он пришлый был…

Они выпили и вышли на крыльцо. Ночь над горами благоухала ароматами трав и цветов. Цикады наизнанку выворачивались, исторгая из себя музыку ночи.

‑ Пройдёмся вокруг дома, ‑ предложил Машков.

Он достал «Лаки Страйк», закурил, осмотрелся по сторонам. Улочка с единственным фонарём в сотне метров от них была пуста, темна, безлюдна, как в первый день Творения.

– Слушай, Ваня, внимательно, – тихо сказал Машков, когда они отошли от крыльца. – И запоминай. Два раза повторять не буду.

– Ну, слушаю, – ответил Иван недоумённо. – И запоминаю.

– Ты, Ванёк, в нашей системе – чужеродный элемент. В кадровые разведчики тебя не возьмут, понял?

– Не понял… Разве я уже – не кадровый разведчик?..

– Ты, Ванек, не кадровый разведчик. Ты – расходный материал, парень. Доходит до тебя?

– Нет, признаться…

– Видишь – был бы кадровый разведчик, сразу понял бы…

– Что понял?

– Что тебя сольют в самом скором времени.

– Домой, что ли, отзовут?

– Да нет, не домой.

– Э-э-э… неушто грохнут?..

– Наконец, дошло.

– Я…

– Погодь, не перебивай. Нам тут долго лясы точить нельзя, поэтому я говорю, ты слушаешь. Вопрос раз: почему уберут? Ответ: потому что много видел лишнего. Вопрос два: как уберут? Ответ: любым бесшумным или шумным способом. Вопрос три: когда? Ответ: как только станешь не нужен. То есть начиная с этого момента, и как можно скорее. Возможно, тебя уже ждет подарок в машине, на корой ты сюда приехал. Возможно, сегодня ночью за твоей жизнью придут в этот домик, который Андроныч снял для университетской экспедиции.

‑ Ты что, шутишь? – спросил Иван.

‑ Да ни хера не шучу. И сильно рискую собственной башкой. Оторвут к ядрёной матери, если узнают про наш разговор. Поэтому вопрос третий, он же последний: зачем я тебе об этом говорю? Ответ: я не знаю, что там за игры наверху затеяли с твоим участием, но считаю, что они в любом случае жизни твоей не стоят. Твоей или чьей другой – неважно. Игры эти никакого отношения к обороноспособности страны не имеют. Короче, за жизнь твою с этого момента никто не даст ни копейки.

– Что же мне делать?.. – растерялся Иван.

– Думай сам, не маленький. Лучше всего исчезнуть, но так, чтобы тебя потом не искали. Потому что если тебя захотят найти – найдут… Земля маленькая, на ней не спрячешься. Совет дам такой. Сделай вид, что ты помер, а сам растворись, мотай куда-нибудь подальше и сиди там, не высовывайся. Не вздумай возвращаться к себе в Монтеррей, бизнес, там, сворачивать. В той части страны вообще никогда больше не появляйся. И к бабе своей не езди. Её там уже нет и не будет. Прячься.

– Но как?..

– Как, как… Откуда я знаю, как!.. Думай, на то тебе калган дан Господом Богом и апостолами. Главное, помни, что, если кто узнает об этом разговоре – я тоже покойник. Понял?

– Понял.

– И рекомендую сделать это, то есть раствориться, прямо здесь и сейчас, сию секунду. В дом не возвращаться. В машину свою не садиться. Раствориться. Громко сказать мне, что хочешь отойти к забору поссать – и раствориться. Других вариантов нет.

Глава 34. Нужен свежий труп

Расставшись с Иваном, который срочно сорвался куда-то по делам, Агата села в рейсовый самолет и через час была дома. Кроме слуги-филиппинца, там не было ни души. На столике возле бассейна стояло полбутылки коньяку. Куда задевался папочка, старик не смог внятно объяснить.

Она нацепила на лодыжку кобуру с револьвером, натянула сверху просторные джинсы и спустилась к гаражу, где простаивал без дела её серебристый “форд-скорпио”, несколько запылившийся за последние дни.

Про обнаруженное полицией убежище и найденное там тело своего вертухая-соратника она узнала из новостей на подъезде к Таско. Не раздумывая ни секунды, она развернула автомобиль и кружным путем – через Игуалу и Пуэбло – поехала в Маньяна-сити.

Из уличного таксофона попыталась дозвониться до Ивана. Его телефон молчал.

Среди разных премудростей, которым её обучали в лагерях, была и такая, что, когда впереди – неизвестность, первым делом надо выспаться. Она сняла на сутки номер в отеле и завалилась в койку. Проснувшись, позвонила опять. Иван не отзывался. Вот паразит, в сердцах сказала она.

Нет, он не паразит, он хороший. Он сладкий, он любимый. Это Агата сказала “паразит”. Габриэла так не думает. Прости, милый. Но что делать, если без тебя так трудно, и всё труднее, чем дальше тебя нет, тем всё труднее и труднее всякий раз из Агаты превращаться в Габриэлу!..

С этой мыслью она опять заснула, а когда проснулась, подумала, что она тоже хороша. Его телефон не отвечает, а она занята исключительно собой. Милый, милый! Почему ты не между ног моих, стройных и сильных?

А вдруг с ним что-то случилось! Вдруг его надо спасать, защищать от кого-то, вытаскивать откуда-нибудь?.. Не успев до конца додумать эту мысль, Габриэла вскочила с кровати, оделась, набрала в последний раз Иванов номер – молчание; позвонила, на всякий случай, домой – тоже никого. Тогда она побежала к автомобилю и часов через семь припарковала машину под рекламным плакатом напротив лодочной станции в Акапулько. Паренёк по имени Паулино выглядел растерянным. Увидев её, он, ни слова не говоря, прыгнул в лодку и завёл мотор. Она, тоже молча, сошла в лодку, и они отправились в плаванье.

– Ну, выкладывай, – приказала Агата и достала из сумочки двести песо. – Что стряслось с Иваном?

– Вчера… – грустно начал Паулино, отмахнувшись от денег, – ваш супруг, сеньора…

– Сеньорита, – поправила его Агата. – Сеньорита. И не супруг, а знакомый.

– Прошу прощения… Так вот, он приехал, взял лодку и поплыл на ней к своему месту. Он уже раз пять сюда приезжал, допытывался, не появлялся ли здесь какой-то сеньор, сперва кучерявый, потом наголо бритый… я даже подумал, что он перегрелся на солнце, сеньорита… пять раз плавал на свой утёс, проверял, нет ли там того сеньора… ну так вот, вчера он взял лодку, сплавал на своё место и быстро вернулся, даже не стал нырять. Велел мне, как только вы появитесь, отвезти вас на тот утёс…

Шифрограмму, которую Иван оставил ей на скале, она расшифровала в один момент. На утёсе, возвышающемся поверх той самой площадки, где Иван нечаянно повстречал своего кумира, в месте, хорошо видном с моря, поверх различных “Здесь был Петя” и “Comes mierda” на всех языках цивилизованного мира, ярким аэрографом была начертана странная фраза, что-то наподобие: “Лучше севиче может быть только севиче!” (это по-испански, а снизу по-русски было приписано “Прости, Андрюха!”, но это Агату уже не заинтересовало).

Что и говорить, фраза про севиче была странная. Любой маньянец со средним образованием, изучавший в школе хотя бы алгебру, крепко призадумался бы над тем, что бы это значило: превосходная степень от а есть само а, то есть а+1= а; стало быть, что же такое это а, как не формальная бесконечность, в то время как какая же севиче бесконечность, если это всего-навсего сырая рыба в лаймовом соусе, которую, имея в кармане десятку-другую, возможно отведать в любом ресторанчике на берегу, в частности, в чичерии “Монте Альбан”, которую держит какой-то отставной японец, где это блюдо имеет неповторимый вкус и ощутимо повышает потенцию, и куда Агата – нет, Габриэла! – раза три завозила своего возлюбленного после морского купания по дороге на папочкину виллу.

В других заведениях – что немаловажно! – Ивану и Габриэле кушать севиче не приходилось. Значит, Ивана ей следует искать в месте, которое называется “Монте Альбан”. Стало быть, дорога её лежит прямо в аэропорт, где она купит карту и найдет на земле маньянской Монте Альбан.

Куда и вылетит незамедлительно, даже домой не заезжая.

На улице Кебрада она поставила свой “форд” на стоянку перед “Армандо ле клуб”, отдала ключи знакомому камареро из соседнего кафе, сунула ему пару купюр и попросила присмотреть за машиной, пока её не будет. Тут же поймала такси и велела везти себя в аэропорт.

Да поскорее.

В городишке Монте Альбан мой любимый без меня засыхает от горя.

Её любимый, чтобы не засохнуть, купил в супермаркете двухлитровую флягу “Столичной” и, одетый в одни трусы, приканчивал её под плавленые сырки в дешёвеньком номере какого-то студенческого пансионата. С потолка падали жирные мокрицы. В углу сидел чёрный мохнатый паук и свирепо созерцал разгул русской души. Ни разу за последние три года Ивану не было так херово. Хотелось петь и драться.

Он, впрочем, пытался напевать, но выходила из него только одна-единственная строчка: “И он, узнав о том, покинул белый свет…” На этом он ломался и начинал шёпотом материть себя за то, что не догадался купить papa[74]: сейчас бы как запёк её в камине, ядрёна вошь!..

Да только никакого камина не было в студенческом пансионате. В тропиках не предусмотрено. Тут и без камина нечем дышать.

Вошла Габриэла и уставилась с порога на это безобразие.

– Чур меня! – сказал Иван.

– Что? – переспросила удивлённая Габриэла.

– Во блин, допился до белой горячки! – сказал Иван и перекрестился.

– Любимый, почему ты говоришь по-русски? – спросила офонаревшая Габриэла.

– Какая ты смешная, – ответил Иван своей галлюцинации и перешёл на испанский: – По-каковски же мне говорить ещё, если я русский шпион?

– Ну-ка, ну-ка? – заинтересовалась Агата.

Прошло два дня, и Габриэлу звали госпожа Досуарес. Обвенчали их в скромном соборе восемнадцатого века в местечке Миауатлан. На церемонии не присутствовало никого кроме их двоих, священника и двух свидетелей – старика церковного сторожа и его пьяненькой супруги. Потом появилась ещё местная метиска и закидала их орхидеями. Выйдя из прохладного полумрака на пыльную раскалённую деревенскую площадь, где валялись в пыли две облезлые собаки – одна дохлая, другая ещё нет – и сидел на корточках сморщенный индеец с трубкой во рту, Иван смущённо сказал:

– Скромновато получилось…

– Совсем как у вас в Боливии… – произнесла Габриэла и захохотала.

Узнав от любимого, что он – русский шпион, она впала в истерику и долго не могла остановиться. Теперь истерика прошла, однако время от времени на неё нападал хохотун, она давилась смехом, зажимала рот ладошкой, делала страшные “шпионские” глаза, производила руками какие-то масонские пассы – издевалась.

Надо сказать, что, во-первых, нашей новобрачной оказалось начхать на то, что её возлюбленный работал на какую-то там российскую военную разведку. Не на ЦРУ, и ладно. (О содержании-то своего шпионского задания Иван благоразумно умолчал! А как же! Военная тайна!..) Во-вторых, искушённую в острых играх Габриэлу ничуть не удивило намерение Иванова начальства по выполнении им задания немедленно убрать его из списка живущих. Иван даже изумился её бессердечности. Тогда она объяснила ему, что для того он на службе своей родине и состоит, чтобы, когда понадобится, жизнь за неё отдать. То-то и оно, сказал Иван, что служу я как бы родине, а жизнь буду отдавать за какие-то неведомые шкурные интересы своего резидента.

Габриэла призадумалась. У нас в Маньяне такое сплошь и рядом, сказала она. Присосётся один такой к государственной кормушке, как клещ к корове, и сосёт себе без меры и без совести.

Еще бы, подумал Иван, вспомнив её папашу. Сеньору Орезе они звонить всё никак не решались – опасно. В благословении его отеческом Габриэла не сомневалась.

Разумеется, известием о том, что Иван – агент российской военной разведки, папочку огорчать не нужно.

Габриэла опять начала хохотать. Чего смешного, спросил Иван. – Представь себе, сказала Габриэла, нет – ты только представь себе, что ты в своей Сибири встречаешься с девушкой – нет, не могу, вот умора!.. – ты встречаешься с какой-нибудь кривоногой одноглазой уродиной, и она вдруг заявляет тебе, что она иностранный шпион, и после этого вы с ней идете и женитесь!.. – Не понял, сказал Иван. Я что – кривоногий одноглазый урод?.. – При чём здесь ты, сказала Габриэла, хохоча и всхлипывая от смеха. При чём здесь ты, когда я говорю о девушке. Ты что, девушка?.. – Но почему – с кривоглазой и одноногой?.. – А ты попробуй… попробуй, повстречайся с кем-нибудь, а потом… потом посмотрим, сколько ног у неё останется и глаз…

Иван сбегал за бутылкой “кока-колы” и принес жене в машину. Она успокоилась, только икала время от времени. Иван сел за руль, и они поехали на север.

– Мне не хочется тебя терять, милый, – сказала знаменитая террористка и заплакала.

– Ты меня не потеряешь. Это только на время.

– Да, на время… Это так долго – на время. Ладно, мне тоже нужно тебе кое в чем признаться.

Через пару часов они свернули к маленькому деревянному мотелю в миле от шоссе.

На третий день к ним неожиданно пожаловал сам сеньор Ореза, трезвый, как друза горного хрусталя, и праздничный, как парадный сапог маршала авиации, с гигантским букетом роз и целой корзиной шампанского “Дом Периньон”.

Между уставшими от ласк Иваном и Габриэлой тлел неспешный разговор о том, что деньги – пыль, и тратить жизнь на то, чтобы оторвать их себе побольше – сильная глупость.

Иван поначалу удивился и спросил:

– Зачем же тогда ты и твои приятели занимаетесь терроризмом?

– Чтобы приблизить всемирное общество справедливости, – ответила Габриэла, не задумываясь.

Иван тут же включил телевизор и нашёл первые попавшиеся новости на испанском языке.

– Как может приблизить общество справедливости требование выкупа в три миллиона долларов? – спросил Иван, кивнув в сторону мерцающего экрана.

– Это про кого там? – спросила Габриэла, приподняв голову с подушки. – Тупаку Амару?

– Вроде бы.

– Я работала на одной акции с Виктором Кампосом, – уверенно заявила Ага… Габриэла. – Это наш человек. Если он потребовал денег, значит, они ему действительно во как нужны.

Иван благоразумно предпочел не спорить.

– Если бы я занимался терроризмом, – сказал он, – я бы заработанные таким образом деньги перечислял в детские дома. А квитанции от переводов носил бы с собой. И как только совесть начинает заедать – я сажусь за стол, раскладываю веером квитанции и доказываю себе, что я хороший.

– Ты хороший, – сказала Габриэла и прижалась щекой к его плечу. – Тебе не нужно ничего никому доказывать.

– Ну не доказывал бы. А просто напоминал себе. Как Юрий Деточкин.

– Что это – Detochkin? – заинтересовалась Габриэла.

– У нас есть такой народный эпический герой. Он угонял у богатых машины, продавал их, а деньги перечислял в детские дома. А квитанции везде таскал с собой. И когда его арестовали – показал квитанции полицейским, и те его отпустили.

– Как романтично! – сказала Габриэла. – Русская литература очень романтичная. Я знаю русскую литературу. Я читала вашего Dostoiеvski.

– “Los Diablos”? – спросил Иван.

– Точно! Про этого… Detochkin – тоже Dostoievski написал?

– Да, – сказал Иван.

Почём знать, может, и впрямь Достоевский, а потом этот толстый и смешной его экранизировал…

– Да, такое только Dostoievski мог выдумать.

Тут-то и вошёл папочка, трезвый, как муфтий-язвенник на тринадцатый день рамазана.

Габриэла взвизгнула и прыгнула ему на шею. Иван застеснялся.

– Ну, иди сюда, зятёк! – сказал папаша. – Дай я тебя обниму на законных основаниях.

– Папа, как ты нас нашёл? – спросила Габриэла.

– По запаху счастья, – сказал папаша. – Он, как шлейф, тянулся за вами везде, где вы проезжали после венчания.

– Ты уже всё знаешь? – удивилась Габриэла.

– Каждая собака знает, что – я. Давайте же отпразднуем это событие как следует, пойдём куда-нибудь, гульнём…

– Папа, видишь ли… у Ивана проблемы… нам пока лучше не появляться на публике…

– Что-нибудь серьёзное? – спросил папочка.

Иван пожал плечами.

– Так надо сделать вторые документы на другое имя, – сказал папочка. – И сменить прическу. Очки с простыми стеклами. Отрастить усы. Когда всё разъяснится – усы сбрить, фальшивые документы сжечь, очки растоптать.

– Если бы всё так просто… – вздохнул Иван.

– А что же здесь сложного! – рассмеялся папочка. – Сынок, ты недооцениваешь мои возможности! Поехали. Только не забудь взять свои настоящие документы. Все, какие только есть. И достаточное количество денег, потому что перевоплощаться ты будешь за свой счёт, сынок. Габри, поскучай тут часа три-четыре. Мы сгоняем в Пуэбло и мигом будем назад. К вечеру новые документы будут готовы, и мы закатим такой кутёж, что мало не покажется.

Габриэла надула губу и сказала:

– Ладно уж, езжайте. Но если вас не будет через четыре часа – я швырну пепельницу в телевизор.

– Мы будем через три! – сказал сеньор Ореза.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Габриэле было кстати сейчас остаться одной. То, что папочка их отыскал, её не очень удивило. Если кто-то кого-то хочет найти на земном шаре – он покрутится, повертится, да и найдёт. Не бывает преступлений, которые невозможно раскрыть. Просто потому, что как ни выдрючивайся, а всё равно грамотный аналитик сможет вычислить твой следующий шаг. Если есть деньги – поиски убыстрятся в соответствующее количество раз. Солидная ксива тоже может помочь. Эту нехитрую истину поведал ей в ливийском лагере инструктор по конспиративному обеспечению. Узнал папочка, что дома – ни дочки, ни её жениха, просчитал их следующий шаг, да поехал в аэропорт, да купил там информацию о том, в какую сторону она полетела, а здесь уж действительно каждая собака может рассказать ему, чего и как. А то и не покупал ничего, а просто документ показал.

Так что в его появлении здесь ничего мистического не было.

Но вот трезвым-то она видела своего отца за последние несколько лет в первый раз!

И здесь было над чем поломать головёнку.

Пожалуй, если бы Иван знал, что за потрясение ему предстоит, он бы выпрыгнул из машины на полном ходу и помчался не оборачиваясь в ближайшие джунгли. Но он ничего не знал и вполне безмятежно подставлял морду свежему ветерку, глазел по сторонам.

Ничего, мы ещё попрыгаем, думал он, глядя на заросшие густым лесом горы, ущелья, водопады, каменистые поля, нарядные домишки крошечных городков, пролетавших мимо них со скоростью девяносто миль в час. Мы ещё заживем счастливо и спокойно. Построим дом на берегу океана, трёхэтажный, родим пять детей, я куплю катер, а потом – яхту. Когда дети чуть-чуть подрастут – пойдем в кругосветку. Жаль, до Нижнего на яхте не пройти. Но Питер посетим. В Эрмитаж сходим. Потом я на денёк от семейства сбегу – и в какую-нибудь пивнуху в пролетарском районе. Просто – пообщаться с кем-нибудь на родной мове. Жена поймет, обижаться не будет. А затеет бухтёж – я ей сразу: Dostoiеvski!.. Великий рюсский душа, блин!..

А потом – сюда, отогреваться. В домик на берегу океана. Красивая страна – что бы в ней не жить, никому не мешая.

Тут “мерседес” сеньора Орезы вдруг резко затормозил и свернул с шоссе на безлюдный проселок, который вёл куда-то вниз. Проехав метров триста, папаша направил машину под раскидистый дуб и там остановился. Из кустов к ним навстречу вышел плотный молодой человек самого что ни есть бандитского вида в потной майке с золотой цепью на могучей шее и, гнусно ухмыльнувшись небритой пастью, полной, однако, отличнейших зубов, приставил два пальца к мятой шляпе, которой, не иначе, с утра пораньше свора собак поиграла в американский футбол.

– Приехали, – глухо сказал папаша. – Вымётывайся, зятёк.

У Ивана всё внутри отвратительно сжалось. Вылезая из “мерседеса”, он чуть не упал, потому что ноги его сделались ватными и совсем его не слушались. Вот он, Здец3.14, вот он. И как, сволочь, незаметно подкрался! Очевидно, что от этого говнюка в шляпе ничего хорошего ждать не приходится. Но папаша каков, а? И – мотивы, мотивы! За дочку, что ли, на меня осерчал? Ну, блин, я и влип. Теперь главное – сохранять спокойствие. С оттенком некоторой придурковатости. Будут бить – показывать, как тебе больно, но не унижаться, не лебезить. Будут убивать – улыбаться.

– Вот твои документы, сынок, – сказал сеньор Ореза и выложил на капот машины паспорт и водительские права.

Тьфу, наваждение! У Ивана мигом отлегло от сердца, он даже устыдился тем, что позволил себе подумать нехорошее про такого душевного человека, как его тесть сеньор Ореза, а также про лапочку в шляпе.

– Поздравляю тебя с маньянским гражданством, – сказал сеньор Ореза. – Больше ты никакой не боливийский беженец, а чистокровный маньянец.

А ведь я первый раз вижу его трезвым, осознал наконец и Иван. Ну, дела. К чему бы это?.. Первый раз!.. И впрямь, что-то глобально сдвинулось в этой жизни…

– И зовут тебя теперь, – Ореза посмотрел в документ, – Педро Давалос…

А это уже западло, подумал Иван.

Бандитская образина поворачивала туда-сюда свою безмятежную харю, прислушиваясь к их разговору с таким видом, будто разговор шёл на языке, образине непонятном. При этом время от времени чёрным пальцем ковырялся в заднице сквозь штаны. И тут Иван его узнал. Видел, видел он этого бандита, на папочкиной вилле, когда Ореза ругался с каким-то узкоголовым, а этот стоял возле машины.

И тут произошло то, чего Иван никак не мог ожидать. Сеньор Ореза достал из-за пояса большой чёрный пистолет и выстрелил бандиту прямо в лицо.

Приземистое тело опрокинулось навзничь, дернулось и затихло. Окровавленная шляпа укатилась в кусты базилика. Туда же Ореза забросил пистолет.

Иван впал в ступор. Усилие, которое понадобилось ему, чтобы соотнести мирный образ добродушного, вечно пьяного папашки своей безалаберной подруги с этим хладнокровным преступлением, сожгло в его мозгах все предохранители, и мыслительный процесс в нём затормозился.

– Ну, что стоишь, разинув рот! – прикрикнул на него сеньор Ореза. – Бери его справа, я – слева, и тащим ко мне в машину, на пассажирское сиденье. Мне одному с этим не справиться.

Иван не шевельнулся. Глаза его смотрели на труп и не видели ничего. Челюсть его отвисла, изо рта на подбородок потянулась прозрачная слюна.

Ореза подбежал к нему и махнул рукой перед его носом. Иван моргнул, перевел на него бессмысленный взгляд и попятился в кусты, приседая от страха.

Ореза влепил ему оплеуху. Иван упал на траву, закрыл глаза и замер, подтянув колени к подбородку.

– Впечатлительный, сволочь, – сказал Ореза и шмыгнул носом. – Вставай, придурок! Думаешь, мне сейчас легко? Эх, и что же я, дьявол, нашатырем не запасся?.. Ну?!. Мужчина ты или не мужчина, в конце концов?.. Вставай, cabron!

Но Иван только мелко трясся, свернувшись калачиком, и молчал. Оскорбления его в данный момент не трогали. Что и понятно.

Неизвестно, сколько бы он тут провалялся, если бы Ореза не засунул в бензобак своего “мерседеса” носовой платок и не поднес бы этот платок Ивану под самый нос.

Это подействовало. Иван встал на четвереньки, и его вырвало. Он отмахнулся от платка и поднял на тестя вполне осмысленные, хотя и страдающие глаза.

– Очухался? – спросил папашка. – Ну, давай, давай, вставай, парень. У нас времени ни хрена нету на эти сантименты. Бери этот кусок говна и поволокли в машину. Посадим его на то место, где ты сидел, и пристегнём ремнем. Вот так. Да не трясись ты, так-растак твою мать! Ты что, покойников боишься?

Иван подчинился. Покойников, даже с кровавой кашей вместо лица, он не боялся. Шок постепенно проходил, тело обретало утраченные на время функции, шестерёнки в мозгах медленно, со скрежетом, с натугой, но зацепились друг за дружку, дёрнулись, закрутились, а потом и завертелись. Иван помог тестю загрузить труп в машину.

– Вы мне объясните, что к чему? – глухо спросил он, присев, чтобы вытереть руки о траву. – Или, может, тоже грохнете?..

– А чего там объяснять, – ответил папашка, поспешно опустошая карманы убитого. – Иной раз так бывает нужен свежий труп, что поневоле выстрелишь в живого человека.

– Надеюсь, не очень хороший человек был? – спросил Иван.

– Полное говно, – ответил папаша. – Уголовник, поставленный вертухаем – хуже нет компота. Расходный материал. Так что не переживай понапрасну, гуманист ты мой Педро Давалос. Дай мне сюда твои старые документы. Все – и визитные карточки тоже.

Распихав бумаги Ивана по карманам свежего трупа, он посмотрел на часы и присвистнул.

– Ну, мне пора, Педро Давалос. Документы все на тебя выправлены. Теперь вот что. Здесь записан номер счёта и шифр. Это банк в Сан-Хосе, столице Коста-Рики. Там лежат деньги. Денег много. Так много, что скажу – ты мне не поверишь. Сам я попользоваться не успел, пользуйся ты. Не пропадать же добру. Девчонке оставлять – она всё пустит на какое-нибудь говно типа национально-освободительного, твою мать, спасения. Но за деньгами иди не раньше чем через два месяца. Они лежат на депозите.

– Сан-Хосе, вы сказали? – переспросил Иван, стараясь не смотреть в сторону “мерседеса” с покойником. – Это далеко от моря?..

– Рядом, – сказал Ореза. – Ты давай тоже сматывай отсюда удочки. Не задерживайся. Пойдёшь по тропе вниз, перейдёшь через ручей – там стоит машина, “эйр-флоу”, двери не заперты, ключи в бардачке. Садишься в машину, выезжаешь на шоссе, и дуешь в направлении Оаксаканского аэропорта с максимально разрешённой скоростью. В аэропорту поставишь её где-нибудь у тротуара, ключи оставишь в замке. Она там долго не простоит. По дороге не забудь умыться в ручье. Ты запачкался.

– А потом? – спросил Иван.

– Потом – уезжай из этой страны к чёртовой матери.

– В Сан-Хосе?..

– Да хоть в Сан-Хосе. Хотя я бы рванул подальше отсюда. В Бразилию, например. Или в Аргентину. Главное – подальше.

– А Габриэла?..

– А что Габриэла? Габриэла без тебя лучше справится. её к таким делам специально готовили. Ты ведь знаешь, чем она занимается в свободное время?..

– Знаю, – вздохнул Иван.

– Я так и предполагал. И не вздумай ей оттуда звонить по телефону. Упаси тебя Господь подставить и её тоже… Пусть пока думает, что ты тоже мёртвый… Когда нормально устроишься – заберёшь к себе мою дочь. Если, конечно, она тоже из всей этой передряги выберется живой и невредимой. Она, кажется, в тебя всерьёз втрескалась. Но – только спустя некоторое время. Скажем, через полгода. Может, сумеешь её вылечить от вредных привычек…

– А почему нельзя ей хотя бы намекнуть, что я живой?..

– Потому что твоими поисками займутся, если уже не занялись, люди, которые умеют получать нужную им информацию от тех, у кого она есть. Так что уж пускай твоя вдова искренне полагает тебя покойником. Ты не бойся – топиться она из-за этого не побежит. Она, брат, тоже сейчас в херовой ситуации. Но самой ей выпутаться будет всего сподручнее. Моё или твоё присутствие рядом с ней может ей только повредить. Я знаю, о чем говорю.

– Я все-таки ни хера не понимаю… – вздохнул Иван.

– Какой же ты тупой! – хмыкнул сеньор Ореза. – А ещё мой зять. Ладно, дай бог, чтобы у тебя была долгая и счастливая жизнь. У тебя ещё есть шансы сделать её такой. Их мало, но они есть. Если ты не будешь отвлекаться и сделаешь всё в точности, как я тебе сказал.

– Этот труп вы предъявите им заместо меня? – спросил Иван, кивнув в сторону “мерседеса”.

– Да, дорогой. Вместо тебя. Видишь – даже специально зубы ему вставил большие и белые. Не знаю, кто ты такой, сынок, и знать не хочу, но с сегодняшнего дня за тобой пойдёт такая охота, что только чья-нибудь смерть может обрубить концы. И то не наверняка. Но шансы есть. Поэтому и понадобился свежий труп. Прощай, Иван.

– Прощайте, – машинально ответил Иван.

Ореза сел в машину, критически оглядел своего безголового спутника, подмигнул ему, завел мотор и развернулся. Потом он высунулся из окна и сказал Ивану:

– Я тебе дам совет, парень. Открой уши и слушай внимательно, и не говори потом, что я тебе его не давал. Совет такой: никогда не забывай, что по миру бегает огромное количество озабоченных парней с во-о-от такими детородными органами, которые они только и ищут, куда бы засунуть. И стоит тебе принять неосторожную позу, парень, как к тебе немедленно пристроются сзади и засадят тебе по самые гланды, и будешь ты болтаться на сем предмете, как барбекью на шампуре, покуда не наберешься мужества покончить с этим единственно возможным и достойным способом. Так лучше не доводить до этого, верно? Будь осторожен с позами. Помни, что на каждый твой чих и вздох в мире найдутся люди, которые постараются сделать на этом чихе свой бизнес. Так что смотри внимательней, кто тебе друг, а кто тебя использует, чтобы срубить на тебе монету-другую. Прощай.

– Сеньор Ореза!

– Что ещё?

– Кто вы?

– Русский шпион, – ответил Ореза и нажал на газ.

“Мерседес” помчался по пыльной дороге в сторону шоссе номер сто девяносто. Труп на переднем сиденье уткнулся размочаленным лицом в стекло дверцы, будто пытался рассмотреть напоследок человека, за которого отдал свою жизнь.

Глава 35. Только расслабишься – и на тебе!.

Что-то я в последнее время утратил всякое чувство меры, подумал Бурлак, наливая себе пятую (а то и шестую!) рюмку. Отрываюсь, как в последний раз. Будто запасы спиртного в мире подошли к концу, и завтра ещё, может и нальют, учитывая заслуги, а уж послезавтра, извиняйте, – хрен с маслом.

Он сделал глоток, чуть задержав янтарного ангела у входа в пищевод, выдохнул через нос воздух, напитанный коньячным ароматом, и потянулся короткопалой дланью за бутербродом с розовым уруапанским салом.

Да, не вышло у него со “Съело Негро”. Не получилось обложить их со всех сторон. Не повезло. И Ванька, сукин сын, сбежал. Эксклюзивная информация о том, кем на самом деле является знаменитая на весь мир террористка Агата, конечно, всё ещё что-то стоит, но значительно меньше без досье на всех членов её организации.

Ну, ничего. Зато змей Петров засветился. Кое-что есть на него. И на Орезу кое-что есть. В общем, живы будем – хрен помрём.

Конечно, надо ещё суметь продать всю эту информацию, и самому при этом остаться в живых и на коне, конечно, надо ещё определиться с покупателем, но всё это дело техники, в которой Бурлак – дипломированный инженер; в этом деле – был бы товар, а покупатель найдется на два счёта: нет бумаг более ликвидных, чем кровью писанные.

А старый соратник Бурлака Михаил Иванович Телешов куда-то пропал, растворился в голубых просторах вселенной. За всё то время, что прошло со дня их конфиденциального разговора в отеле El Hermano Vespertino, на связь не выходил ни разу. Из чего такой бывалый человек, как Владимир Николаевич Бурлак, не мог не сделать некий достаточно обоснованный вывод. А именно: что предложение Телешова возглавить ему здесь, в Латинской Америке, небольшую оперативно-розыскную структуру по поиску и отлову разного рода “новых русских”, пытающихся, по старой доброй нацистской традиции, затеряться с украденными миллиончиками и миллиардишками в дебрях и сельвах необъятного странноприимного теплого и ласкового континента среди папай, агав и доверчивых туземцев, – это предложение либо – версия раз – является блефом и уловкой, либо – версия два – есть полная и безответственная самодеятельность старого друга Миши, либо – версия три – никакого отношения к будущей защите интересов Родины не имеет, а придумано теми самыми жуликами и бандитами, которые держат банк, где и выпало служить ковёрным коварному Михаилу Ивановичу.

В первом случае надо незамедлительно расследовать, что это за уловка, и какая каверза против лично Бурлака за всем этим может затеваться. Только вот с делами разгрестись. И принять надлежащие меры. Во втором случае следует признать, что Миша Телешов не есть такая крупная фигура на доске современного силового и финансового status quo, какой себя пытался представить в глазах старого боевого друга, и затеял игру, какая ему оказалась не по зубам. И, скорее всего, Мишу уже взяли за афедрон и закопали в мягкую хвою где-нибудь в подмосковном лесу, потому что самодеятельность, которую втюхивают профессионалам, как правило, ничем хорошим не кончается. Ни для самого массовика-затейника, ни для её участников. Значит, надо хорошенько оценить, насколько дурацким является положение, в которое поставили Бурлака, чем это может ему грозить и с какой стороны, и принять надлежащие меры. В третьем же случае надлежало принять стакан за упокой поруганной Родины, да и позабыть про неё навеки, окончательно отвернув лицо в сторону панамского перешейка, ибо в стране, где полковник ГРУ прислуживает бандитам, нет и не может быть места честному служаке Бурлаку, у которого, возможно, рыльце слегка и в пушку, у кого оно не в пушку, но который, однако, кое-какие иллюзии в отношении служения отечеству в девственном отдалении от безобразьев, вождями оного отечества творимых, сохранил.

Бурлак одним махом допил коньяк. Господь с ним, с Мишей Телешовым. И с его предложением тоже. И вообще довольно хлопотное это дело, если разобраться, – отлавливать всякую нечисть на предмет отправки малой скоростью в страну трижды победившего капитализма. Может, и ну его. Повоевал я на своём веку досыта, иному на три жизни хватит, пожалуй, можно к дембелю и поспокойнее себе занятие сыскать.

Имея денежки-то!..

Служба службой, а пора, пора поработать на себя. Как все делают.

Тут дверь в пакгауз открылась, и на пороге возник пятый шифровальщик Гришка.

В третий раз, подумал Бурлак. В третий раз уже. И думает, что я ни хера не замечаю. Что я стар и из ума выжил. А я не стар. Я – суперстар. И я вижу всё. Вижу, что, когда нужно войти доложить мне о том, что его поганая светлость сучонок ко мне пожаловал крови моей попить, ты, Григорий, позорно вскакиваешь из-за стола, бежишь лично открыть ему дверь, хотя мог бы безболезненно воспользоваться селектором, и при этом даже не соизволяешь постучать, спасибо, что ещё сапогом дверь не пинаешь, спасибо, дорогой. Пора тебя, мерзавца, примерно высечь. Не со зла, нет. Я не злюсь. Исключительно заради субординации. Так, напомнить, что ты в армии служишь, а не у тёщи на блинах присуйствуешь. А злиться – на что же злиться? На то, что ты чувствуешь событие до того, как ему случиться, как крысы чувствуют, что их кораблю через пять минут настанет здец3.14?.. Это не есть повод для злости. Это есть основополагающая доминанта хорошего холуя. А барская порка хорошего холуя не портит.

Покамест я здесь хозяин. А никакой не сучонок.

– К вам Валерий Павлович! – сказал Гришка, не знающий о том, что уже обречён на порку. – Впустить?..

Бурлак вальяжно кивнул. Вообще-то он ждал своего заместителя ещё вчера и теперь собирался навешать ему трендюлей за то, что он где-то шляется. Для того, чтобы убедиться в отсутствии военно-полового агента в Монтеррее, вовсе не требуется столько времени.

– Разрешите? – спросил сучонок и, нимало не интересуясь, разрешают ему или нет, вошёл в кабинет резидента.

Вид у него был как у страждущего с похмелья алкаша, который нечаянно разбил об асфальт купленную на последний червонец четвертинку, а через час мук и отчаяния нашёл на земле сто баксов чистыми деньгами.

– Ну, что скажешь плохого? – спросил Бурлак, пока Мещеряков сопел и облизывался, лаская взором бутылку коньяка, что стояла, полупустая, на столе высокого начальства.

– Так что… нету агента 4F-056-012, Владимир Николаевич, – тяжело вздохнув, произнес сучонок.

– Знаю, что нету, – спокойно сказал Бурлак. – Ты и должен был его найти.

– Я и нашёл… – потупился Мещеряков.

– Ничего не понимаю, – грозно сказал Бурлак. – Ты мне что, загадки пришёл загадывать? А ну, говори всё как есть!

– Да в морге я его нашёл!

– Что?!.

– Т-так точно, в морге. Убили его. Очередью из крупнокалиберного пулемёта. Разрешите показать акт вскрытия?..

В другое время Бурлак бы непременно похвалил Валерия Павловича за этот акт вскрытия: неприязнь неприязнью, а профессионализм был вещью, которую Бурлак в людях уважал независимо от абсолютной интенсивности линий говна в их персональных спектрограммах. Кроме того, официальная задокументированность смерти агента сильно облегчает жизнь резиденту, которому предстоит его списывать и отчитываться потом перед руководством. Но теперь он был слишком взволнован для подобных сантиментов. Он схватил ксерокопию и впился глазами в строчки документа.

– Кто же это его порешил-то? – буркнул он, с трудом продираясь через нагромождение испанских названий внутренних органов убитого. – Кому он на хер запонадобился?

– Ищут, – сказал Мещеряков с неуместным в данной ситуации юмором.

– Да, эти, пожалуй, найдут… – сказал Бурлак. – Вот не было печали… Что у тебя ещё есть?

– Две газеты с репортажами и ещё один акт вскрытия…

– Чего вскрытия?

– Мужика, который сидел за рулем машины, в которой они ехали.

– Кто ещё такой?

– Какой-то Ореза…

Бурлак еле удержался, чтобы не придать обуявшим его эмоциям интенсивно-вербальную форму.

– Ну-ка, выкладывай всё, что знаешь про это! – приказал он.

– Да пока никто ничего не знает. Ехали они вроде как в “мерседесе”, принадлежащем этому Орезе, и кто-то их из пулемета расстрелял прямо на дороге. Свидетелей – нет.

– Где это случилось?

– Неподалеку от Теуакана.

Бурлак задумался.

– А кто такой этот Ореза? – спросил он на всякий случай.

– Не знаю, – Мещеряков пожал плечами. – Не успел выяснить. Спешил вам доложить.

– Правильно спешил, – сказал Бурлак.

– Могу поехать туда, всё выяснить. Если постараюсь – полицейский рапорт привезу обо всем случившемся.

– Погоди, погоди ты… – пробормотал Бурлак и потёр виски.

Точно он не знает, кто такой Ореза? Или врёт, сучонок? Посылать его туда – это ни в коем случае. Стук о том, что ГРУшные агенты глубокого залегания разъезжают по стране Маньяне в компании бывших советников президента страны Маньяны по национальной безопасности, немедленно полетит в Аквариум, и Бурлака возьмут за афедрон. Фамилия Орезы вообще не должна фигурировать в отчётности резидентуры. Э, дьявол, как не фигурировать? Всё равно докопаются, суки!.. Здесь-то, в Маньяна-сити, может, и удастся что-то утаить, замолчать, но кто поручится, что какая-нибудь хьюстонская резидентура уже не доложила в Центр, что расстрелян в своём автомобиле бывший советник президента Маньяны по нацбезопасности, а за компанию с ним расстрелян некто Иван Досуарес, боливийский беженец, торговец стройматериалами из Монтеррея. Экстраполировать дальнейший ход событий – большого ума не надо: Ваньку Досуареса несут в вычислительный центр Девятого Управления, закладывают в большой кампутер, и через двадцать миллисекунд тот выдает на принтер информацию о том, что убиенный есть старший лейтенант российской армии, по совместительству – агент глубокого залегания 4F-056-012. Не-ак-ти-ви-зи-ро-ван-ный! Бурлака немедленно берут за афедрон.

Эх, Ванька, Ванька, кто ж тебя так? Пострадал ты, Ванька, скорей всего, за чужие грехи, пал случайной жертвой разборок вора-папаши с жестокими маньянскими мафиози. Жалко, не успел Бурлак сунуть свой хитрый нос в дела папашки, как собирался, оторвать себе кусочек от жирненького бандитского пирога…

Впрочем, не жалко. Раз там стреляют из крупнокалиберного пулемета, а это больно, – не жалко.

– Иди составь рапорт обо всем, – велел Бурлак. – Через полчаса я тебя здесь жду. Скажу, что делать дальше. А пока – иди.

Как только за сучонком закрылась дверь, Бурлак немедленно налил себе коньяку.

– Ну, что будем делать? – дружелюбно спросил он у рюмки.

Рюмка молчала.

Тогда Бурлак наподдал по ней ногтем, и она легонько тренькнула.

– Мещерякова ко мне обратно! – заорал он, хлопнув ладонью по селектору. – Живо!

Через секунду в пакгауз вбежал потный Мещеряков.

– Я не успел… рапорт… – растерянно пробормотал он.

– На хер твой рапорт! – веско сказал Бурлак. – Порви и забудь.

– Почему?..

– Потому что ты мышей ни хера не ловишь, вот почему! Ореза этот твой… знаешь, кто?

– Кто?..

– Х… в пальто! Ты который год в этой стране агавы огурцом своим околачиваешь?

– Шестой пошел…

– Ну, и что же – резидент тебе должен подсказывать, кто тут был советником по национальной безопасности, когда тебя, убогого, прислали сюда на мою больную голову?..

– Ореза?.. – сучонок открыл рот, да так и остался стоять, похожий на упавшего в цементный раствор Лучано Паваротти.

– То-то же, Ореза… Значит, так. Берешь Фёдорова в прикрытие, ноги в руки, и дуете в Теуакан. Прямо сейчас. Там ты добудешь копии полицейской сводки с места происшествия, протокол опознания, ну, и все его паспортные данные…

– 4F-056-012?

– Ну, не Орезы же. Хотя не помешает и Орезы. Всё, что добудешь, – с Федоровым ко мне незамедлительно. Сам останешься и будешь до посинения копать, пока не откопаешь, что их связывало, двух покойников. План действий, систему связи – прикинешь по дороге туда, с Фёдоровым мне передашь. Вопросы?

– Да вроде нет пока… Разрешите идти?

– Иди. Да, вот ещё что. Его наверняка ещё не закопали: следствие по таким делам – штука долгая, а сродственников у него, как будто, быть не должно. Постарайся своими глазами взглянуть на то, что от него осталось. Хоть это и малоаппетитно.

– Так я его в лицо не знаю, Владимир Николаевич…

– А там от лица и осталось-то с гулькин хер, если верить акту вскрытия… Ты на зубы его посмотри, вот что. Зубы у него – здоровенные, белые, и ни одной дырки, ни одной пломбы не имеют.

Услышав про зубы, Мещеряков покраснел. Недостаток своих зубов он за неимением времени так и не восполнил, ходил щербатым, как покоритель Клондайка на исходе тяжёлой зимы. Так что был во взгляде, который с порога бросил он на Бурлака, упрёк последнему за неделикатность. А было и ещё что-то, заставившее резидента поморщиться.

Глава 36. Полковник Коган продолжает обрубать хвосты

Габриэла бесполезно прождала весь давешний вечер. Ни папочка, ни Иван так и не появились. Она встала, потянулась, вышла в ночь. Перед дверью фанерного домика стоял зелёный взятый напрокат ещё Иваном “седан”. Она завела мотор и поехала на север.

Проделав тридцать семь миль, она въехала в маленький спящий городок, названия которого даже не успела прочесть на дорожном указателе. Телефонная будка нашлась рядом с закрытым на висячий замок полицейским участком. Девушка воровски огляделась: никого. И всё же проехала вперёд сотню метров, свернула за угол, где совсем была темнотища, и там оставила машину.

Телефон работал. Взяв платком трубку, она набрала номер папочкиной виллы. На седьмом гудке там подняли трубку.

Агата молчала. Молчали и на той стороне. Двух секунд ей хватило, чтобы понять, что к чему. В это время никого, кроме старика-филиппинца, в доме не бывало. Да и если бы кто другой был из своих – сказал бы что-нибудь. Эти же молчат. Значит, не свои.

Она повесила трубку и поспешила к автомобилю. Спи, спи, городок, недолго осталось. Сейчас тебя поставят на уши.

Выбравшись из городка, так никого и не встретив, она продолжила путь на север, и только через пять миль остановилась на обочине, зажгла фонарик и сверилась с картой. Ещё двадцать миль к северу, и будет дорога вправо, а по ней – миль двадцать пять до autopista на Веракрус, и можно добраться до мотеля в объезд спящего городишки, который сейчас, наверное, разбудят. Крюк получался изрядный – миль пятьдесят. Но это даже кстати: успокаивает.

К утру она домчалась до мотеля. Никто за время её отсутствия в комнате не появлялся. Она залезла под душ, съела что-то из холодильника и легла спать. Кто его знает, что за гадости приготовил ей день грядущий. Понадобятся силы.

Проснувшись к полудню, она включила телевизор, закурила и села напротив.

В двенадцатичасовых новостях ничего существенного не сказали. Габриэла взяла в руки увесистую пепельницу, прицелилась ею в телевизор, но швырять не стала, поставила хрустальный предмет на место.

К часу дня правая ладонь зачесалась: правой ладони не хватало ощущения рифлёной рукоятки, а без этого ощущения голове даже как-то и не думалось.

В часовых новостях тоже ничего интересного не сообщили, зато в двухчасовых рассказали про расстрелянный “мерседес” и про двух покойников мужеска пола внутри него.

Габриэла опять взяла со стола пепельницу, да так целый час и просидела без движения, держа хрусталь в руке.

В трёхчасовых новостях огласили имена погибших согласно найденным в их карманах документам. Сомнений в случившемся оставалось всё меньше и меньше. Габриэла кривовато усмехнулась, покачала головой и с недоумением посмотрела на пепельницу в своей ладони.

В три тридцать силы её покинули, и она заснула как сидела, с дурацкой пепельницей в руке.

Ей приснилось, что они с Иваном идут по берегу океана, а впереди по самой кромке воды и суши, заливисто лая на волны, несётся сильный длинноухий коричневый пёс с блестящей шерстью.

Агата проснулась в полном убеждении, что Иван жив и здоров. Телевизор мерцал нехорошим серым цветом. Воздух в комнате сгустился и пах озоном. По потолку вереницей ползли большие рыжие муравьи. Из-под кровати вылезла мышь и, сев на задние лапы, неприязненно смотрела на Агату. Дверь открылась, и в комнату с длинным пистолетом в руке вошёл прямой потомок первосвященников и ещё кого-то Самуил Абрамович Коган.

Он сел напротив неё и замер, положив руку с пистолетом на колени. Агата тоже замерла, оглядывая потомка первосвященников с некоторым равнодушием.

Абрамыч долго молчал, потом сказал:

– Поезжай домой, Габриэла.

– Дом мой пуст, – сказала Габриэла. – Все умерли.

– Не надо верить всем, кому не попадя. Они живы и ждут тебя там.

Самуил Абрамович резко поднялся, вышел из комнаты и сел в машину. На сей раз под ним был открытый джип “ренегад” с укороченной колёсной базой. Отъехавши от мотеля на пару миль, он позвонил по мобильнику.

– Ну, что там? – спросил он по-русски.

– Ждём, – ответили ему.

– Не расслабляться.

– Понял.

Абрамыч выключил телефон, обтёр его носовым платком, бросил под колесо своей машины и тронул джип с места. Прокатившись по аппарату раза три широким передним колесом, он вышел из машины, пинком отправил то, что осталось от мудрёного прибора, в придорожную канаву и поехал к ближайшему просёлку, где можно будет развести костер и сжечь в нём свои документы.

Вот ведь как жизнь поворачивается, подумал он. Был еврей я мирный, стал еврей всемирный. Был еврей я бедный, стал еврей зловредный. Служил скромным аналитиком в военном ведомстве, а теперь превратился в какой-то прямо-таки исторический персонаж и командует, фу-ты-ну-ты, как несчастный генерал Буонопарте: этих в расход, тех помиловать… Вопрос: и как долго это собирается продолжаться? Ответ: недолго. Практически уже всё и закончилось, потому что Самуил Абрамович настолько не кровожаден, что до сих пор падает в обморок от вида крови. Затем, между нами девочками говоря, и организовал себе командировку из Акапулько сюда, в горы. Тут попрохладней. А там… там сейчас жарковато. Там сейчас душки военные будут варить если уже не варят немножко своей кровавой каши, то есть, в общем, занимаются своей прямой профессией. Вернее, душек военных там всего один – Николай Сергеевич Вардамаев, ветеран Афганистана, отставной подполковник ВВС, старший брат этого охламона, который уже сутки как пропал куда-то, паразит… Возможно, что эта парашная тля таки ринулась по бабам. Что ж – в молодости и Абрамычу доводилось иной раз сорваться с цепи… Но нельзя же это делать до такой степени в ущерб своей работе! С дисциплиной у вчерашнего каторжника с самого начала обстояло дело куда хуже, чем у братца-военного. И во всём эта омерзительная фамильярность… Абрамыч поморщился. Объяснил же он лопоухому Василию, кто были его, Абрамыча, предки и куда они имели право входить без стука. А этот Василий… Допустим, у его старшего братца тоже не графские манеры, но тот хотя бы понимает субординацию, помнит, кому хозяева что определили делать: кому командовать, а кому подчиняться. Нельзя же обходиться со своим непосредственным начальством, как с товарищем по нарам. Эх… По бабам ли, не по бабам понесло бедового Василия – всё равно его пора списывать в утиль. Не потому что Василий мерзавец или Самуил Абрамович какое-нибудь кровожадное чудовище, а потому что это такая должность – на такой должности никто долго не живёт. На случай таких вещей, как самовольные отлучки, хозяева дали всем самое строгое предписание. У профессионалов осечки не бывают, и никакой внезапно возгоревшийся пламень в бейцах тут не может никому служить оправданием. Слишком большие деньги до последнего времени стояли на кону, чтобы было время жалеть второсортный человеческий материал. Да никто его и не жалеет. Чего там жалеть. Бабы новых нарожают второсортных. Братьев, правда, новых подполковнику Вардамаеву бабы не нарожают. Но на хрена ему и вовсе нужен такой брат – позор один. Поэтому и приказал ему Абрамыч, покидая папочкину виллу, мочить всех, кто туда заявится, не спрашивая имени и фамилии: брат ли, дочка ли папина, полицейская морда или какой-нибудь террорист, да хоть и вовсе сосед, обеспокоенный некоторым количеством приехавших на виллу мужчин. Концы должны быть обрублены начисто. Обрубить и прижечь, чтобы новых не отросло.

Потому что ЦРУ на хвосте – это серьёзно. Это значит – уже значит – что маньянские наркобароны не увидят никакой подлодки, а высокое начальство в Генштабе не положит на свои тайные счета в иностранных банках никаких миллионов. Это значит, что будет громкий международный скандал, и высокому начальству достанется на орехи, а полковника Когана попросту сотрут в порошок. Если только ему не достанет ума исчезнуть бесследно. Раствориться в пространстве. Предварительно зачистив все концы.

Что касается хозяина виллы, то сеньор Ореза – оперативный псевдоним “папа” – свою миссию в этой игре и в этой жизни выполнил. Сеньора Орезу и этого боливийского шлемазла, которого угораздило так не вовремя сделаться зятем уважаемого экс-советника президента Маньяны, теперь кромсает своим ржавым скальпелем какой-нибудь местный паталогоанатом, извлекая из их кишок добрый килограмм свинцовых мармеладок, которыми от души накормили покойников два присланные хозяевами специалиста. В лицо этих специалистов Абрамыч не видел (и упаси Боже!), но, давая им инструкции, почувствовал, что они-таки серьёзные ребята. Теперь орудие их производства наверняка покоится с расплющенной казённой частью в каком-нибудь болоте, а сами они уже не первый час летят над океаном, потягивая виски и пощипывая за тохес смазливых пан-американских стюардессок.

Абрамыч поёжился. И попутного им ветра в спину и хвост, потому что они могли бы за нечего делать и его, бывшего советского еврея, будущего еврея просто, вслед за сеньором Орезой отправить малой скоростью в это подземное общежитие, куда жизнь-злодейка рано или поздно всем, кто поддался на её провокацию и выполз из своей мамочки, чтобы родиться на свет, выписывает ордера на вселение и бессрочное проживание. И не потому что почему-то ещё, а только потому, что кому-нибудь могло показаться, что Абрамыч свою миссию в этой игре тоже выполнил. В игре, но не в жизни.

Да нет, и в жизни тоже. Ведь ещё час-другой, и не будет на земле никакого Абрамыча. Перестанет существовать человеческая единица по имени Самуил Абрамович Коган, потомок Соломоновых первосвященников, имевших право входить в хранилище скрижалей как к себе домой. Обрезанная плоть Самуила Абрамовича своего существования не прекратит. Обрезанная плоть будет жить, только называться станет как-то по-другому, а как – мы таки никому не скажем, потому что никому этого знать не надо. А человеческая единица – прекратит. И возникнет новая человеческая единица. Она будет жить на берегу тёплого синего моря с волнами, на земле, освящённой тремя тысячелетиями бурной цивилизации, будет иметь свой домик и достаточно средств, чтобы не думать о добыче хлеба насущного проделыванием всяких опасных делишек. Хозяева прежней человеческой единицы будут искать на планете Земля эту новую человеческую единицу, чтобы идентифицировать её со старой. Но не найдут. Потому что старая человеческая единица сделала всё, чтобы все хвосты были подчищены.

Да стоит ли его вообще искать по всему свету? Не стоит. Он, конечно, знает кое-что, но он никому не скажет, господа жюри! Он будет тихо-мирно жить у тёплого моря на земле своих предков-первосвященников и никому никогда не скажет ни словечка. Зачем ему это надо?

Так думал, накручивая мили на кардан своего джипа, бывший Самуил Абрамович Коган, постепенно теряя свою личину и обращаясь в нечто новое, неведомое пока даже ему самому. Что приятно – что всё-таки последний грех на душу исчезающая в мареве человеческая единица не взяла. Не стал он стрелять в женщину из пистолета с накрученным на ствол глушителем. Пусть это делает Коля Вардамаев, Вася, кто угодно. До преклонных лет она всяко не доживет, но годы ей сократит не Самуил Абрамыч Коган, упокой Господь его виртуальный эквивалент.

В этот самый миг двумястами милями южнее настал здец3.14 ещё одной человеческой единице. Эта человеческая единица всегда неровно дышала к Агате, и теперь, в предпоследнюю минуту своей жизни, думала именно о ней, ни о ком другом.

Релампахо забаррикадировался в спальне Агаты, на вилле её папочки, куда его с товарищами опрометчиво отправил Мигель Эстрада. Стёкла во всех трёх окнах были выбиты, древнее зеркало будуара, обсаженное белыми лампами, рассыпалось под пулями, потолок и стены тоже понесли немалый урон. Релампахо мог передвигаться по комнате исключительно по-пластунски. На любую его попытку приподнять голову обложившие виллу стрелки реагировали кинжальным огнём по окнам, таким плотным, что у загнанного в угол боевика не было ровно никакой возможности им отвечать из своего “калашникова”.

Релампахо понимал, что жить ему осталось несколько секунд, что первая же граната, влетев в окно, разорвёт его на куски, и удивлялся, что этого до сих пор не произошло.

Теоретически Релампахо никогда не боялся умереть. Глупо бояться неизбежного. Да он и не хотел задерживаться на этом свете до старости. Прийти, сверкнуть, погаснуть – esto es suficiеnte, куда больше! Он и псевдоним себе выбрал соответствующий: relampajo[75]. Если он чего и боялся в этой связи, то, скорее, того, что вдруг испугается, когда настанет практический момент перебираться в мир иной. Но вот момент настал, и ему было не страшно. Для него было большим утешением сделать это не где-нибудь на просторах вселенной, а в комнате, где жила женщина, в которую он был безутешно влюблён и которую безуспешно пытался затащить в постель бесчисленное количество раз. Теперь, впервые в жизни проникнув в её абитасьон, он понимал, почему его попытки были заранее обречены на провал. Что мог он, бедный паренёк из нищей деревушки возле не менее нищего городишки Чимпальдинго, предложить ей, весьма богатой, как выяснилось, девице? Ничего он ей не мог предложить, кроме совместной борьбы за вселенское равенство и социальную справедливость.

Лёжа на полу, взяв голову в руки, весь засыпанный битым стеклом и ошмётками штукатурки, Релампахо улыбался этому странному капризу судьбы, которая привела его встретить последний час и миг в альков любимой женщины, связав, подобно древнему трагику, воедино любовь и смерть. Если это был не перст вышних сил, то что же?

Стрельба по окнам вдруг прекратилась.

– Эй, террорист! Хочешь сдаться?

Голос был хриплый, с сильным акцентом, говоривший произносил слова медленно, с трудом их подбирая. Но осажденного компаньеро это не интересовало.

– А можно? – спросил с пола Релампахо.

– Почему нет! Встань в окне с поднятыми руками и не шевелись, пока мы не войдём в комнату!..

– Дайте подумать! – крикнул Релампахо, про себя подумав: “Щас, разбежался… Так вы и дадите мне стоять в окне с поднятыми руками…”

– Думай шестьдесят секунд! – крикнули ему. – Потом кинем гранату!

Значит, мне жить ещё одну минуту, сказал себе Релампахо. И время пошло. Что ж, спасибо и на этом. В плен его брать никто не собирался, он был в этом уверен.

Собственно, он был всё ещё жив по чистой случайности. Альмандо, которого Побрезио назначил командовать акцией, велел Релампахо вылезти из машины метров за двести до ажурных ворот и подобраться к вилле с обратной стороны. Сам Альмандо и двое компаньерос подъехали к воротам. Командир вышел из машины и позвонил в звонок на столбе. Первая же пуля, вылетевшая из кустов, ударила ему в переносицу и швырнула на капот. Потом изо всех щелей повыскакивали какие-то люди и стали стрелять по машине из разномастных автоматов. Шквал огня изрешетил машину и сидевших в ней боевиков.

Релампахо в тот момент находился в пяти метрах от дома, поэтому он бросился к задней двери и проник внутрь помещения, хотя, наверное, нужно было попытаться добежать до зарослей и уйти через горы. Шанс сделать это, хоть и маленький, но был. В доме же никаких шансов уцелеть у него не оставалось. Совсем никаких. После хладнокровного расстрела Альмандо и компании ему было ясно: шутки шутить ребята с автоматами не собираются. Они, эти стрелки, не походили ни на полицию, ни на спецназ, ни на какую другую правительственную структуру. Кто такие – Релампахо не мог взять в толк. Чистые терминаторы. Да, впрочем, уже не всё ли равно, кто такие.

Бедолага влетел в дом и первым делом споткнулся о труп старика-филиппинца, что валялся на пороге. Это тоже отдалило его конец, потому что автоматная очередь пропорола пространство в каких-то десяти сантиметрах над его головой. Не раздумывая, он бросился вверх по белой лестнице и, ворвавшись в коридор, толкнул первую попавшуюся дверь.

И случилось чудо! Комната, в которой он очутился, оказалась комнатой его возлюбленной. Спасибо, Дева Мария, Карл Маркс и компаньеро Че! Спасибо, ребята.

Релампахо отнял руки от головы и в последний раз в жизни осмотрелся по сторонам. Здесь, стало быть, она и обитала. В этом интерьере, значит, и проходила её жизнь. Вот на этой кровати она спала. Интересно, трахалась с кем-нибудь или стеснялась при папочке?.. Наверное, стеснялась, наверное, как добрая католичка, делала это в машине или в горах на травке… Ну, дай Бог, дай Бог. Надеюсь, тебе было с ними хорошо. Надеюсь, никто из них, твоих богатеньких хахалей, тебя не обижал…

А в этом вот шкафу висела её одежда. А почему висела? Висит, висит, наверное, ещё и сейчас. Наверное, если открыть шкаф, то он увидит какие-то её тряпки, хорошо ему знакомые, в которых он видел её тыщу раз и больше, и как будет здорово умереть, зарывшись лицом в какое-нибудь родное платье, до сих пор хранящее её запах…

Релампахо приподнялся и попытался перебраться поближе к шкафу. Тут же в окно влетела незапланированная пуля и впилась ему в левое плечо, застряв в дельтовидной мышце. Ну конечно, подумал Релампахо, сдавайся теперь вам в плен. Рука онемела и перестала действовать. Боли не было. До боли ему дожить было не суждено.

Нет, до шкафа не добраться. Шкаф стоял напротив окна, в простреливаемом секторе. А вот столик под разбитым зеркалом – столик находился под таким углом к окнам, что, пожалуй, достать до туда пулей будет сложновато. Релампахо перевернулся на спину и пополз к будуару ногами вперед. Так ему не виден был кровавый след, оставляемый им на паркетном полу.

Да, будуар, как он совершенно правильно предположил, оказался вне зоны обстрела. Ему даже удалось сесть, прислонившись спиною к стенке. Он открыл верхний ящик.

Вот досада – никаких тряпок!.. Пудреницы, деньги, книжки, презервативы, всякая мелочь… Тампоны. К сожалению, новые. Он предпочел бы использованный. А что ему делать с новыми? Разве только к ране приложить. Но теперь – зачем это ему?..

– Эй, террорист! – закричали снизу. – Ты сдаешься или нет, мать твою так растак!?.

Кто знает, убьёт его граната сразу или только покалечит, подумал Релампахо. А если встать – то это будет наверняка.

– Сдаюсь! – крикнул он.

– Тогда вставай в окне с поднятыми руками!

– Сейчас, встаю!

Релампахо судорожно открыл нижний ящик. Ничего. Пусто, как на северном полюсе. Ну, хоть одна какая-нибудь тряпочка! Хоть носок! Он заглянул под столик. Ничего. Грёбаная аккуратистка!..

Он встал на колени, дотянулся до кровати и потащил на себя простыню. Но сил стащить её с кровати уже не было. Тогда последним движением он подтянул к кровати себя и уткнулся в мягкую белую материю своей чумазой физиономией. О чудо! – она, едва уловимо, но всё-таки пахла Агатой! А может, ему это только показалось.

Тут же килограмм раскалённого свинца влетел в окно и превратил его голову в винегрет.

Глава 37. Тройной христос

Резидентура – это вам не склад готовой продукции на гондонной фабрике, не оптовая база по торговле памперсами и сникерсами; проверка из Центра нагрянула вполне неожиданно.

Сучонок привёз из Теуакана полицейский рапорт с места происшествия, паспортные данные обоих покойников и заверил Батю в том, что растерзанный горячими крупнокалиберными зверьками бывший человек в Теуканском морге действительно есть не кто иной, как 4F-056-012, потому что, хоть морда у трупа и расквашена до неузнаваемости, зубы у трупа находятся в идеальном состоянии: белые, крупные, хоть вынай их за ненадобностью и пересаживай себе. Бурлак, не откладывая в долгий ящик, сактировал бывшего старшего лейтенанта Генерального штаба ВС РФ Ивана Пупышева и первой же диппочтой отправил акт с прочими документами в Центр.

Только было кое-что, заставившее Бурлака на минуту похолодеть. Известие о том, что 4F-056-012 успел обжениться с этой террористкой. Теперь-то уж точно возьмут за афедрон, и – на Хорошёвку, подумал Бурлак. Афедрон ни слова не возразил.

А на Хорошёвке – известное дело: хоть криком кричи, что, дескать, я не страж нелегалу своему, хоть плачем плачь, что больно, хоть смехом смейся, что смешно – ничего не поможет. Скрыть от Центра факт женитьбы невозможно: во-первых, сучонок уже взял себе на заметку связь 4F-056-012 и бывшего советника по нацбезопасности, да уже и отправил куда надо эту свою сраную заметку; во-вторых, уже и привезённая сучонком местная газетёнка прописала на третьей странице о том, что бывший советник расстрелян находясь в одной машине со своим зятем; всё это и вообще могло бы вылиться в громкую газетную сенсацию, если бы не чемпионат континента по футболу, открывавшийся в Маньяна-сити буквально на следующий день.

С чемпионатом подвезло: и материал про двойное убийство дальше третьей полосы не пошёл, и есть чем соблазнить нагрянувших полканов, чтобы не торопились прежде времени человеческий фактор в сторону откинуть. И вообще страна Маньяна во время футбольных чемпионатов вся поголовно сходит с ума, вся от нищего индейца, подтирающегося горстью песка посреди пустыни Лос Кабайос, до Бенито Вулворта Третьего, нынешнего хозяина холдинга “Фирменные магазины Вулворта”.

Чем-то надо прикрыть эту дурацкую женитьбу. А чем – Бурлак пока не придумал. Ладно, когда возьмут за афедрон, тогда и придумается что-нибудь. Спросят – ответим. Пускай пока спросят. Может, всё и обойдется.

При советском режиме резидентуру трясли проверками никак не реже чем раз в четыре месяца, и трясли всерьёз. Бурлак ещё помнил времена, когда во главе такой комиссии обязательно приезжал член ЦК, понимавший в шпионаже не больше, чем Штирлиц в лесбиянстве, но в каждую щель свой поганый партийный нос сующий. Потом ЦК упразднили, страну просрали, армии указали место за парашей, и проверки, хоть и не прекратились, но приобрели характер формально-коммерческий – положительных эмоций в жизнь росзагранслужащих не привносили, но и пугать особенно никого не пугали.

Но кто знает, чего ждать от этих?.. Если они нагрянули действительно по сигналу сучонка, так и ничего хорошего…

А может, и плевать.

Один из полковников, Саша Ноговицын, ровесник Бурлака, был последнему хорошо знаком, поскольку приезжал сюда, в Маньяну, со всякого рода проверками и поручениями раз, наверное, десять. Двух же других Бурлак видел впервые. Более того, его намётанный взгляд не определял в них принадлежности к высшей армейской касте – добывающим офицерам разведки. Одного из них ещё можно было с некоторыми натяжками записать в отставные спецназовцы, другой же был вовсе непонятного роду-племени. Хотя, когда прозвучала его своеобразная фамилия, Бурлак вспомнил: да, приходилось слышать пару раз. Полковник Гарвилло был знаменит на всё Второе главуправление своими яростными похождениями по бабам.

– Ну что, Владимир Николаевич, – сказал, усаживаясь в кресло, полковник Ноговицын. – Непорядок у тебя, говорят, в конторе. Нелегалов тут твоих кладут, говорят, по-чёрному из пулеметов…

– Все под Богом ходим, – усмехнулся Бурлак разбойничьей усмешкой. – Терроризм тут у нас, понимаешь… Рассадник…

– Знаю, знаю, – ответил Ноговицын. – Терроризм, инфляция, наркомания, проституция. Как, впрочем, и у нас.

– Ну, уж не так всё страшно, – сказал Бурлак. – Я читал в местных газетах, что там у вас этот, лысый в кепке – всё отстраивает заново, красоту, говорят, наводит, памятники какие-то…

– Ага, – сказал Ноговицын. – Живем как беженцы в музее. Домой с наступлением темноты пробираешься оврагами, как кандагарский партизан. Прячась за теми самыми памятниками. Думали, у тебя тут покой и тишина, ан нет, и здесь разборки, и здесь стреляют…

Зубы заговаривает, гад, подумал Бурлак. Два других полковника, помоложе, печально покивали головами: дескать, да, разочаровываешь ты нас сильно, страна Маньяна, и ты, Володя, маньянский резидент, разочаровываешь сильно, потому что порядка здесь ни хера навести не можешь…

– Я там, вроде, выслал с рапортом все документы по этому делу… – сказал Бурлак.

– Документы твои я читал. По документам к тебе претензий нет.

– Понятно. А по чему есть?

– Да пока ни по чему нет, – сказал Ноговицын с некоторой обидой в голосе. – Почему они обязательно должны быть, претензии? Что ты нас так неласково встречаешь, твою мать? Как врагов…

– Нервный ты стал на этой работе, Володя, – попенял резиденту Юра Гарвилло. – Слова тебе не скажи.

Третий полковник, Игорь Клесмет, краснорожий амбал весом сто тридцать пять кило с выпирающими из орбит от избытка здоровья глазами, ничего Бурлаку не сказал, только посмотрел укоризненно.

Действительно, что это я, подумал Бурлак с облегчением. Ребята оттянуться приехали, расслабиться, футбол посмотреть, а я им – документы в морды сую… Пугливый стал, как трепетная лань. И бестолковый вдобавок как новобранец Хуйдайбердиев…

– Станешь тут нервным, – издал он добродушное бурчание. – Ладно, братцы, вы, наверное, сюда по делу приехали, работать. Так вот, у вас есть три часа. Советую сосредоточиться и на глупости не отвлекаться.

– Три часа?.. – удивился Ноговицын.

– А потом что? – поинтересовался Гарвилло.

– Баня, – сказал Бурлак и поднялся из-за стола. – И покушать чуть-чуть организуем. Оно, конечно, можно бы всё это устроить и завтра, но завтра у вас времени не будет – чемпионат футбольный начинается. Так что пойду я распоряжусь. Заодно и насчёт билетов футбольных. Вы тут сами располагайтесь, запирайтесь и работайте. Если какие бумаги понадобятся – Гришка, пятый шифровальщик, всё предоставит. Личный состав уже собирается. Я сам подойду через часок – если какие вопросы ко мне возникнут.

– О це добре! – крякнул Клесмет.

– Наш человек, – с гордостью в голосе сказал Ноговицын. – Я же вам говорил, что кто-кто, а Володя Бурлак службу туго знает!..

– Я думаю, за три часа управимся, – наморщив лоб, сказал Гарвилло.

– Хрен ли там не управиться! – хором поддержали его оба полковника.

Бурлак вышел из кабинета.

Гришка, увидев его, вскочил по стойке смирно, выкатил на Батю пустые глаза. Бурлаку в последние дни всё было недосуг его “примерно высечь” за непочтительность, но Гришка не был бы Гришкой, кабы не умел делать вполне конструктивных выводов из вполне неконкретных явлений природы, к каковым явлениям относится и модуляция колебаний бровей начальства, заданная функцией его умонастроения.

На улице Такубайя с Бурлаком случилась неприятность, какая время от времени случается с мирными дипломатами. Не успел он выехать за ворота посольства, как спереди и сзади к нему пристроились две “шеви новы” с метровыми антеннами на капотах, в каждой из которых сидело по два мордоворота в белых рубашках и чёрных очках. И это было ещё не все: сворачивая вместе с эскортом на кайе де Кондеса, он заметил ещё какой-то серый автомобиль, который отъехал от тротуара и последовал вслед за ними.

Обложили, суки, усмехнулся Бурлак. Обложили со всех сторон, как хозяина в берлоге. И то сказать – сколько можно бегать от наружки, хватать птицу фортуну за перьевой наджопный вырост? Давно пора было обложить…

Пора-то пора, да только за билетами теперь не съездишь. А он и выехал затем, чтобы купить заезжим полканам билеты на завтрашнее открытие футбольного чемпионата. Был у Бурлака знакомый букмекер, через которого он изредка – чё греха-то таить! – поигрывал с переменным успехом в спортивный тотализатор. Для уважаемых клиентов у букмекера бывали и билеты на авторитетные спортивные мероприятия, причём продавал он их уважаемым клиентам со значительной скидкой, из чего Бурлак заключил, что билеты эти изначально были вовсе бесплатные, из каких-нибудь благотворительных фондов. Да только покупать сейчас билеты на глазах у всей маньянской контрразведки – верный способ засветить проверяющих. Русский резидент покупает три билета – а кто это у нас сегодня приехал из России? и направился прямо в посольство? в количестве трех человек? А, вот они, пожалуйста: руссос туристос сеньоры Ноховице, Гарвильо и Клесметт. Добро пожаловать, сеньоры, в наш дивный край, наш курортный рай!.. Через полчаса в недра контрразведки лягут три досье. На титульных листах резолюция аналитического отдела: “Может, и не разведчики. Может, и впрямь невинные туристы. Но маловероятно.” Через год эти досье выкрадет какая-нибудь малазийская сигуранца и в стране под романтическим названием Берег, блин, Слоновой кости загонит за пару тысяч тугриков монгольскому резиденту, который в знак доброй воли за три канистры бензина и четыре билета в бордель для белых продемонстрирует их российскому коллеге. Вот тогда батьку Бурлака отыщут, где бы он не спрятался от коллег, и подвесят за афедрон аккурат к потолку. Афедрона было жалко. Батьку Бурлака тоже.

Придется незаменимого Машкова на стадион слать, да выкладывать за билеты полную цену. Ладно, спишу, когда они уедут. И не такое списывали.

Все-таки у гэбэшников дело лучше поставлено. Там, если уж проверка, то целая делегация всякого мудачья приезжает. Ну, да у них и финансирование на уровне. Это армия никому на хер не нужна, пока не понадобится родину от врага защитить. А всякого рода преторианцы – всегда в цене у плутократов. Поэтому в ГБ всю жизнь и работают добровольцы. А у нас – тот, кого страна себе на службу призвала.

Ну что, бляди, вцепились в пятки старому полкану?.. Сейчас вы у меня зубами-то клацнете… Сейчас…

Как говорил Ла Рош-фуко, в каждом настоящем военном живет не до конца исправившийся уличный хулиган. Доехав до площади Трёх Культур, Бурлак вышел из машины, восемь раз оглянулся и заперся на три минуты в круглой кабинке муниципального туалета. Выйдя оттуда, он с чувством глубокого удовлетворения сел в машину и вернулся в посольство. Просачиваясь в щель между двумя блочными пятнадцатиэтажками, он увидел в зеркальце заднего вида, как одна из “шеви нов” подлетела к сортиру, из неё выскочил мордоворот и ворвался в круглую кабинку, оттолкнув и до смерти напугав направлявшуюся туда же безобидную старушку.

– Гвоздато, ох, гвоздато! – пел Юра Гарвилло, выскрёбывая свой выпирающий наружу белый живот красной мыльницей. – Банька у тебя, Володя, на славу. Даже в гельсингфорской резидентуре, я тебе скажу по секрету, такой баньки нету. Эх, сюда бы ещё Сонечку из отдела “Д” – спинку потереть – потом можно ложиться и помирать, потому что уже не будет мучительно стыдно за то, что жизнь, данную тебе один раз, да и то в ощущениях, прожил как-то не так…

– Подотдел “Б” отдела “Д”? – пробно спросил Бурлак.

– Пора, пора загранрезидентурам женским персоналом обзаводиться, – солидным басом сказал Ноговицын. – Америкосам можно, бундесам – пожалста, а мы – всё как не белые люди…

– Баня без сестры-хозяйки – всё равно что сапог без портянки, – сказал Гарвилло, пытаясь дотянуться мыльницей до лопаток. – Блестит, а не пахнет…

Ноговицын на это переглянулся с Клесметом, и оба заржали.

– Вы чего? – удивленно спросил Гарвилло.

– Ты когда последний раз сапог-то видел, крыса штабная? – спросил Ноговицын. – Не говоря о портянке…

– Злые вы, – сказал Гарвилло, яростно скребясь. – Ну вас. Лучше пускай Владимир Николаевич нам доложит, где тут у него новый магазин по продаже резиновых женщин специально для бывших советских граждан…

– Что?.. – удивился Бурлак. – Каких ещё резиновых женщин?..

– Недавно открыли, – сказал Гарвилло сделав честные глаза. – Реклама была по телевизору…

– Но почему для бывших советских?..

– Потому что с мечом, – сказал Гарвилло.

– И с оралом! И с оралом! – встрял багровый Клесмет.

– Мне перзамглавупра заказывал привезти. Слово офицера. Он до разведки автобатом командовал. Теперь старый стал – говорит, только запах резины и возбуждает…

Когда все отхохотались, Бурлак вышел в предбанник проверить, как там обстоят дела с выпивкой и закуской. Тридцать пять минут, положенные по регламенту на первый, трезвый заход в парилку, подходили к концу.

Бойцы постарались как следует. Бассейн наливался чистой прозрачной водой. Посол, конечно, опять возбухнет по поводу счетов на воду и электричество, ну и хрен с ним; кто знает – не в последний ли вообще раз гуляем. Широкий деревянный стол был вымыт с мылом и застелен относительно чистой белой скатертью. Водку из посольского магазина и пиво “Корона” из лавчонки на станции метро до поры до времени упрятали в холодильник.

Среди закусок царил полный космополитизм. Хот-доги из ближайшего фастфуда соседствовали с такхосами, за которыми Машкову пришлось сбегать на улицу, на угол, где десятилетний паренёк Фелипе имел свой бизнес в виде лотка и жаровни. Присутствовало и что-то мясное, остро-национальное, потому что не побаловать гостей местной экзотикой было никак невозможно. Впрочем, без привычки они много этого добра в себя не употребят, и поэтому посреди стола розовел знатный шмат копчёного сала, а рядом с ним бдили две буханки бородинского хлеба, привезённые из Москвы опытным загранездоком полковником Ноговицыным. Остальное пространство стола было заполнено овощами, фруктами, зеленью, коварными маньянскими приправами, да пустыми до поры гранёными стаканчиками.

Хлопнула дверь парилки, и кто-то, сопя, полез в бассейн, куда воды налилось пока чуть выше колена. Бурлак выглянул и разглядел в тумане Игоря Клесмета.

– Как оно вообще? – спросил Бурлак.

– Как на Чёрном море, – отозвался Клесмет, тщетно пытаясь упрятать своё огромное тело под сорокасантиметровую толщу воды. – Знатно-с!..

Бурлак вошёл в парилку. Гарвилло всё скребся. Между ним и Ноговицыным шёл какой-то разговор, потому что Гарвилло взглянул на вошедшего хозяина с фальшивой улыбкой и продолжал, обращаясь к Ноговицыну

– Так ты, Сашок, опять всё перепутал. Как школьник, право. Вагинизм – это как раз хорошо. Вагинит – вот что плохо…

Пошла игра, подумал Бурлак и сказал:

– Ну что? Погрелись снаружи, теперь можно и изнутри погреться?..

– Пора, пора, – сказал Ноговицын. – А то тут уже сыро стало…

– Сейчас, я бойцов кликну – приберут, – сказал Бурлак и вышел.

Гришка с четвёртым шифровальщиком Колькой Мягковым в тапочках топтались на лестнице, ведущей наверх, в танцкласс.

– Подтереть надо в парилке, – сказал им Бурлак. – И проветрить. Пошли, покажу.

Ноговицын с Клесметом сидели, отдуваясь, по грудь в воде, плескали на себя ладошками. От их тел в воздух поднимался пар. Зеркала запотели.

Дверь парилки раскрылась, оттуда выскочил розовый Гарвилло и, зажав в горсти своё легендарное хозяйство, прыгнул с бортика в воду, на лету дрыгая ногами. Когда он задницей соприкоснулся с кафельным дном бассейна, его физиономия сперва удивленно вытянулась, потом сморщилась, а довольные коллеги встали на ноги, поднявшись над мелкой водой, как каспийские буровые.

– Лихо летаешь, Юрик, – сказал Ноговицын.

– Шасси забываешь выпускать, – намекнул Клесмет на содержимое Гарвилловской горсти.

– Гады, – беззлобно простонал Гарвилло.

Бурлак впустил в парилку Гришку со шваброй и вошёл сам. Дверь в нужном месте была снабжена резинкой и закрывалась автоматически.

– Ну что? – шепотом спросил Бурлак. – С кем они беседовали, покуда меня не было?

– Ни с кем, – сказал Гришка.

– А какие бумаги требовали?

– Никаких.

– Что же они делали три часа?

– Ничего. Кофе пили. Смеялись. Анекдоты травили.

– И всё?

– И всё.

Озадаченный Бурлак вышел из парилки. Гости удалились в комнату, где был накрыт стол. Мягков бегал вокруг бассейна со шваброй в руках.

Странная какая-то проверка. Обычно проверяющие уединялись с каждым из работников резидентуры по отдельности, подолгу вели расспросы, рылись в бумагах, сличали печати на сейфах, пересчитывали листы в учётных журналах. А эти что приехали проверять? Температуру воды в бассейне? Может, они перенесли проверку на завтра? Но тогда зачем было сваливаться как снег на голову?

Непонятно.

Или это конвой, опять похолодел Бурлак. Возьмут под белы рученьки, вколют в вену эликсир “Блаженство” и – на Родину, зело соскучившуюся по одному из пропащих своих сыновей. Недаром этого здоровяка Клесмета прислали…

Нет, так это не делается. Даже в наши неказистые времена. Процедура эвакуации продумана и отработана до тонкостей. Всё происходит гораздо аккуратней.

Опять я мнительностью занимаюсь, вздохнул Бурлак. Нервы, нервы. Надо выпить и расслабиться.

Гости, замотав чресла в накрахмаленные простыни, сидели за накрытым столом. К яствам никто не прикасался, в холодильник за выпивкой не лез. Ждали хозяина. Гарвилло травил очередную байку на известную тему, Ноговицын с Клесметом хихикали и внимали.

– …Во второй раз прихожу к этой лахудре. Расстёгиваю штаны. Она снимает очки, берет лупу, рассматривает мою шишку со всех сторон. Сложный случай, говорит, у вас, молодой человек, если даже примочки не помогают… Попробуем притирания… Выписывает рецепт. Примерно через неделю мне Светка говорит: извини, по тебе ничего не ползает?.. Я помчался в ванную, глянул… Мать честна!.. Их там как в Думе депутатов… Бегу к врачихе. Она как меня увидела, очки уронила. Что, говорит, и притирания не помогли?.. Я кричу, какие к такой-то матери притирания, когда у меня там вши!.. Она берет лупу, в третий раз осматривает со всех сторон мою шишку, потом говорит: ну да, лобковые… Чуть я её, братцы, не убил, дуру слепую.

– И как? – поинтересовался Клесмет. – Вывел?

– Да вывел. Вывел я их, конечно. Но ведь за то время, пока я к этой врачихе бегал шишку демонстрировать… и – Ленка, и – Катька, и – Светка, и – Машка, и – Кристинка, и – Сергей Трофимыч…

Полковники заржали.

– Что вы ржёте, сволочи? – сказал Гарвилло. – Сергей Трофимыч – это Светкин муж!..

Бурлак достал из холодильника водку, открыл пару бутылок, налил каждому по ободок и кивнул Ноговицыну:

– Тебе слово, Саша.

– Ну что, – сказал Ноговицын и поднялся на ноги, взяв в руку стакан. – Жизнь наступила сами знаете какая. Живем как в гареме: знаем, что вы…, не знаем, когда. Тем приятнее вспомнить, что есть ещё на планете Земля, пускай даже на обратной её стороне, заповедные места, где тебя встретят как человека, с душой, в баньке попарят, стакан нальют. Честное слово, Володь, ты сам не знаешь, как это сердце греет, особенно после всего говна, которое нам в Москве бидонами скармливают. Так что выпьем, ребята, за Володю Бурлака, за его радушие, за его теплоту душевную, а главное, за его стойкость и верность долгу, потому что хоть и хороша страна Маньяна, а без Володи Бурлака ей бы тут не стоять; без Володи Бурлака её давно бы сожрали американские империалисты…

Полковники встали и выпили до дна не поморщившись. Стаканы бить не стали, потому что все были босиком. На закуску никто не набросился: штабной офицер, может, противогаз от буссоли и не отличит, но приличия понимает. Сели, подышали носом; потом Гарвилло сказал:

– Красиво доложил, слушай! Можно подумать, не Академию Генштаба кончал, а факультет прикладной эстетики…

Бурлак уже наливал по второму кругу, на этот раз – не по целому стакану, а по две трети.

– А хорошо пошла, проклятая!.. – с искренним чувством воскликнул Игорь Клесмет и не выдержал: взял с тарелки веточку укропа.

– Говори ты, Юра, – сказал Ноговицын. – Твоя очередь.

– Ну, что тут сказать, – Гарвилло взял свой стакан и поднялся, закинув край простыни на плечо. – Как известно, три удовольствия даны мужчине: резать мясо, жевать мясо и тыкать в мясо своим тем что у него есть. Так вот: за то, братцы, чтобы резалось, жевалось, тыкалось и вообще хотелось как можно дольше, больше и разнообразнее!..

– За неразборчивость в половых связях, короче! – резюмировал Ноговицын.

Все встали, чокнулись стаканами и дружно выпили.

– Почему же обязательно неразборчивость? – спросил Гарвилло, зажевав водку салом и чёрным хлебом. – А впрочем, и за неразборчивость. Кому нужна эта разборчивость, когда живем один раз? А женщин плохих не бывает. Бывает мало водки. Бывает много водки. А женщины – все хорошие.

– Оно так, – сказал Ноговицын и назидательно поднял вверх вилку с надетым на неё куском маньянского жаркого. – Да только не всякий, у кого снизу п… подвешена, имеет право женщиной называться!..

– Стратегия мышления низшего типа, – выдавил Клесмет из глубин своего необъятного организма.

– Ну что, по третьей нальём? – спросил Бурлак. – Или ещё погреемся?

– Погреемся! – сказал Клесмет. – Куда спешить? Да и воды ещё в бассейн столько не налилось, чтобы Чёрное море сделать.

Бурлак не понял, как и зачем нужно делать Чёрное море, когда под боком сразу два разных океана, но переспрашивать не стал, а направился вслед за остальными в парилку.

До “Чёрного моря” дошло дело только после четвёртого захода в парилку. А после третьего – затеяли нырять в бассейн спиной вперед.

Воды уже налилось достаточно. От бортика до поверхности было около метра. Один нырял, остальные сбоку следили, чтобы спина оставалась прямая. Если ныряющий сгибал спину, прятал голову в плечи или выставлял вперёд задницу – нырок не засчитывался.

Руки надлежало раскинуть в стороны. Такой способ ныряния назывался “христос”. Как и следовало ожидать, хуже всех “христос” получался у Бурлака. Как он ни старался, а всё равно плечи его сгорбливались, руки смотрели не в стороны, а вперёд, что же касается задницы, то задница и вовсе вела себя непредсказуемо: то вертелась как ей вздумается, а то выворачивалась куда-то вбок.

Владимиру Николаевичу стало обидно за свою немощь, и он плюхался и плюхался с бортика, пока отбитая о воду спина вся не посинела, а своевольная задница не начала отчаянно чесаться.

Наконец, сосредоточившись из последних сил, ему удалось совершить приличный “христос”, и его товарищи, которым уже поднадоело это ныряние и хотелось выпить, разразились бурными искренними аплодисментами, комплиментами и разными обнадеживающими словами с непременной сексуальной подоплекой.

Напоследок в честь новообращенного Бурлака полковники исполнили коронный номер – коллективный прыжок “тройной христос”. Они втроём влезли на бортик, встали спиной к бассейну (Клесмет – в центре), по команде Ноговицына дружно растопырили руки в стороны и медленно-медленно упали в воду прямыми спинами вперед.

Бурлак так расчувствовался, что, не дожидаясь, пока бравые ныряльщики вылезут из воды, побежал к столу бегом и налил по полной каждому. Затем он так долго вымучивал какой-то сверхлюбвеобильный тост, что даже сам себя застеснялся, и оборвал его, не закончив, после чего опрокинул в себя стакан, взял на нож кусок сала и попытался в уме умножить 3974 на 2967, но ему помешал Игорь Клесмет.

– Сало надо брать исключительно руками! – взревел он как истребитель, на форсаже уходящий от стаи стингеров. – И тот не военный, кто так не делает! В одну руку – сало, в другую – хлеб!

– А стакан куда же? – ехидно поинтересовался Юра Гарвилло, явно имея в виду какую-нибудь похабщину.

– Стакан – в зубы! – ответил Клесмет. – Вот так!

Он зажал в зубах край стакана, из которого только что выпил, и протянул обе свои клешни к середине стола. Едва он дотянулся до сала, как стекло в его зубах хрустнуло, осколки брызнули в разные стороны, стакан с откушенным краем упал на пол, но не разбился, а укатился куда-то. Клесмет выплюнул изо рта остаток стакана, взял руками хлеб и сало и принялся всё это активно жевать.

– Ты, Игорь, тоже, я гляжу… с факультета прикладной эстетики, – заметил Гарвилло.

– Да хоть… с прикладной педерастики! – вострубил Клесмет, прожевавшись. – Какая беда?..

– Пойдем, ещё погреемся, – предложил ему Гарвилло. – Уж больно хороша у Володи парилка.

– Щас, – сказал Клесмет. – Дай дожую.

– Пойдем, пойдем. А то пора уже “Чёрное море” делать, а мы ещё не допарились…

Клесмет встал во весь свой гигантский рост и заревел на всю резидентуру:

– Я вам сейчас покажу, на хер, Чёрррное море, потому что вы, блин, ни херрра не видели Чёрррного моря!!!

Гарвилло уволок его в парилку.

– Не перевелись ещё богатыри на земле русской, – сказал Ноговицын, высасывая из скорлупы какой-то маньянский деликатес.

Бурлак и подумать ни о чем не успел, а уже в одной руке его сама собой очутилась ложка, а в другой руке – горбуха “бородинского”. Ложкою он зачерпнул крепчайшего полужидкого чили, намазал его на хлеб, посолил и отправил в рот. Ноговицын, с любопытством наблюдавший за его действиями, протянул ему открытую банку ледяного пива.

– Уважаю, – сказал он Бурлаку. – Старая школа.

– Я тебя слушаю, – птичьим голосом сказал Бурлак, вытерев слезы с лица.

– Дело такое, – сказал Ноговицын. – Ребята завтра с утра испарятся. На три дня. В четверг вернутся. Если что – они здесь, в хате. Работают на проверке. Ври что хочешь, но до утра четверга нужно продержаться. Кровь из носу.

– Ну, это организуем, – сказал Бурлак.

– Вот и хорошо. Значит, если всё пройдет гладко, твой бакшиш – три тысячи баксов. Окей?

– Баксов – это долларов?

– Их.

– Ну, окей.

– Ровно в четверг к обеду лягут на твой счёт. Могу наличманом, если хочешь. Но твои люди тоже ничего не должны заметить. То есть, должно постоянно ощущаться всем персоналом присутствие нас всех троих. Если что – чтобы они под присягой поклялись, что мы все здесь были. Я понятно объяснил?

– Вполне.

– Договорились?

– Насчёт меня – нет проблем. Насчёт моих людей – боюсь, возникают трудности… за те же деньги…

– Как! я не сказал?..

– Не сказал…

– На тебя, Володя, ведь сигнал поступил серьёзный. От твоего зама. Очень серьёзный. По прежним временам – уже был бы тебе здец3.14. Окончательный и бесповоротный. Но и по нынешним временам он недалеко отсюда бродит. Так вот – сделай мне хорошо, Володя, и я в четверг тебе подарю эту бумажку. С собственноручной подписью мерзавца. Ну как?

– Договорились.

Ноговицын налил по чуть-чуть себе и Бурлаку. Они чокнулись и выпили молча, глядя друг другу в глаза, как стосковавшиеся голубки.

Хлопнула дверь, раздался могучий плеск, и грозный бас заревел:

– Я вам сейчас покажу, на хер, Чёрррное море, потому что вы, блин, ни херрра не видели Чёрррного моря!!!

Бурлак с Ноговицыным поспешили к бассейну. Вода доходила Игорю Клесмету, стоящему ровно посередине бассейна, до ключиц. Огромными руками он с силою колыхал воду: вперёд-назад, вперёд-назад.

– Присоединяйтесь!!! – крикнул он подошедшим полковникам, багровея от натуги.

Бурлак недаром сожрал маньянского соусу: быстрый взгляд, которым обменялись Гарвилло с Ноговицыным, мимо его внимания не проскочил.

– Ну же!!! – вскричал Клесмет.

Волна, которую он поднял, уже перехлёстывала через бортик и растекалась по кафельному полу.

– Набрызжем мы тут тебе, Володя… – виновато сказал Ноговицын.

– Ничего, бойцы подотрут, – сказал Бурлак.

– Ну, тогда прыгаем?..

– Прыгаем.

Они прыгнули в бассейн и теперь раскачивали воду в восемь рук.

– Я вам сейчас покажу, на хер, Чёрное море, потому что вы, блин, ни херрра не видели Чёрррного моря!!! – опять заорал Клесмет.

– Ни хера не видели!!! – завопил Гарвилло. – Чёрного моря!!!

– Не видели ни хера!!! – крикнул Бурлак и сам себе удивился.

Воды в бассейне заметно убавилось. Чтобы волна оставалась прежней высоты, полковникам уже недостаточно было стоять на месте и двигать руками. Им теперь приходилось синхронно с движением водной толщи бегать от бортика к бортику. По очереди они, высоко подпрыгнув, падали на воду и по нескольку секунд качались на созданной их усилиями волне.

Вода растекалась по полу, по багровым рожам растекалось блаженство.

Глава 38. Ольга Павловна учиняет гадость

Конечно, нация вредная и на земле вполне излишняя, размышляла Ольга Павловна, выходя на обочину и голосуя такси. С одной стороны. Но с другой стороны – ведь недаром писал кто-то из этихъ, прошлого века, что жидам для того шкуру на конце обрезают, чтобы там Божий ангел селился; потому так сладко, так сладко нынче ночью Маркуша меня отодрал.

Теперь нужно бы на работу, но работа подождёт, а сначала – к Полине в Киноцентр; эту дуру Ольге Павловне после безудержного Марка или какого другого хорошего любовника всегда было особенно приятно видеть, оргазмически радостно было рассказать ей о прошедшей ночи, об урагане страсти, о бешеном огненном коне, на котором они с Марком, сплетясь ногами, телами, сиськами, всем чем только можно, скакали и резвились в рассветных небесах под грозовыми тучами.

Полина захлопает коровьими глазами, глаза нальются чёрной влагой, голос от зависти дрогнет и пропадёт в хрип и кашель, они примут под кофе коньяку, покурят длинных чёрных сигарет, Полина от обиды соврёт что-нибудь, жалкая, зная, что ей не верят ни на грош, рандеву оборвётся в ничтожные заклинания о погоде, а может, Ольга Павловна, чтобы окончательно досадить лучшей подруге, добьёт её рассказами о своих маньянских похождениях, а может, и пощадит, потому что и одного Марка вполне хватит, чтобы Полина потеряла покой и сон на две недели вперед.

Свежо предание о том, что не так давно ещё они снимали кавалеров на пару, и трахались синхронно, на соседних койках, в момент оргазма пожимая друг дружке руки, а верится с трудом. Потому что Ольга Павловна какая была всю жизнь баба-ягодка, такая и осталась, если не стала ещё слаще. А Полина – нет, Полина не нашла в себе воли противостоять мучному и сладкому, не нашла в себе силы поменять жиры на углеводы, она отрастила себе курдюк шире плеч (афедрон, как душки военные говорят), а сами плечи у неё, как и курдюк, свисли вниз, глаза стали круглые и пустые, и на объект чьих-нибудь сексуальных вожделений стала похожа менее, чем каменный хулиган, грозящий булыжником церителиевскому зоопарку, похож на освобождённого партийного активиста.

И всё же я добрая баба, улыбнулась про себя Ольга Павловна, развалясь на заднем сиденье жёлтой “соньки” с рекламой “Кремлёвской водки” на крыше. Добрая я, добрая. Возьму и куплю Полине мальчика. На постоянку, чтобы два раза в неделю приходил и трахал. Если Юрочка с Игорьком благополучно съездят, тогда хватит денег на целый полк мальчиков, на целый легион лучших мальчиков города Москвы и прочих блядских окрестностей. Бери, Полина, пользуйся – не жалко для лучшей подруги ничего! Да, так и сделаю. Пойду в магазин “Мальчики” и попрошу взвесить три центнера самых лучших. Только где этот магазин? Там же, где тусуются педерасты и прочие маргиналы? Ольга Павловна не знала, где в Москве находится магазин по торговле мальчиками. Она вообще не касалась этой индустрии. Ей и не к чему пока было: любовников хватало, причем разных, от еврея до генерала. Если бы не сочувствие к подруге, ей вообще мысль о наёмных любовниках в голову бы не пришла.

Машина легко шла вдоль развороченных тротуаров омолаживающейся столицы, вдоль бесконечных её развалин и строительств, бомжатников её, дворцов, диких рынков, разбитых и взорванных автомобилей, шлюх и нищих, барыг, арбузных развалов, ментов, пугающих мирного жителя своим невероятным количеством, ротвейлеров на газонах, ларьков и бутиков.

С некоторых пор, возвращаясь по утрам от неистового Марка, Ольга Павловна не решалась пользоваться общественным транспортом. Как-то после такой вот самозабвенной ночи она рискнула поехать на метро, взялась за круглый железный поручень – и немедленно кончила, да так бурно, что какая-то оказавшаяся поблизости пожилая тётка с сумками в ответ толкнула её и нещадно выматерила. С тех пор – только такси.

– Простите, молодой человек, вас как зовут? – обратилась она к таксисту, смазливому кучерявому парню лет двадцати пяти, длинному, гибкому и тонкому.

– Максим, – ответил таксист. – А вас?

– Ольга Павловна. Я вам хочу задать вопрос, если позволите.

– Отчего же, – сказал Максим. – Если знаю ответ – отвечу.

– Московские таксисты знают всё.

– Ну уж и всё, – заскромничал Максим.

– Во всяком случае, так обстояло дело во времена моей молодости.

– Да вы прибедняетесь! – сказал Максим.

– А вы – льстите бессовестно.

– Вот и договорились, – сказал Максим. – В чём же ваш вопрос?

– Мой вопрос вот в чём… Где… Не знаю даже, как сказать…

– Да говорите как есть, не стесняйтесь, – сказал Максим и выключил вмонтированную в приборную доску рацию, которая всю дорогу шипела, бормотала что-то неразборчивое, ругалась и злобно выплёвывала из себя в салон непонятные номера. – Нас, извозчиков, обычно не стесняются…

– Я хотела спросить… где в Москве собираются… как бы это так… ну, словом, мужчины-проститутки, но гетеросексуалы? То есть, мужчины-гетеросексуалы, но проститутки?..

– Вам-то это зачем? – как-то устало спросил Максим, и Ольга Павловна увидела в зеркальце над ветровым стеклом, как его интеллигентную физиономию перекосило гримасой омерзения. – Вы-то вполне…

– Опять вы льстите, – сказала Ольга Павловна, пожалев, что затеяла этот малоаппетитный разговор. – Это не мне. Я хочу сделать подарок подруге.

– Мальчика?..

– Ну да, мальчика. Что в этом такого? Она – женщина совершенно неинтересная, пускай порадуется…

Ольга Павловна чуть было не произнесла “на старости лет”, но вовремя вспомнила, что ей и самой-то лет будет не меньше, чем Полине, и оборвала себя. Вообще надо оборвать этот разговор. На такие гнусные темы – с посторонним человеком… Это всё Марк несусветный, сбил её с панталыку.

– Мальчики, мальчики, мальчики, мальчики, – запел Максим. – Но ведь это денег стоит…

– Уж как-нибудь, – сухо сказала Ольга Павловна. – Ладно, не знаете, и не надо. Извините, что…

– А я не сгожусь для этого дела? – спросил Максим и белозубо улыбнулся своей пассажирке в зеркальце над ветровым стеклом.

– Вы? – удивилась та.

– Да. Пуркуа па? Варум нихт? Вай нот? Надзэ икэнай но са?

– А вы что, этим тоже занимаетесь?..

– Ну, пока не пробовал, – сказал Максим и засмеялся. – Но мне почему-то кажется, что у меня получится…

– Зачем это вам? – Ольга Павловна не переставала удивляться.

– Я женился недавно, – сказал Максим и простодушно посмотрел на неё вполоборота. – Скоро сын родится. Деньги во как нужны, честное слово! А в такси – сами знаете – труд каторжный, гор золотых не сулит. Понимаете? В университете я учился на кафедре топологии. Кому в наше время нужна топология? Вам нужна? Никому не нужна. Мне тоже. Поэтому я, не доучившись, пошёл работать в такси. Вы не сомневайтесь, ваша подруга останется довольна. С либидо, коитусом и фрикциями проблем не будет. У нас всё получится, как говорят в этой дурацкой рекламе по ящику…

– Ну хорошо, – несколько растерянно произнесла Ольга Павловна. – Как с вами связаться, на всякий случай?..

Максим протянул ей фирменную визитку с рекламой всё той же “Кремлёвской” и телефоном диспетчера. На задней стороне карточки был фломастером записан номер его машины.

– Скажите диспетчеру, что хотите заказать именно мою машину. Через час – я у вас.

Ольга Павловна посмотрела на визитку тем же взглядом, каким несостоявшийся наследник датского престола дивился на череп одного своего старого знакомого.

– Договорились? – спросил Максим и послал ей на заднее сиденье ещё одну белозубую улыбку.

Тут в её сумке запикал мобильник, и от необходимости отвечать водителю она была временно избавлена. Достав из сумочки маленькую трубку, она прочитала: “Оля, срочно приезжай в контору. Игорёк.”

– Сорри, герой-любовничек, – сказала Ольга Павловна бодрым голосом. – Меняем курс. Дуем на Полежаевскую. А насчёт всего остального считайте, что договорились.

Игорь Клесмет никогда не бывал таким изощрённым, как Марк, зато как засадит, так аж кости затрещат, как опоры железнодорожного моста под пролетающим на всех парах гружёным товарняком в 120 вагонов. Ольге Павловне в объятиях полковника Клесмета иногда казалось, что она – тореадор, неловко поскользнувшийся прямо перед несущимся на него быком и схлопотавший внутрь себя большой и острый рог на всю длину и во весь объём. Ощущение, пожалуй, шло той же амплитуды, только по приятности с точностью наоборот. Конечно, каждый день воевать с такой огромной штукой – Ольга Павловна бы взвыла. Но изредка – оно добавляло в её и без того бурную жизнь “сыра”, как выражаются душки кинематографисты.

Ольга Павловна миновала три поста, показав на каждом свой отдельный пропуск, и вошла в длинный казённый коридор, устланный сплошным ковром, причем ковёр, положенный сюда ещё в незапамятные времена, за годы ничуть не слежался и не потускнел, ибо количество пар ног, имеющих право по нему ступать, во все времена было строжайшим образом ограничено. Постучав в дубовую дверь, она вошла в кабинет Игоря Клесмета.

Сто тридцать пять килограммов полковничьего мяса размещались в офисном кресле за простым канцелярским столом, поставленным у стенки под красочным плакатом с изображением грозного армейского вертолёта. Ольга Павловна мельком подумала, что уместнее смотрелось бы изображение не вертолёта, а подводной лодки, и лучше всего той самой, которую она, а потом Игорь Клесмет с Юрой Гарвилло ездили продавать маньянским контрабандистам.

Хозяин кабинета, завидев её, убрал со стола какие-то бумаги и поднялся ей навстречу.

– Здравствуйте, Игорь Владимирович, – сказала Ольга Павловна. – Эк вы загорели. На юга, небось, ездили? В отпуск?..

– Да, отдохнул недельку на Чёрном море… – объяснил Клесмет Ольге Павловне, прекрасно знавшей, куда и зачем он ездил и при каких обстоятельствах загорел.

– Везёт вам, – вздохнула Ольга Павловна. – А мы тут…

Что они тут, она договорить не успела, потому что Клесмет бесшумно сжал её в медвежьих объятиях, приподнял над полом и поцеловал взасос, после чего опустил на пол и отошёл на два метра.

Сердце её забилось, но передок сладкой истомы не источил, так как ещё не вполне остыл после Марка. Игорь Владимирович одной рукой уже протягивал ей папку, где должны были лежать известные ей документы, требующие её визы. Другой рукой осторожный полковник написал на оборке газеты: “В семь – у тебя?”

Ольга Павловна, прочитав послание, поднесла палец к губам и послала полковнику бесшумный воздушный поцелуй, после чего повернулась и вышла из кабинета.

Всё, всё получается, с восторгом думала она, ступая каблуками по ковру. Что за поле чудес – наша страна… Что за время такое – самые невероятные прожекты берут и сбываются… Немножко, как это принято говорить, политической воли, и задницу разок оторвать от стула. И большой и любвеобильный хахаль в полковничьих погонах приносит вечером к тебе на дом лично несколько десятков тысяч баксов, распихав их по карманам, как упаковки с презервативами… Придется ему дать за это. Хоть и не тянет после Марка ни на какие сексуальные марафоны. Возраст, возраст… Или не дать, отговориться делами?.. Нет, по случаю такого события – ублаготворю полковника. А завтра куплю Полине мальчика. Этого Максима. Но сперва сама проверю его на прочность. Не подсовывать же лучшей подруге говна…

В отделе стоял густой кофейный запах.

– Что пьём, девочки? – спросила, войдя, Ольга Павловна.

Маша, завидев начальство, встала со стула.

– “Густав Паулинг”, Ольга Пална, – сказала она и метнулась к кофеварке. – Вам большую чашку?

– Угу, – сказала Ольга Павловна и устало поёжилась.

Вторая девица, Наталья, пытливо посмотрела на неё из-под рыжей челки, и глаза Ольги Павловны сами ответили ей быстрым взглядом, в котором та прочла: да, полный порядок, девочка, всё на уровне, всё как всегда, всё, как тебе, молодой да ранней, покамест и не снилось. Наталья с завистью вздохнула и отвернулась. Она Марка знала ещё раньше, чем Ольга Павловна, да сама же и познакомила с ним свою начальницу. Правда, переспать с ним тогда не решилась: староват показался, что с такого проку. Теперь смотрела на Ольгу Павловну и закусывала губу. Прок-то, оказывается, был, да ещё какой, в полном смысле этого слова. От бычков, которые снимали её в “Четырёх Ладьях”, такого проку ни в жизнь не дождаться. Конечно, Ольга Павловна словами ей ничего и ни о чём не рассказывала. Хоть их и объединяло многое вне службы, всё же такой степени доверительности между двумя женщинами не существовало. Да и неловко откровенничать между собой особам, годящимся друг дружке в дочки-матери. Но глаза, глаза… они рассказывали всё, даже такое, на что и слов в языке не найдется.

Ольга Павловна подошла к ней и спросила:

– Что у тебя?

– Да вот, пенсии актирую. Кстати, хотела спросить по поводу вот этой…

– Ольга Пална, – подала голос Маша, наливавшая в чашку кофе. – Тут девочки шифоновое сари приносили – дас ист фантастиш!.. Вам в самый раз пойдет. Давайте, я сбегаю…

– Подожди, подожди, Маша, – Ольга Павловна, заинтересовавшись, взяла с Наташиного стола документ.

Вот и всё, подумала она, вот и всё. И как просто оказалось. Само собой всё устраивается – надо же… Определенно, звёзды сегодня на моей стороне.

– Так что?.. – спросила Наташа.

Ну что ж, пора отрабатывать полученный в Акапулько аванс, пятизвёздочный отель, море и волны. Прощай, Бурлак. Ты мешаешь могущественным людям, а кто мы такие, чтобы противостоять могущественным людям?.. Букашки.

– Что спрашиваешь? – сказала Ольга Павловна. – Первый день, что ли. Оформляй пенсию на вдову. Досуарес Габриэла Фернандос, или как там её…

– Но она, вроде, иностранка… Здесь форма номер три положена…

– Не надо, – сказала Ольга Павловна. – Не надо никакой формы номер три. Это не тот случай.

– Что, так прямо и перечислять в Маньяну?..

– Так прямо и перечисляй. Пересчитай в доллары и перечисляй. Приложи копию акта за подписью полковника Бурлака и отправляй.

Глава 39. Мальчики

Могучих объятий Игоря Клесмета Ольга Павловна в этот вечер не испытала. Вообще никаких не испытала. На радостях полковник так нарезался, что упал и уснул у неё на диванчике не снимая ботинок. Ольга Павловна нисколько не была в претензии, потому что главное, что от него требовалось в этот вечер, он исполнил. А именно – помимо документов, с которыми ей нужно поработать, принёс ей двадцать тысяч долларов наличными. Если бы он поступил наоборот, то есть трахнул бы её как следует, а двадцать бы тысяч долларов ей не принёс, тогда она была бы на него в претензии. А так – какие могут быть претензии. Человек летел с другого конца Земли. Устал.

Да и, признаться, завалился к ней уже пьяный как свинья.

Машину с шофёром Клесмет отпустил. Ольга Павловна сняла с полковника ботинки и погасила над ним свет. Спать удалилась в другую комнату. Спрятала деньги и бумаги в белье, бельё закрыла на ключ в комоде и проверила, затворены ли окна и заперты ли замки на входной двери. Дом, в который она переехала всего пару месяцев тому назад, хитрым образом вычленив из квартиросъёмщиков своего супруга, круглосуточно охранялся, но лишняя осторожность ещё никому не мешала. Затем она приняла два шарика люминала – чтобы нейтрализовать дикий храп несостоявшегося любовника – и заснула.

Ей приснились ротанговые пальмы и океан, накатывающийся на белый песок огромными ровными валами. Загорелый мальчик с рельефными плоскими мышцами по всему тонкому телу скользил по океанским валам на доске, разукрашенной, как индейский томагавк. Ольга Павловна бежала вдоль берега, почти не касаясь песка, а мальчик скользил вслед за ней, не отставая.

Ольга Павловна проснулась в семь утра и растолкала полковника, храпевшего вдоль диванчика в той же позе, в которой она его оставила.

– Игорёк, Игорёк, – сказала она. – Пора вставать.

Клесмет перестал храпеть и протянул к ней могучую руку.

– Нет, Игорёк, – сказала Ольга Павловна, увернувшись от его объятий. – Сегодня нельзя.

– Почему нельзя? – с некоторой обидой спросил не вполне проснувшийся полковник Клесмет.

– Почему, почему, – раздражённо ответила Ольга Павловна. – Не маленький, сам понимать должен.

– А, ну да, – сказал Клесмет и поднялся с диванчика, чем произвёл душераздирающий скрип, разбудивший весь подъезд.

Правда, ничего не понял. Пару раз это уже случалось не ко времени, но им с Ольгой Павловной нисколько не помешало. Или на этот раз, ядрёны сапоги, она имела в виду климакс?..

Да тоже, в общем, не помеха.

Вызвав из гаража машину, озадаченный полковник уехал на службу, а Ольга Павловна достала визитку, которую ей сунул таксист с кафедры топологии, и срывающимся с диска пальцем набрала обозначенный на визитке телефон.

Максим приехал не через час, как обещал, но через полтора. Ольга Павловна успела поставить себе клизму, потом помыться и облачиться в прозрачный шелковый пеньюар из бутика “Харродс” в холле “Рэдиссон-Славянской”. Ей было совершенно непонятно, как себя вести с этим мальчиком. Она открыла ему и провела его в комнату, после чего встала посередине и замерла с полувиноватой-полуплутоватой улыбкой на устах.

Молодой человек протянул ей букет роз и спросил:

– Можно мне воспользоваться вашей ванной комнатой?

– Да… – сказала Ольга Павловна и зарылась носом в цветы. – Это там… На крючке – чистое полотенце…

Держать в руках розы с черенками в добрый метр длиной было приятно. Мелькнула, правда, мысль, что в конечном итоге она сама за эти розы платит, стало быть, это она сама себя и побаловала шикарным букетом, но, собственно, так оно и должно быть обставлено в цивилизованном мире, успокоила она себя, где женщина тоже человек, а не какая-нибудь скаковая лошадь с ценником на боку.

Потом она ринулась искать вазу для цветов, нашла, сунула туда розы, забыв налить воды, бросила в зеркало последний взгляд на себя, поправила какую-то невидимую миру складочку на розовом пеньюаре, сквозь который вызывающе просвечивал заросший диким волосом лобок, и тут из ванной вышел Максим.

Чресла его были обёрнуты полотенцем, самым пушистым из арсенала Ольги Павловны. Фигура у него была именно такая, какая Ольге Павловне всю ночь не давала спать: плоские мышцы, никакого намёка на жир, живот настолько впалый, что даже пупок торчит не внутрь, а наружу, кожа гладкая, загорелая, безволосая.

Ольга Павловна почувствовала во рту вкус железа. Уже и рука её дернулась, чтобы сорвать покровы тайн, но – бухгалтер и в койке бухгалтер – она осадила себя и спросила с нежной небрежностью:

– Я… наверное, должна спросить, сколько?..

– Я не профессионал, – мягко ответил ей таксист-тополог и улыбнулся белыми зубами. – Не будем омрачать праздник низкими материями. Сколько захотите потом – столько и дадите. Посмотрим, может, я ещё ничего не заработаю…

На этом кокетстве Ольга Павловна сломалась. Утробно урча, она встала на колени и зубами взялась за кончик полотенца, в которое была замотана ходовая часть этого московского мальчика с античною фигурой.

И настал на улице Ольги Павловны Бурлак безудержный праздник!

Максик оказался любовником изобретательным и причудливым. Это уже не он на разукрашенной доске летал взад-вперед по волнам океанского прибоя, а сама Ольга Павловна взлетала вверх и рушилась вниз на волнах чудовищной страсти. Пальцы рук его играли на её теле как на рояле, и тело пело неистовые канцоны, изгибаясь в припадке яростного сладострастия, исходя всесокрушающими взрывами непрерывных оргазмов. Уже, казалось бы, и соков никаких не оставалось в обессиленном организме, но Макс пёр вперед, настойчивый, как бульдозер, из которого пьяный механизатор вывалился на пашню, и Ольга Павловна, взъендрившись, раскрывала навстречу волшебному любовнику все свои сокровенные входы.

В конце концов она провалилась куда-то.

Вдруг зазвонил телефон.

Ольга Павловна открыла глаза. Макса рядом не было.

Мелькнула и растворилась вялая мысль о деньгах в комоде. Телефон всё звонил.

Между звонками Ольга Павловна прислушалась и услышала, как за тридевять земель льётся вода в ванной. Она пыталась приподняться, но тело ей не повиновалось. Мышцы дёргались и сокращались сами по себе. Кровь билась в жилочке пульса. Всё нещадно ныло и болело. Ольга Павловна постаралась максимально расслабиться, а потом включила правую руку. Так ей удалось поднять и поднести к ближайшему из ушей телефонную трубку.

– Марк?.. – она не сразу припомнила, что за Марк такой. – Да. Да. Но мы же только вчера виделись… Что? Позавчера?.. Нет, я не могу сегодня. Завтра… завтра тоже не могу.

Телефонная трубка в руке весила килограммов пятнадцать. Господи, ну почему эти старые евреи все такие зануды?..

– Марк, у меня безумно болит голова. Я тебе позвоню. Милый.

А ведь нужно ещё донести эту трубку до аппарата…

Вода в ванной всё лилась. Жизнь, пульсируя, возвращалась в изумлённое тело. Пожалуй, уже можно было представить себя железным Амундсеном и сделать попытку покорить пространство до холодильника, где посреди жёлтых лимонов зеленел белый “Чинзано”, во льдах морозилки пузатела бутылка “стандарта”, и даже можно было чем-нибудь закусить на скорую руку.

Ольга Павловна надевала на себя прозрачный розовый пеньюар медленно, будто исполняя стриптиз наоборот. Держась за стенку, она побрела на кухню. На кухне голый Максик разложил на столе сверхсекретные бумаги, извлечённые из её комода, и фотографировал их маленьким фотоаппаратом.

Ольга Павловна ахнула и побежала в спальню, почти не касаясь паркета. Пачки денег лежали, нетронутые, на том самом месте, куда она их накануне положила вместе с бумагами.

– Держи деньги в темноте, а девку в тесноте, – засмеялся Максим, вслед за ней войдя в спальню. – Не волнуйтесь, Ольга Павловна, мы их вам оставим. Если, конечно, придём с вами к взаимовыгодному соглашению.

Ольга Павловна села на пол. Силы опять покинули её. Сознание заволокло каким-то туманом.

Из тумана протянулась рука со стаканом.

– Треть водки, две трети сухого вермута, лед, лимон, – сказал Максим. – Всё как вы любите.

Ольга Павловна приняла стакан и выпила поднесённое одним командирским глотком. Сразу силы вернулись в тело, и в мозгах прояснилось.

– Откуда вы знаете, как я люблю? – спросила она, собираясь с мыслями.

– Подсмотрели.

– Где?

– В Акапулько.

Ольга Павловна выронила стакан.

– Я в разработке? – застонала она.

– Да.

– У кого?

– Пойдёмте на кухню, сядем, поговорим, – предложил Максим и протянул ей руку. – Вы колоссальная женщина.

Чтобы не отвлекаться, он уже был одет в широкие трусы.

– Дороговато мне обходятся ваши сексуальные услуги, – пошутила Ольга Павловна по дороге на кухню.

– Я рад, что вы умеете проигрывать, – галантно сказал Максим. – Поверьте, это умение стоит десятка других. Вам сделать ещё коктейль?

– Да.

Макс взял в руки водку и вермут, глазами стрельнул по полкам.

– Шейкер ищете? – холодея, спросила Ольга Павловна, и вдруг каким-то душевным содроганием вспомнила, что не кого иного, как именно этого Макса неделю тому назад она видела за стойкой пляжного бара в фешенебельном отеле “Пье де ля Куэста” на берегу Тихого океана в солнечном, беззаботном маньянском городе Акапулько.

Макс засмеялся, показав зубы.

– Вот я и раскрыт, – сказал он, наполняя стакан.

– Наливайте себе тоже, не стесняйтесь, – предложила Ольга Павловна.

Воли к сопротивлению, к каким-нибудь хитрым играм не осталось никакой. Было ощущение, что из-под ног внезапно выбили опору, и очень хотелось снова эту опору нащупать. Чтобы ситуация эта так или иначе, но поскорее закончилась. Чтобы её оставили в покое и дали поспать.

– Я не стесняюсь, – сказал Максим. – Но я не могу. Я же за рулём, вы забыли? Хорош я буду оперативник, если перед носом гаишника, который остановит меня за управление автомобилем в нетрезвом виде, начну размахивать карточкой Интерпола и объяснять, что выполнял спецзадание. Тут ещё подъедет какое-нибудь “Чрезвычайное происшествие” или “Петровка, 38” – представляете?

– Представляю, – сказала Ольга Павловна и отпила половину бокала. – Стало быть, Интерпол… Послушайте, а к чему были такие сложности – с постелью, с наёмным любовником? Не легче ли…

– Не легче, – сказал Максим. – Вот уж не легче. К вам довольно трудно подобраться. За вами присматривают, Ольга Павловна. Можете полюбоваться на жучок у себя в спальне за комодом. Я, правда, его пока придушил немножко. Для них мы с вами как бы спим, утомлённые ласками. Но это не надолго. Минут через двадцать нужно будет просыпаться.

– Кто присматривает-то?.. – устало спросила хозяйка.

– Компаньоны.

– Компаньоны?..

– Ну да. Ваши компаньоны по этим сделкам, – он кивнул в сторону кухни, где остались лежать на белом столе несколько белых бумажек, стоящих целое состояние. – А учитывая, что в их распоряжении довольно мощный арсенал разнообразных средств, они каждый ваш шаг держали под контролем. Так что это был самый простой вариант до вас добраться и поговорить с вами по душам, без посторонних ушей, Ольга Павловна. Кроме того, мне должна же работа доставлять какую-то радость…

– А вам-таки доставила?.. – зарделась хозяйка, на которую спиртное уже начало оказывать своё благотворное действие. Известие о жучке за комодом взволновало её куда меньше, чем это признание.

– Ещё какую. Я же вам уже сказал, что вы – колоссальная женщина. A lot of woman, как говорят наши заокеанские коллеги.

– Бессовестный льстец, – сказала Ольга Павловна и снова взялась за стакан.

Но Максим укоризненно покачал головой, и она поставила стакан на место, после чего сложила руки на коленях, глядя на своего собеседника шаловливым взглядом маленькой девочки.

– Ну что, поиграем в игру “я спрашиваю – вы отвечаете”? – спросил Максим.

Маленькая девочка кивнула и потупила глазки.

– Только телефон я на время отключу, хорошо? Это ведь вам Марк звонил?

– Марк… А вы откуда знаете? Он что – тоже из ваших?..

– Нет, он не из наших. Поначалу была идея выйти на вас через него. Но пробили… в общем, кино он не только для широкой публики снимает. Но и для узкой.

– И давно меня вот так… пасут?..

– Кто именно?

– Вы. Интерпол, или кто вы там?

‑ Ну, если вам это важно знать…

‑ Важно.

– Нам передали вас в Акапулько. С тех пор и пасём.

– Кто передал?

– Вы хотите полной окровенности?

‑ Хочу.

‑ А вы тогда будете с нами тоже полностью откровенны?

‑ Тогда – буду.

‑ Вас вели люди из Внешней разведки. Передали вас ЦРУ. А ЦРУ – нам, потому что вопросы юрисдикции и ареста – не в их компетенции.

– Меня арестуют?

– Если вы нам поможете – не арестуем. Наоборот, дадим защиту. Вплоть до политического убежища в европейской стране. Причём с этой же минуты.

– Чем я должна буду помочь?

– Показаниями.

‑ Полагаете, мне понадобится защита?

– Обязательно. Когда вы перестанете быть им нужны, вас сактируют. Как отработанный материал.

Ольга Павловна взяла с подоконника сигареты и нервно закурила.

– Убьют? – прищурилась она на Максима.

– От вас избавятся, – сказал Максим. – Слишком большие деньги на кону.

Ольга Павловна вдруг отбросила сигарету и заплакала. Максим подвинул к ней стакан с недопитым коктейлем. Она выпила, стуча зубами о стекло, и успокоилась.

– Какие вы все гады, – сказала она Максиму. – Ладно, спрашивайте. Нет, дайте сперва я спрошу. Можно?

– Спрашивайте.

– Это серьёзный вопрос.

– Хорошо.

– Вы думаете, вы сможете что-нибудь сделать с этой… этими…

– Этой бандой?

– Да. Вы думаете, вы сможете их остановить, посадить, отобрать у них то, что они уже украли… А?..

– В этой стране – нет, не сможем. Поскольку здесь они и есть государство. Но им необходимо выбираться за пределы своего государства. Чтобы распихивать деньги по банкам. Там-то мы сможем с ними сделать всё что нужно.

‑ Посадите в тюрьму? Трёхзвездного генерала Генерального штаба?..

‑ Нет, в тюрьму не посадим. Потому что сделка не состоится. Мы её предотвратим с вашей помощью. Согласитесь, никому не нужно чтобы какие-нибудь террористы или наркобароны купили подводную лодку с полным вооружением. Ну что, работаем?

‑ Куда же деваться слабой одинокой женщине в этом жестоком мире… Работаем.

‑ Что с этими бумагами?

‑ Я их сегодня должна отдать Клесмету. Он вечером опять полетит в Маньяну.

‑ Тогда вперед!

Глава 40. Persona, как говорится, non grata

Солнце дипломатической карьеры полковника Бурлака закатилось ровно во вторник утром, когда в дверь его квартиры позвонили и чиновник МИД Маньяны вручил ему официальное предписание убраться из страны Маньяны к чёртовой матери в двадцать четыре часа за деятельность, несовместимую со статусом дипломатического представителя дружественной страны.

В углу плотной бумаги, на которой был отпечатан бланк, дурацкий орёл, сидя на кривом кактусе, в припадке идиотизма разрывал на части охреневшую змею. Кто под кем разумелся в этой аллегории, сказать было трудно. То ли резидент российской разведки был змея, а орёл олицетворял бравую маньянскую контрразведку. Но надо ли говорить, что штатные бурлаковские соглядатаи Давидо и Пруденсио, то есть та часть маньянской контрразведки, с которой наиболее близко соприкасался Бурлак, никак не походили на орлов. То ли орлом на кактусе сидел всё-таки Бурлак, а змея являла собой традиционные маньянские ценности, как то: демократию, незыблемость границ, последовательно развивающуюся экономику, национализацию недр и пр. Нельзя исключить и тот вариант, что бригадир русских шпионов был подлежащим искоренению зловредным кактусом, об который славный маньянский орёл, уконтрапупивший ядовитую змею зловредного нортеамерикановского империализма, исколол всю свою героическую задницу.

Бурлак вернулся на кухню, где на столе подле плиты дожидался его только что смешанный коктейль из водки с тоником и разбитым туда яйцом, который он в последнее время привык употреблять вместо завтрака. Первым делом он вылил невостребованный напиток в раковину, сполоснул стакан и по открытой линии позвонил в посольство.

Кто-то из молодых посольских шустряков обескуражил Бурлака известием о том, что посла вызвали в МИД, и когда ждать его превосходительство обратно – неизвестно. После этого Владимир Николаевич вылил в раковину всё, что оставалось в бутылке.

Чтобы не соблазняться.

Он тщательно побрился и надел лучший из имевшихся у него костюмов. Сдобрил гелем кудлатую башку, чтобы не так торчали густые волосы. Кокетливо расправил в нагрудном кармане туго накрахмаленный белый носовой платок. Известно, как военнослужащий обязан при ядерном взрыве держать автомат: в вытянутых руках, чтобы расплавленный металл не капал на казённые сапоги.

Одутловатый консьерж сидел за своей конторкой с каменным лицом, делая вид, что в упор не замечает никакого Бурлака, что по-русски называется “кривить морду”. Патриот, ядрёна мать. На выезде с автостоянки “опель” российского резидента поджидали сразу три машины с маньянскими наружниками. Ну да, все двадцать четыре часа его теперь будут вести плотно, до самого самолета, входы-выходы из посольства перекроют, оторваться на дороге не дадут. Не исключено, что и в “опель” что-нибудь неприметное и неприятное засунули, сучары…

Значит, что? Значит, прощай, страна Маньяна?

Даже в самом лучшем варианте, даже если пропустят его через конвейер, измудохав до полусмерти, выколотив из него всё, что только можно, а то даже обойдясь без всяких конвейеров и ничего из него не вымудохивая, а наплевав на него и растерев, оставив его наедине с нищенской пензией, то есть той самой мерзкой зелёной слизистой старухой, пропахшей нафталином, которая, спеленав его, как младенца, примотает тело его неподвижное к салазкам и потащит куда-то вниз сквозь чёрный вонючий тоннель, в конце которого никакого даже намёка не будет на свет… – даже тогда ему не вернуться сюда, потому что где родная держава не подсуетится, там неродная держава на дыбы встанет и ни за что не пустит его назад, ибо персона нон-грата – она и в Африке персона нон-грата, и в Латинской Америке персона нон-грата, и у негра в афедроне персона нон-грата, и в…

Словом, везде.

Ну нет, нет ему пути домой. Что бы там ему в вину не вменили. Даже если бы и вовсе ничего не вменили – нету ему пути домой.

На чём же он прокололся? На чём его подловили, ядрёна вошь? Бурлак выехал со стоянки, и вся кавалькада автомобилей устремилась вслед за ним. Не хуже Всенародно избранного, понимашь, усмехнулся Бурлак. Хотя смешного в создавшейся ситуации, надо признать, не было ни хрена.

Или Сашка Ноговицын наврал, что донос сучонка существовал на белом свете в единственном экземпляре? Донос этот он, как обещал, Бурлаку передал сразу по окончании их так называемой “инспекции”. Опять же в старое время Бурлак эту цедулю заставил бы сучонка сожрать без воды и хлеба, но теперь – нельзя, теперь у нас – гуманность и демократия – особенно в отношении рукастых-волосастых, ‑ и Владимир Николаевич, порвав бумагу на кусочки, спустил её в командирский унитаз.

Паркуя машину на посольской стоянке, он увидел, как в ворота въезжает лимузин посла. Ну, значит, сейчас всё и разъяснится. Бурлак прямым ходом направился в приёмную. В полутёмном холле столкнулся с громилой из смежного ведомства, как его, Серебряков, что ли?.. Тот посмотрел на военного атташе с хитринкой, не поздоровался – уже знает, сволочь. Не ихняя ли, кстати, работа? Не Петров ли змей ручонку приложил?..

Более чем вероятно.

Бурлак вошёл в приемную. Секретут даже не приподнялся из-за своих телефонов при виде военного атташе. И этот уже всё знает, подонок. Один Бурлак ни хера не знает!.. Тихо, тихо, сказал себе Владимир Николаевич. Не время нервничать. Не время.

Вошёл посол. Хмуро прищурившись на Бурлака, кивком пригласил его в кабинет.

Мурло, подумал Бурлак. В былые времена на цирлах бегал вокруг резидента ГРУ, на доклад записывался, а теперь – большой стал, ебиёмать, начальник. Ну совсем большой.

От попыток посла разыграть истерику Бурлаку опять сделалось смешно, но виду он не подал. Посол даже пытался брызнуть в пространство какой-нибудь слюной, но от перенапряжения у него во рту пересохло, и брызги из оскаленной в меру пасти не вылетели.

– Я… у меня нет слов! – пыхтел посол, исходя ржавыми пятнами. – Вы всех нас опозорили, запятнали честь державы…

– Чем? – спокойно спросил Бурлак.

– Он ещё спрашивает!.. – подавился посол. – Да вы сами не догадываетесь, что ли, что произошло?..

– Нет, – сказал Бурлак и честно пожал плечами.

– Вы допустили непростительную небрежность в работе! – прошипел посол.

– Какую?

– Вам объяснят! С этой минуты вы под домашним арестом! Здание посольства не покидать вплоть до эвакуации! Я немедленно связываюсь с Центром и жду указаний по поводу вас. Как только получу их, вы будете извещены! Это приказ. Можете идти.

Бурлак развернулся и вышел из кабинета. Секретут уткнул лукавую морду в телефоны и старался с бывшим резидентом взглядом не встречаться.

– Козёл! – сказал ему Бурлак.

Шагая по коридору, он снова столкнулся с громилой Серебряковым. Они меня пасут, что ли? Точно, пасут. Чтобы не сбежал. Ох, что же я такого натворил жуткого, что аж до этого дошло?..

Он выглянул в окошко и увидел двух смежников, вяло перекуривавших у ворот посольства. Одного из них он помнил в лицо: Талалаев, кажется, звание – капитан; другой был какой-то молодой, неизвестный. Гэбэшные морды топтались на одном месте, время от времени стреляя глазами в сторону парадного входа.

Пасут.

В “танцклассе” резидентуры его встретила напряжённая тишина. Двое молодых ходоков, сидевших в углу, уставились на него как на привидение наркома Троцкого или бабушки Коллонтай.

– Спокойно, ребята, – усмехнулся Бурлак и прошёл к себе. – Я ещё не умер.

Пятый шифровальщик Гришка встал при его появлении и протянул ему бумагу. В глазах Гришкиных, до сего дня вечно наглых и зелёных, теперь сквозила тоска агнца, обреченного на заклание, причем агнца с мозгами, всю эту муйню отчетливо понимающего.

Рядом, плотоядно ухмыляясь, стоял и источник этой тоски – майор Мещеряков Валерий Павлович, секретный внутренний позывной – “сучонок”. Бурлак взял бумагу и попытался прочесть, что там написано. Буквы почему-то разбежались в разные стороны и встали как им заблагорассудилось. Ни черта не понять. Да и буквы какие-то нечеловеческие, если присмотреться. Может, я её держу вверх ногами, подумал Бурлак и перевернул документ. Получилось ещё хуже.

– Что здесь написано? – спросил он. – Ни хера не вижу без очков.

Гришка протянул руку к бумаге, но сучонок опередил его, выхватил лист и с наслаждением садиста зачитал:

– “Совершенно секретно. Приказываю командира дипломатической резидентуры ГРУ-043-М полковника Бурлака Владимира Николаевича отстранить от командования. Командование резидентурой вплоть до особых распоряжений принять на себя первому заместителю командира дипломатической резидентуры ГРУ-043-М майору Мещерякову Валерию Павловичу. Полковнику Бурлаку помещения резидентуры не покидать вплоть до особых распоряжений. Начальник ГРУ генерал армии Корабельников.”

Дочитав, Мещеряков протянул бумагу Бурлаку. Бурлак опять повертел её так и сяк, и опять ничего не разглядел.

Этак никуда не годится, подумал он. Теряю над собой контроль. До вчерашнего дня, вроде, дальнозоркостью не страдал…

Именно что не страдал, подумал он с сарказмом, оценив смысл слова “дальнозоркость”. Вот и донестрадался.

– Ладно, – глухо сказал он. – Пусти меня в мой кабинет.

– Я не могу этого сделать, Владимир Николаевич.

Ах ты, говно, подумал Бурлак и спросил:

– Почему?

– Я, извините, не обязан вам докладывать, почему. Откройте ваш кабинет. Или скажите шифр замка. Вы должны сдать оружие, ключи от сейфа и печать.

Сейчас, разбежался, подумал Бурлак. Хорошо ещё, что не старые времена, когда заместители резидента имели оружие. Теперь пистолет только у Бати, лежит в столе, смазанный, вычищенный Гришкой, последние пять лет ни разу не стрелявший… Ждёт хозяина…

– Гришка, выйди в танцзал, будь другом, – сказал Бурлак. – Мне с Валерий Палычем нужно обсудить кое-что.

Гришка посмотрел на Мещерякова. Тот, подумавши, кивнул.

– Валера, – сказал Бурлак совсем замогильным голосом. – Мне нужно уединиться. Ненадолго. Ты – мужчина и офицер, ты меня понимаешь. Потом ты войдешь. Я не буду дверь запирать. Обещаю.

Бурлак поднял глаза и посмотрел сучонку прямо в лицо. Тот колебался. Соблазн дать своему ненавистному врагу застрелиться был огромен. Мысли безудержно ворочались под черепной коробкой. Среди них была и такая: кто ведь знает его, пидараса старого, что он там наговорит про меня, ведь два-три слова, и кердык карьере, это опасность вполне реальная, имея в виду, какая меж нами любовь, а пуля в башку всё спишет, хотя, конечно, и нагорит мне за то, что его пустил и без присмотру оставил, но это окупится тем, что никаких характеристик от него на меня начальству не поступит, да и в бумагах под шумок можно будет спокойно пошуровать…

Коварная мысль быстро оформилась, расправила плечи, навешала трюнделей окружающим её разным прочим мыслям более гуманного свойства, остальных распихала в стороны и, вырвавшись на оперативный простор, заставила своего носителя промямлить со странной ухмылкой:

– Ладно, Владимир Николаевич, чего там, уединяйся. Входить не буду, так и быть. Можешь даже крючок накинуть – чтобы рука не дрожала. Только шифр замка напиши на бумажке, а то мало ли… Ну, чтобы потом замок не пришлось менять. Ага, спасибо. Даю тебе минуту.

– Пять, – сказал Бурлак.

– Две, – сказал сучонок, с непониманием на него посмотрев. – Ладно, три. Время пошло.

С этими словами новоиспеченный “батя”, сжимая в потной руке бумажку с шифром, вышел из приёмной.

Бурлак открыл дверь и вошёл в свой “пакгауз”. Накинув крючок, он подошёл к столу, отпер один из ящиков, дотянулся до потайного ящика под отпертым, нажал на одному ему известную шляпку гвоздя и достал оттуда девять тысяч долларов, перевязанных ниткой и запаянных в полиэтиленовый пакет. Он разорвал пакет, прибавил к тому, что там лежало, ещё три тысячи, полученные от Ноговицына, и заклеил пакет. Спустив брюки, он прилепил пакет скотчем к внутренней стороне бедра, после чего застегнулся. Потом он достал оттуда же маньянский паспорт с водительскими правами, выписанные на подставное лицо маньянской национальности, но с его фотографиями, и сунул в задний карман, застегнув его на пуговку. Семь бед один ответ. Хуже уже не будет. Открыв другой ящик, он достал пачку маньянских денег и беспорядочно распихал их по карманам пиджака. Наконец, он выдвинул верхний ящик и взял в руку пистолет ТТ калибра 7.62 мм со звёздочкой в кружочке и буквами “СССР” на рукоятке.

Вставив в пистолет обойму и подняв предохранитель, он прицелился во входную дверь. Подержав дверь на мушке, он вздохнул и разрядил боевое оружие. Кабы не гэбэшные морды на входе-выходе, может, и был бы шанс уйти. Замочить сучонка и Гришку, запереть трупы в кабинете, да и дать деру. Сутки форы у него бы было. За сутки можно многое успеть. Можно раствориться бесследно в дебрях континента, и не только это. Но дядьки… Слишком много придется валить народу, слишком много шуму будет из этого ничего, это при самых благоприятных раскладах. Не дадут уйти. Что-то надо придумать поумнее.

Обоймы с патронами к “ТТ”, основную и запасную, он бросил в унитаз, правда воду спускать не стал. Пусть сучонок за ними лезет.

Да, кстати!..

Он открыл тяжёлую дверцу сейфа – не современного хромированного и никелированного, блестящего, как Майкл Тайсон на девятнадцатом раунде, а старого, облезлого несгораемого монстра, полученного, судя по всему, ещё в счёт репараций после второй мировой войны, но с замком, до сих пор работающим как швейцарские часы. Быстро перебрав разные бумаги, Бурлак вытащил на свет божий тонкую папочку, извлек из неё пачку бумаг, листов десять, свернул и положил в нагрудный карман пиджака. Авось, сучонок его обыскивать не решится. А там, глядишь, и пригодится в хозяйстве.

Он открыл дверь пакгауза. Сучонок топтался в приемной, с любопытством пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук из-за звуконепроницаемой двери. Степень разочарования на его круглой физиономии при виде Бурлака, живого и незастрелившегося, описанию не поддаётся.

– Валера, – позвал Бурлак. – Заходи.

Мещеряков осторожно ступил в святая святых – командирский пакгауз, где огребал трендюлей ещё зеленым старлеем, затем, в капитанских чинах, тоже огребал трендюлей, да и в майорах неоднократно бывал смешан с говном, которое, выйдя отсюда, спешил отжать на сослуживцев и безответных шифровальщиков.

– Ключи, печать и пистолет на столе, – сказал Бурлак. – Владей, дорогой. Ни в чем себе не отказывай. Я пойду прогуляюсь напоследок. Насколько я понял, приказу вязать меня по рукам и ногам от высочайшего руководства не поступало…

Сучонок взглянул на него страдающим взором.

– Что, думал, что я застрелюсь? – усмехнулся Бурлак. – А я вот передумал.

На двери стояли те самые двое ходоков, что первыми попались Бурлаку, когда он припёрся в резидентуру. Взглянув понимающе на их виноватые морды, Владимир Николаевич миновал “танцкласс” и поднялся в радиоконтроль. Говно собачье, усмехнулся он. Выйди, дай команду этим волкодавам на меня наброситься – за документы и деньги, которые ты бы на мне нашёл, тебе бы лишнюю медаль дали потом, если не подполковника сразу. Я бы так и сделал на твоем месте. А у тебя никогда духу не хватит так сделать. Поэтому я – Батя, а ты – говно на палочке.

На лестнице из какого-то закоулка внезапно вынырнул пятый шифровальщик Гришка и, с ужасом оглянувшись по сторонам, сунул ему листок со свежей шифровкой.

На этот раз зрение Бурлака не подвело. Он прочитал: “Совершенно секретно. Приказываю врио командира дипломатической резидентуры ГРУ-043-М майору Мещерякову Валерию Павловичу обеспечить встречу в аэропорту Маньяна-сити полковника ГРУ Ноговицына Александра Петровича и полковника ГРУ Клесмета Игоря Владимировича, вылетающих рейсом…”

Что за ерунда, нахмурился Бурлак. Что за хитрые игры, что за шпектакль в ёпперном театре?.. Некого больше послать эвакуацию учинить резиденту?.. Молодые мордовороты в красной армии перевелись?..

“…содействовать в организации эвакуации резидента…”

Ну, дальше всё понятно. Но почему Клесмет, почему Ноговицын Шурка?..

Значит, игра. ГРУ ведет игру.

Значит, не факт, что впереди – конвейер, гражданская казнь, пензия и нищета.

Значит, есть шанец выкрутиться.

Гришка робко взял из рук патрона бумагу, шмыгнул носом и поплёлся вниз по лестнице – озабочивать сучонка.

Ну, спасибо тебе, Гришка, подумал Бурлак, глядя в его удаляющуюся согбенную спину. За верность, за службу. За смелость. Не обессудь, ежели что не так. Я всегда с тобой старался поступать по справедливости. Будь моя воля – ни за что бы не отдал тебя на съедение сучонку. Но воля тут моя, к сожалению, закончилась на хер.

Глава 41. Эвакуация и эвакуаторы

Можно с уверенностью поручиться, что никто в маньянской резидентуре, да, пожалуй, и во всем “Аквариуме” не знал географию маньянской столицы лучше полковника Бурлака. Поэтому направление на Амекамеку, в район городских свалок, которое резво взял севший за руль Игорь Клесмет, как только они, прикрыв Бурлака пледом, выехали за ворота посольства, Владимиру Николаевичу весьма не понравилось. Резидента, засветившего своего нелегала, не везут на свалку на ночь глядя. Фигурально – да, и то не всегда, но в буквальном смысле что-то таких ситуаций не припоминается.

В мозгах у Бурлака всё как-то перемешалось, всё куда-то сместилось и упрямо не желало выстраиваться в стройные логические цепочки. Хотя ему как будто ничего пока не кололи. И вообще до того, как они свернули со сто пятидесятой магистрали и направились неведомо куда, всё складывалось скорее в пользу Бурлака, чем наоборот. Ну, если, конечно, глядеть на вещи философски. Скандал – мерзость – ну а не будь скандала, тихо-мирно отправили бы его на пензию. На то и существует должность командира легальной резидентуры, чтобы его подставляли время от времени. На битых во втором главупре – тоже спрос.

Конечно, текст ноты, который Ноговицын дал ему почитать, был для бывшего резидента как удар по яйцам. Где и когда он умудрился засветить Ивана Досуареса – до сих пор непонятно. Неужели Иван сам проболтался? Кому? Бабе своей? Папашке?

Ну хорошо. Допустим, бабе своей он мог проболтаться. Он, в конце концов, никогда не был профессионалом, этот Иван Батькович Досуарес, агент 4F-056-012. Расходный материал. Так, человеческое приложение к своей бойкой шишке. Сентиментальное говно. Допустим, он ей во всем признался. Допустим, она об этом доложила своим, мать их за ногу, террористам, своей “Съеле Негре”. Тогда понятно, почему его порешили.

Но совершенно непонятно, откуда об этом узнала маньянская контрразведка!

У неё что, свои люди в “Съело Негро”?..

Так не бывает. То есть раньше бывало, но теперь, после 11 сентября, не бывает.

Полковник Ноговицын был весел, много шутил, вспоминал баню, сетовал на то, что при сучонке такая хорошая баня захиреет, но ничего, он, Ноговицын, приложит все усилия для того, чтобы этот гадёныш недолго протирал своим толстеньким афедроном резидентское кресло, дескать, найдутся в Красной Армии штыки, заменим на достойного человека, а сучонка отправим оказывать интернациональную помощь братьям таджикским моджахедам. Бурлак даже не удивился тому, что Ноговицын для обозначения Валерия Павловича Мещерякова употребляет бурлаковский термин, хотя сам Владимир Николаевич это слово как будто вслух никогда не произносил. Его очень интересовала собственная дальнейшая судьба и конечная точка их маршрута. Напрямую спрашивать было нельзя. Всё равно хрен бы ему ответили, только покосились бы с удивлением.

Наконец они подъехали к двухэтажному зданию серого кирпича. Ноговицын подошёл к двери и два раза треснул в неё кулаком. Тотчас в доме загорелось окно, и из-за двери что-то проскрипели.

– Асуньон! – сказал Ноговицын и нервно зыркнул по сторонам. – Abre. Somos nosotros.[76]

Дверь открылась и на пороге показалась тощая женская фигура.

– Fuera[77], – сказал Ноговицын и сделал Бурлаку с Клесметом приглашающий жест.

Женщина молча побрела в темноту. Бурлак выполз из машины. Ноги слушались плохо, но в мозгах шестерёнки крутились в бешеном темпе. Было весьма похоже, что здец3.14 придвинулся к нему вплотную, и нужно было срочно придумать что-нибудь своевременное и эффективное. Клесмет как-то незаметно оказался рядом с ним, так что в рэмбо играть было поздно, да и вообще бесполезно: настоящий разведчик перед живой силой противника беззащитен как котёнок, ему для своей обороны башка на плечи привинчена.

На негнущихся ногах Владимир Николаевич побрёл в дом. Клесмет шёл следом. Ноговицын пропустил их обоих в полутёмную прихожую, ещё раз зыркнул по сторонам, вошёл следом и запер дверь на засов.

– Прямо по коридору, и направо будет дверь, – сказал он топтавшемуся в прихожей Игорю Клесмету.

В комнате всей мебели было два кресла, табуретка, журнальный столик на колёсах и телевизор в углу. Столик оказался неожиданно накрыт: там стояла литровая бутылка “William Grant’s”, три стакана и блюдо с нарезанными овощами, мясом, хлебом, сыром.

И чего я боюсь, подумал Бурлак. Сейчас водки выпьем, поговорим как люди. Тем более что за весь день ни глотка внутрь изношенного на разведработе организма не принял. Мнительный я.

– Садись, Володя, – радушным тоном предложил Ноговицын. – Что стоишь как неродной?

– Да?.. – поддержал Клесмет.

Бурлак сел в кресло. Клесмет рядом с ним – на табуретку.

Ноговицын отвинтил пробку и наполнил стаканы до краев.

– Ну, давайте, военные, – сказал он и поднял стакан. – Чтобы не последняя.

Бурлак всё-таки задержался на секунду: убедился, что полковники льют в себя благородного цвета пойло без всякого обману, и только тогда проглотил своё. Огненная вода упала в пищевод, но приятного взрыва внутренностей Бурлак не ощутил. Слишком близко сидел Игорь Клесмет, сто тридцать пять килограммов живого веса, слишком близко.

Значит, афедрон-таки чувствует беду, подумал Бурлак. И уговаривать его, афедрон, можно сколько угодно. Он всё равно будет пипикать как спутник на орбите: пи-пи, чувствую беду, чувствую беду. Не только для того, чтобы виски выпить, привезли его сюда два полковника. Будет разговор. И… кто знает, что там за этим разговором последует?..

А Ноговицын тем временем наливал по второй, да не до краёв уже, а по половинке, по-божески, не забывая, что люди они все немолодые. Нет, по части выпивки они вполне могли дать иному молодому сто очков вперед, да потом ещё отволочь его, молодого, в койку и накрыть одеялом. Но – несолидно в почтенном возрасте военному человеку гнать стакан за стаканом, будто через три минуты – ядерный удар, и всё живое сгорит, а всё недопитое испарится.

– Ну, за окончание твоей дипломатической карьеры, Володя, – сказал полковник Ноговицын и поднял свой стакан. – Так сказать, мэрри дембель.

Бурлак усмехнулся и поднял свой навстречу.

– Всё, значит? – проговорил он, чокнувшись, и внимательно посмотрел на Ноговицына. – Приговорили меня?..

– Выпьем, – сказал Ноговицын, и они выпили.

– Что значит приговорили? – трезво сказал Клесмет.

– Да, – поддержал его Ноговицын. – Ты скажешь тоже, Володь. Мы что – палачи какие? Судьи с прокурорами? Мы, можно сказать, как старые друзья – приехали тебя в трудную минуту поддержать… А ты… Право, обидно.

– Да нет, я ничего, – сказал Бурлак. – Перенервничал. Вот и вырвалось. А впрочем – положа руку на сердце – ведь не всё ладно со мной?.. А?..

Клесмет и Ноговицын переглянулись между собой. Ноговицын пожал плечами и сказал:

– Не всё ладно, Володя. Ты закусывай, а то опьянеешь. Извини, сала эта старая п… не догадалась для тебя заготовить. Но ешь что есть.

– Да я ем, – сказал Бурлак и в доказательство свернул в трубочку лист салата, обмакнул его в чили и захрустел.

– Во желудок у человека! – восхищенно воскликнул Клесмет. – Я этой штуки съел в прошлый раз на кончике ножа – потом неделю не мог жажду утолить…

– Привычка, – скромно сказал Бурлак. – Здесь иначе нельзя. Сразу какая-нибудь тропическая зараза пристанет. Здесь все так жрут. Даже шутка такая ходит: когда маньянец узнаёт, что пора покушать? когда у него из задницы полыхать перестает…

– Да… – сказал Ноговицын как-то грустно.

– Так что неладно-то? – не успокаивался Бурлак. – Давайте уж начистоту.

– Что ж, начистоту, так начистоту, – сказал Ноговицын. – Сильно ты, Володя, попал в непонятное с этим долбаным Орезой. Игорь, налей-ка ещё по-маленькой.

– Непонятное кому? – поинтересовался Бурлак.

– Начальству своему! Зря ты послал своего зама разузнавать про эти два трупа в машине. Это создало вокруг тебя совершенно херовую ситуацию.

– Но почему?.. Почему? И при чём здесь сучонок?.. При чём здесь сучонок, если ты мне его донос подарил в знак доброй воли и сказал, что он в единственном экземпляре?..

– Сучонок здесь не при чём. Ореза при чем.

– А Ореза при чём?

– Ореза уже двенадцать лет работает на ГРУ.

У Бурлака отпала челюсть.

– Ты не ослышался, – продолжал добивать его Ноговицын. – Я сам его и завербовал, когда сидел резидентом в Венесуэле.

– Ты?..

– Я.

– Советника президента Маньяны по национальной безопасности?..

– Ну, он тогда ещё не был советником президента Маньяны по национальной безопасности. Но надежды подавал.

– И на чём ты его?.. Если не секрет.

– Какие уж тут секреты, Володя. Он ведь на игле сидел после того, как жену схоронил. Подсунул я ему специалиста, который его с иглы снял, пере, так сказать, его переориентировал на русское народное снадобье…

– Я верю, верю, – сказал Бурлак, который от всего услышанного отчаянно протрезвел.

– У нас налито? – поинтересовался Ноговицын.

– Налито! – доложил Клесмет.

Они опрокинули в себя ещё по полстаканчика, и Ноговицын сказал:

– У тебя, Володя, такой вид, будто ты удивился.

– Я не удивился, – сказал Бурлак. – Я охренел. Советник президента по национальной безопасности – наш агент, и я, резидент ГРУ в Маньяне, ни хера об этом не знаю…

– Тебе и не полагалось об этом знать. С ним каракасская резидентура работала. При чём тут ты?

– А теперь, стало быть, полагается знать?..

– Теперь ты, Володя, извини за резкое слово, гражданское лицо. Давай смотреть правде в глаза. Ты настолько в непонятное попал, что тебя даже в Академию не возьмут лекции молодым мудакам читать про то как отрываться от хвоста, который к тебе прилепила контрразведка братского государства…

Бурлак усмехнулся.

– Почему же, если я в настолько непонятное попал, мы здесь с вами водяру трескаем вместо того, чтобы вам меня в наручниках доставлять на родину с блаженной улыбкой на бессмысленной харе?.. Да вы меня даже не обыскали!..

Некоторое время все трое хранили молчание. Бурлак, надо сказать, чувствовал себя полным идиотом. Ему совершенно было непонятно, что здесь происходит на самом деле, зачем они среди ночи пьют водку в неизвестно чьём доме на окраине Маньяна-сити и зачем ему рассказывают про Орезу. Что за игру ведут с ним его собеседники, и какую линию поведения выстроить, чтобы не залезть в полное говно. А он так не привык. Зато прояснилась история с Иваном. Значит, пока одна мудрая говорящая голова в лампасах работала – через каракасскую резидентуру – с советником президента по нацбезопасности, другая мудрая говорящая голова придумала отколоть такой хитрый номер: подослать к дочке этого же самого советника нашего женишка, чтобы завербовать её папашу. Пожалуй, такое только у нас возможно, в стране, где вредительская приставка “персональный” задержала развитие компьютеризации лет на двадцать… И, пожалуй, только в армии. Хорошо, что хоть вовремя спохватились и законсервировали парня. А то бы завербовали эту Орезу два раза… Был бы дважды шпион Российской Федерации…

– Слушай сюда, Володя, – прервал паузу Ноговицын. – Ну, обыскали бы мы тебя. Ну, нашли бы в трусах две тыщи баксов, накопленных на старость, плюс три тыщи моих. Ну, надели бы мы на тебя наручники. Ну, привезли бы мы тебя домой. Ну, замариновали бы тебя в подвал на Хорошевке. И что с того?

– Как что с того?.. – Бурлак совсем смешался.

– Ну что с того, что? Благодарность, что ли, нам какую-нибудь особенную объявили бы за то, что весь афедрон в мыле от усердия?.. Премию бы заплатили?..

– Да ведь служба…

– Володя! Никому там неинтересно тебя раком поставить. То есть, поставили бы для порядку, конечно, поставили бы. И что? Через неделю бы все уже и забыли, что жил на белом свете такой Володя Бурлак, которого замариновали в весёлом подвальчике. Пойми, что ровным счётом ничего не изменится на свете от того, что тебя измудохают. Или не измудохают.

– Так вы что, меня совсем не собираетесь, что ли, везти домой?.. – спросил Бурлак, не веря своим ушам.

– Ну! – произнес Ноговицын с таким облегчением, будто за сто метров до земли у него раскрылся, наконец, застрявший в чехле парашют. – Доходит до тебя всё-таки. С трудом, но доходит. Наливай, Игорёк!

Игорёк налил.

– А потом ведь мало ли кому из начальства ты вдруг захочешь рассказать про наши маленькие грешки… например, как мы тут отлучались на пару дней, когда приезжали в последний раз… Ну и на хер это нужно?.. Так что, если начистоту, Володя, нет нам с Игоречком никакой выгоды в том, чтобы ты ехал домой, в Москву.

– Зато есть прямая выгода в том, чтобы меня, скажем… замочить, – неожиданно проговорился Бурлак.

– Возможно, – сказал Ноговицын, нисколько не удивившись этому прозрению. – Но убивать военного атташе на территории чужого государства – это неоправданный риск. Гораздо проще с ним выпить водки, поговорить по душам, а потом затеять какое-нибудь взаимовыгодное дельце.

С этими словами полковник Ноговицын неутомимою рукою поднял в воздух свой стакан.

– Но ведь меня предписали в двадцать четыре часа выслать из Маньяны… – пробормотал Бурлак. – Небось, искать будут…

– Вот, – удовлетворенно сказал Ноговицын. – А ты говоришь “замочить”. Сам ведь всё соображаешь, а говоришь. Слово-то какое… Тьфу!

Полковники чокнулись, выпили и закусили.

– Улетишь ты из этой Маньяны, не волнуйся. До восьми утра ещё куча времени. Так что улетишь. Но не в Москву, а куда-нибудь поближе. Какая страна тебе из соседних больше всего нравится?

– Коста-Рика, – не стал лукавить Бурлак.

– Вот в Коста-Рику и полетишь. И оттуда будешь действовать-злодействовать.

– А что делать?

– Для старого полковника, который на оперативной работе железные зубы нажил, который все ходы-выходы в этой стране знает, который афедроном малейшее колебание почвы маньянской улавливает, всегда найдется непыльная работенка.

Бурлаку, слегка поплывшему от алкоголя, тут же вспомнился Михаил Иванович. Эге! Да ведь они того же самого сейчас от него потребуют!.. Да ну! Он даже помотал головой. Они наверняка уже всё просчитали. Если только сам Михаил Иванович не из ихней банды.

– Один вопрос, Саша, – сказал Бурлак.

– Хоть пятнадцать, – дружелюбно отозвался Ноговицын.

– Нет, только один.

– Валяй.

– Ты знал, чем дочка Орезы занимается?

– Ясное дело, – сказал полковник. – Я ей сам рекомендацию в ливийский лагерь выписывал.

– Какой же я мудак, – с болью проговорил Владимир Николаевич.

Клесмет вдруг утробно захохотал.

– Да не мудак ты, Володя, – сказал Ноговицын, обсасывая какой-то хрящ. – Просто мир такой тесный. Маленькая земля-то, понимашь? Негде, ну просто негде на ней двум человекам друг от друга спрятаться.

Бурлак молча понурил голову. Ноговицын дососал хрящ и выплюнул то, что осталось, прямо на пол, и без того не больно чистый.

– И поэтому, – продолжал он, – никуда от тебя он не уйдет.

– Кто?

– Жидовская морда.

‑ Что ещё за жидовская морда?

‑ Коган Самуил Абрамович.

– Я всегда говорил, что нельзя евреям доверять, – встрял Клесмет, но его никто не услышал.

– Да, но почему… – начал Бурлак и остановился, увидев указательный палец Ноговицына, направленный прямо в середину своего лица.

– Володя! Если ты мне сейчас будешь рассказывать и клясться, что не собирался здесь, в Маньяне, делать по дембелю никаких левых делишек, что подбирался к “Съело Негро” просто так, ради своего интереса к этнографии, что загубил агента, на подготовку которого Родина угрохала два годовых содержания десантного полка, по нечаянности – то давай лучше не будем тратить время, а заведем с Игорьком тебя на ближайшую горку и скинем вниз – по твоей же просьбе, прошу заметить, потому что это будет для тебя стократ лучше, чем подвал на Хорошевке!..

Бурлак тут же переориентировался и сказал:

– Я только хотел спросить, как же это меня на Хорошевке-то не хватятся? Ведь хватятся?.. Ведь искать будут?..

– Не хватятся, – веско сказал Клесмет, который, кажется – о, ужас! – опять что-то куда-то наливал. – В стране бардак, выборы на носу, своих проблем хоть жопой отбавляй…

– Не будут тебя искать, Володя, – подтвердил Ноговицын. – А будут искать – я им скажу, чтобы не искали. Они и не будут искать.

Бурлак на это промолчал.

– Ну что, бояре, по последней? – сказал Ноговицын я взял ёмкость в руку. – Жалко, тут баня не предусмотрена. Сейчас бы как захерачили Чёрное море, да, Игорёк?..

– Я вам покажу, блин, Чёрное море, потому что вы ни хера не видели Чёрного моря… – пробормотал Клесмет тихо, почти шепотом, и эта фраза его показалась Бурлаку, в котором воспоминания о бане ещё не истаяли, похожей на сдутый аэростат на воздушном празднике в Текскоко, отчего вся мизансцена приобрела слегка маскарадный характер.

Полковники чокнулись, и Ноговицын сказал:

– Найди мне его, Володя. И бабу эту найди. Но его – главнее найди. Пускай это будет твоя последняя операция, твой последний, так сказать, гешефт – всё равно найди. А потом уже – бабу.

– Какую бабу-то?

– Габриэлу Досуарес… Или Агату Орезу – хер её разберет! Прости за каламбур.

Клесмет призадумался, потом захохотал.

– Зачем они тебе? – спросил Бурлак, и тут же пожалел о том, что спросил.

– Зачем, зачем… – ответил Ноговицын. – Хвосты подчистить. Если этого… Самуила Абрамовича Когана, тварь поганую, ещё и живым ко мне привезешь – мы ещё и хавальник ему подчистим. А тебе дополнительное спасибо скажем. А бабу нам живой не нужно. Она – наш хвост неподчищенный. Её надо в расход. И без всякой жалости, потому что сдохнуть от руки хорошего человека на государственной службе – составная часть её профессии.

– Понял, сделаем, – сказал Бурлак.

Ноговицын посмотрел на него с уважением.

– Не грусти, Володя, – сказал он. – Мы с тобой сработаемся, клянусь, не хуже чем ты бы сработался с Мишкой Телешовым, царство ему небесное… Там осталось ещё? – спросил он у Клесмета.

– На донышке, – басом отозвался большой полковник.

– Ну и наливай нам с Володей на двоих. Тебе уже хватит – тебе ещё машину вести.

Во Франкфурте Бурлака и Клесмета уже дожидались два билета до Сан-Хосе. Было бы странно, если бы Ноговицын отпустил Бурлака в Латинскую Америку одного без присмотра. Всё равно что поймать карасика для приманки и бросить его в пруд, забыв надеть на крючок. Сиди потом жди эту щуку хоть до скончания веков. Сам же Ноговицын отбывал туда, куда они все изначально и направлялись: в город-герой Москву. В Маньяна-сити им удалось незаметно вернуть бывшего военного атташе обратно в посольство, а спустя час они выехали в аэропорт на двух посольских “мерседесах”, уже ничуть не скрываясь. Пасли их только до аэропорта. Билеты в Коста-Рику Ноговицын заказал уже с борта самолёта.

Перед тем как пройти к билетной стойке, где их дожидались заказанные билеты, трое полковников завернули в один из бесчисленных аэропортовских баров. В “боинге” над Атлантикой они слегка проспались, но башка гудела у всех троих, даром что перед посадкой успели вмазать граммов по сто пятьдесят. По залам пятиконечного аэропорта сновала густая разноязыкая толпа, однако сам бар был пуст. Араб за стойкой немедля угадал в них русских братьев и, не спрашивая ни о чём, поставил на блестящую пластмассу три больших стакана и бутылку Столичной. Ноговицын положил на стойку десять долларов, взял бутылку и закуску, и полковники отошли к круглому стоячему столику. Столик напоминал столик в какой-нибудь советской привокзальной забегаловке, тем самым создавая определённый уют. Пьянка, начатая в таинственном доме на окраине Маньяна-сити, продолжилась на противоположной стороне планеты Земля. На неметчине тоже стояла глубокая ночь, даром что прошло каких-то часов пятнадцать.

– А что, Саша, – спросил Бурлак, выпив водки и закусив фисташкой. – Кабы я не послал сучонка разведать, кто и за что нашего Ивана и вашего Орезу мочканул – не догадались бы вы, что я вёл свою игру?..

– Помилуй бог, – отвечал Ноговицын, опять обсасывая какой-то хрящ, неизвестно откуда взявшийся в стерильном немецком баре. – Нет, то есть, ну, мы знали, натурально, что какой-то мудак харит дочку нашего агента – но идетсфри… тицыровать… тьфу ты!.. его с нашим же агентом!.. Это надо натурально иметь больное воображение.

– Так ведь на Хорошевке-то прекрасно известны его имя и фамилия!

– Ну, натурально, его идрефи… в общем, опознали, когда доклад Мещерякова в Центр пришел…

– Какой доклад? – сразу сделал стойку Бурлак.

– Тот самый, какой еще.

– Который в единственном экземпляре?..

– Ага.

– Который ты мне отдал?..

– Ну да.

– Как же… Ты же говорил…

– А, ты про это, – рассмеялся Ноговицын. – Да его же мне принесли, Володь.

– Вот как, – сказал Бурлак. – Обложили, значит. Подставили…

– Так ведь как в учебнике, – весело глянул на него гад Сашка. – Помнишь? Моделирование тупиковой ситуации плюс отождествление…

– Какое на хер моделирование! – возмутился Бурлак. – Не моделирование, а создание!..

– Филолог, бля! – восхитился Игорь Клесмет.

– Ладно, ладно, чего старое ворошить, – воскликнул Ноговицын. – Главное, с этого момента мы вместе работаем. О чем бишь я говорил?..

– Доклад Мещерякова, – мрачно произнес Бурлак.

– Да. Доклад этот, конечно, сразу внимание привлёк к твоему региону. Тогда его и вычислили, твоего военно-полового агента. А до того… Да кому же в голову придет данные на всякого мудака отправлять в Большой Компьютер, Володя! Мы проверили его по Америкам, Северной и Южной – нету. Не шпион, не террорист. Просто какой-то трахальщик неорганизованный. И мы успокоились. Кому нужен хоть и советник президента по нацбезу, но – в отставке? Да никому!..

– А вам он зачем нужен был до последнего времени?.. – спросил Бурлак. – Этот советник по нацбезу в отставке? Ну, пока его не убили за ненадобностью?..

Клесмет настороженно оглянулся по сторонам, а Ноговицын вынул изо рта недососанный хрящ.

– Э-э-э… ты вот что, Володя…

Он не договорил, потому что Игорь Клесмет сильно толкнул его под локоть. Ноговицын оглянулся. К ним неспешно приближались двое полицейских с короткоствольными автоматами на груди. Один был ростом с Клесмета и морду имел не менее красную, а может, даже и более. Другой был худощав и вылитый азербайджанец: даже усы под носом носил чёрные и густые.

– Entschuldigen Sie bitte! – сказал он, тем не менее, вполне на местном наречии. – Kommen Sie bitte mit[78].

Вот те раз, подумал Бурлак. Вот те влипли. Как это называлось в прежние времена?.. “Распитие напитков с повышенным содержанием алкоголя в общественных местах”?.. Или просто алкогольных напитков?.. Но где же ещё их распивать, если не в баре?.. Тогда причём тут мы?.. Хотя мы, конечно, изрядно наклюкамшись. Неужто у них в Германии до сих пор за это на цугундер ставят?..

А если это маскарад, ожгло его. Если это никакие не полицейские, а родина-мать на мной конвой выслала, не надеясь на лояльность Сашки и Игоря?.. То-то этот – вылитый азербайджанец, и зовут его – Махмуд-оглы. А второго и вовсе – прапорщик Приходько…

Ноговицын улыбнулся и сказал:

– Y’ve got a mistake, sir. We are russian citisens, transit passengers. You have no any reasons to take us in charge[79]!

Закончив, он икнул, как бы ставя восклицательный знак. На полицейского эта речь ни малейшего впечатления не произвела, равно как и восклицательный знак в конце предложения. Ровным голосом он повторил:

– Kommen Sie bitte mit, Herren.

Ноговицын вздохнул, засопел и сказал:

– Пошли, ребята. Они тут запуганы русской мафией, вот и бросаются на каждого русского. Ну, я им устрою, блядь. Сто раз пожалеет, козёл, что к нам доебался…

Эвакуаторы и эвакуируемый проследовали за полицейскими, причем Клесмет захватил с собой недопитую бутылку. Красномордый автоматчик открыл какую-то неприметную дверь и пропустил задержанных в служебный коридор. Они шли ровно, только Ноговицын всё спотыкался о ковролин и бормотал под нос что-то очень угрожающее.

По лестнице они спустились на этаж, затем прошли через ещё одни двери и наконец оказались в пустой комнате, где только и было мебели, что четыре стула, да ещё подоконник, на который тут же уселся их красномордый страж.

– И что?.. – пробасил Клесмет, оглядевшись.

– Nemen Sie bitte Platz[80], – сказал усатый полицейский, вежливый, как сукин сын.

– Консула, что ли потребовать? – раздумчиво сказал Ноговицын, обращаясь не столько к своим товарищам, сколько к не понимавшему по-русски полицейскому в надежде что тот испугается и бросится перед ними извиняться.

– Да ладно, – сказал Клесмет. – Сейчас всё разъяснится. Это явно недоразумение какое-то…

Но тут двери открылись, и в комнату вошло сразу человек восемь народу, все в штатском, причём один тащил на плече работающую телекамеру с подсветкой, а ещё один – микрофон на длинной палке. Среди них была и одна дама, в которой Бурлак, приглядевшись, вдруг узнал свою супругу Ольгу Павловну. И сразу у Владимира Николаевича засвербело под ложечкой, будто с ним случился приступ застарелого гастрита. Вытаращенные зенки Игоря Клесмета сделались ещё более вытаращенными, а Ноговицын откинулся на спинку стула и внезапно весь обмяк, как человек, только что испустивший дух.

– Который на стуле сидит – полковник Генштаба Ноговицын Александр Петрович, – без малейшей дрожи в голосе сказала Ольга Павловна. – Бывший резидент ГРУ в Венесуэле, теперь – начальник отдела в девятом управлении. Он главный, кто непосредственно занимался разработкой операции. Был на прямой связи как с самыми верхними в Москве, так и с покупателями в Латинской Америке – через какую-то большую шишку в Маньяне. Ну, того, которого я вам описывала.

Стоявший рядом с ней кучерявый молодой человек кивнул, и один из штатских встал за спиной полковника Ноговицына.

– Стоит рядом с ним полковник Генштаба Клесмет Игорь Владимирович, – сказала Ольга Павловна. – Служил в пятом управлении, потом перевёлся в штаб. Заведовал доставкой денег, безопасностью…

– Что же ты делаешь, сука?.. – прошипел Клесмет. Он был такой большой, что у него и шипеть получалось как-то басом.

– Не надо себя так вести, – сказал молодой человек. – А то отмудохаем и браслеты наденем. Самозатягивающиеся.

– Как отмудохаем?.. – задохнулся Игорь Клесмет. – Что значит браслеты?.. Да вы кто, ёб вашу мать?..

– Интерпол. Спокойно. Все полномочия у нас имеются. В том числе и отмудохать как следует всех троих.

Во время этого диалога Бурлак не отрываясь смотрел на Ольгу Павловну, а она смотрела на него. Неизвестно, что она прочитала в его глазах, только ресницы её вдруг дрогнули, и кончиком языка она облизнула тонкие губы.

– Кто третий? – спросил у неё строгий молодой человек.

Здец 3.14, прогрохотало в кудлатой башке Бурлака.

– Я его не знаю, – сказала женщина. – Он не из этой системы. Это какой-то посторонний. По-моему, вообще не русский. Отпустите его.

– Вы кто? – спросил молодой человек, уставившись на Бурлака.

Тот беспомощно пожал плечами и покрутил головой, в которой всё ещё перекатывались отголоски обречённого эха.

– Ваши документы! – потребовал молодой человек.

Бурлак тревожно осмотрелся по сторонам и втянул в себя воздух.

– Bitte, Papier! – потребовал интерполовец. – Your papers please! – сказал он, не услышав никакого ответа. – Presente los papeles!

– Si! si! – обрадовался Бурлак и вытащил из кармана маньянские водительские права и паспорт, оформленные на подставное лицо самой что ни на есть маньянской национальности.

– Маньяна? – удивлённо сказал молодой человек.

– Si! – утвердительно покивал Бурлак.

‑ ¿Conocer… estas personas[81]?.. – спросил молодой человек, с трудом произнося испанские слова.

‑ Hemos volado juntos en avion, ‑ Бурлак пожал плечами. – Bebiendo un poco[82]…

Молодой человек с некоторой тоской оглянулся на телекамеру и сказал:

– Esta libre.

– Gracias! – сказал Бурлак и стал пробираться к выходу.

Он бы поставил половину того, что имел приклеенным скотчем к ляжке, что его сейчас окликнут, вернут назад, упакуют в какую-нибудь кутузку. К его удивлению, никто его не тормознул: ни полицейские, ни коллеги-полковники. Единственно Ноговицын как будто сказал, не разжимая губ: «Коган Самуил Абрамович». Но, может, это ему только показалось. Он вышел в коридор, где томились ещё два бугая в штатском, и через минуту был уже в зале ожидания, рядом с тем баром, из которого их забрали.

До самолёта на Коста-Рику оставалось полтора часа. Нужно было ещё переоформить билет на новое имя, но это уже были чисто технические трудности.

Примечания

1

Разновидность виноградной водки.

2

Псевдоним маньянского революционера Доротео Аранго (1877–1923).

3

Тоже какой-то революционер.

4

Еmbajador – посол (исп.)

5

любимый (исп.)

6

Карл Эйхман – видный гитлеровец; после войны смылся в Аргентину, откуда был выкраден израильской разведкой, привезён в Израиль, судим и повешен.

7

Капустин Яр – секретный ракетный полигон под Волгоградом.

8

прошу прощения (исп.)

9

да (исп.)

10

наличными (англ.)

11

Группа Советских Войск в Германии – кто запамятовал

12

Сielo Negro (исп.)

13

Институт Дружбы Народов им. Патриса Лумумбы – знаменитого африканского человека и парохода.

14

израильская служба безопасности

15

улица в Париже

16

Привет, птичка (исп.)

17

Здравствуй, любимый. Спасибо, идут себе. (исп.)

18

merendero – забегаловка (исп.)

19

персиков (исп.)

20

Как сам? (англ.)

21

Сейчас, погоди (англ.)

22

Вы (исп.)

23

Вы, они (исп.)

24

Сокол (исп.)

25

дорожная полиция (исп.)

26

Темнокожий товарищ (англ.)

27

camarero – официант (исп.)

28

Въехал? (англ.)

29

гауптвахта (англ.)

30

Завтра (исп.)

31

придурку (исп.)

32

Он тупой, этот полицейский, к тому же наркоман, таблеточник. С ним проблем не будет. (вятск.)

33

Ну и вопрос. А то я мало в своей жизни наркоманов видел… (вятск.)

34

предводитель шайки хулиганов (вятск.)

35

– Что?

– Тяжелый случай.

– Да уж.

– У нас горючки в обрез.

– Сядь где-нибудь не очень далеко от трассы. На какой-нибудь ферме. (англ.)

36

Всё выше, и выше, и выше! (исп.)

37

matadero – мясобойня (исп.)

38

крутой парень (исп.)

39

дурашка (исп.)

40

задний проход (исп.)

41

Не моргай глазами (вятск.)

42

косячка (вятск.)

43

педрилу в ватнике (вятск.)

44

хорошо ему стало (вятск.)

45

Оплот независимости (исп.)

46

Как дела? (исп.)

47

… (исп.)

48

черт возьми! (исп.)

49

чаевых (исп.)

50

маленький и вредный (исп.)

51

servicio – услуга, оно же – сортир (исп.)

52

шоколадная конфета (исп.)

53

страшное маньянское ругательство

54

голос… мужчина… (исп.)

55

макароны (исп.)

56

твою маму (исп.)

57

профпригодность

58

Примерно так: поза “лотос”, и дышите животом, зажимая попеременно разные ноздри, задерживая дыхание, напрягая то сфинктер, то прочие мышцы живота, а потом встать на голову, а потом – на лопатки… Попробуйте как-нибудь сами вместе с партнершей. Обхохочетесь.

59

проще говоря, садитесь задницей на пятки и дышите животом, напрягая разные мышцы тела. Успокаивает более чем весьма

60

Бывай! (исп.)

61

Это провокация, я требую консула! (исп.)

62

Не понимай (исп.)

63

Все в порядке, друг, заводи колымагу! (исп.).

64

косячок (исп.).

65

Брат! есть огонь? (исп.)

66

разговорился (вятск.)

67

в тюрьме (вятск.)

68

Сейчас как засажу. Приятного будет мало. Где девчонка? (исп.)

69

Даже не понадобилось ему шкуру портить – сам раскололся, слабак. (вятск.)

70

Мигом настучит, гад. Девчонку её компаньерос завтра же уберут. (вятск.)

71

на грязных нарах (вятск.)

72

педиками пассивными (вятск.)

73

дорожная полиция (исп.)

74

картошечки (исп.)

75

молния (исп.)

76

Это мы, открой (исп.)

77

Пошла вон (исп.)

78

Прошу извинить. Следуйте за нами. (нем.)

79

Какого черта! Мы российские граждане, летим транзитом. Вы не имеете права нас задерживать! (англ.)

80

Присядьте пока (нем.)

81

Знать… этих людей?.. (исп.)

82

Летели вместе в самолете. Выпили немного… (исп.)

Content

Олег Горяйнов
Джентльмены чужих писем не читают

Глава 1. Русские разборки на улице Панчо Вильи

Глава 2. День Физкультурника

Глава 3. Cтервятники cоратники

Глава 4. Очевидец

Глава 5. Батя

Глава 6. Курица не птица

Глава 7. Я вас научу родину любить!

Глава 8. Чтобы служба мёдом не казалась

Глава 9. Конец Октября

Глава 10. Отдыхай, Эдик

Глава 11. Комиссар

Глава 12. Айне кляйне нахт шабаш комсомолки Агаты

Глава 13. Засада

Глава 14. Занимательная проктология

Глава 15. Военно-половой агент

Глава 16. Начало славных дел

Глава 17. На папочкиной вилле

Глава 18. Мало водки, por favor!

Глава 19. Наследник Октября

Глава 20. Сигнал к атаке – три зеленых свистка

Глава 21. Вопросы экономики

Глава 22. Мигель делает бизнес

Глава 23. Ось воны яки, сексуальны маньяки!

Глава 24. Змей Петров

Глава 25. Прибавление в семействе Ореза

Глава 26. Господин Канал со своей Канальей

Глава 27. Los Diablos

Глава 28. No pasaran!

Глава 29. Как рождаются научные открытия

Глава 30. Жалистливый полковник

Глава 31. Полковник Коган обрубает хвосты

Глава 32. Судьба играет в подлянку

Глава 33. Десантура себе на уме

Глава 34. Нужен свежий труп

Глава 35. Только расслабишься – и на тебе!.

Глава 36. Полковник Коган продолжает обрубать хвосты

Глава 37. Тройной христос

Глава 38. Ольга Павловна учиняет гадость

Глава 39. Мальчики

Глава 40. Persona, как говорится, non grata

Глава 41. Эвакуация и эвакуаторы

Примечания