Причард Катарина Сусанна

Золотые мили

Иллюстрации Г. Филипповского

Катарина Сусанна Причард

ЗОЛОТЫЕ МИЛИ

Роман

Мечтатель ждет… Безмолвствует душа

Перед безумьем этих мрачных дней.

И разве может мир хоть робкий сделать шаг

Без ведома недремлющих властей?

Всевышний! Мало их, подвижников святых,

Кто труд и сердце отдал для людей.

Коль уготовил плаху ты для них,

Грядущее спаси от палачей!

О господи, спаси нам голос тех,

Кто смел поднять его, пусть бурь не заглушив,

Кто, чашу слез бессилья осушив,

Боролся без надежды на успех.

Храни их, господи, пока придет тот час,

Когда кровавый мир услышит правды глас!

«Молитва измученных народов»

Фернли Морис.

ОТ АВТОРА

Действие романа «Девяностые годы» протекает в тот период жизни Западной Австралии, когда в ее золотоносных районах производились поиски и разведка золотых месторождений. «Золотые мили» рассказывают о том времени, когда горная промышленность была уже создана. Эта часть повести о Динни Квине и Салли Гауг развертывается в 1914–1927 годах.

Все многочисленные персонажи, которых эти герои встречают на своем пути, носят вымышленные имена, и автор старался не дать повода для того, чтобы их можно было отождествить с действительно существующими лицами.

Письма Лала — это подлинные письма одного молодого солдата, участника Галлипольской операции.

Мне хочется также с признательностью упомянуть те источники, которыми я пользовалась: это — рассказы бывалых старателей, а также записки и труды моих предшественников — в первую очередь сэра Джона Кэрвина, сочинения которого содержат так много ценного материала из истории развития приисков.

К. С. П.

Глава I

Старая, разбитая двуколка, запряженная парой косматых лошаденок, неторопливо катилась по безлесной равнине, раскинувшейся под тускло-голубым небом. Облака красной пыли, летящей из-под копыт, порой совсем скрывали из глаз и двуколку и женщину, правившую лошадьми.

Чуть ли не каждое воскресенье появлялась здесь эта двуколка; она приезжала по утрам из далеких зарослей, сливавшихся на горизонте в серую дымку, пересекала долину, пробиралась рабочей слободой, мимо домишек и хибарок рудокопов, и выезжала на большое Боулдерское шоссе. Зима стояла сухая в этом году, по утрам было знойко и подмораживало, днем ярко сияло солнце.

Развешивая во дворе мужские рубашки и рабочие брюки, которые она стирала каждое воскресенье спозаранку, миссис Гауг следила взглядом за двуколкой, то появлявшейся, то исчезавшей между дощатых домиков с белеными крышами и жалких лачуг из ржавой жести и дерюги, тесно лепившихся друг к другу по всей низине.

Она узнала эту двуколку, приезжавшую сюда из зарослей за Соленым озером, где у Фреда Кэрнса был свой участок. Узнала и женщину. Это была Маритана — Маритана-полукровка, как ее теперь называли. Говорили, что Фред Кэрнс женился на ней. Так или иначе, у них уже была куча ребятишек, стадо коз и довольно много кур, беспрепятственно бродивших по всему участку. Маритана приезжала по воскресеньям в Боулдер якобы затем, чтобы продавать яйца и битую птицу, однако всем было известно, что она не столько продает, сколько покупает, что она связана с шайкой, тайно торгующей краденым золотом, и играет в ней роль сборщицы и посредницы.

Кто эти лица и куда Фред Кэрнс сплавляет собранное ею золото — никто не знал. Поговаривали, что за спиной у него стоит Большая Четверка, и это придавало храбрости тем, кто время от времени приносил Маритане кусок руды. Кто именно входил в Большую Четверку, тоже никому не было известно, однако молва утверждала, что это весьма влиятельные и уважаемые горожане, которые не оставляют и никогда не оставят своих пособников в беде.

Однако после того как Комиссия по борьбе с хищениями золота опубликовала свой доклад, сделки по купле-продаже краденого золота стали производить с большей опаской. Владельцы рудников принаняли еще сыщиков, и несколько рудокопов были посажены за решетку. По новому закону о продаже и покупке золота все лица, у коих будет обнаружено золото (или золотоносная руда), «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем», подвергались крупному штрафу.

Все это было хорошо известно миссис Гауг, и именно это заставило ее задуматься, когда она наблюдала за двуколкой, остановившейся у задней калитки ее пансиона. Воскресные посещения Маританы не могли не тревожить миссис Гауг — мать четырех сыновей, из которых двое уже работали на руднике. Правда, Маритана приезжала к Пэдди Кевану. Дик и Том не имели никакого касательства ни к Пэдди, ни к его темным делишкам — за это Салли Гауг могла поручиться. Однако сейчас она вдруг отчетливо поняла, что не следует позволять Пэдди совершать свои незаконные сделки у нее в доме.

Сколько положено труда, сколько сил ушло на то, чтобы дать Дику возможность изучать геологию и металлургию! И теперь, когда он получил на Боулдер-Рифе место младшего лаборанта, нельзя допустить, чтобы какая-нибудь нелепая случайность расстроила все его планы. И она, и Морис всегда учили своих сыновей, что нужно жить скромно и честно. Нет, нельзя допустить, чтобы Пэдди Кеван с его торговлей краденым золотом бросил тень на ее семью, думала Салли, а это легко может случиться, если у них в доме начнут производить обыски… Хотя, конечно, потерять сейчас такого постояльца, как Пэдди Кеван, тоже досадно.

— Эй, Маритана! А тебя еще, видать, не зацапали? — шутливо окликнули Маритану два рудокопа, проходившие мимо.

— И не зацапают, — с хриплым смешком отозвалась Маритана. — Пока не пересажают еще кое-кого.

Она соскочила с двуколки, толкнула калитку и вошла во двор; в руках у нее был пустой мешок из-под сахара. Мимо козьего загона, огородных грядок с побуревшей прошлогодней ботвой она не спеша приближалась к миссис Гауг.

— Доброе утро, миссис Салли, — сказала Маритана. — Пэдди дома?

— Дома, — сухо отвечала Салли. — И, верно, ждет тебя, как всегда.

Маритана зашагала к дому. В ее походке, во всей ее тощей фигуре чувствовался молчаливый вызов, несмотря на ветхое тряпье, придававшее ей жалкий вид.

Да, это уже не та пугливая дикарка, подумала Салли. Маритана превратилась в долговязую, костлявую женщину; сухая, темная, как оберточная бумага, кожа обтягивала выступающие скулы; в карих глазах притаилась хитрая усмешка, а в жестких линиях большого, ставшего тонким рта застыло брезгливое выражение, словно она отведала что-то омерзительное и никак не может отделаться от чувства гадливости.

— Не спугни мою мускусную утку — она там, под виноградным кустом! — крикнула ей вдогонку Салли.

— Ну, она сейчас даже меня не побоится.

Хриплый смешок Маританы резко оборвался, когда перед ними предстал Пэдди Кеван. Он остановился в дверях своей комнаты, и вид у него был такой, словно он едва успел натянуть на себя рубашку и штаны. Заспанный, небритый, рыжие волосы взлохмачены. Маритана прошла к нему в комнату, и Пэдди захлопнул за нею дверь.

Маритана недолго пробыла у Пэдди. Когда она вышла на крыльцо и спустилась во двор, мешок из-под сахара тяжело свисал с ее плеча: очевидно, он уже не был пуст.

— До свидания, миссис Салли, — обронила она, проходя мимо, и хитрая усмешка снова скользнула по ее губам.

— Не будь дурой, Маритана, напрасно ты думаешь, что это так и будет сходить тебе с рук! — не выдержала Салли. — Право же, игра не стоит свеч. Пусть твой муж сам устраивает свои темные делишки.

— Я была дурой всю жизнь, — угрюмо отвечала Маритана. — Ну, а на этот раз своего не упущу, не беспокойтесь.

Она прошла в калитку, притворила ее за собой, распутала вожжи, замотанные за ступицу колеса, и взобралась на сиденье.

— Вы бы лучше за своими приглядели, миссис Салли! — крикнула она и хлестнула лошадей.

Вся кровь бросилась Салли в лицо. Она швырнула мокрое белье обратно в корзину, чуть не бегом ринулась через двор, поднялась на крыльцо и постучалась к Пэдди.

— Вот что я вам скажу, — сердито заговорила она, направляясь к своему постояльцу, который сидел за столом и вписывал какие-то цифры в счетную книгу. — Мне нет дела до того, как вы наживаете свои деньги, но я не желаю, чтобы Маритана появлялась здесь каждое воскресенье. Всякому дураку известно, что ей здесь нужно. И ее не сегодня-завтра поймают с поличным, уж будьте уверены.

— Тише, тише, мэм, — сказал Пэдди, — вас-то это почему беспокоит?

— То есть как это почему, Пэдди Кеван? — нетерпеливо прервала его Салли. — Мне-то хорошо известно, что у вас есть рука в полиции. Кто же не знает, что полицейские сами замешаны в торговле золотом и связаны с Большой Четверкой. Но только на днях Динни Квин говорил, что хозяева рудников страшно обозлены хищениями золота и что готовится настоящий поход. Ну так я не желаю, чтобы это коснулось моего дома. Не желаю, чтобы вы прятали здесь краденое золото, — а потом полиция начнет шарить у меня по всем углам.

— Черт побери, мэм, — осклабился. Пэдди, — уж не думаете ли вы, что я сам занимаюсь этими делами? Да я лет десять как не спускался в забой. А если кто-нибудь из ребят и принесет мне иной раз какую-нибудь безделицу, чтобы я помог ему сбыть ее с рук, так вам ли меня за это винить, верно?

— Вы что же, хотите сказать, что кто-то в атом доме доставляет вам золото? — возмущенно спросила Салли.

— Я не доносчик, мэм.

Миссис Гауг торопливо перебрала в уме всех, кто жил у нее в бараке в углу двора.

— Там только эти два грека да Билл Дэлли и…

Пэдди с ехидной улыбочкой наблюдал за ней.

— …двое моих мальчиков и Динни Квин. Если это греки или Билл Дэлли приносят вам золото, я положу этому конец, или им придется убраться отсюда.

— Вы забыли Морриса, — возразил Пэдди, явно наслаждаясь ее испугом.

— Морриса? — оторопело переспросила Салли. — Ну вот что, Пэдди Кеван, напрасно вы думаете, что я не знаю своего мужа. Он никогда не станет впутываться в такие дела.

— Не волнуйтесь, мэм, — ухмыльнулся Пэдди. — Я ведь не сказал, что Моррис промышляет золотом. Я только напомнил вам, когда вы принялись перебирать всех по пальцам, что Моррис тоже живет в этом доме. Собственно говоря, он даже хозяин здесь, хотя, конечно, всем заправляете вы…

— Придержите свой язык, Пэдди! — гневно воскликнула миссис Гауг. — Если вам и удалось набить карманы и вылезти в люди, — а каким способом, это вам лучше известно, — меня вам не одурачить. Я не потерплю, чтобы о моем доме пошли толки, и не стану губить будущее моих сыновей ради вас или еще кого-нибудь.

— Ну, конечно, нет, мэм. — Пэдди явно хитрил и старался ее умиротворить. — Но уж через меня вашему дому худа не будет. Скорее я могу быть вам полезен… если кто из ваших ребят влипнет в историю.

Смутные, тревожные предположения вихрем пронеслись у Салли в голове.

— Знаете что, Пэдди, — сказала она, — я не сомневаюсь, что вы связаны с этой шайкой, которая заворачивает всем у нас в городе. Но я с этими жуликами дел не имею и не нуждаюсь ни в вашем, ни в их покровительстве. Мой пансион всегда был приличным, добропорядочным местом, где рады каждому добропорядочному человеку. Если вы или кто другой вздумает устраивать здесь склад краденого золота, вам придется покинуть этот дом. Я не шучу, предупреждаю вас.

— Если все, кто в этом доме подбрасывает мне иной раз кусочек золота, съедут отсюда, смотрите, как бы вам не остаться в одиночестве, мэм.

— Вы хотите сказать… — растерянно вырвалось у Салли.

— Ничего я не хочу сказать и ни на кого пальцем не указываю, — упрямо повторил Пэдди. — Но если будете так хорохориться, у вас в конце недели освободится не одна моя комната. А вы сами знаете — дела сейчас какие, не сравнить с прошлыми годами. Когда я к вам сюда переехал, Калгурли-то шел в гору. А теперь, похоже, опять кризис на носу. Да и так уж безработных полно. Вам, пожалуй, нелегко будет найти постояльцев, которые смогут аккуратно выкладывать денежки.

— А я попробую, — оборвала его Салли.

— Послушайте, мэм, — не сдавался Пэдди. — Вы женщина толковая. Ну чего это вы вдруг взбеленились? Вы же знаете наш приисковый народ, знаете, что у нас никто не осудит парня, если он возьмет немножко из того, что сам добыл под землей. Так уж повелось, это, как говорится, право рудокопа. Даже сами хозяева рудников это признают. Да будто вы не знаете, что вся жизнь в городе зависит от денег, которые находятся здесь в обращении. А откуда они берутся? От продажи золота тут на месте, а не от каких-то цифр, которые рудники показывают в своих отчетах, и не от дивидендов, которые уплывают за океан.

— Пусть так, — стояла на своем Салли. — Но я знаю также и то, что ни я, ни Моррис никогда не занимались жульничеством. Я растила своих мальчиков честными людьми и не стану коверкать их будущее ради каких-то нескольких шиллингов, которые получу с вас за стол и квартиру.

— Будущее Дика, вы хотите сказать, — буркнул Пэдди.

— Да, в первую очередь Дика, — призналась Салли. — Он получил сейчас хорошую работу в лаборатории на Боулдер-Рифе. В конце концов я работала, как каторжная, все эти годы, чтобы дать ему возможмость…

— Корчить из себя джентльмена!

Миссис Гауг гордо вскинула голову, глаза ее сверкнули.

— Все, к чему я стремлюсь, — это поставить Дика на ноги, чтобы он всегда мог заработать себе на жизнь.

— А Том? Этот может хоть всю жизнь корпеть под землей?

— Том совсем другое дело, — защищалась миссис Гауг. — Том гораздо крепче физически, и он сам пожелал стать рудокопом, ни о чем другом и слышать не хотел. Вы думаете, я не мечтала, чтобы он тоже учился, пошел в колледж? Но у него было только одно на уме: поступить на рудник и как можно скорее начать зарабатывать деньги, как взрослый мужчина.

— Ну да, чтобы помочь матери содержать старика-отца и всю семью, да еще дать Дику возможность кончить Горное училище и поступить в университет…

— Том — прекрасный сын, — сказала Салли. — Лучше его нет на свете, и не вам, Пэдди, мне об этом напоминать. Но Дик всегда был нашей гордостью — у него такая голова! И мы делали для него все, что только в наших силах.

— Голова? — фыркнул Пэдди. — Ваш Дик смазливый молодой шалопай. Том стоит десятка таких, как он, если хотите знать мое мнение.

— Не стремлюсь, — отрезала Салли, мысленно досадуя на себя — чего это ради обсуждает она своих сыновей с Пэдди Кеваном. Этого еще недоставало! Но миссис Гауг ничего не стоило втянуть в разговор о ее дорогих мальчиках. Ведь она была полна любви к ним — особенно к Дику. Она только о них и думала — что они говорят, как идет у них работа… При этом ее никогда не переставало удивлять, что они такие разные — и по внешности, и по характеру, и по своим интересам.

Как это ни странно, а ведь все четверо вышли ни в нее, ни в Морриса, да и друг на друга не похожи, думала Салли. И вместе с тем кое-что они унаследовали и от нее, и от отца, но только у детей эти черточки проявляются резче и отчетливее. Забавно было наблюдать это порой, забавно и тревожно. И опять она с досадой подумала о том, что напрасно разболталась с Пэдди Кеваном о своих детях.

Ведь сколько еще не закончено дел! Того и гляди запоздаешь с обедом! Из кухни до нее долетал аппетитный запах тушеного мяса и сердитое шипенье жира в сотейнике. Не пригорело бы жаркое! А в корзине на дворе дожидалось мокрое белье. Надо его развесить и поскорее накрыть на стол. Нечего терять время на разговоры с Пэдди. Но этим его встречам с Маританой должен быть положен конец, и сейчас самое подходящее время решить этот вопрос, пока мальчики не вернулись с купанья в новом бассейне и никто еще не стоит у нее над душой.

Миссис Гауг отлично понимала, почему Пэдди так пренебрежительно отзывается о Дике. В его отношении к Дику всегда проскальзывало это угрюмое недоброжелательство. Пэдди не мог простить Дику, что тот обладает качествами, которых сам Пэдди совершенно лишен. Он так хорош собой, ее Дик, думала миссис Гауг, и так обаятелен! Чересчур беспечен, пожалуй, и капельку эгоистичен, в чем, конечно, не отдает себе отчета, но зато сколько в нем благородства и великодушия и как он привязан к ней и к братьям! Не мудрено, что и они так расположены к нему.

Миссис Гауг сама спрашивала себя порой, правильно ли она поступила, определив Дика в колледж в Аделаиде, куда посылала своих сыновей администрация рудников. Ведь Том и Лал росли и учились на прииске и все свои знания могли почерпнуть только в местной школе да из общения с окружающим миром и людьми, среди которых им предстояло работать. Вначале-то она надеялась, что ей удастся послать всех своих сыновей в колледж принца Альфреда. Дику там очень понравилось; он приобрел хорошие манеры и чувствовал себя непринужденно в любом обществе.

Тут, конечно, дело еще в Эми — вот из-за кого Пэдди так невзлюбил Дика. Эми и Дик в детстве были неразлучны и потом всегда тянулись друг к другу, хотя Эми, став взрослой барышней, флиртовала напропалую со всеми знакомыми мужчинами, независимо от их возраста, особенно в ту пору, когда Дик еще учился в университете или работал в Сиднее у мистера де Морфэ. Веселая, беззаботная, как птичка, своенравная и непостоянная, но, в сущности, неплохая девушка, думала про нее миссис Гауг. Она резвилась и порхала, радуясь всякому развлечению, пока снова не появился на сцене Дик. Тогда ее поклонники перестали для нее существовать. Только с Диком желала она кататься верхом, танцевать, играть в теннис. Все добродушно подтрунивали над влюбленной парой, любуясь наивной свежестью их чувств и предугадывая, что это завершится счастливым браком. Теперь Дик устроился на работу, их помолвка объявлена, и они уже поговаривают о близкой свадьбе.

Только одному человеку эта новость будет совсем не по нутру — Пэдди Кевану.

Миссис Гауг казалось непостижимым, как это Пэдди мог обольщать себя надеждой завоевать когда-нибудь сердце Эми. Тем не менее, когда Дика не было на приисках, Пэдди из кожи вон лез, стараясь добиться благосклонности Эми. Он преподносил ей цветы и шоколадные конфеты, подарил даже прелестную гнедую кобылу. Вероятно, поэтому Эми кое-как его терпела. Она поедала его конфеты, скакала на его лошади и при этом так его высмеивала и дурачила, что бедняга Пэдди совсем потерял голову.

Когда Эми сравнялось восемнадцать лет, а Дик был еще в Горном училище, Пэдди объявил Лоре, что намерен просить руки ее дочери.

— Да вы с ума сошли, Пэдди, — сказала Лора. — Что за глупые шутки. Вам уже скоро тридцать, вы лысеете, отрастили брюшко. Разве Эми пойдет за вас!

— Конечно, я не красавец, — спокойно возразил Пэдди, — но зато у меня не пустой карман. Со мной Эми будет жить припеваючи, можно даже сказать, с шиком. Вы тут все очень уж давно меня знаете и потому не видите разницы между Пэдди Кеваном, который притопал с первой ватагой в Кулгарди, и мистером Патриком Кеваном. А вот в Перте мной не гнушаются самые важные персоны. Там я с женами и дочками директоров обедаю. Стоит потереться около этой публики, глядишь, и хорошие манеры появятся. Эми не пришлось бы за меня краснеть, если бы…

— Очень может быть, — нетерпеливо перебила его Лора. — Но об этом нечего и думать. Эми влюблена в Дика Гауга, и он от нее без ума. Уже давно решено, что они поженятся.

Эми расхохоталась над нелепым предложением Пэдди, когда мать передала ей свой разговор с ним. Она смеялась еще задорнее и веселее, когда Пэдди сделал попытку объясниться ей в любви. Она уже привыкла к тому, что все мужчины ухаживают за ней и хотят на ней жениться. Преклонение Пэдди она принимала как нечто само собой разумеющееся, а при случае умела его использовать.

— К тому же… — Салли вдруг захотелось стереть эту самодовольную ухмылочку с его лица. — К тому же Дик и Эми решили пожениться до нового года, и я не хочу, чтобы какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало их свадьбе.

— Ах, вот как, они, значит, уже порешили?

С минуту Пэдди сидел задумавшись, выпятив нижнюю губу. Молодое, но угрюмое лицо его еще больше помрачнело. Только страсть к Эми могла заставить Пэдди Кевана терять время на размышления, не связанные с той главной и единственной целью, которую он перед собой ставил: стать богатым и влиятельным человеком как можно скорее и любой ценой.

Пэдди упорно шел к этой цели еще с тех пор, как подростком впервые появился на приисках. Хитрый, беззастенчивый, неразборчивый в средствах, но вместе с тем не лишенный своеобразного юмора и даже известного мужества, он умел при желании расположить к себе людей. Теперь он уже пробил себе дорогу, имел крупные вклады во всех рудниках, и о нем стали говорить как о человеке с будущим и спрашивать его совета, признавая его деловую хватку во всем, что касается добычи золота. Поговаривали, что своим преуспеянием он немало обязан незаконной торговле золотом, связанной тысячью нитей с горной промышленностью страны. Однако те, кто мог бы уличить Патрика Кевана с фактами в руках, предпочитали этого не делать. Все знали, что его интересы охраняются крупными компаниями, которые он представлял, и администрацией рудников, которая была с ним заодно.

Миссис Гауг когда-то немало позабавили его наглость и бахвальство и та неприкрытая лесть, с помощью которой он пролез к ней в дом, несмотря на ее нежелание пускать такого постояльца. Салли не могла заставить себя смотреть на Пэдди так, как бы ему хотелось, то есть как на преуспевающего дельца, имеющего вес в золотопромышленности. Но сегодня, глядя на его тяжелую квадратную голову и сутулые плечи, она впервые ощутила скрытую в нем силу, поняла, какая железная воля движет этим человеком. Тревожная мысль мелькнула у нее в голове: Пэдди ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Но любовь девушки, первую ее любовь, ему все-таки не купить. Это не пакет акций, на бирже не продается. А любовь Эми тем более. Здесь ему ничего не добиться, успокаивала себя Салли. Эми любит Дика, влюблена в него без памяти. Она стремится выйти за него замуж, невзирая на то, что его жалованья едва хватает ему на одежду и сигареты и что сам Дик склонен подождать со свадьбой, пока ему не повысят оклад.

Миссис Гауг была далеко не в восторге от того, что ее Дик так рано, еще не оперившись, должен обзавестись своим домом и взвалить себе на плечи все тяготы семейной жизни. Но Лора, по-видимому, была на стороне Эми. Раз уж они обручены, так почему бы им не пожениться; неизвестно, когда-то еще Дику прибавят жалованье и сколько им придется ждать.

Чувствуя, что его настроение не укрылось от миссис Гауг, Пэдди стряхнул с себя задумчивость.

— Ну что ж, как говорится, где наша не пропадала, — заметил он. — Свет не клином сошелся. Не стану больше обременять вас своим присутствием, мэм, раз вы нипочем не хотите, чтобы я пошел иной раз навстречу старым товарищам и помог им сбыть какую-нибудь пустяковину.

— Нет, не хочу. — Салли была тверда, хотя сердце у нее упало. — Не хочу, чтобы этими делами занимались в моем доме.

— Ну, значит, так. — Голубые глаза Пэдди смотрели холодно и жестко. — С вашего позволения, мэм, я освобожу комнату в конце недели.

— Отлично. После возвращения Дика я все равно решила отдать эту комнату ему, — сказала Салли.

Она вышла из комнаты Пэдди, чувствуя, что восстановила против себя Пэдди и он теперь затаил на нее обиду и злобу. Правильно ли она поступила? — с беспокойством спрашивала себя Салли. Пожалуй, надо было посоветоваться с Моррисом и Динни, прежде чем говорить с Пэдди. Она именно так и собиралась сделать после прошлого посещения Маританы, да все откладывала. Но это очередное беззастенчивое появление Маританы, замечания рудокопов по ее адресу, когда та остановила свою двуколку у ворот, и двусмысленная фраза, брошенная ею на прощанье, — все это было слишком скандально, чтобы закрывать глаза на такие вещи. Предчувствие беды охватило Салли, и она поступила не рассуждая, потому что предвидела, как легко могут пострадать Дик и Том, если рудничная полиция заинтересуется воскресными посещениями Маританы.

Салли побежала на кухню — посмотреть, не пригорело ли жаркое и гарнир из картофеля с тыквой, и снять с плиты яблочную начинку для пирога. Она спешила во двор — развесить оставшееся белье, когда услышала голос Билла Дэлли:

— Хозяйка! Белье упало!

Ну вот, всегда так бывает, когда у тебя и без того куча всяких забот и ничего не поспеваешь сделать, с досадой подумала Салли. Все не ладилось у нее в это утро.

Когда она вышла во двор, порыв ветра, закрутив смерчем бурую пыль, уже умчался дальше по равнине. Но он успел натворить уйму бед — повалил подпорку, державшую веревку с мокрым бельем, и оно валялось в пыли. Подбирая белье, Салли так чертыхнулась себе под нос, что Билл Дэлли, сидевший на ступеньках барака, оторвался от чтения скакового листка и покосился на нее.

— Нечего вам сидеть и скалить зубы, Билл Дэлли, — сварливо сказала миссис Гауг. — Сняли бы лучше белье и отнесли в прачечную, когда увидали, что подымается ветер. Ничего бы с вами от этого не случилось.

— Господи, твоя воля, мэм! — пробормотал Билл. — Кто же мог знать, что такой легкий ветерок собьет вашу подпорку?

Салли начала было собирать перепачканное белье и замерла на месте, увидав, что на дороге перед домом остановился автомобиль. Еще того не легче, кого это принесло в такую рань! Сердитая, растрепанная, она бросилась в прачечную, швырнула охапку запачканного белья в первое попавшееся корыто и вернулась во двор, приглаживая на ходу волосы.

— Есть кто дома? — услышала она веселый насмешливый голос. — Стучим, стучим — никакого ответа.

Фриско — чисто выбритый, веселый, в превосходном шерстяном костюме и котелке — шел к ней через двор. С ним была дама — красивая рыжеватая блондинка. Ее белое платье, белые туфли и перчатки заставили Салли подумать о своей затрапезной одежде: грязный передник, старые шлепанцы… Но она с достоинством выпрямилась, непринужденно улыбнулась, и в глазах ее, когда они встретились с глазами Фриско, блеснул вызов.

— Только что прибыли — этой ночью, — объяснил Фриско, не сводя с нее насмешливого взора. — Свадебное путешествие, так сказать. Разрешите представить мою жену. Сильвия, это миссис Моррис, Фитц-Моррис Гауг.

— Здравствуйте, миссис Фитц-Моррис Гауг, — проворковала Сильвия.

Салли слышала, что первая жена Фриско умерла при родах, но она не знала, что он женился вторично.

Ее глаза гневно сверкнули — она увидела, что Фриско доволен, застав ее врасплох. Но она тут же взяла себя в руки и сказала, как всегда, мило и дружелюбно:

— Очень рада познакомиться с вами, миссис Морфэ. Прошу вас, пройдемте в дом. Сегодня такое жаркое утро… Ваш муж знает, что у нас здесь попросту, без церемоний. Мы в это время обычно пьем чай.

— Нет, нет! — вмешался Фриско, как видно не желая дать ей выйти с честью из затруднительного положения. — Мы ведь, собственно говоря, приехали повидаться с Пэдди. У меня к нему есть дельце. Дома он?

— Он у себя — первая дверь, как подниметесь на крыльцо, — отвечала Салли и снова занялась своим бельем.

Она подняла стоявшую у ее ног корзину с мокрым запылившимся бельем и понесла в прачечную, а мистер де Морфэ направился со своей молодой супругой к увитому диким виноградом, залитому солнцем крылечку.

Глава II

Миссис Гауг помнила все, что произошло после ее стычки с Пэдди Кеваном, — все, до мельчайших подробностей, день за днем, месяц за месяцем. Да и Динни Квину эти события врезались в память. С того дня пошли все беды, и, быть может, поэтому оба они так часто возвращались к нему в своих воспоминаниях.

Прежде всего приехал Билл Иегосафат.

В то утро, когда Салли выложила все напрямик Пэдди Кевану, Динни и Билл шагали рядом по Боулдерскому шоссе.

— Смотри, Билл, вот она — Золотая Миля. «Квадратная миля богатейших в мире золотоносных месторождений», как принято у нас говорить.

Динни остановился посреди пыльной дороги, глядя вдаль на Боулдерский кряж и на сползающий с его склонов вниз, на голую, выжженную солнцем равнину, убогий рудничный поселок.

Билл Джерити, более известный когда-то на приисках под кличкой Билл Иегосафат, тоже глядел, как зачарованный, на искромсанный склон кряжа и остроконечные груды отвалов возле больших рудников — на бурые, серые, красноватые и красновато-коричневые слежавшиеся пласты шлама; на сараи, склады, надшахтные строения, толчейные станы, обогатительные фабрики; на уныло однообразный лес копров и вышек, уходящих в голубое небо; на высокие черные трубы и клубы желтого дыма, плывущие над поселком и тающие вдали. И всюду, куда ни глянь, среди заброшенных шахт и груд развороченной земли, сбившись в кучу, как а любой трущобе городского предместья, теснились жалкие лачуги из ржавого железа и дерюжные хибарки, перемежаясь кое-где с изъеденными красной пылью беленными домишками.

Биллу Джерити, который не был на приисках двенадцать лет, эта картина показалась незнакомой, мрачной и зловещей.

— Дьявольщина, клянусь святым Иегосафатом! — воскликнул он. — Я просто глазам своим не верю. Когда Пэдди Хэннан притащил с Маританы целую пригоршню самородков и мы застолбили себе участки рядом, ведь тут же были тогда непролазные заросли — от нашего лагеря и до самого склона! А теперь все голо, как в пустыне, — ни деревца, ни кустика!

Динни усмехнулся.

— Наконец-то ты опять вспомнил Иегосафата, Билл.

— Моя старуха считает это богохульством, — как бы оправдываясь, отвечал Билл. — Она ведь вроде как наставила меня на путь истинный. Но если бы ты знал, Динни, как я стосковался по приискам, как мне хотелось побеседовать по душам с кем-нибудь из старых приятелей! Иной раз думается, что зря я смотался отсюда, когда мы с Крупинкой продали наш участок во время суматохи, поднятой вокруг Богатства Наций. Тогда я хотел просто съездить домой в Викторию повидаться со своими. А там подвернулась эта ферма с овцами, а потом женился… Только не такая уж это сласть осесть на землю. Когда у тебя на плечах семья да еще овцы, откуда-то берется столько забот — ну просто как воз в гору тащишь. Ей-богу, я бы дорого дал, чтобы бросить все это и пойти с тобой на разведку, Динни.

— Болтай больше! — усмехнулся Динни, которому, что ни говори, приятно было слышать от Билла такие речи. — Рано или поздно человек должен обосноваться где-то, а прииски совсем неподходящее для этого место. Времена пошли не те. Сотни старателей работают теперь на рудниках почти что задарма.

Билл выглядел как человек, живущий в достатке, но обремененный заботами. Он заметно раздался, не без самодовольства носил свой новый серый костюм из добротной шерсти и фетровую шляпу, и в нем довольно трудно было узнать беспечного и отчаянного парня, рыскавшего здесь когда-то в поисках золота. Впрочем, он с радостью сменил бы сейчас этот костюм на пару старых штанов и рубаху и отправился пошататься с Динни по рудникам!.. Но в гостинице его ждала жена, которая вряд ли одобрила бы такое поведение.

Поглядывая на Динни, ковылявшего рядом с ним в старых молескиновых штанах и фланелевой рубахе, все такого же бодрого и полного сил, каким он был в девяносто втором году, когда они вместе с первой партией притащились в Кулгарди, Билл думал о том, что Динни, пожалуй, избрал благую участь. Бродит себе, где хочет, а вот он. Билл, вознамерился стать зажиточным фермером-овцеводом, солидным, добропорядочным отцом большого семейства. Глубокие морщины избороздили лицо Динни, и в волосах уже поблескивала седина, но в ясной улыбке его светло-голубых дальнозорких глаз, блеклых, как приисковое небо, чувствовалась душевная умиротворенность.

Здесь, на приисках, у Динни есть то, что для него дороже всего на свете, размышлял Билл. Сам же он утратил все это, погнавшись за чем-то, что казалось ему очень важным. А на поверку-то вышло, что и не так уж это было ему нужно — разве лишь чтобы доказать самому себе, что он тоже может с толком употребить деньги и не побоится взять на себя известные обязательства. Впрочем, он и сейчас полагал, что поступил правильно, покончив тогда с привольной, расточительной и беспечной жизнью. Но его все еще тянуло к ней, и теперь, показав, на что он годен, и даже превзойдя в этом смысле все ожидания Фэб и своих родителей, Билл считал себя вправе поступать, как ему заблагорассудится. Покончить с этими овцами, от которых одно беспокойство, продать ферму или предоставить Фэб управляться с делами и нянчить ребятишек, а самому вернуться к прежней жизни. Рыться в отвалах на рудниках, а то податься с кем-нибудь из старых товарищей на разведку в глубь страны. Вот было бы счастье! — думал Билл. Что ни говори, а те дни, когда он, гоняясь за золотом, колесил по выжженным солнцем, необозримым просторам этого края, были счастливейшими в его жизни!

— Это сернистый газ с обогатительных фабрик убил здесь всю зелень вокруг, — сказал Динни. — Модест Марианский был прав — он ведь уверял, что теллуриды вдохнут новую жизнь в наши рудники. Теллуриды — и разрешение проблемы «сульфидного пугала». Но зато нас теперь травят этим чертовым газом. После кризиса в девяносто восьмом Калгурли процветал лет пять или шесть. Фриско — прошу прощения, мистер де Морфэ — и лондонские биржевики нажили тогда здесь целые состояния. Такая тут была суматоха, словно на пожаре. А сейчас опять застой. Большие рудники якобы уже истощены. Но мне, по правде говоря, что-то не верится.

Вот погляди на них! Они все как на ладони. Вон там старик Железный Герцог, Крез и Браун-Хилл; за ними Северный и Южный Калгурли. Мидас, Австралия и Оройя; а по самому хребту — Большой Боулдер, Боулдер-Риф, Упорный, Айвенго, Золотая Подкова и Лейк-Вью.

— Черт побери, Динни, — сказал Билл. — Небось тонны золота выдали эти рудники.

— В девятьсот десятом считалось, что боулдерские рудники уже дали золота на сорок шесть миллионов фунтов стерлингов. — Динни поковырял пепел в трубке и раскурил ее снова. — Там, под землей, пройдены целые мили. На десятке рудников — сто двадцать миль штреков и квершлагов. На Большом Боулдере уже можно было отмахать под землей шесть — восемь миль, когда главная шахта едва доходила до глубины двух тысяч семисот футов. Да что толку? Все равно Золотая Миля как была грязной дырой, так и осталась. От всех этих богатств, добытых под землей, народу не очень-то много перепало. Горные компании не потратили ни пенни, чтобы наладить жизнь в этом краю, который они опустошили. Если мы и пользуемся какими-то удобствами в Боулдере и в Калгурли, так платим за них из своего кармана, промышленники же и тут получают доход — и от железных дорог, и от водопровода, и от электричества. А рудокопы в Долине Нищеты по-прежнему живут в этих никуда не годных хибарках из ржавой жести и дерюги. Ну скажи, видел ты где-нибудь еще такое убожество и нужду?

— Нет, пожалуй, не доводилось, — согласился Билл. — А помнишь, как мы дразнили Брукмена, Чарли де Роза и Сэма Пирса, когда они застолбили здесь, на кряже? Как мы спрашивали их, не овец ли они собираются разводить? Никто не верил, что там может быть золото, помнишь, Динни?

— Еще бы не помнить!

— Но Сэм Пирс знал свое дело, — продолжал Билл. — Он сам говорил мне, что зря они заявок не делали. Сперва обследовали участки и брали пробы с каждой породы, пока не напали на богатую руду. В общем они исследовали акров сорок, прежде чем наткнулись на хорошую залежь на Большом Боулдере.

— Мало сказать — хорошую! — воскликнул Динни. — Поначалу в этом товариществе у Брукмена и Пирса было пятнадцать пайщиков и оборотного капиталу всего сто пятьдесят фунтов. А через четыре года, когда пайщики встретились для ликвидации синдиката, им принадлежало уже девять самых крупных рудников на Золотой Миле и больше половины акций всех остальных рудников. Основного капитала у них оказалось что-то около тридцати миллионов фунтов, да свыше тринадцати миллионов выплачено было дивидендов. Неплохо, а?

Динни свернул в сторону от рудников. Биллу хотелось взглянуть на участок, который он застолбил когда-то на Кассиди-Хилле, и они направились по Боулдерскому шоссе в сторону Калгурли. С тускло-голубого неба нещадно палило солнце. Железные крыши домов, разбросанных по равнине, казалось, плавились от зноя. Билл задыхался, он вспотел и скинул пиджак. Динни безмятежно ковылял рядом. Сто градусов в тени было ему нипочем, — впрочем, на Боулдерском шоссе никакой тени не было. Когда они свернули с шоссе, взобрались по каменистому склону и отыскали участок Билла, тот с облегчением прилег на склоне холма отдохнуть.

— Я смотался отсюда как раз во время последнего кризиса, — размышлял он вслух. — Тогда все говорили, что окисленные руды иссякают и Калгурли скоро превратится в такой же мертвый город, как наш старый лагерь — Кулгарди. Чудно все-таки, что Калгурли и Боулдер так развернулись, а Кулгарди уже больше не возродился.

Билл смотрел на беспорядочно разбросанные по равнине, утонувшие в жарком мареве дома и улицы двух приисковых городов, растянувшихся на четыре мили до Боулдерского кряжа и на две-три мили к северу за Кулгарди. На пустырях за окраиной ветер поднимал с голой, выжженной солнцем земли смерчи красной пыли, и лишь далеко-далеко, у самого горизонта, виднелась серая полоса кустарниковых зарослей, над которыми в голубоватой дымке высилась вершина Маунт-Берджесс.

— Вода возродила к жизни рудники, — сказал Динни. — Провели воду, и это сильно упростило и удешевило обработку сульфидных руд, а по железной дороге стали доставлять с побережья машинное оборудование, и тут Калгурли сразу воспрянул.

— Вот, должно быть, великий для вас был день, когда «реки чистой воды» хлынули на прииски, как обещал нам когда-то сэр Джон.

— Да, уж это был великий день, ничего не скажешь, — весело усмехнулся Динни. — Кое-кто из старожилов пировал целую неделю. Немало грехов простили мы за это сэру Джону Форесту. Женщины прямо с ума посходили от радости. Это же было для них настоящее чудо — когда на кухнях и в ванных комнатах из кранов вдруг полилась вода.

— Ребята рассказывали мне, что Нэт Харпер на каком-то обеде в Кэноуне предложил проект устройства водопровода, но его тогда подняли на смех.

— Немало было тупиц, которые называли этот проект «пустыми бреднями», — усмехнулся Динни. — Как это возможно — провести воду на прииски с хребта Дарлинг! Ну а кому вода нужна позарез, тот готов был верить этим «бредням».

Инженер О'Коннор — вот это был человек! Он разработал проект водонапорной станции и трубопровода в триста двадцать пять миль длиной, по которому вода из Элленривер должна была поступать в резервуар на Маунт-Шарлотт. Жаль, что не довелось ему дожить до того дня, когда осуществилась его мечта. Одна наша газетка совсем затравила его, администрация же рудников кричала, что проект ни к черту не годен. И все-таки вода пришла на прииски — миллионы галлонов свежей воды льются в резервуар каждый день!

Теперь у нас в Калгурли разбили парк — насадили деревьев, посеяли газоны. Воды много, поливают не жалея, и лужайки всегда зеленые. На той же улице открыли бассейн для купанья. По субботам и воскресеньям ребятишек там — как сельдей в бочке. Для тех, у кого нет своей ванны, это великое дело — поплескаться в жаркий день.

Билл, разомлев от жары, лениво улыбнулся.

— А к вам в Боулдер теперь, я вижу, ветку от главной магистрали отвели. В Маллингаре и на Лемингтон-Хайтс понастроили вилл и дачек. На улицах трамваи и электрические фонари, в домах тоже электричество… Ей-богу, Динни, нипочем бы не поверил, если бы собственными глазами не увидел.

— Говорю тебе, все пошло по-иному, как только провели воду, — сказал Динни. — Девятьсот шестой год был лучшим годом на приисках. Дома строились, новые кабачки и магазины открывались один за другим. Впрочем, и тогда уже шли слухи, что кризис не за горами, и, конечно, у многих было неспокойно на душе. Промышленники твердили, что богатые руды приходят к концу… Ну а на самом-то деле всему виной был выпуск дутых акций. На рудниках в то время работало уже свыше пяти тысяч человек, и всякому было ясно, что кризис будет иметь очень тяжелые последствия, куда более тяжелые, чем прежде, когда на приисках было россыпное золото. Но россыпи истощились, и сотня старателей пошли работать в рудники. Доходы компаний все росли, а заработки горняков оставались все такими же нищенскими, и вполне понятно, что каждый рудокоп считал себя вправе вынести иной раз из забоя немного золота.

— Я бы не стал осуждать такого, — протянул Билл, припомнив, что сам работал когда-то в забое до старательского похода на Кулгарди.

— И народ на приисках это понимает. Мы, во всяком случае, понимаем, — усмехнулся Динни. — Если жизнь у нас бьет ключом, то только благодаря так называемой «незаконной торговле золотом», которая обеспечивает наличие денег в обращении. Однако вся деловая жизнь города зависит от рудников, от заработка рудокопов, от их покупательной способности. Золотодобывающая промышленность мертвой хваткой держит Калгурли за горло.

Наши рудники не раз ставили рекорд по добыче богатых руд. Было время, когда Лейк-Вью выдавал по тонне золота в месяц. Шесть тысяч четыреста тонн теллуридов дали за несколько месяцев золота примерно на три четверти миллиона фунтов стерлингов. Больше половины, конечно, уплыло за океан. Компании хищнически эксплуатировали рудники года три-четыре кряду, после чего добыча начала падать. Тогда они стали искать козла отпущения, чтобы отвлечь внимание от себя и под шумок сбыть акции. А тут как раз создали Комиссию по борьбе с хищениями золота, и это пришлось очень кстати.

— Вот уж, верно, суматоха поднялась! — заметил Билл.

— Да, суматоха была немалая, — подтвердил Динни. — Словно муравейник разворошили. Все, у кого застряло хоть немного руды, бросились ее сбывать. Но кто особенно переполошился, так это скупщики золота и крупные воротилы с черной биржи.

Джек Скэнтлбери, журналист, еще подлил масла в огонь. Он побывал на рудниках по поручению английских вкладчиков, а потом написал, что там, дескать, огромные хищения и вкладчики теряют на этом сотни тысяч фунтов. Тогда на рудники прибыл агент сыскной полиции сержант Кэвене с целой кучей сыщиков. Кэвене заявил, что хищения золота достигают «чудовищных размеров». Вот тут-то и была создана специальная королевская комиссия «для расследования и проверки фактов».

Динни рассмеялся, припомнив что-то. Он знал немало занятных историй о том, как рудокопы водили за нос сыщиков, когда им надо было вынести из рудника кусок хорошей руды.

— Не успела комиссия еще приступить к расследованию, как калгурлийская обогатительная фабрика внезапно закрылась, — продолжал он. — И все работавшие на ней смылись кто куда. А у некоторых наших почтенных граждан внезапно явилась необходимость отлучиться из города по неотложным делам.

Все знали, что кое-кто из скупщиков золота имеет при заброшенных рудниках обогатительные фабрики для обработки краденой руды. А другие переправляют концентраты для извлечения золота в восточные штаты. Но откуда попадает золото на эти фабрики — сколько ни бились, установить не могли. На золотом слитке ведь не написано, где его добывали и где плавили, и даже если приносят золото из заведомо выработанного рудника, банкир не обязан это знать. Были случаи, когда на рудниках из месяца в месяц регистрировалась добыча золота с несуществующих арендованных отводов. Между прочим, Тэсси тоже вызывали как-то раз в комиссию. Он должен был дать объяснения относительно золота, которое сдал в один из банков.

— Тэсси Ригана?

— Его самого.

Посмеиваясь, Динни принялся рассказывать, как Тэсси целое утро на допросе всех морочил, пока его не приперли к стене, после чего он вынужден был наконец сказать, откуда взялось у него золото.

— «Как, ваша милость! Разве я не толкую вам об этом, почитай что целый час! — сказал Тэсси. — Говорю же, мне попался неплохой пласт на моем рудничке, и я потел над ним с год, а то и больше. Только прошу заметить — я не говорю, что это была какая-то неслыханно богатая жила. А теперь она уже и вовсе выработана. Но все ж таки, как я сказал своему дружку, с которым мы вместе ее ковыряли, это была жила как жила, неплохая жила, не хуже других, а ведь я их перевидал на своем веку немало — и на Браун-Хилле и на…»

«Что это за рудник, мистер Риган?» — спрашивают его.

«Что за рудник? Рудник Ригана. И как я вам уже говорил…»

«А где он? Как называется?»

«А называется-то он вот как: «Труднонаходимый», — отвечал Тэсси и принялся пространно и путанно объяснять, где расположен его рудник.

Отрядили агента, который должен был пойти вместе с Тэсси и обследовать рудник. Тэсси долго кружил с агентом по зарослям и в конце концов привел его к какой-то заброшенной шахте.

«Вот он, этот рудник, — говорит Тэсси, — только я бы не советовал вам спускаться туда».

Но агент, как видно, был весьма ретив и желал выполнить свой долг; ему непременно нужно было лезть вниз по гнилой лестнице, ведущей в шахту.

«Опасная штука, — говорит ему Тэсси. — Смотрите, как бы не стукнуло вас по башке куском породы или еще каким-нибудь тяжелым предметом».

Понять намек было нетрудно. Агент не полез в шахту обследовать заброшенные выработки. Вернулся к уполномоченному и доложил начальству, что он осмотрел рудник «Труднонаходимый» и что показания мистера Ригана в общем и целом соответствуют действительности — его и в самом деле нелегко найти.

Дав Биллу вволю посмеяться, Динни продолжал:

— Но все-таки от доклада уполномоченного был кое-какой толк. Он, видишь ли, упирал на то, что хищения золота ведутся в огромных размерах и если рудокоп иной раз и вынесет кусок руды, то это лишь капля в море. А в основном золото расхищается не под землей.

Сержант Кэвене тоже заявил, что он не считает рудокопа главным преступником. Тем, кто стоит повыше, сказал он, легче сбывать на сторону золото, и, конечно, они его куда больше и сбывают. Но только не забудьте, прибавил он, что и те и другие целиком зависят от скупщиков. Когда у него потребовали объяснения, Кэвене сказал, что он имел в виду лаборантов, амальгаматоров — словом, всех лиц, которые занимаются обработкой золота на поверхности.

— Вот уж, верно, поднялся крик! — усмехнулся Билл.

— Да, особенно, когда уполномоченный заявил, что существует непримиримое расхождение в мнениях: управляющие богатых рудников утверждают, что золото крадут в забое, а управляющие рудников с низким содержанием золота в руде кричат, что золото пропадает преимущественно на обогатительных фабриках — в виде золотой амальгамы и цинкового шлама из осадочных чанов.

Динни считал, что в общем комиссия поработала не зря. Она указала, где нужно искать главных виновников утечки золота. Были задержаны, например, при погрузке на корабль концентраты с небольших обогатительных фабрик, которые не имели контракта ни с одним рудником и тем не менее давали десять — двенадцать тысяч фунтов стерлингов годового дохода. И таких случаев было немало.

Комиссия предложила ввести более суровые наказания за кражу золота; это предложение было принято и проведено в жизнь.

— Продавать золотые слитки можно теперь только через банк, — сказал Динни. — Впрочем, за россыпным золотом осталось право свободного хождения.

Но в этом специальном постановлении имелась одна статья, которая возмутила всех. Она гласила: «Все лица, привлекаемые к суду по обвинению в том, что они имели на себе или при себе — на любом животном или в любого вида повозке или в помещении, владельцами или съемщиками коего они являются, то или иное количество золота, в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем, могут быть по совокупности улик присуждены к штрафу до пятидесяти фунтов стерлингов или к тюремному заключению на срок не свыше шести месяцев с принудительными работами или без оных».

Это развязывает руки всякому подлецу, который захочет кому-нибудь отомстить. Достаточно подкинуть кусок золота, а потом натравить полицейских. Так уж и было раза два-три, и честные парни пострадали ни за что ни про что.

— Клянусь святым Иегосафатом! — взорвался Билл. — Ну, мы в наше время знали, как поступить с такой гадиной, верно, Динни?

— Да, мы им спуску не давали, — подтвердил Динни. — Но теперь ведь все по-другому, Билл, — такая отъявленная сволочь замешана в эти дела. Расследование не положило конец этой лавочке. У них связи во всех деловых кругах Калгурли и Боулдера, и все идет по-старому. Во главе, как говорят, стоит Большая Четверка. Что это за люди — никому не ведомо, хотя кое-что можно предположить. Но много знать тоже опасно. В этой игре участвует столько всяких жуликов — и помельче и покрупнее! У богачей всегда найдется сотня-другая, чтобы заткнуть рот полиции и замять дело. Во время работы комиссии выплыли наружу грязные делишки одного полицейского инспектора. Пришлось ему убраться отсюда — слишком уж он себя замарал. А недавно еще один из агентов подал в отставку, поехал на Юг и заворачивает там, как говорят, крупными делами.

Билл рассмеялся. Динни продолжал болтать:

— Скэнтлбери, если не ошибаюсь, сказал, что «вынести кусок-другой золота всегда считалось привилегией рудокопа» и что вместе с тем даже рудничное начальство не может не признать заслуг наших горняков — «самых умелых, трудолюбивых и отважных горняков на свете».

— Сладко поют — зубы заговаривают, — пробормотал Билл.

Динни был с ним согласен. Впрочем, Скэнтлбери хотел сказать, что в Калгурли и в Боулдере, как во всяком приисковом поселении, где судьба каждого неразрывно связана с добычей золота, незаконная торговля золотом имеет много своих тайных и явных сторонников.

— Конечно, у них там, в этой воровской машине, хитро закручено, сам черт ногу сломит, — задумчиво проговорил Динни. — И что верно, то верно — тот, кто хоть два-три года подышал приисковой пылью, никогда не станет клеймить рудокопа, если тот иной раз позаботится и о себе. А кроме того, все знают, что большинство ребят делает это просто из озорства. Приятно ведь провести за нос хозяев, которые пускаются на всякие ухищрения: подсаживают своих шпиков к тем, кто работает на богатой залежи, и обыскивают рудокопов в раздевалке, чуть только кому-то померещится, что кто-то сунул кусок руды в сумку или за пазуху. Хороша «привилегия», за которую дают три месяца принудительных работ, как было недавно, когда у кого-то из рудокопов нашли кусочки теллуридовой руды. А этим кусочкам и цена-то два-три паршивых фунта… Нет, редко кто из ребят занимается всерьез этими делами. Другой если и возьмет самую малость, так только для того, чтобы не прослыть трусом или доносчиком.

Вот один паренек, что называется, не растерялся. Они наткнулись на такой богатый пласт в своем забое, что начальство велело даже настелить доски и брезент, чтобы ни кусочка не пропало после отпалки. Штейгер, два отбойщика, сменный мастер и управляющий рудником — все столпились в забое смотреть, как будут собирать руду в мешки. Сгребли все с досок, чистое золото отобрали на брезент, наполнили рудой пятнадцать мешков и погрузили их на вагонетку, а Джек должен был откатить вагонетку на рудничный двор.

Ну, понятно, досада взяла парня, что тем, кто это золото добывал, не видать его теперь, как своих ушей. Что бы тут придумать? А сменный мастер, штейгер и управляющий не отстают от него ни на шаг! Но там в штреке был поворот и как раз за поворотом — небольшой настил над креплением. Теперь делают такие дощатые настилы над поперечными балками, под самой кровлей. Вот Джек и смекнул, что ему бы надо попытаться всех опередить и закинуть один мешок на этот настил. Верно, на какую-нибудь долю секунды удалось ему скрыться из глаз за поворотом, но все-таки он закинул мешок. И тут же дал им себя догнать.

Джек прикатил вагонетку на рудничный двор и пошел попить водички. Начальство подсчитало мешки — одного не хватает.

«Почем я знаю, куда он девался, — говорит Джек. — Обыщите — может, он где-нибудь на мне?»

Они его, действительно, обыскали, а потом пошли шарить в штреке и в забое — не свалился ли мешок с вагонетки.

«Мы ищем мешок, — сказал сменный мастер рабочим. — У нас мешок пропал с вагонетки».

Те сразу смекнули, что Джек выкинул какую-нибудь штуку с этим мешком, и поспешили с отпалкой.

«Смотрите, как бы вам не пришлось искать здесь свои кишки и печенки, если вы не уберетесь отсюда, — сказал им Тод Бойд. — Сейчас как трахнет!»

Славный малый этот Джек Требилкок — «Петушок», как его прозвали. Он поделился рудой с товарищами. В мешке, который он закинул на настил, оказалось шестьдесят фунтов руды. Они выручили за нее изрядную сумму.

— Что ж, черт возьми, они ее заработали, я считаю, — рассмеялся Билл.

— Отбойщики, как известно, народ ненадежный, наушничают хозяевам, — продолжал Динни, поощряемый живым интересом, с которым слушал его Билл. — Завелся как-то на Упорном такой субъект. Он был раньше сыщиком по бракоразводным делам и занимался всякой мерзостью, пока его за лжесвидетельство не выгнали из полиции. Так вот этот тип стал подкапываться под двух старых горняков. Однажды, не успели они смениться, подскочили к ним сыщики и принялись обыскивать. В карманах их пиджаков, висевших в раздевалке, нашли золото. Они и сами не знали, как оно туда попало. Клялись, что прямо из забоя пошли мыться и даже не входили в раздевалку. Все ребята их смены вступились за товарищей. Заявили, что не станут работать с этим гадом, который способен оклеветать рабочего. «Ни один рудокоп из нашей смены не спустится завтра в шахту», — сказали они. Управляющий понял, что дело пахнет стачкой и что ему тогда не расхлебать этой каши, и уволил шпика.

— Ловкачи, должно быть, старики-то эти, — усмехнулся Билл. — Как это они успели спихнуть золото?

— Стреляные воробьи, — заверил его Динни. — На Большом Боулдере недавно тоже появился новый стукач — и так уж усердствовал, не дай господь! Ну, там ребята, знаешь какие — миндальничать не станут. Не погладят по головке тех, кто сует нос не в свое дело. Как-то раз утречком спускается этот стукач вниз в клети, а Спэд Томсон, клетьевой, говорит ему:

«Вредная у тебя для здоровья работа, Джо».

«Что такое?» — спрашивает тот.

«Береги себя. Не перетруждайся», — говорит Спэд.

«Что это ты мелешь?»

«Что? — Спэд мрачно и сочувственно оглядел его с головы до ног. — Да то, что ты слышишь. Говорю, когда человек надрывается на работе, у него память отшибает — не ровен час и оступится в темноте… А то вдруг куском породы треснет его по башке на лестнице… У нас на руднике такие случаи бывали».

«Это что ж — угроза?» — спрашивает стукач.

«Плевал я на угрозы! — спокойно отвечает ему Спэд. — Это предостережение свыше, перст, так сказать, божий, и ты, сволочь, скоро это поймешь, если не оставишь ребят в покое».

«Понимаю», — говорит Джо.

«Ну вот и хорошо, — говорит Спэд. — Тут у нас был один парень, который все наушничал хозяину. И представь — свалился в гезенк. Прямо с высоты двухсот футов так и трахнулся. Несчастный случай. И винить некого».

Билл встал и потянулся.

— Эх, так бы весь день тут с тобой просидел и проболтал, Динни, — сказал он. — Да нужно к обеду вернуться в гостиницу. Старуха с ума сойдет — подумает, что я сбежал от нее.

Динни тоже поднялся. Чудно было видеть, как Билл Иегосафат нервничает, словно провинившийся школьник.

— Придешь сегодня вечером к Гаугам? — спросил Динни. — Морри ведь звал тебя? Миссис Гауг будет очень рада повидать тебя и твою женку.

— Миссис Салли? — сразу просиял Билл. — Ну как она?

— Как всегда. — Глаза Динни лукаво блеснули. — Не сдается.

— А из старой братии есть еще кто-нибудь здесь?

— Как же, Пэдди Кеван и Фриско…

— Эти, говорят, высоко взлетели?

— Это им так кажется, — фыркнул Динни. — Сэм Маллет здесь и Тупая Кирка. Сэм привез сюда жену. И Тэсси Риган здесь, и Янки Ботерол, и Мэллоки О'Дуайр, и Эли Нанкэрроу…

— Черт возьми, вот бы здорово было их повидать! — воскликнул Билл.

— А мы соберем всех и славно погуляем вечерок, — пообещал Динни. — Если, конечно, миссис Джерити ничего не будет иметь против.

— Она всегда ерепенится, стоит мне прийти домой под мухой, — признался Билл. — Но как же не пропустить стаканчик-другой со старыми приятелями — верно, Динни?

— Я человек холостой, плохо разбираюсь в этих делах, — не без коварства отвечал Динни.

— А ведь и ты раз чуть не попался, а, Динни?

— Помилуй бог, было такое дело! — на лице Динни отразился испуг. — Этакого дурака чуть не свалял, да девчонка удрала с моим чеком на тысячу фунтов. Как подумаешь, что был на волосок от гибели, так и денег этих не жалко.

— На Рю были тогда славные девчонки, — меланхолично вспоминал Билл. — Кто-нибудь из них еще здесь?

— Некоторые повыходили замуж, стали вполне почтенными особами, — отвечал Динни. — Пожалуй, не стоит говорить, какие они теперь носят фамилии. Японок уже давно всех отсюда повыгоняли. А у Белл и у Берты Кувалды теперь свое заведение на Брукмен-стрит. Может, хочешь их проведать?

— Клянусь святым… нет, что ты! — Билл явно смутился. — Я эти дела давно оставил. А как поживают Моллои?

— Тед уже десять лет как помер, — сказал Динни. — А миссис Моллой теперь бабушка. Маленькие моллойчики роятся, как мошкара, по всему дому.

— А Мари… мадам Робийяр? Черт возьми, Динни, вот это женщина! Признаться, было время когда я сам сохнул по ней. Но она ни о ком, кроме своего мужа, и думать не хотела.

— Да и даже после его смерти, — подтвердил Динни. — Тут уже кое-кто пробовал попытать у нее счастья и ушел ни с чем. Рудничная пыль доконала Робби. Мари не сразу оправилась от этого удара. А теперь снова взялась за дело: шьет на наших приисковых дам и для магазинов готового платья и ухаживает за стариком свекром.

— А верно, что вдова Олфа Брайрли вышла замуж за Тима Мак-Суини?

— Верно! — с досадой отозвался Динни. — И разжирела, как свинья, хотя все еще вспоминает Олфа и даже всплакнет иной раз при встрече со мной.

— А Ви О'Брайен? — с интересом спросил Билл. — Какая была красивая девушка! И до чего здорово пела! А, Динни?

— У Ви теперь свой кабачок, она огребает денежки и содержит всю семью, — с расстановкой проговорил Динни. — Впрочем, она и сейчас еще поет для ребят. Клянется, что никогда не выйдет замуж, хотя тут у нас многие по ней с ума сходят. Поговаривали даже про одного молодого священника, да в прошлом году он уехал к себе на родину в Ирландию.

Так, болтая, вспоминая былое, приятели подошли к пансиону миссис Гауг. Худосочные стебли вьюнка с бледно-зелеными листьями и желтыми цветочками затеняли с одной стороны длинную веранду; у калитки буйно разросся куст свинцовки, осыпанный серовато-голубыми цветами. Толкнув расшатанную калитку, Динни приостановился в нерешительности. Он боялся пригласить Билла, зная, что Салли готовит сейчас обед и ей не до гостей.

— Я зайду попозже, — пришел ему на выручку Билл. — Передай миссис Гауг, Динни, что мне очень хочется навестить ее сегодня вечерком.

Билл зашагал дальше по шоссе. Он заметно оживился и повеселел. Ковыляя по дорожке к дому, Динни усмехнулся про себя. Не в первый раз уже замечал он, как действует на людей мысль о предстоящем свидании с миссис Гауг. Динни был далек от того, чтобы заподозрить Билла Иегосафата в нежных чувствах к миссис Салли. Конечно, он восхищался ею так же, как и все они, — все, кто знал ее в далекие хэннанские деньки. Большой, нескладный, непутевый и добросердечный Билл! Не мудрено, что какой-то женщине захотелось прибрать его к рукам!

Глава III

Когда миссис Гауг радушно и тепло принимала у себя в тот вечер Билла Джерити и его супругу, никто бы не узнал в ней ту маленькую, обремененную заботами суховатую женщину, которая развешивала днем белье на заднем дворе, готовила обед да еще сражалась между делом с Пэдди Кеваном.

Хорошо, что Динни и ребята прогнали ее с кухни после обеда и сами перемыли всю посуду. Они заставили ее отдохнуть часок, и к приезду гостей Салли выглядела как нельзя лучше в своем новом клетчатом платье цвета давленой земляники. Это платье с широкой юбкой, тугим лифом и маленьким вышитым воротничком соорудила для нее Мари, и оно, несомненно, было ей очень к лицу. Яркий цвет платья выгодно оживлял ее обветренную кожу и бледно-розовый рот. Свою тяжелую косу Салли укладывала теперь венком вокруг головы, и хотя в волосах у нее уже поблескивали кое-где серебряные нити, волнистые темные пряди по-прежнему красиво обрамляли лоб.

Салли жалела, что мистер де Морфэ нагрянул к ней утром, — она бы предпочла увидеть его здесь сейчас. Кому же охота показываться своему старинному поклоннику в непрезентабельном виде. Боже, что за мысли лезут ей в голову! Стыд и срам! Салли отогнала их прочь, но глаза ее блеснули лукавым торжеством, когда сна подумала, что Фриско, как видно, все еще не может позабыть ее.

Билл Джерити громогласно объявил, что миссис Гауг нисколько не постарела за эти годы. Про себя он подумал, что не мешало бы ей немножко пополнеть, стать поспокойнее, повальяжнее, как птичке в пору самого пышного своего оперенья… Но мысль эта осталась невысказанной, так же как и промелькнувший у него в уме вопрос, что за тень притаилась в глубине этих прекрасных карих глаз? Но они улыбались ему, и Билл был в восторге и сразу, как в былые дни, преисполнился почтительного восхищения.

— О мистер Иегосафат, как приятно видеть вас снова! — горячо приветствовала его Салли. И тут же прибавила, обратясь к миссис Джерити: — Пожалуйста, не сердитесь, что мы так зовем вашего мужа. Знаете, я первое время даже не подозревала, что у него другое имя.

— Ну, что поделаешь. Надеюсь, хоть меня-то не будут у вас величать миссис Иегосафат, — брюзгливо отвечала миссис Джерити.

Это была маленькая, плотная особа с бесцветным и всегда недовольным лицом, одетая в черное платье и черную, похожую на горшок шляпу — из тех, что были в моде лет пять назад. У нее был вид женщины обеспеченной, но явно не желающей прилагать никаких усилий, чтобы казаться приятной и общительной. Самая заурядная фермерша, решила Салли. Недовольна, что ее вытащили из привычной обстановки, и немного побаивается знакомства с непутевыми приятелями Билла на приисках.

Моррис с улыбкой наблюдал за Салли: она была воплощенная любезность и очарование. Принимает гостей, словно владелица замка. А ведь она и могла бы быть владелицей замка, если бы…

Моррис никогда не позволял себе задумываться над всякими «если бы да кабы», и они уже перестали его терзать. Отказавшись раз и навсегда от погони за золотом, он похоронил также и мечту реабилитировать себя когда-нибудь в глазах семьи. Неслыханная удача, сопутствовавшая многим в первых старательских походах, обходила его стороной. Даже Биллу Джерити удалось сколотить небольшое состояние. Но Моррису не везло, и он решил, что, значит, не судьба. Впрочем, он и сейчас еще изредка поигрывал на бирже, и Салли мирилась с этим, понимая, что ему необходима время от времени встряска. Моррис в сущности был доволен своим существованием; он достиг того, что недоступно большинству, ни к чему больше не стремился, довольствовался тем немногим, что у него было. В конце концов, благодаря Салли и сыновьям, жизнь его была не так уж однообразна и уныла. Знать, что у тебя крепкая дружная семья, — уже счастье.

Все дело в Салли, думал Моррис. Она всегда вносит в самую обыденную обстановку ощущение чего-то нового, волнующего. И все так же обворожительна и сейчас, как была когда-то, в первые дни их знакомства. Преданная жена, самоотверженная мать и всякое такое, но своевольна, упряма, горяча, как норовистая лошадка. Впрочем, это выносливая лошадка, из тех, что терпеливо и упорно тащат свой тяжелый груз по безлюдным каменистым дорогам. Да, ничего не скажешь, все эти годы она стойко и терпеливо шагала с ним нога в ногу.

В трудных далеких походах по неисследованному безводному краю нет лучше помощника, чем наша западно-австралийская лошадка, говорили старатели. Моррис думал не раз, что то же самое можно сказать и про австралийских женщин. Во всяком случае, его Салли в стойкости и мужестве никому не уступит. Ее неизменная бодрость и жизнерадостность изумляли Морриса. Вот и сейчас она смеется, болтает с Биллом Иегосафатом, словно они невесть какие закадычные друзья, а ведь им и встречаться-то приходилось редко. Билл, конечно, хороший малый. Приглашая его на чашку чаю, Моррис знал, как рад будет Билл познакомить свою жену с миссис Салли.

Вскоре между миссис Джерити и Салли завязалась дружеская беседа, и Моррис сделал знак Биллу. Они вышли на веранду. Динни присоединился к ним, и они уже со смаком вспоминали прежние денечки, когда на веранду поднялись Сэм Маллет, Тупая Кирка, Эли Нанкэрроу и Тэсси Риган. Это была чудесная встреча старых приятелей, и Билл сиял от удовольствия. А тут и Мари Робийяр появилась у калитки, и он поспешил навстречу.

— Когда Салли сказала мне, что ждет вас сегодня вечером, я, конечно, решила прийти повидаться с вами, мистер Иегосафат, — ласково сказала ему Мари. — Как вы поживаете?

— Не сказать, чтоб плохо, — пробормотал Билл, краснея, как мальчишка.

— Да это и видно! — воскликнула Мари. — Он выглядит чудесно, не правда ли? — Улыбаясь, она окинула взглядом сидевших на веранде мужчин. — Совсем светским человеком стал и франт какой!

Под взрыв смеха Мари скрылась в доме.

Салли обрадовалась, увидав Мари. Она уже успела любезно расспросить миссис Джерити о здоровье детишек и выслушать ее рассказ о том, какая у Билла прекрасная ферма, сколько на ней овец и как выгодно удалось ему продать в этом году овечью шерсть. Миссис Джерити поделилась с ней также своим беспокойством по поводу приступов дурного настроения и хандры, которые ни с того ни с сего вдруг накатывают на Билла. У него нет подлинного интереса к хозяйству, пожаловалась она. Вечно вспоминает свои прииски и рвется сюда. Надумал даже продать ферму или бросить на ее попечение, пока их старший сын не подрастет, а сам хочет снова отправиться на разведку. Просто беда! Она решилась на это путешествие с Биллом из боязни, что он может не вернуться в Барабул-Хиллс, призналась миссис Джерити.

В разгаре этой беседы появилась Мари, и почти в эту же минуту с заднего крыльца донесся голос миссис Моллой:

— Дома кто-нибудь?

— Входите, входите, Тереза! — крикнула Салли и пошла встретить ее.

— Я принесла вам немножко сливок к чаю, милочка, все равно пропадут, — объяснила миссис Моллой. — Эти окаянные козы скоро сведут меня в могилу. Они у нас сейчас все доятся, а ребята подросли, на работу уже ходят, куда нам теперь столько молока. Вы, душечка, хороши сегодня, как цветочек… Да у вас, я вижу, гости. Ну, я побегу!

Миссис Моллой направилась к двери, но Салли ее удержала.

— Ни под каким видом! И не выдумывайте! — сказала она. — К нам заглянул наш старый друг Билл Иегосафат со своей женой.

— Билл Иегосафат? — Круглое добродушное лицо миссис Моллой просияло. — Да где же он, старый бездельник? Где его женушка?

Салли представила ей миссис Джерити, а тут и Билл, услыхав голос миссис Моллой, вернулся в комнату. Когда Салли подала бисквитный пирог с фруктовой начинкой и домашнее печенье, которое она всегда готовила для гостей по воскресеньям, стало похоже на настоящий званый вечер. В таких торжественных случаях Салли любила разливать чай из серебряного чайника и ставила на стол новый, расписанный цветочками чайный сервиз — рождественский подарок Динни.

Пока Салли накрывала стол к чаю. Мари беседовала с миссис Джерити. Потом пригласили мужчин; все расселись вокруг стола, перекидываясь шутками, смеясь забавным историям, которые рассказывали Динни и Билл, и непосредственным восклицаниям миссис Моллой и, как всегда, с удовольствием вспоминая былое. И столько радушия и сердечного тепла было в этом тесном кругу, что миссис Джерити промолвила смущенно:

— Немудрено, что Билла все тянуло сюда. У него здесь, как я погляжу, много добрых друзей.

— Ох, уж эти мне старожилы! — насмешливо отозвалась Салли. — Все они на один лад. Мелют всякий сентиментальный вздор о привольном житье-бытье в старые времена и забывают о трудностях. А пыль, а жара, а лихорадка? А как мы нуждались во всем самом необходимом, как жили вечно без гроша в кармане! Нет, Билл правильно сделал, удрав отсюда, как только подвернулся случай. Калгурли не место для семейного человека.

— Вы в самом деле так думаете, мэм? — спросил Билл.

— Ну разумеется. — Салли нравилось сознавать себя чрезвычайно здравомыслящей особой и высказывать трезвые суждения. — И сейчас здесь нелегко живется, хотя и по-другому. Конечно, у нас теперь больше удобств: водопровод, электрическое освещение… Но ведь все это стоит денег, а заработки целиком зависят от положения на рудниках.

— Что верно, то верно, — пробормотал Сэм Маллет.

— Я очень жалею, что нам не удалось уехать отсюда, пока ребята еще не подросли, — продолжала Салли. — Очень жалею… Мы могли бы дать им лучшее образование, возможность лучше себя обеспечить. Пусть бы мои сыновья работали где угодно, только не под землей. Но рудники уже поглотили двух старших, и только богу известно, не попадут ли туда и младшие. Надеюсь, что не попадут, если в моих силах будет этому помешать. Уже сейчас поговаривают о новом кризисе, а вы сами знаете, чем это грозит — безработицей, полным обнищанием сотен семейств. Да и без кризиса пыль и силикоз сводят в могилу каждого, кто долго работает под землей. Кроме того, за последнее время на рудниках было столько несчастных случаев, что ни одна женщина дня не может прожить спокойно. А вы думаете, легко вырастить здесь ребят? Мои-то, надеюсь, не собьются с пути, но…

— Ну, уж об этом можете не беспокоиться, — проворчал Динни. — Таких хороших ребят поискать надо…

— Может быть, и так. — Салли благодарно улыбнулась ему. — И все же я постоянно думаю, как трудно приходится нашей молодежи. Сколько молодых парней уже спилось! А что им тут делать, когда они сидят без работы? Только и остается, что пьянствовать да резаться в ту-ап. Если же ты работаешь на руднике и время от времени не стянешь кусок породы, так тебя и за человека не считают. На торговле золотом наживаются, конечно, крупные мошенники, а за решетку попадает простой народ. Ведь всем этим полицейским агентам и шпикам надо как-то оправдать свое существование. Нет, Билл, уж вы мне поверьте: только те остаются сейчас в Калгурли, кому некуда отсюда податься.

— Вот тебе и на! Чем не угодил тебе Калгурли, мама? — со смехом воскликнул высокий красивый юноша в теннисном костюме, появляясь в дверях.

— Дик, дорогой мой! — При виде сына лицо Салли расцвело.

Девушка, впорхнувшая в комнату вслед за Диком, подбежала к миссис Гауг и чмокнула ее в щеку.

— Мы с Диком выиграли матч, миссис Салли! — воскликнула она. — Забежали на минутку сообщить вам.

— Ура! — вскричала Салли, мгновенно заражаясь их ликованием. — А теперь выпейте с нами чаю.

Она встала, чтобы заварить свежий чай, но Мари взяла это на себя, и Салли повернулась к гостям, представляя им юную пару:

— Билл, это Эми Брайрли, — сказала она. — И Дик — мой старший сын. Дети, это миссис Джерити и Билл Джерити.

— Более известный на приисках как Билл Иегосафат, — расплылся в улыбке Билл, пожимая руку Эми и Дику.

— Билл Иегосафат! — дружно воскликнули Эми и Дик. Они ничего не знали о мистере Джерити, но Билл Иегосафат — кто же на приисках о нем не слыхал! Миссис Джерити начинала понимать, что в этом имени есть нечто весьма почтенное. После того, что говорила миссис Гауг, она была немало удивлена, увидав перед собой такую элегантную молодую пару.

— Они что — помолвлены? — спросила она Мари.

Мари утвердительно кивнула.

— Да, и мы все очень этому рады. Их семьи связаны многолетней дружбой.

Эми уселась на ручку кресла Морриса. Пышные белокурые волосы небрежно рассыпались вокруг задорного разгоряченного личика, карие глаза с наивным кокетством нежно поглядывали на Дика, потом на его отца, задевая по дороге Билла и Динни. Нетрудно было заметить, что Эми Брайрли любит общество мужчин и что все мужчины, даже солидные и пожилые, не остаются нечувствительными к ее чарам.

Среди веселой суматохи, вызванной появлением Дика и Эми, никто не обратил внимания, когда в дверях за спиной миссис Гауг возник Пэдди Кеван. Первая увидала его Эми и воскликнула небрежно:

— Хэлло, Пэдди! Откуда это вы взялись?

Разговор сразу оборвался, а миссис Джерити почувствовала, что наступило некоторое замешательство с появлением этого нового гостя.

— Не знал, что у вас гости, миссис Гауг, — грубовато сказал он. — Захотелось попить чайку, если у вас найдется для меня чашечка.

— Пожалуйста, Пэдди. — Салли налила чаю и, стараясь не показать, как возмутило ее это бесцеремонное вторжение, сказала учтиво:

— Вы, верно, помните Пэдди Кевана, Билл? А вы, Пэдди, я думаю, тоже не забыли Билла Иегосафата?

— Как поживаете? — небрежно бросил Билл.

— Отлично. — Пэдди держался самоуверенно и надменно. — А как вы, Билл?

— Ничего, неплохо.

Они обменялись еще несколькими фразами. Пэдди спросил Билла, когда он приехал, как долго собирается пробыть здесь и какое впечатление произвели на него прииски. Но, разговаривая с Биллом, Пэдди в упор смотрел на Эми, словно все, что он говорил, предназначалось не Биллу, а ей. Однако Эми не удостоила его ни улыбкой, ни взглядом. Она соскочила с кресла, оправила юбку и потянулась за ракеткой.

— Пошли, Дик! — повелительно сказала она. — Нельзя опаздывать к финалу. Дорогая миссис Салли, спасибо за чай.

Эми и Дик ушли, помахав всем на прощанье рукой. Динни и Билл крикнули им вслед:

— Ни пуха ни пера!

Моррис пошел проводить их. Сэм Маллет, Тупая Кирка и Тэсси Риган погрузились в молчание и только недружелюбно поглядывали на Пэдди.

Динни тоже молчал насупившись, и Салли старалась, как могла, поддержать разговор с Биллом и Пэдди. Мари, желая прийти ей на помощь, что-то непринужденно щебетала, а миссис Джерити старалась понять, что толкует ей миссис Моллой про какую-то «окаянную опухоль», которая гложет ее изнутри. Было совершенно очевидно, что миссис Гауг раздосадована появлением этого молодого человека, который явился к ней незваный, непрошеный.

Когда Пэдди, наконец, ушел, Салли с опаской поглядела ему вслед и с озабоченным видом принялась убирать со стола.

— Как вам нравится это нахальство — лезет, куда его не звали! — сердито проворчала миссис Моллой. — Что-то Пэдди Кеван больно стал нос задирать последнее время.

Миссис Джерити решила, что пора отправляться восвояси.

— Мы очень приятно провели у вас время, — от чистого сердца сказала она Салли. — Мне теперь кажется, что я с вами век знакома, как Билл. Может быть, вы с мистером Гаугом выберетесь когда-нибудь к нам в Барабул? Если, конечно, Билл не надумает возвратиться на прииски.

— Он этого не сделает, — сказала Салли.

Миссис Джерити поняла, что если Билл когда-нибудь примирится со своими овцами, она в какой-то мере будет обязана этим миссис Гауг.

— Надеюсь, что нет. Спасибо вам, моя дорогая.

По дороге в гостиницу Билл спросил Динни, который пошел их проводить:

— Какого черта он там околачивается?

— Кто?

— Пэдди Кеван.

— Он теперь один из постояльцев миссис Гауг. Поэтому ей и приходится его терпеть. Но надо же так обнаглеть — лезет в гостиную без приглашения, хотя отлично знает, что у миссис Салли гости.

Билл понемногу начинал уяснять себе положение вещей.

— Гаугам, как видно, нелегко приходится. Бедняге Моррису страх как не везет. А Пэдди, я слышал, неплохо устроил свои дела. Везде умел поживиться, и теперь у него большие связи и в Калгурли и в Боулдере.

— Верно, — подтвердил Динни. — Но он как был жуликом и прохвостом еще тогда, в походах, так и остался.

— Мне показалось, что он пялит глаза на дочку Олфа Брайрли.

— Так оно и есть, — подтвердил Динни. — Только тут ему ничего не добиться. Эми без ума от Дика Гауга.

— Ты напиши мне, когда они надумают сыграть свадьбу, — мы пришлем им подарок, верно, мать?

— Непременно, — подхватила миссис Джерити, обрадованная тем, что Билл, по-видимому, почел за лучшее возвратиться домой. — Пошлем им подарочек от мистера и миссис Иегосафат. Так, что ли, Билл?

Глава IV

Сидя на веранде в сгущающихся сумерках, Салли смотрела, как тают на небосклоне последние багряно-медные и бледно-розовые краски заката. Парило, что в эту пору бывало довольно редко. Вероятно, к утру соберется дождь, устало подумала Салли, откинувшись на спинку старого, обитого мешковиной кресла.

Это кресло соорудил для нее Фриско из обрубка дерева, когда она приехала к Моррису в Хэннан. На редкость покойное и удобное кресло. Немало тревожных дум передумала за эти годы Салли, сидя в своем трехногом кресле, и сейчас, присев отдохнуть, она пыталась избавиться от беспокойства и ощущения беды, которые не покидали ее весь день после утренней стычки с Пэдди. Только вечером, когда Билл Иегосафат с женой были у нее в гостях, ей удалось немного рассеяться.

Ее думы текли неспешно в душном сумраке надвигающейся ночи. К пряному аромату вьюнка, оплетающего веранду, примешивался слабый едкий запах сернистого газа с обжиговых печей. Неподалеку в маленькой церквушке из гофрированного железа пели псалмы. Временами пение заглушалось дробными глухими ударами, треском и грохотом, доносившимися с Боулдерского кряжа. Там все еще работала толчея.

В доме за ее спиной было тихо и темно. Все постояльцы разбрелись после ужина кто куда. Моррис ушел подготовить кое-что к завтрашним похоронам. Динни отправился вместе с ним. Дэн еще в субботу ушел на разведку с Крисом. Где пропадает Лал, Салли толком не знала. Том еще не вернулся домой. Дик тоже.

Две летучие мыши пронеслись в сумраке мимо веранды. Так же кружили и ее мысли, не зная покоя.

Салли осталась довольна сегодняшним вечером. Приятно все же показать миссис Джерити, что народ на приисках тоже умеет быть общительным и радушным, и хорошо, что она отчитала Билла за его романтическое пристрастие к старым временам. Нельзя жить призраками былого; оно ушло, и никакая сила его не вернет. Салли надеялась, что Билл возвратится теперь на свою ферму, в зеленый холмистый Барабул-Хиллс, и бросит тосковать по приискам. Она улыбнулась, вспомнив, как миссис Джерити сказала ей на прощанье: «Спасибо вам».

Что такое нашло на Пэдди Кевана — почему он ворвался к ней, когда у нее были гости? Никогда он себе этого не позволял; он же знает, что ее гостиная не для постояльцев. Моррис настаивал на этом. Если она пускает в дом посторонних, заявил он, то они, по крайней мере, должны понимать, что их владения — это барак и столовая. Хоть одна-то комната в доме может остаться для семьи? И Салли всегда заверяла его, что никому и в голову не придет лезть к ним в гостиную без приглашения.

Но для Пэдди закон не писан. Этот наглец ни с чем не считается. Поселившись у них в доме, он вначале очень заискивал перед Моррисом и мальчиками. Но те не любят Пэдди, и только в последнее время Моррис как будто примирился с его присутствием и теперь, скрепя сердце, отдает должное его осведомленности в биржевых делах.

Салли опасалась, что Пэдди Кеван втянул Морриса в какие-то свои дела, и ее опасения подтверждались. Поговорить с мужем она не успела, но ей удалось перед обедом перемолвиться словечком с Диком.

— Не бойся, мама, — сказал ей Дик. — Если даже у отца были какие-нибудь дела с Пэдди, тот ничем не может ему навредить.

А Том? Разве она не знает, как обстоит дело с Томом! Том — рудокоп. Если ему случалось уносить с собой в сумке кусочек золота, так он делал это только для того, чтобы не выделяться из своей среды, чтобы показать товарищам, что у него нет никаких предрассудков насчет пресловутой «привилегии рудокопа» и он готов разделить риск со всеми, кто работает в забое.

Ну, а сам Дик? Почему он сказал ей:

— Пэдди случайно не намекал, что я тоже замешан в этих делах?

— Дик!

Как он напугал ее! Но тут же обнял и расцеловал. Он был так огорчен, что встревожил ее, милый, чуткий мальчик!

— Нет, нет, я в этом не участвую, — сказал он. — Хотя и думаю иной раз, что надо быть дураком, чтобы не получать своей доли от тех махинаций, которые проделывают в лаборатории. Самое безопасное, когда ты с другими заодно. А я стою в стороне. Вот на меня и косятся. Но все равно, это жульничество не по мне. Иной раз мне кажется, что было бы больше толку, если бы я никуда не уезжал с приисков: с волками жить — по-волчьи выть.

— Не говори так! — запротестовала Салли.

— Золотопромышленность — это лавочка, Салли моя! — с горечью воскликнул Дик. — Единственная возможность пробить себе дорогу — это не брезговать ничем, как все, как Фриско или Пэдди Кеван, например.

— Ты не можешь быть жуликом, сколько бы ни старался, — сказала Салли резко. — Так что лучше не пробовать.

— А я и не собираюсь, — отвечал Дик. — Даже если ничего и не достигну — как отец или Динни.

Неужели неудача будет преследовать ее драгоценного мальчика так же, как его отца? — с тоской подумала Салли. Она делала все, чтобы оградить Дика от этого — дала ему хорошее образование, возможность получить специальность и иметь верный заработок. Но Дик, очевидно, лучше ее знал, какие темные дела творятся в золотопромышленности; на голову человека, который всего лишь винтик этой огромной сложной машины, может обрушиться любая беда.

Мысли Салли унеслись к тем дням, когда она выдержала такую отчаянную борьбу, чтобы дать Дику образование. Едва они обосновались в Хэннане и Салли поняла, что Моррис никогда не составит себе состояния ни в старательских походах, ни на бирже, она взялась за дело сама и доказала, что сумеет прокормить и себя и сына. А потом пошли еще дети. Салли казалось, что она только и делала, что нянчила грудных ребят. И все же она ухитрилась держать пансион и дала всем мальчикам приличное воспитание.

Конечно, Моррис, как только оправился после своего злосчастного похода на Маунт-Блэк, который навсегда излечил его от золотоискательского азарта, делал все, что было в его силах, чтобы вознаградить ее за те дни, когда он оставил ее на произвол судьбы. Подавив свою гордость, отбросив все свои аристократические предрассудки, он сделался гробовщиком. Это был самый благородный поступок в жизни Морриса, думала Салли, но с тех пор что-то надломилось в нем. Потеряв надежду стать когда-нибудь состоятельным человеком, он уже не находил в себе достаточно воли, чтобы вырваться с приисков. Он теперь даже не упоминал ни о чем, что выходило бы за пределы узких местных интересов, словно весь остальной мир перестал для него существовать.

Похоронное бюро первое время приносило неплохой доход. Но с расцветом Калгурли здесь возникла новая фирма, щеголявшая более импозантным катафалком, роскошными плюмажами и удобными погребальными каретами с мягким сиденьем. Кое-кто из старожилов еще прибегал к услугам Морриса, и его тощие клячи, впряженные в дребезжащие дроги, еще продолжали появляться на улицах, но выручки теперь едва хватало, чтобы покрыть расходы. Если бы не пансион, думала Салли, она не могла бы так хорошо кормить и одевать мальчиков, дать Дику возможность кончить колледж и Горное училище и даже послать его в университет в Сиднее.

Конечно, ей хотелось дать такое же образование всем своим сыновьям. Но Том и Лал пошли на работу, когда Дик еще не закончил курса. Теперь остался только Дэн, для которого она могла бы кое-что сделать, но он и слышать не хочет ни о каких ученых профессиях. Стать врачом или адвокатом — упаси боже! У него совсем нет усердия к наукам. Больше всего на свете он любит «возиться», как он выражается, с лошадьми и коровами. Он хочет быть скотоводом. Ну что ж, думала Салли, это все же лучше, чем работать в забое!

Салли порой упрекала себя за то, что Дик был ей особенно мил, милее других сыновей. Но что поделаешь — это была такая ни с чем не сравнимая радость, когда он родился! Появление остальных детей она принимала как нечто неизбежное, даже ворчала под злую руку. Но, конечно, оправдывалась она перед собой, все они в равной мере получают от нее материнскую ласку и заботу. Каждый из мальчиков занимает в ее сердце свой уголок.

Вплетаясь в ее размышления о Пэдди Кеване, в памяти вставали отдельные эпизоды их детства — забавные маленькие сценки, звучали детские голоса… Все это смешивалось, наплывало одно на другое, пока из спутанного клубка мыслей не возник мучительный, тревожный вопрос: что все же может сделать Пэдди Кеван? Чем может он повредить мне или моим детям?

Дик никогда не был таким сильным, крепким мальчишкой, как Том. Он был нервнее, подвижнее. А Том рос спокойным, прилежным пареньком с простоватой скуластой мордашкой и большими серо-голубыми глазами, которые, как казалось Салли, довольно угрюмо поглядывали на нее порой, когда она отдавала в чем-нибудь предпочтение Дику. Но теперь Салли знала, что не в характере Тома завидовать брату или обижаться на мать. Том обожал Дика, а Дик, со своей стороны, не желал получать никаких поблажек по сравнению с Томом.

Когда она просила Дика присмотреть, чтобы малыши чего-нибудь не натворили, или пойти с ними погулять, Том обычно принимал эту обязанность на себя. Он знал, что Дик возьмется за дело с самыми благими намерениями, но тут же ввяжется в драку с какими-нибудь сорванцами или убежит играть в футбол и забудет про «мелюзгу». Салли с ужасом думала о заброшенных шахтах и котлованах, в которые могли свалиться Лал и Дэн, но если Том брался присмотреть за малышами, она знала, что беспокоиться нечего. Ларри, когда был малюткой, называл себя Лал, и это имя так и осталось за ним. Том постоянно выполнял за Дика различные поручения, и ему не раз попадало, когда что-нибудь не было сделано. Если Дика в наказание за какие-нибудь провинности рано отправляли в постель, Том считал своим долгом разделить его участь.

Моррис посмеивался над ее попытками приструнить мальчиков, а Лал и Дэн считали вопросом чести не отставать от старших братьев, когда те вступали с кем-нибудь в драку или отправлялись протирать штаны, скатываясь с высоких отвалов на Золотой Подкове. Салли улыбнулась, вспомнив, как младшие сыновья дулись на нее, когда старшим влетало за какую-нибудь проделку или ослушание. Это злило ее подчас, но теперь она радовалась тому, что мальчики так привязаны друг к другу и стоят друг за друга горой.

Им пришлось ходить в школу вместе с самыми отчаянными головорезами из перенаселенных рудничных поселков и из Долины Нищеты. Большинство этих сорванцов дрались, как молодые петухи, с азартом резались в ту-ап, отчаянно сквернословили и не упускали случая покурить, если им удавалось подобрать где-нибудь окурок. Как она боялась, что ее мальчики приобретут все эти замашки, как была с ними строга и непреклонна! Она категорически запретила им курить, играть в азартные игры и браниться. Первое время Дику и Тому очень доставалось от других мальчишек. Что ни день — они приходили домой в разодранных рубашках, один с синяком под глазом, другой с расквашенным носом.

Салли была вне себя. Она не могла с этим мириться. Что же, так и позволить этим отпетым маленьким бандитам избивать ее дорогих сыночков, ее красавчиков? Чего доброго, они совсем их искалечат! Нет, сказала она Моррису. Она пожалуется учителю, а если и это не поможет, возьмет ребят из школы и отправит учиться в Перт, чего бы это ни стоило. Но тут Моррис проявил характер — сказал, что она хочет сделать из мальчиков посмешище. Они должны уметь постоять за себя, а если уж не могут дать сдачи, так надо хотя бы не быть дураками и не ввязываться в драку.

Моррис немного понимал в боксе, хотя как следует никогда им не занимался. Но научить мальчиков защищаться — это он сумеет, сказал Моррис. Он постарался припомнить все, чему обучали его когда-то тренеры в колледже и в привилегированном английском полку, и не жалел ни времени, ни сил, чтобы научить этому сыновей. Были куплены боксерские перчатки, и Дик и Том занимались с ним боксом каждое утро, а по вечерам сражались друг с другом. Боже, как уморительно скакали они по двору в своих коротких белых штанишках и тузили друг друга огромными неуклюжими перчатками! Но эти физические упражнения принесли им большую пользу. Да и Моррису было невредно заняться с мальчиками. Никогда еще не проявлял он к ним столько интереса, как с тех пор, как начал обучать их пускать в ход кулаки.

Динни тоже пришла в голову неплохая мысль: он решил на время школьных каникул Дика и Тома брать их с собой на разведку. В каком они были восторге! Эти походы с Динни повторялись из года в год, и ничто не могло доставить мальчикам большей радости. Мало-помалу они научились ухаживать за лошадьми и верблюдами, ездить верхом, читать следы, находить воду, искать золото, столбить участки, промывать золотоносный песок. Динни утверждал, что мальчики, еще когда учились в школе, были уже заправскими старателями и нипочем не заплутались бы в зарослях.

Что ж, пожалуй, это верно. Дик и Том чувствуют себя как дома в этом таинственном краю непролазных кустарников и суровых горных кряжей, который раскинулся где-то там, за полосой приисковых городов. Они любят потолковать о дорогах и тропах, о родниках и водоемах в каком-нибудь безводном районе, рассказывают отцу, в каких «многообещающих местечках» они побывали, и обсуждают различные виды золотоносных пород и всевозможные теории геологического строения Боулдерского кряжа.

Это пошло с тех пор, как Динни пригласил однажды с собой на разведку известного геолога, доктора Ларкома, а тот дал Дику брошюру, озаглавленную «Докэмбрийские отложения Западной Австралии». Салли слышала, как после одного из таких походов Том рассказывал, что Дик подстрелил в зарослях большеногого петуха, а сам он нашел утром у себя на одеяле черную с желтыми полосами змею.

У Салли колени подкашивались от страха, когда она думала об опасностях, которым подвергались ее мальчики в этих походах. С ужасом вспоминала она, как, лежа в тифу по дороге к Лейк-Дарлоту, обнаружила у себя в постели одного из этих мерзких гадов. Но Том был чрезвычайно горд тем, что убил змею. А Дик смеялся над ее паническими рассуждениями о том, что было бы, если бы змея укусила одного из них в этих безлюдных местах.

Ничего нет удивительного, что Дик стал интересоваться геологией и металлургией, думала Салли. Из своих походов с Динни он постоянно приносил обломки пород и куски руды, аккуратно наклеивал на них ярлычки и раскладывал по коробкам. Они с Томом построили на заднем дворе сарай и хранили там свои сокровища. Том завладел отцовским пестом и толок часами образцы, а потом занимался промывкой. Количество золота, получаемого из проб, интересовало его гораздо больше, чем Дика. Случалось, что Динни приносил Тому кусок руды и просил сделать для него промывку, и Том справлялся с этим делом не хуже самого Динни.

— Вот вам готовый старатель, — говорил про него Динни. — У Тома это в крови.

Нельзя сказать, чтобы это очень ее радовало. Она вовсе не стремилась к тому, чтобы Том или вообще кто-нибудь из ее сыновей сделался старателем. Нет, только не старателем и не рудокопом! Всеми силами старалась она удержать их подальше от рудников и оградить от заманчивых и губительных золотоискательских иллюзий. Золотая лихорадка принимала теперь иные формы — это была уже не погоня за новыми месторождениями, а борьба за высокие дивиденды от эксплуатации рудников и биржевая игра.

Вот почему она была так недовольна, когда Дик и Том соорудили обжиговую печь и начали производить различные эксперименты в своем сарайчике. Однажды у них произошел взрыв и Тому спалило все брови. Тогда она положила этому конец: строго-настрого запретила им возиться со всякими вонючими химикалиями. Но Дик уже твердо решил стать геологом и металлургом.

Моррис считал, что это совсем неплохая мысль. На рудниках достаточно работы для специалистов, а Дик способный малый и, если будет учиться, может получить хорошее место с приличным окладом.

Конечно, Дик способный малый — Салли в этом нисколько не сомневалась. И у него было желание учиться, хотя в оценках, которые он привозил из колледжа, и говорилось, что у Дика Гауга «ленивый ум» и что он охотно занимается только тем, что ему интересно.

Да, нелегко было раздобыть денег, чтобы послать Дика в колледж принца Альфреда в Аделаиде. Мальчик пробыл в колледже два года. Она мечтала послать туда и Тома, но Том пошел на работу, когда Дик еще учился. Том в семнадцать лет захотел быть рудокопом и отказывался думать о чем-либо другом. Скрыв свой возраст, он нанялся работать в забой, зная, что там он заработает больше, чем на любой другой работе. Каждую получку он аккуратно приносил ей. Как он был горд тем, что помогает ей платить за обучение Дика в Горном училище! Она всегда настаивала, чтобы Том оставлял себе немного карманных денег, но замечала, что он находит им только одно применение — покупать книги. Она видела, что он много читает.

Разумеется, у Тома незаурядные способности — ей ли этого не знать. Ни один из мальчиков не дурак, если на то пошло. Как-никак, а Дику оказали предпочтение перед всеми студентами Горного училища, послав его в Сиднейский университет для демонстрации нового способа обработки сульфидных руд. Как жаль, что Дик не закончил университетского курса и не получил диплома. Что там произошло, что помешало ему окончить университет — она так толком и не узнала, во всяком случае, он вернулся домой и устроился на работу в Боулдере. Как жалеет она теперь, что позволила Пэдди занять эту комнату рядом с динниной! Но тогда деньги нужны были ей позарез, чтобы послать Дика в колледж.

— Я могу уплатить вам вперед за мое содержание, мэм, — сказал Пэдди, явившись к ней с просьбой сдать ему комнату. — И даже немножко сверх того. Вот вам мой старый долг — за то, что вы ухаживали за мной во время болезни.

— Ладно, Пэдди, — сказала она, растерявшись от неожиданности. Пять фунтов вряд ли могли покрыть расходы за комнату и стол в течение месяца, не говоря уже о том, что она готовила для Пэдди особую еду и сама выхаживала его.

Но Пэдди таким величественным жестом протянул ей эту бумажку, что она растерялась. Ей захотелось рассмеяться ему в лицо и отвергнуть его мнимые благодеяния, но мысль о Дике остановила ее. Нет, она не имеет права отказываться от этих денег сейчас, когда дорог каждый пенни. Кроме того, это шло бы вразрез с ее деловыми принципами. Лучше получить хоть что-нибудь, чем совсем ничего, а ведь на долг Пэдди Кевана она уже давно махнула рукой.

Теперь Салли невольно искала оправдания своей меркантильности и вместе с тем жалела, что у нее не хватило характера отказаться от этих пяти фунтов и от мистера Патрика Кевана в качестве постояльца. Но у нее в то время пустовало три комнаты, и она была рада любому порядочному человеку, который был бы в состоянии платить ей за квартиру и стол.

Салли гордилась тем, что стала по-настоящему деловой женщиной, научилась расчетливо и бережливо вести хозяйство. Моррис и Динни были очень недовольны, узнав, что Пэдди Кеван будет здесь жить и столоваться. Они считали это унизительным для Салли. Ведь ей придется готовить для него и убирать его комнату — прислуживать ему, проще говоря. Но она оставалась глухой ко всему, что так или иначе мешало ее планам относительно Дика. Стряпала же она и стирала для других постояльцев, и от этого никто из них не стал относиться к ней с меньшим уважением. Даже выпив, они не позволяли себе ничего, что могло бы задеть ее достоинство. Впрочем, всем постояльцам было известно, что они должны соблюдать меру, — у миссис Гауг сыновья растут, и никакого безобразия у себя в доме она не потерпит.

Салли знала, что в этом отношении ей Пэдди опасаться не приходится. За ним укрепилась слава чрезвычайно делового и непьющего молодого человека. Слишком скуп, чтобы пить или тратиться на выпивку для других, говорили про него. Ну, до его скупости ей не было дела — пусть только аккуратно платит ей за комнату и за стол и не предъявляет чрезмерных претензий.

Если у Пэдди завелись деньги, это еще не значит, что она позволит ему третировать ее или Морриса. Она решила сразу поставить его на место, дать ему понять, что он только постоялец и не может быть принят в их семью. А между тем вскоре стало ясно, что именно этого-то Пэдди и добивается — втереться к ним в семью. Он всячески старался подладиться к Моррису, спрашивал его совета по любым вопросам, давая понять, что чрезвычайно ценит его мнение и опыт, и делал довольно неуклюжие попытки держаться с мальчиками добродушно-покровительственно, как старший брат. Если кто-нибудь из молодых постояльцев называл ее иной раз «мамаша», она не придавала этому значения, но Пэдди Кевану не могла позволить подобной фамильярности.

«Чего он добивается?» — спрашивала себя Салли.

Пэдди довольно быстро рассеял ее недоумение.

— Когда я был щенком, вы давали мне много добрых советов, мэм, — сказал он ей как-то. — Кабы не вы, я бы, может, так и не добился ничего. Это вы наставили меня на путь истинный, как говорится, а то я бы сейчас, верно, все денежки пропивал или просаживал в ту-ап. Так вот возьмитесь-ка опять за меня. Одергивайте, не стесняйтесь, когда я что-нибудь не так сделаю или ляпну чего не след.

— Не «чего не след», а «чего не следует», — с усмешкой поправила она его, радуясь, что намерения этого неотесанного, угрюмого парня стали ей ясны. Искорки былого мальчишеского лукавства сверкнули у Пэдди в глазах.

— Ну вот, я таки решил заделаться «приличным, порядочным человеком», как вы мне когда-то советовали, мэм.

— Хотя бы с виду?

— Может, и так, — согласился Пэдди. — Из рогожного кулька не скроишь шелкового кошелька, это верно. Да я и не лезу, куда не след. Мне бы только пообтереться малость, чтобы Фриско и вся его бражка, все это дерьмо, не слишком заносились передо мной. Фриско прежде тоже был неотесанный, как колода, сами знаете, мэм. А теперь вожжается с хлыщами разными и задается, словно невесть какой аристократ.

— Он никогда не позволит себе сказать «дерьмо» в разговоре с дамой.

— Прошу прощенья, мэм. Так, небось, и ни один порядочный горняк не скажет.

— Нет смысла, по-моему, казаться не тем, что ты есть, — нехотя сказала она, невольно поддаваясь обаянию этого странного парня, который умел чем-то расположить к себе, когда он не разыгрывал из себя продувного и преуспевающего дельца.

— А я и не стараюсь, — упрямо сказал Пэдди. — Я хочу только использовать все свои возможности, как говорил когда-то Олф Брайрли. Замечательный был парень Олф. Он занимался со мной чтением и письмом и счетным делом и все говорил, что надобно побольше бывать на людях, чтобы пообтесаться. Да, черт подери, я очень любил его, мэм. Кто бы мог подумать, что он пустит себе пулю в лоб! Кто бы мог подумать, что Олф Брайрли пойдет на такое дело!

— А ведь многие считают, что как раз вы-то и могли этому помешать.

— Я? — Лицо Пэдди выразило самое неподдельное изумление. — Вранье. Я для Олфа все готов был сделать, и он это знал. Но на Золотом Пере дела шли из рук вон плохо, а Олф ничего и слушать не хотел. Управляющим-то ведь был он — что же я мог тут поделать? Но, ей-богу, я чуть не спятил, как узнал о его смерти. Даже с рудника ушел — не мог смотреть, как кто-то другой распоряжается вместо Олфа.

Она не поверила ни одному его слову, и при воспоминании о трагической смерти Олфа Брайрли вся ее мимолетная симпатия к Пэдди Кевану, возмечтавшему стать светским человеком, мгновенно испарилась.

Нельзя доверять этому прохвосту, сказала она себе тогда, совершенно так же, как сейчас.

Но Пэдди остался жить в ее доме, аккуратно платил за комнату и стол и неизменно расхваливал ее стряпню. Он был покладист и не слишком назойлив поначалу; расспрашивал мальчиков об их занятиях, брал у них читать книжки, шумно восторгался их умом и познаниями и умел из их бесед и споров между собой извлечь для себя немало пользы.

Салли замечала, что Пэдди все время за кем-нибудь из них наблюдает и старается что-нибудь перенять. Он подражал Моррису в его непринужденно-вежливой манере обхождения с людьми и в том, как он был подчеркнуто учтив с ней при посторонних. Моррис всегда требовал, чтобы мальчики предупреждали ее малейшее желание, открывали перед ней дверь и вставали, когда она входит в комнату, если им случалось забраться в ее кресло. Вскоре Пэдди уже становился навытяжку при ее появлении и с поклонами провожал ее до двери, словно какую-нибудь герцогиню. Салли знала, что он купил книжку о правилах хорошего тона и теперь практикуется. Забавно было наблюдать, как Пэдди силится казаться светским молодым человеком и как он, разгорячившись или не найдя нужного слова, внезапно переходит на грубый и меткий приисковый жаргон.

Некоторое время Пэдди работал клерком у биржевого маклера, потом открыл собственную небольшую контору.

Салли удивляло, что он теперь никогда не хвастал своим состоянием и денежными операциями. Он был так скрытен, словно ему совсем нечем было похвалиться, и так скуп, словно не имел ни гроша за душой. Она чувствовала бы себя с ним проще и легче, оставайся он прежним хвастливым и нахальным сорванцом, каким она знала его в давние хэннанские времена, когда он жил как ему вздумается, нимало не тая своих намерений и плюя на то, что о нем скажут. Теперь Пэдди был воплощенная скрытность. Каждое утро он отправлялся в город, чтобы засесть у себя в конторе до позднего вечера, а когда на бирже выдавались горячие дни, то и до утра. Он работал, надо полагать, как каторжный, выглядел вдвое старше своих лет и был всецело поглощен делом.

— Шапку долой перед Пэдди Кеваном! — сказал как-то раз Моррис, отдавая дань его выдержке и настойчивости. — Вот человек, который всем обязан самому себе, своему неслыханному упорству и…

— И краже золота.

— Девяносто процентов всех, кто так или иначе связан с добычей золота, причастен к этому, — возразил Моррис. — Нужно только уметь заметать следы, а Пэдди знает все ходы и выходы.

— Ну а я не хочу, чтобы он занимался своими грязными делами у меня в доме, — сказала она. Да, она еще тогда, давным-давно, говорила это, напомнила себе Салли. И Пэдди она тоже предупреждала. А теперь требует, чтобы с ее решениями считались, вот и все.

Когда Пэдди перенял от Морриса и ее сыновей все, что, по его мнению, было ему нужно, он принял более независимый и даже надменный тон. Он носил теперь приличный костюм и держался важно. Отказавшись, по-видимому, от мысли стать светским щеголем наподобие Фриско, он усвоил себе своеобразную грубовато-независимую манеру.

— Лучше быть неотшлифованным алмазом, чем поддельным бриллиантом, — сказал ему однажды Моррис. — Это скорее в твоем стиле, Пэдди.

А с ребятами Пэдди так и не удалось поладить, вспоминала Салли. Они едва выносили его. Особенно Дик. А Пэдди, со своей стороны, всегда завидовал Дику. Да, хотя Пэдди Кеван и расценивал людей по их умению наживать деньги, тем не менее он явно завидовал всему, что отличало Дика как образованного и хорошо воспитанного юношу. Он завидовал его познаниям в области математики, физики, химии, которые так нужны в золотодобывающей промышленности. И он завидовал успеху Дика у девушек.

Пэдди особенно невзлюбил Дика с тех пор, как они стали вместе ходить на танцы, думала Салли. Девушки часто осаживали Пэдди когда он непременно хотел с ними танцевать. Он был груб и неуклюж, наступал им на ноги, да еще так нахально норовил прижать к себе, что они бросались врассыпную при его появлении. А Дик строен, хорош собой — неудивительно, что любой девушке приятно с ним потанцевать. Эми Брайрли фыркнула и убежала, когда Пэдди вздумал попросить ее «доставить ему удовольствие потанцевать с ней».

— Но я не вижу в этом никакого удовольствия, Пэдди! — крикнула она и умчалась с Диком.

Пэдди этого не забудет, говорила себе Салли. В своем стремлении стать важной персоной он был всегда слишком поглощен всевозможными планами и расчетами, чтобы обращать внимание на девушек. Но лишь до той поры, пока в школе танцев не встретился с Эми Брайрли. Это была яркая бабочка, внезапно вспорхнувшая перед ним на его одиноком пути. Ему захотелось завладеть ею. Это желание и сейчас не дает ему покоя.

Зря она в сегодняшнем разговоре так некстати упомянула об Эми, досадовала на себя Салли. Этим она только подлила масла в огонь.

Ее мысли обратились к Эми.

Эми была живым, своевольным ребенком, когда умер ее отец. Потом, в монастырском пансионе в Кулгарди, она вытянулась, притихла, побледнела. Но когда Лора вышла замуж за Тима Мак-Суини, она стала брать девочку по воскресеньям домой, и к той быстро вернулся ее шаловливый задор.

Однако Лора считала, что гостиница совсем неподходящее место для ребенка. Мак-Суини обожал девочку и безбожно ее баловал. Все кругом восхищались ею и без конца с нею нянчились. Развеселая безалаберная жизнь отеля пришлась Эми как нельзя более по душе. У Лоры была своя гостиная, где стояло фортепьяно. Предполагалось, что Эми ежедневно по утрам играет на этом фортепьяно упражнения и гаммы, но она не подходила к инструменту, пока Мак-Суини не подкупал ее конфетами или обещанием повезти кататься. Эти прогулки с Мак-Суини в элегантной новой коляске, запряженной парой гнедых лошадок, Эми любила больше всего на свете. Мак-Суини хвалился, что у него самый шикарный выезд в городе.

Не годится так баловать ребенка, делать его центром внимания, жаловалась Лора. Впрочем, она не могла не признать, что девочка расцвела, оживилась, повеселела с тех пор, как Мак-Суини ее пригрел. Оно и понятно, думала Салли. Эми — нежное, привязчивое создание, ей необходимы любовь и ласка, на которые не скупится Мак-Суини; с ним она чувствует себя, словно за каменной стеной. Мак-Суини восхищался и гордился Эми, как родной дочерью. Эта плутовка может из него веревки вить, говорила мать. Лора уже не надеялась больше, что у них с Мак-Суини будут дети, и благодарила судьбу за то, что он так привязался к ребенку. Эми звала Тима Мак-Суини «папа», и это получалось у нее легко и естественно.

Казалось, она уже забыла, что у нее был когда-то другой отец. Но Лора не могла забыть Олфа. И она безотчетно негодовала, видя, как быстро Мак-Суини вытеснил Олфа из сердца дочери; она воспринимала это как измену.

Эми — совсем как котенок, который мурлычет и ластится, когда его погладят или дадут полакомиться, говорила Лора. Она была благодарна Мак-Суини за то, что он обласкал Эми, принял ее, как родную дочь, и заботится о ней со всей щедростью своей широкой натуры; но то, что Эми платила Мак-Суини такой же сердечной привязанностью, невольно отчуждало Лору от дочери.

По настоянию Лоры Эми вернулась в монастырский пансион и пробыла там до шестнадцати лет. Домой она приезжала только на каникулы и по воскресеньям, да и то не всегда. С ненавистью говорила Эми об унылой монастырской жизни, о своем одиночестве там. Как непохожа была эта жизнь на веселые праздничные дни, которые она проводила дома, где Мак-Суини изобретал для нее всяческие развлечения и не скупился на подарки.

Приезжая домой в конце недели или на каникулы, Эми частенько забегала проведать миссис Салли. Эми очень гордилась своим пони, которого подарил ей Мак-Суини; она любила лихо проскакать по пыльному шоссе и похвалиться своим искусством перед Диком и Томом, заставляя пони плясать на месте и подниматься на дыбы. Мальчики завидовали ее удали: они тоже умели ездить верхом, но не часто получали такую возможность. Обычно это бывало, когда Динни возвращался из очередного похода. Он давал Дику или Тому свою лошадь, и тогда счастливец мог часами носиться с Эми по дорогам.

Иной раз Эми и Дик уезжали вместе на поезде, когда она возвращалась в монастырь, а он — в свой колледж в Аделаиде. Они были с детства привязаны друг к другу.

Когда семнадцатилетняя Эми Брайрли вернулась домой на прииски и поселилась со своей матерью в «Звезде Запада», у нее сразу объявилось столько поклонников, без устали расточавших ей комплименты, что это могло вскружить голову любой девушке. Бесспорно, Эми была хороша собой, весела и задорна, и от женихов не было отбою.

Это никуда не годится, возмущалась Лора; она не допустит, чтобы всякий забулдыга увивался за дочерью Олфа Брайрли! Она решила отправить Эми погостить к своим родителям в Викторию. Поехать вместе с дочерью Лора не захотела. Слишком уж она изменилась за последние годы, чтобы это свидание могло доставить кому-нибудь удовольствие. Но для Эми будет полезно пожить некоторое время с бабушкой и дедушкой.

Она переговорила с мужем, и хотя при одной мысли о разлуке с девочкой у Тима защемило сердце, он все же согласился, что, конечно, это будет неплохо, если Эми годик-другой поживет с родителями Лоры. Тим, как всегда, проявил щедрость — взял на себя все расходы, связанные с путешествием, и назначил Эми хорошее содержание.

Но Эми пробыла в отсутствии всего два или три месяца. Как-то утром к вокзалу Калгурли подкатил поезд, из вагона выскочила Эми и вбежала на станционный двор.

Первым, на кого упал ее взгляд, оказался Динни Квин, стоявший у своей рессорной таратайки. Он приехал на станцию, чтобы купить для миссис Салли ящика два яблок. С радостным восклицанием Эми бросилась ему на шею.

— Я была так несчастна там, Динни, просто сил не было больше терпеть, — взволнованно принялась объяснять она. — Взяла и удрала. Оставила бабушке записку, что уезжаю домой.

— Ишь ты! Вот будет сюрприз для всех! — ухмыльнулся Динни. — Прыгай сюда, я отвезу тебя в город.

Трясясь в длинной таратайке, Эми болтала без умолку. Ее очень хорошо приняли, но она только и думала, как бы вернуться домой на прииски. Никогда в жизни не станет она больше жаловаться на жару и пыль. В Мельбурне с утра до ночи льет дождь и так холодно.

— Тоска по дому — вот что тебя грызло, Эми, — сказал Динни. — Обыкновенная тоска по дому, по старым друзьям и по этому грязному захудалому городишку. Чудно, право, ведь иной раз так подступит к сердцу — хоть плачь. Со мной тоже так было, когда миссис Гауг уговорила меня однажды поехать на побережье.

— Ну, как они все — миссис Салли и мальчики? — спросила Эми. — Дик уже устроился на работу?

— У них все в порядке. Дик еще в Горном училище, — отвечал Динни. — Да, могу похвастаться. Я ведь неплохо наковырял на этой неделе. Вот приехал в город попировать.

— На сколько же у вас потянуло, Динни? — живо заинтересовалась Эми. — И далеко ли отсюда вы застолбили?

Динни во всех подробностях описал Салли эту встречу, рассказал, как Эми, словно какой-нибудь заправский старатель, расспрашивала его о приисковых новостях, о новых старательских походах…

— Приисковая пыль въелась ей в плоть и в кровь, уж вы мне поверьте! — сказал Динни. — Напрасно Лора надеется пересадить этот цветок на другую почву.

Когда Динни подвез Эми к «Звезде Запада», она выпрыгнула из таратайки и с криком: «Папочка! Папочка!» скрылась в гостинице.

Мак-Суини встретил ее с распростертыми объятиями, и Эми разрыдалась.

— Не позволяй маме отсылать меня обратно! — молила она.

— Никуда мы тебя не отошлем, раз ты не хочешь, детка, — заверил ее Мак-Суини. — Но, конечно, Лора будет недовольна, что ты удрала без спросу.

— Я надумала как-то вдруг, — призналась Эми. — Когда получила твой последний чек.

Лору не так легко было разжалобить тоской по дому, как Мак-Суини. Но Эми умела поставить на своем, и ей удалось убедить мать, что она все равно никогда не уживется с бабушкой и дедушкой. Они такие старомодные и чопорные, жаловалась Эми. Вечно делали ей замечания за жаргонные словечки и находили ее поведение недостойным молодой леди. Если она болтала с мужчинами, они говорили, что она ведет себя слишком вольно, и все поминали, что ее мать опозорила семью, выйдя замуж за трактирщика.

— Ну да, так я и знала, — вздохнула Лора.

Эми очень быстро устроила себе жизнь по своему вкусу: бегала по гостям, навещая старых друзей и знакомых, играла в теннис с банковскими клерками и студентами Горного училища и не пропускала ни одного бала или пикника, которые устраивала светская молодежь Калгурли. Впрочем, она старалась помогать матери и взяла на себя кое-какие обязанности: записывала и отправляла в прачечную грязное белье и выдавала свежее для номеров и ресторана. Бумажные цветы были с позором изгнаны из «Звезды Запада», и на столах в гостиной и в вестибюле появились букеты живых цветов и пучки эвкалиптовых веток в больших вазах. Тим Мак-Суини был в восторге, хотя Эми частенько забывала выдать белье или сменить увядшие цветы.

Эми рассказала Салли о своей неудачной поездке в Мельбурн и стала наведываться к ней, особенно в те дни, когда домой ждали Дика. Эми и Дик при встречах сияли от радости, очень смущались и тут же находили тысячи предлогов, чтобы убежать куда-нибудь вдвоем. Когда Эми оставалась попить чайку, все были довольны — и младшие мальчики, и Моррис, и Динни. Они дразнили Дика, называя Эми его зазнобой.

Но Эми так же весело и беззаботно кокетничала еще с десятком других молодых людей. Часто на балу или на пикнике Дик оказывался затерянным в толпе ее обожателей. Эми как-то быстро и незаметно успела его перерасти. Дик был еще студентом, а она уже превратилась в блестящую молодую особу, окруженную поклонниками, из которых многие были вдвое старше Дика и ее самой.

Дика оттирали на задний план. Он не мог соперничать с мужчинами, которые являлись на балы в смокингах и возили Эми кататься в щегольских колясках. И преподносить ей корзины цветов и коробки шоколадных конфет он тоже не мог — у него не было на это денег. Порой на какой-нибудь вечеринке Эми вспоминала о существовании Дика лишь затем, чтобы щегольнуть перед ним новым туалетом или какой-нибудь очередной победой. А случалось, что она, забыв про всех, танцевала и кокетничала только с Диком. Не сразу Дик нашел в себе силы отказаться от этих маленьких подачек, но как-то раз он вернулся домой с вечеринки бледный от бешенства. С Эми все покончено, заявил он Тому. Она может водить за нос хоть всех мужчин в городе, если ей так нравится, но делать из него посмешище он не позволит.

У Дика поначалу был очень несчастный вид. Уязвленное самолюбие, думала Салли. Отринута первая, полудетская любовь. Она досадовала на Эми, причинившую страдания Дику, но вместе с тем была довольна, что у мальчика хватило характера не позволить этой девчонке играть с ним, как кошка с мышью.

Вскоре прошел слух, что Эми помолвлена с каким-то инженером-американцем; затем заговорили, что она собирается замуж за одного крупного золотопромышленника, который по возрасту годится ей в отцы. Но Эми со смехом отвергала все эти нелепые басни и продолжала все так же легкомысленно флиртовать с кем вздумается.

А потом Дик уехал. Один из преподавателей Горного училища получил приглашение в Сиднейский университет и предложил Дику поехать с ним в качестве лаборанта. Это открывало перед юношей большие возможности, и доктор Ларком, прибывший в это время на прииски, посоветовал ему воспользоваться своим пребыванием в университете, чтобы добиться ученой степени. Местная газета посвятила полколонки описанию блестящей карьеры, которая открывается перед этим юным калгурлийцем, приглашенным в университет для демонстрации новейших методов, применяемых при обогащении тугоплавких руд.

Салли ломала себе голову, где ей достать денег на расходы, связанные с этой поездкой. Так или иначе, а достать нужно, решила она. Оказалось, что Том того же мнения. Он не меньше ее гордился успехами Дика и горел желанием помочь брату воспользоваться таким счастливым случаем.

— Не расстраивайся, мама, — сказал Том. — Я откладывал понемножку, и у меня есть сбережения в банке. Возьми их для Дика.

Она была изумлена, когда через несколько дней он вручил ей пятьдесят фунтов стерлингов. Ей казалось непостижимым, как мог мальчик скопить такую сумму, когда он оставлял себе на карманные расходы всего несколько шиллингов. Она почувствовала тогда, что лучше не допытываться у Тома, откуда взялись у него эти деньги.

Дик никак не хотел примириться с тем, что Том уже зарабатывает как взрослый мужчина и помогает матери, а он, по его выражению, все еще «сидит за партой».

— Вздор! — сказала она, когда Дик отказался было взять у брата его сбережения. — Для Тома большая радость помочь тебе. Он прекрасно понимает, что ему твоя работа была бы не по плечу.

— Ну, не скажи! — Дик, как всегда, сразу встал на защиту брата. — Если хочешь знать, мама, я Тому и в подметки не гожусь. Он, может, соображает медленнее, да зато умеет все доводить до конца. Будет без устали биться над каким-нибудь вопросом, а у меня сразу лопнет терпение, и я все брошу.

Салли радовало, что братья так стоят друг за друга. Где еще встретишь такую крепкую дружбу!

Что случилось с Диком в Сиднее, ей так и не довелось толком узнать.

Работа в университете шла у него успешно, занятия тоже, и он отлично сдал свой первый экзамен, но тут нелегкая принесла Фриско. У Дика, должно быть, закружилась голова, когда знаменитый мистер Франсиско де Морфэ стал всюду возить его с собой и представлять всем как «мистера Ричарда Фитц-Моррис Гауга, талантливого молодого металлурга с Золотой Мили».

Салли проклинала Фриско за то, что он впутался в дела Дика, погубил его карьеру. Конечно, это, может быть, и неплохо, что Фриско заинтересовался мальчиком и дал ему возможность немножко подработать, пока он учится, но Салли боялась дурного влияния Фриско, боялась, как бы он не сбил Дика с пути.

Дела Фриско так часто приходили в полное расстройство. Салли не забыла намеков Пэдди Кевана на то, что Фриско снова на краю банкротства. Можно было только удивляться, как он со всем справляется и опять, как ни в чем не бывало, встает на ноги. Финансовый гений, говорил про него Моррис. Благодаря своему личному обаянию и необычайной смелости в делах Фриско удавалось выкручиваться из самых отчаянных положений.

Когда Дик вернулся домой, Салли из его скупых объяснений поняла только одно: Фриско убедил Дика бросить занятия и поступить к нему на службу, чтобы помочь ему разрекламировать группу новых рудников, которые он намеревался объединить в акционерное общество.

— Для такого малого, как ты, Дик, знающего прииски как свои пять пальцев, гнаться за ученой степенью — пустая трата времени, — сказал ему Фриско. — На Золотой Миле для металлурга сейчас работы хоть отбавляй; я уверен, что там, на месте, ты скорее изучишь все, что для нас особенно важно, чем в любом университете.

И Дик с ним согласился. А когда Фриско предложил ему выступать на собраниях акционеров и предполагаемых вкладчиков, разъясняя им огромное значение новых способов обогащения тугоплавких руд, значительно снижающих производственные расходы, и пообещал платить хорошее жалованье, Дик согласился и на это.

Дику предстояло всюду бывать вместе с Фриско, разъезжать с ним из Сиднея в Мельбурн, из Мельбурна в Брисбен или в Аделаиду и обратно в Сидней, останавливаться в первоклассных отелях, посещать скачки, балы, театральные премьеры и ужинать с балетными дивами. У Дика создалось впечатление, что все считают Фриско миллионером. А Фриско делал все от него зависящее, чтобы поддержать эту репутацию. Он жил на широкую ногу. Это в конечном счете всегда окупается, уверял Фриско. Внушает доверие будущим вкладчикам, за денежками которых он охотится. Все это было еще допустимо, говорил Дик, пока мистер де Морфэ орудовал акциями рудников, которые действительно могли приносить доход, если бы внедрить на них современные методы обработки руды.

Но когда Дик поближе познакомился с образчиками пород из столь широко рекламируемых мистером де Морфэ рудников, он, как видно, крупно повздорил с Фриско. Тут Фриско сказал Дику, что он может проваливать к черту, и Дик покинул его контору. Фриско не нуждался больше в услугах «талантливого молодого металлурга с Золотой Мили», чтобы устраивать свои гнусные делишки, с кривой усмешкой рассказывал Дик. И Дик вернулся домой. Нанялся официантом на пароход, чтобы добраться до Фримантла, и однажды вечером вошел в комнату со своим обычным: «Привет, мама!»

Впрочем, Дик совсем не походил ни на блудного сына, ни на преследуемого судьбой неудачника. Он был прилично одет и держался, как человек из общества. И как бы там ни было, это был Дик, ее дорогой мальчик! — говорила себе Салли. Кая он обнимал и целовал ее, восклицая:

— До чего ж хорошо быть дома, Салли моя!

Но она уловила тень печали и разочарования в его глазах. Она чувствовала, что Дик немного пристыжен тем, что бросил занятия в университете ради работы с Фриско и не оправдал возлагавшихся на него надежд. Ведь все ждали, что он вернется домой с почетом — по меньшей мере бакалавром наук. Но у нее не хватило духу его упрекнуть. Она так рада была, что он снова с ней и по-прежнему, что бы там ни произошло, может смотреть ей прямо в глаза своим ясным и чистым взором, что он не сбился с пути, остался верен тем принципам, в которых она стремилась его воспитать.

О возвращении в университет Дик и слышать не хотел. Нужно немедленно устроиться на работу, говорил он. Столько времени потрачено даром, столько денег ушло впустую, пока он околачивался с этим Фриско… Все, в сущности, что он заработал. Нет, хватит, ни одного дня больше не станет он сидеть на шее у семьи!

Дику сразу повезло. Он получил две-три временные работы, а потом ему предложили постоянное место на Боулдер-Рифе. Теперь он как будто неплохо устроен и работа его интересует.

Нельзя допустить, чтобы и здесь что-нибудь стало на его пути. Брови Салли сдвинулись. Неясное беспокойство, которое грызло ее сегодня целый день, снова зашевелилось в душе, и мысли опять обратились к Эми.

Пока Дик был в Сиднее, Пэдди Кеван настойчиво ухаживал за девушкой.

По воскресеньям можно было видеть, как они скачут верхом по дороге на Хэннанское озеро. Пэдди неуклюже трясся на тощей серой кобыле, Эми гарцевала впереди на гнедой лошадке, которую он купил для нее.

Лора запретила дочери принимать этот подарок от Пэдди. Но девушка была без ума от лошадки. Пэдди держал лошадь в манеже, чтобы Эми могла в любую минуту взять ее оттуда, если ей захочется покататься.

Салли понимала, какое удовольствие доставляет Эми скакать на этой горячей лошадке. Девушке нравилось, конечно, появляться на улицах в черной, плотно облегающей фигуру амазонке и маленьком черном котелке на светлых кудрях. Впрочем, это никак не повлияло на ее отношение к Пэдди. Она так дразнит и высмеивает его, что ни один мужчина, кроме Пэдди Кевана, не стерпел бы этого, говорила Лора.

— Я уже не раз предупреждала Эми, что опасно так играть с Пэдди, — жаловалась Лора. — Но разве она меня послушает! Вздорная, взбалмошная девчонка! Простодушная, это верно, но совершенно бессердечная. Так привыкла, что все мужчины влюбляются в нее, что одним поклонником больше, одним меньше — ей решительно все равно. Но Пэдди — это просто удивительно! Как бы она над ним ни издевалась, ему все как с гуся вода. Сидит и пялит на нее глаза с таким видом, словно уверен, что рано или поздно он своего добьется. О господи, хоть бы уж она поскорее вышла замуж и угомонилась!

— Мне было бы грустно увидеть ее женой Пэдди Кевана, — сказала Салли.

— Ну что ты! Эми никогда за него не пойдет! — воскликнула Лора, забывая даже свою досаду на дочь, так изумило ее это предположение. — Если хочешь знать, так единственный человек, за которого она пошла бы с охотой, — это твой Дик. Она же всегда была влюблена в Дика, но перед отъездом в Сидней у них произошла какая-то размолвка.

— Это едва ли должно тебя удивлять, не так ли? — спросила Салли.

— Да, ты права, — вздохнула Лора.

Салли улыбнулась, вспомнив, как старалась Эми заполучить Дика обратно.

Вернувшись на прииски. Дик вскоре начал ходить на танцы и на теннис и опять стал встречаться с Эми. Но он, по-видимому, нисколько не стремился снова сблизиться со своей прежней подружкой. Салли слышала, что многие девушки без ума от Дика, и это ее ничуть не удивляло. Дик слыл самым интересным юношей в городе. Но он, как видно, готов был ухаживать за любой девушкой, только не за Эми Брайрли. Ездил с Поппи Доусет и Лейлой Мэллисон на вечеринки и пикники, а по воскресеньям возил их кататься, если ему удавалось достать напрокат кабриолет.

И вот однажды Эми явилась к Салли с жалобой на возмутительное поведение ее сына.

— Можно подумать, что он ненавидит меня, миссис Салли! — восклицала Эми. — Я этого не перенесу! Когда я вижу, как он увивается за этой противной выскочкой Поппи Доусет, я с ума схожу, просто не знаю, что мне делать!

— Поделом ей, — проворчал Том, когда Салли рассказала ему о посещении Эми.

Том не мог простить Эми, что она каталась верхом с Пэдди Кеваном, да и еще до отъезда Дика в восточные штаты флиртовала с другими мужчинами.

— Но мне кажется. Дик втайне сохнет по ней, — задумчиво проговорила Салли. — Он все еще прячет в бумажнике ее фотографию, на которой она снята школьницей.

Том улыбнулся.

— Я тоже так думаю, — с расстановкой произнес он. — Дик просто хочет проучить ее — пусть почувствует, что он пережил когда-то.

— Лора говорит, что Эми совсем убита. Она будто бы по-настоящему любит Дика и плачет все ночи напролет оттого, что он стал к ней равнодушен.

— Может быть, тебе намекнуть ему об этом, мама? — посоветовал Том.

Салли отнюдь не была уверена, что любовный недуг Эми можно принимать всерьез. Но так или иначе, почему бы не рассказать Дику, что Эми приходила к ним и плакала оттого, что он стал к ней холоден.

Дик, по-видимому, остался очень доволен этой новостью. Дня два он ходил, насвистывая и чему-то улыбаясь. Затем отправился к Эми.

Должно быть, он сказал Эми, что она для него единственная девушка на свете и что он хочет жениться на ней. Эми так и сияла. Дик подарил ей колечко с тремя маленькими австралийскими бриллиантиками, сделанное из самородка, который он нашел, когда они были еще детьми. Эми пришла в восторг от колечка, и с тех пор они с Диком всюду появлялись вместе как жених и невеста, и по всем признакам были очень влюблены друг в друга и очень счастливы.

Все это было восхитительно, но, к сожалению, не могло длиться вечно. Скоро Эми начала поговаривать о свадьбе. Было бы совершенно бесполезно убеждать ее в том, что они с Диком еще слишком молоды для священных уз брака. Они любили друг друга, а в этих краях юноши и девушки созревают рано, иной раз приходится спешить со свадьбой. Лора никак не хотела, чтобы это случилось с их детьми, и Салли, разумеется, тоже.

Им нужно поскорее зажить своим домом, решила Салли и сказала об этом Дику. Он теперь выпивал кружку-другую пива, как все парни его возраста, и иной раз, когда он возвращался домой после вечера, проведенного с Эми у Мак-Суини, Салли с неудовольствием замечала, что малый как будто хватил лишнего.

Но больше всех торопила со свадьбой Лора. Он». была так рада, что Эми решила выйти замуж за Дика, и трепетала при мысли, что ее строптивая дочка может передумать или какое-нибудь непредвиденное препятствие встанет на их пути. Дик был беззаботен и не проявлял нетерпения; он как будто готов был подождать со свадьбой, пока ему не повысят оклад. Эми дулась на него за то, что он так медлит. Прежде чем самому обзаводиться семьей, пытался объяснить ей Дик, ему хочется хоть немного помочь матери и поставить на ноги Дэна. Но Эми не могла этого понять: как видно, мать и братья дороже ему, чем она, и он не так уж сильно ее любит, если готов ждать месяцы, может быть даже годы, пока они смогут наконец быть вместе.

Дик подшучивал над тем, что она ревнует его к родным, но Эми в конце концов поставила на своем. Салли это не удивило. Эми, вероятно, была очаровательной и пылкой возлюбленной и стремилась только к одному — целиком завладеть Диком и как можно скорее. Ей совершенно безразлично, где они будут жить, бедность ее не пугает, заявляла Эми. К тому же Мак-Суини обещал построить для нее красивый маленький домик в Маллингаре, а Лора сказала, что купит обстановку. Она уже подарила Эми все имевшееся у нее про запас белье да они еще вместе усердно шили приданое. Так зачем же откладывать свадьбу?

— В самом деле, зачем? — спрашивала себя Салли.

Конечно, это очень мило, что Дик хочет помочь ей и сделать что-нибудь для Дэна, но в конце концов сейчас его поддержка не так уж необходима. Главное, чтобы он сам покрепче стал на ноги. Конечно, он еще молод, рано ему обзаводиться семьей, но если Эми решила все это всерьез и действительно готова вести хозяйство на скромное жалованье Дика — что ж, тогда все устроится и они, вероятно, будут счастливы. Большая удача, что Мак-Суини и Лора имеют возможность дать им дом и обстановку и помогут на первых порах.

Если Лора переживет Мак-Суини, она будет богатой женщиной, а Эми унаследует от матери все ее добро. Но так или иначе Мак-Суини не забудет падчерицу в своем завещании. Салли улыбнулась этим мыслям — вот как трезво и практично научилась она рассуждать! Да, конечно, это совсем неплохая партия для Дика; она даст ему некоторую обеспеченность, отдых и покой на старости лет.

Нет, она правильно поступила, проявив твердость в отношении Пэдди Кевана, решила Салли. Ничто не должно стоять на пути Дика.

Глава V

Первым вернулся домой Том — рослый, плотный паренек, в свободной белой рубашке и праздничных брюках. Он выглядел немного усталым и задумчивым. — Неплохо прошел сегодня денек, — сказал Том. Утром он был на профсоюзном собрании, потом ездил на велосипеде в Куррайонг — надо было потолковать там с иностранными рабочими, а вечером Чарли О'Рейли затащил его к себе попить чайку. Оттуда он возвращался вместе с Эйли, и они заглянули к Мари. Там всегда бывает кто-нибудь по воскресеньям — заходят побеседовать со стариком Робби.

Салли любила, когда Том рассказывал ей, как провел он день. Она знала, что и ему доставляет удовольствие посидеть и поболтать с ней перед сном. Но сегодня ей нужно было поговорить с ним о своих делах.

Она рассказала Тому, что повздорила с Пэдди и что тот делал какие-то намеки насчет него и Морриса.

— Мне Пэдди не страшен, мама, — спокойно и серьезно сказал Том. — Я никогда не имел с ним дел, даже если мне и случалось иной раз прихватить с собой какую-нибудь безделицу. Да я это давно оставил. Игра не стоит свеч, как ты сама всегда говорила.

— Ты думаешь, я не понимаю, почему ты это делал, Том? — сказала Салли. — Я знаю, как рудокопы смотрят на это, а тебе хотелось показать им, что ты свой парень. Да ведь у нас и нет теперь такой нужды в деньгах.

Она давала этим Тому понять, что ей известно, откуда взялись его «сбережения», когда понадобились деньги, чтобы отправить Дика в Сидней. Том покраснел, но не опустил глаз. Не хочет признаваться, что делал это для меня и, значит, я его соучастница, подумала Салли.

— Не легко было дать вам всем приличное воспитание, — словно оправдываясь, продолжала она. — Хоть не бог весть чего хотела я для вас — только чтоб вы выросли честными, порядочными людьми, получили образование и могли заработать себе на хлеб. Но у нас здесь теперь такое творится, что всяким прохвостам, вроде Пэдди Кевана, все решительно сходит с рук, а вот если простой человек хоть чуть проштрафится, так его заставят отвечать не только за свою провинность, но и за всех жуликов, какие только есть в городе. Сейчас нужно быть особенно осторожным, чтобы не позволить никому замарать нас.

— Не тревожься понапрасну, мама, — ласково сказал Том, вставая. — Пэдди Кеван ничего не может нам сделать.

Салли не очень была в этом уверена. Том хороший мальчик, подумала она, положительный и стойкий, но не такой проницательный, как Дик.

Когда Моррис вернулся домой с поминок, на которые его неожиданно зазвали, столковаться с ним оказалось несколько труднее. Он был в прескверном расположении духа, потому что отчаялся получить плату за похороны или хотя бы за гроб. Вдова выла у него на плече, рассказывал он Салли, и взывала к нему при всех присутствующих:

«Какой же гроб вы соорудили для моего покойничка, мистер Гауг! Уж не знаю, как и благодарить вас за такую вашу доброту. Старик-то мой всегда говорил: «Мэгги, смотри, когда я загнусь, пусть мой старый друг Морри Гауг похлопочет обо мне в последний раз. Это не такой человек, чтобы содрать с тебя за дроги или за несколько досок, которыми он прикроет мои старые кости, или за карету, чтобы проводить старинного приятеля на кладбище». И до чего ж это умилительно — спаси вас господь! — как вы, старожилы, не забываете друг друга! Да что уж там, если бы не вы, мистер Гауг, так просто и не знаю, где бы я взяла денег похоронить моего старика. Ведь все эти обдиралы из нового похоронного бюро рады случаю набить себе карман за счет убитых горем вдов и несчастных сирот!»

Нелепо было бы объяснять захмелевшей старухе и всякому сброду, нализавшемуся за ее счет на поминках, что Мэт Уодлтон никогда не был его приятелем и вообще не имеет никакого отношения к первой партии старателей, притащившихся в Кулгарди на своих на двоих.

Салли оставалось только посмеяться над рассказом Морриса, ведь потери в таком деле неизбежны, — утешала она его. Она налила ему чая, и когда он немножко отошел и перестал сокрушаться из-за того, что ему пришлось похоронить старика Уодлтона за свой счет, рассказала, какая у нее была стычка с Пэдди Кеваном.

— Я объявила Пэдди, — сказала в заключение Салли, — что не позволю ему превращать наш дом в склад краденого золота.

— Чушь! — раздраженно возразил Моррис. — Ничего подобного он не делает. Если и принесет иногда кусок золота, так тут же его и сплавит. Передаст Маритане, и та отвезет на установку в заросли. Даже если у него найдут золото, ты-то здесь при чем?

— Не в этом дело, — решительно продолжала Салли. — Я не хочу, чтобы мой дом попал в облаву. Не желаю я ничем рисковать и очень прошу тебя, Моррис, прими это к сведению и не связывайся с Пэдди Кеваном.

Моррис, должно быть, немножко выпил на поминках, чтобы хоть этим вознаградить себя за неудачу, подумала Салли. Лицо у него раскраснелось.

— Нельзя ли не командовать, моя дорогая, — сердито сказал он.

— Если ты выполнял какие-нибудь поручения Пэдди, — более мягко сказала Салли, — это надо прекратить. Нужно подумать о детях, Моррис; хотя бы ради них ты не имеешь права впутываться в эти махинации. Динни говорит, что в полиции появился новый агент, который будто бы поклялся покончить с хищением золота и уже принялся наводить порядок. Пригрозил Большой Четверке, что положит этому конец. Динни просил предупредить тебя, чтобы ты держался от этих дел подальше.

Так он скорее образумится, решила Салли. Динни ничего подобного не говорил, но, конечно, сказал бы, знай он, что это поможет ей убедить Морриса. Она успела перекинуться с ним всего несколькими словами, когда подавала обед, и он был чрезвычайно доволен, узнав, что Пэдди Кевана выставили за дверь — «надавали ему по шеям», как он выразился.

— Вероятно, Динни что-нибудь знает, — согласился Моррис. — Но чего вы вдруг всполошились? Я почти не имел дела с Пэдди. Если кто-нибудь из ребят обращался иной раз ко мне с просьбой вызволить его из затруднения, я брал у него золото и передавал Пэдди. Вот и все.

— Вполне достаточно, чтобы посадить тебя за решетку, — сердито сказала Салли.

— Да, черт возьми, — вспылил Моррис, — приходится ведь иной раз идти на риск, чтобы не прослыть трусом, даже если сам ты в стороне. Вся деловая жизнь в городе зависит от этого, и я не могу не считаться со своими клиентами. Большая Четверка лишит меня последнего заработка, если я стану у них на пути.

— Пусть так, — решительно заявила Салли. — Но я не хочу иметь к этому никакого отношения, и Пэдди Кеван в конце этой недели вытряхнется отсюда со всеми своими потрохами.

— Он не простит тебе, что ты его выгнала, — сказал Моррис.

— Не простит мне? — Салли вспыхнула. — Вот это мне нравится! Что такое должен он мне прощать? Может, ты считаешь, что я обязана к нему подлаживаться и строить свою жизнь, исходя из его удобств? Может, в угоду Пэдди Кевану ты хочешь, чтобы о нашем доме пошла дурная слава, чтобы полиция перевернула здесь все вверх дном? Что с тобой, Моррис? Ты так рассуждаешь, словно Пэдди Кеван и впрямь невесть какая важная персона. А он просто наглец и фанфарон — каким всегда и был.

— С мистером Патриком Кеваном далеко не так просто иметь дело, как с Пэдди Кеваном, — мрачно сказал Моррис. — Он теперь человек состоятельный и имеет больше веса в городе, чем мы с тобой. И, конечно, так же неразборчив в средствах, как и прежде. Я был бы счастлив не видеть здесь его гнусной хари, но предпочитаю все же не наживать в нем врага.

Салли подумала, что перехватила через край — не годится приставать к Моррису с ножом к горлу, чтобы он — хочет или не хочет — одобрял каждый ее поступок.

— Ну, так или иначе, мы можем обойтись без него, — сказала она. — Но ты был прав, Моррис. Мне не следовало пускать Пэдди Кевана в дом. Он стал совершенно нестерпим последнее время — распоряжается, словно он тут хозяин.

— Да ну его к дьяволу! — буркнул Моррис.

— Вот и я так говорю. — Голос Салли зажурчал, как ручеек. — Пойдем, родной, у тебя усталый вид. Пора ложиться спать.

Глава VI

В тот вечер Динни, услыхав на кухне голоса Салли и Морриса, прошел к Тому. Он только что вернулся из мастерской, где стругал доски для Морриса, и теперь ему хотелось потолковать кое о чем с Томом, а заодно показать ему вырезку из старой газеты, которую он где-то раскопал и которая, как он думал, могла Тома заинтересовать.

Проходя мимо умывальной, Динни увидел Тома под душем. Тогда он зашел к нему в комнату, сел у окна и стал его дожидаться.

А ведь миссис Салли ошибается насчет Тома, думал Динни. Он совсем не такой здоровяк, как она воображает. Правда, в своей спецовке он выглядит славно, хотя и неуклюж немного, но вот взгляните на него под душем! Больно смотреть на это несформировавшееся мальчишеское тело и знать, что парень выполняет под землей работу взрослого мужчины. Мяса на костях маловато, мускулы слабы и кожа слишком белая там, где нет загара, А ведь ему так хочется загореть и он каждое воскресенье жарится на солнце и всегда ходит без шляпы.

А сколько он читает, как набирается знаний — и даже в таких областях, о которых здесь почти никто и не слыхивал. Дик, конечно, многому научился в колледже и в Горном училище, а ведь Том от него не отстает; он перечитал все книжки Дика да еще целую кучу сверх того. Достаточно поглядеть на книжные полки, которые он себе соорудил.

Он сколотил эти полки из красных эвкалиптовых досок от фруктовых ящиков. Динни был бы рад знать хоть половину тех премудростей, которые Том почерпнул из этих книг. Правда, некоторые из них он прочел и вернул Тому: «Мученичество человека», «Взгляд в прошлое» Беллами; «Поля, фабрики и мастерские» Кропоткина, «Права человека» Тома Пэйна.

Но у Тома были и другие книги — их давал ему Крис Кроу, или Монти Миллер, или старик Робби, — и они оказались Динни не по зубам: «Мировые загадки» Геккеля, «Происхождение видов» Дарвина, «Французская революция» Карлейля, «Положительные итоги философии» Дицгена, сочинения Эмерсона, Гексли и тех ученых, о которых Крис Кроу так любил поговорить, — Эдварда Карпентера и Фридриха Энгельса, — а, помимо этого, еще стихи, статьи по горному делу и множество брошюр, где можно было прочесть решительно обо всем на свете… И все это аккуратнейшим образом было расставлено по полкам. А на столе у Тома всегда лежало несколько свежих газет, и Динни любил их проглядеть.

Он как раз просматривал одну из газет, когда вошел Том, с мокрыми волосами и в пижаме.

— Привет, Динни, — сказал Том.

— Привет, — отозвался Динни, поглядев на Тома, который взял книгу и прилег на постель.

Динни не обиделся. У Тома так мало свободного времени, каждая минута ему дорога. Динни сделал вид, что погружен в «Рабочего», но мысли его были заняты Томом — ему все же очень хотелось с ним потолковать.

Каждое воскресенье было событием в жизни Тома: в этот день он мог побродить под ярким солнцем, радуясь синему небу над головой и твердой, голой, спекшейся земле под ногами. Динни понимал, что должен чувствовать Том. Он знал, как ненавистен ему затхлый промозглый мрак подземных коридоров, где он, выбиваясь из сил, обливаясь потом, целый день ворочает руду лопатой. И он знал, почему Том пошел в забой и никогда и не помышляет о другой работе.

Динни был очень привязан к юноше, он любил ату скрытую силу, которая угадывалась в спокойном, серьезном взгляде его серых глаз. Конечно, такой никчемный старик, как он, мало чем может быть полезен Тому Гаугу. У Тома свой путь, и он найдет его, думал Динни.

Динни гордился Томом и верил в него больше, чем в других сыновей миссис Салли. Такой выдержкой, такой закалкой для предстоящих испытаний ни один из мальчиков не обладал. Но все они были дороги Динни, как родные сыновья, — и Том, и Дик, и Лал, и Дэн. А Дэн, этот пострел, пожалуй, даже особенно дорог. Дэн был сейчас в лагере с Крисом — отправился туда на воскресенье, чтобы покататься верхом на резвой лошадке, которую Динни недавно приобрел. Миссис Салли всегда немножко побаивалась за Дэна, когда он садился на Моппингара.

Последние два-три года Том очень много читал книг, в которых говорилось о возникновении жизни на земле и развитии человеческого общества. Динни казалось, что Тома, так же как его самого, с детства мучают различные вопросы, всевозможные «как» и «почему», и он старается доискаться на них ответа.

Динни хорошо помнил, как он впервые взял с собой Тома на политический митинг. Это было во время выборной кампании, когда Уоллес Нелсон баллотировался от Хэннана. Маленький, похожий на гнома человечек с большим лысым черепом. Крошка Уолли здорово удел насмешить и вообще был неплохим оратором, пройдя в этом смысле отличную школу у себя в Англии. Горняки и старатели валом валили на его выступления. Они гордились им, восхищались смелостью и силой его речей. В парламенте никто не отваживался задевать Крошку Уолли. Всем было известно, как ловко и остроумно умеет он разделаться с противником.

В тот вечер Уолли был, как никогда, в ударе. Он говорил об истории «великого рабочего движения». Динни и Том пришли пораньше, чтобы занять хорошие места. Динни вспомнилось, как Том, сидя с ним рядом, слушал Уоллеса Нелсона: мальчишеское лицо его было бледно и сосредоточенно, глаза горели.

Том с детства слышал вокруг себя разговоры и споры о правах рабочих, о капиталистическом строе и о том, каково живется при нем трудовому народу. Том парень вдумчивый, и когда он сам стал рудокопом, ему, конечно, захотелось побольше узнать о работе в рудниках, и о праве собственности на рудники, и обо всех юридических, финансовых и политических хитросплетениях, вытекающих из этого права. Он поставил себе целью разобраться во всем, чтобы найти правильный путь и отдать свои силы служению тому, что Уоллес Нелсон называл «высокими идеалами рабочего движения».

По мнению Динни, Тому в некотором отношении больше повезло, чем Дику. Здесь, в Калгурли, Том прошел свой университет. Конечно, этот университет не дает ни дипломов, ни ученых степеней, но он помогает понять, как живут люди, как они работают, какие силы служат интересам рабочего класса и какие держат его в нищете, в невежестве, в страхе, мешают бороться за свои права. В этом университете у Тома тоже были профессора — такие люди, как Крис Кроу, Монти Миллер и старик Робби; у них учености хоть отбавляй, и они уже давно глубоко задумывались над тем, что так интересует Тома. Он слушал их споры, порой вставлял какой-нибудь вопрос, стараясь понять, в чем и почему расходятся они во взглядах, и делал свои выводы.

Да, он, очевидно, пришел к какому-то решению, думал Динни. С некоторых пор Том начал деятельно работать в профсоюзной организации. Здравый смысл подсказывал ему, что, когда идешь к далекой цели, нельзя пренебрегать повседневными практическими задачами. Но у него широкий кругозор, он стремится глубже познать жизнь, что несвойственно Дику. Познания Дика ограничены узкоспециальными вопросами — это заслоняет от него более широкие и важные проблемы. А Том, работая весь день на руднике, а ночи просиживая за книгами, накопил уйму знании — и в точных науках и по части философии, — и это здорово помогает ему, когда он старается понять, каковы же истинные цели всякой жизни и всякого труда.

Том не слишком охотно делился своими мыслями и познаниями. Он был довольно замкнутый юноша, но товарищи его любили. Он завоевал их доверие тем, что делил с ними их труд и во всех стычках с начальством всегда крепко держал сторону рабочих. Том Гауг — хороший рудокоп и добрый товарищ — вот как отзываются о нем ребята, думал Динни. А ведь это высшая похвала в их устах.

Но с некоторых пор Том стал особенно часто встречаться с Чарли О'Рейли. Чарли был женат, имел большую семью и ради куска хлеба брался за любую работу. Он побывал на многих рудниках, но нигде не мог долго удержаться. Тяжелая, притупляющая работа под землей приводила его в состояние бешенства и отчаяния. Рано или поздно все кончалось тем, что он такого наговорит штейгеру или десятнику, что его тут же вышвырнут вон. Разумеется, Чарли О'Рейли был занесен в черные списки. Теперь его уже никуда не брали на работу, и после долгих мытарств он устроился на заготовки леса для рудничных топок. Это был тяжелый, низкооплачиваемый труд — валить деревья, тащить их сквозь заросли и укладывать на грузовики. Но все же можно прокормить кое-как жену и ребятишек, сохранив при этом здоровье, говорил Чарли. Он был очень привязан к своей жене и детям. Не дам им подохнуть с голоду, хоть я и окаянный уобли,[1] твердил он.

Монти Миллер тоже был связан с ИРМ. В одном из старательских походов, в который Монти взял с собой двух сыновей, старший мальчик умер от тифа. Участки Монти и Динни оказались по соседству. Тут Динни и свел знакомство с Монти.

Жилистый, напористый и до крайности прямолинейный, Монти, по мнению одного заезжего журналиста, представлял собой «великолепный тип рабочего-интеллигента». Но последнее время Динни стал все больше и больше расходиться во взглядах с Монти Миллером, хотя Монти умел шпарить из Эмерсона наизусть целыми страницами, когда хотел доказать, что политическая борьба не содействует прогрессу. Никто не мог так, как Монти, расшевелить старика Криса и заставить его с жаром говорить о «Международном товариществе рабочих» и о научном социализме, изложенном Фридрихом Энгельсом.

Динни ни от кого не слышал такой дельной критики ИРМ, призывавшей к созданию нового общества, построенного по производственному принципу, как от Криса Кроу и Нади Оуэн. Все уобли бесились и готовы были растерзать Криса и Надю. Надя называла их анархистами и синдикалистами и разбивала их в пух и прах в любом споре.

Как удается Тому разобраться в этом столкновении противоречивых взглядов и к каким он приходит выводам — этот вопрос очень занимал Динни.

Он знал, что Том весьма высокого мнения о Чарли О'Рейли. По воскресеньям он частенько ездил в Куррайонг, чтобы повидаться с Чарли. Уж не ради ли Эйли, дочки Чарли, повадился он туда? — думал Динни. Эйли — худенькая, стройная девушка с копной темных густых волос и застенчивым взглядом — работала официанткой в одном из ресторанов Боулдера, и Динни видел раз, как Том танцевал с ней на вечеринке в Рабочем клубе.

Впрочем, теперь Том очень подружился с миссис Оуэн, и на их счет уже начинали судачить. То их видели вдвоем на улице поздно вечером, то подмечали, что Том зачастил к миссис Оуэн.

Это все наши поганые сплетницы стараются! — думал Динни. Им непонятно, что молодой человек может дружить с женщиной и не ухаживать за ней. А Надя Оуэн к тому же иностранка. Ну а раз иностранка — значит беспутная. Так уж у нас принято думать.

То, что миссис Оуэн никак не походила на «шалую бабенку», никого, по-видимому, не обескураживало. Это была невысокая, коренастая женщина с простым широкоскулым лицом и русыми волосами, гладко зачесанными назад и закрученными тугим узлом на затылке. Одевалась миссис Оуэн довольно небрежно — обычно в какое-нибудь старенькое потрепанное платьишко. Она, по-видимому, совершенно не заботилась о своей внешности и нисколько не стремилась нравиться. Однако в этой женщине была скрыта большая притягательная сила. Даже когда она, сидя в стороне, безучастно слушала разглагольствования Клода о «высокой гуманности» и «терпимости к чужой точке зрения», каждый невольно поглядывал на Надю, стараясь разгадать, о чем она думает, что таится за этой отчужденностью и молчанием.

Клод Оуэн был, видимо, много старше жены, но они отлично ладили друг с другом. Маленький суетливый человечек с шишковатым лбом и близорукими глазами, с всепрощающей улыбкой взиравшими на мир сквозь стекла очков, Клод, по мнению Чарли О'Рейли, был «доброжелательный дурак». Его благодушно-самодовольный вид раздражал многих, но, в сущности, он был славный малый, искренне преданный своей жене. Под большим секретом он поведал почти всем своим знакомым, что отец Нади был убит, когда шел во главе рабочей демонстрации в России, и Надя бежала за границу, спасаясь от преследований царской полиции.

Клод Оуэн был англичанин, но, женившись на Наде, он покинул родину ради Австралии, питая какие-то туманные надежды заработать там на жизнь пером. Не найдя в Перте признания своему таланту, он рад был взяться за любую работу и прибыл на прииски в качестве агента какой-то страховой компании. Их второй ребенок родился вскоре после того, как он потерял и эту работу. Клод был безработным много месяцев, и Мари Робийяр взяла на себя заботы о его семье. Она платила за их квартиру и подкармливала их, пока Клод не устроился конторщиком на Упорный.

Мари очень полюбила Надю, и теперь семейство Оуэнов было частым гостем в ее доме. Том встретился с Надей у Мари; там же свел с ней знакомство и Динни. Он тоже любил в воскресенье вечерком заглянуть к Мари, чтобы поболтать со «старым коммунаром», как называли ее свекра ребята из ИРМ.

Динни понимал, как ему казалось, что влечет Тома к Наде. Она была умная, образованная женщина, могла поспорить и с Чарли О'Рейли и с Монти Миллером, хотя чаще сидела в стороне, безучастная ко всему, что происходило вокруг. Но когда она вдруг горячо вступала в спор, ее лицо, преображенное каким-то внутренним огнем, становилось прекрасным.

Чарли О'Рейли и кое-кто из молодежи считали, что они многому могут поучиться у Нади, и попросили ее принять участие в дискуссионном кружке, который они организовали. Клод не был приглашен. Кто-то ведь должен оставаться дома и нянчить ребятишек в те вечера, раз в две недели, когда собирается кружок. Конечно, это было только предлогом. Никого не интересовали многословные рассуждения Клода о пацифизме или теософии, а вот знать мнение Нади о том, что происходит в России, хотелось всем. В этом кружке Том постоянно встречался с миссис Оуэн. Они давали друг другу книги, и Том обычно провожал ее после кружка домой.

Динни был убежден, что их отношения не заходят слишком далеко. Клод смотрел на эту дружбу снисходительно. Он, по его словам, стоял за «равенство полов» и считал, что Надя, так же как и он, свободна в выборе своих друзей и вправе заниматься изучением экономических проблем, если ей это нравится. Он знает, что она никуда от него не денется, сказала как-то Мари. У нее чахотка, и двое детей на руках.

Нет, миссис Оуэн не станет заводить шашни с Томом, думал Динни. Но его беспокоило влияние этой женщины на Тома. Неужели Том заразился революционными идеями, которые она исповедует? Динни эти идеи казались чужеродными и опасными. Быть может, я старый дуралей, думал Динни, но мне как-то не верится, что рабочий класс Австралии, который совсем неплохо боролся за свои права в прошлом, не сумеет добиться новых порядков и законов путем постепенных преобразований капиталистической системы или хотя бы путем реорганизации профсоюзов по плану Чарли О'Рейли.

Динни хотелось как следует потолковать об этом с Томом и выяснить, к чему же он в конце концов пришел среди этого идейного разброда. Но Том, казалось, был так углублен в чтение, что Динни совестно было ему мешать. Скоро мальчику придется отложить книгу, чтобы поспать перед работой, думал Динни. Ему надо рано вставать — он в утренней смене.

Газета выпала у Динни из рук, и он посмотрел на Тома. Затем рассеянно глянул в окно.

В раму окна был вписан хаос беленых крыш, клочок звездного неба над ними и темный массив горного кряжа, поднимающийся уступами от Большого Боулдера до высоких пирамидальных отвалов на вершине Золотой Подковы. Рудничные здания мерцали огнями, и белые дымки испарений тянулись к звездам, отравляя воздух. Грохот и треск неутомимых толчейных станов, казалось, служили напоминанием о тяжком труде, пожираемом этой гигантской машиной, добывающей золото и перетирающей в порошок миллионы человеческих жизней.

Прислушиваясь к отдаленному грохоту, Динни поглядел на Тома, и его охватило безотчетное беспокойство и тоска. Завтра на заре ненасытная пасть рудника снова поглотит юношу. Вместе с тысячами других рабочих, которые, подобно муравьям, разбегутся от раздевалок и клетей к своим забоям. Том весь день-деньской, пока над землей сияет солнце, будет погребен в черной вонючей утробе рудника, будет трудиться там до седьмого пота. А ради чего?

Динни выругался. Том поднял глаза от книги и улыбнулся.

— О чем ты все думаешь, Динни?

— Так, дружок. Ни о чем. Вот тут у меня вырезка из старой газеты. Может, тебе интересно почитать?

— Спасибо, Динни, — промолвил Том, беря вырезку.

— Твоя мать сказала мне, что она сегодня утром поскандалила с Пэдди и велела ему собирать пожитки, — сообщил Динни. — Это здорово, я считаю.

— И я так думаю, — отозвался Том, снова берясь за книгу. — А ты завтра опять на участок?

— А то как же.

Динни заковылял к двери, но приостановился, словно его вдруг осенила какая-то мысль.

— Черт побери. Том, — сказал он. — Почему бы тебе не отправиться со мной и с Крисом на разведку и не покончить навсегда с проклятым рудником?

Ну, конечно, разве от него другого дождешься! — подумал Динни, услыхав в ответ:

— Я рудокоп, Динни. Мое место на руднике.

Глава VII

Том еще продолжал читать, когда вернулся Дик. Размашистой походкой вошел он в комнату, которую занимал вместе с братом, и когда они, как всегда при встрече, обменялись приветственным взглядом. Том сразу понял, что с Диком что-то стряслось.

Дик подошел к своей кровати и молча опустился на нее. Он все еще был во власти лунного света и аромата белых маргариток. После целого дня жарких состязаний на теннисной площадке и веселой болтовни с приятелями и приятельницами, чуть смерклось, Эми уговорила Дика повезти ее покататься.

Они выехали за город, туда, где часто гуляли этой весной, где им было так хорошо вдвоем. Кусты у дороги, осыпанные бледно-лиловым цветом, струили тонкий смолистый запах. Паракелия устилала землю своим алым шелковистым руном. Розовые бессмертники и темные пурпурно-синие дампьеры распустились пестрым живым ковром. Вдоль русла высохшего ручья кусты дикой кассии золотились бесчисленными желтыми чашечками, разливавшими изысканное и нежное благоухание, волнующее, как звуки музыки. И над всем этим безраздельно царил терпкий, пряный аромат маргариток, с приходом первых жарких дней одевших землю своим белоснежным покровом.

Закат бросал золотисто-розовый отблеск на это буйство красок, длящееся всего несколько недель в году. Серебряными блестками засветились в небе первые звезды. Опрокинутый над плоской равниной необъятный купол неба, казалось, нависал над головой, а вечерняя звезда, вспыхнувшая над горизонтом, где небосклон быстро темнел, одеваясь в пурпур и синеву, представлялась такой близкой, словно ее можно было коснуться рукой… Мерцанием огненных миров пролегал по небу Млечный Путь. Потом, когда взошла луна, он сразу потускнел в ее девственном сиянии.

— Поедем в Наньямайя, Дик! — предложила Эми. Ей нравилось называть так облюбованный ими уголок. На туземном языке это значило; «только наше местечко».

Дик взял напрокат лошадь и коляску, и они покатили туда, где юные влюбленные могли лежать в объятиях друг друга, не боясь, что их потревожит чей-нибудь нескромный взор или грубый хохот.

Дик привязал лошадь в кустах, а Эми расстелила плед на лужайке, поросшей белыми маргаритками. Полная луна сияла в небе. Усталые и счастливые, они прильнули друг к другу, радуясь, что убежали из пыльного душного города, скрылись от людей.

Не раз прежде, оставаясь вдвоем, они довольствовались томительными поцелуями, сладким смятением чувств, мимолетными объятиями и трепетом пробуждающейся страсти. Сперва их робкие ласки были сдержанны и невинны, скованы страхом перед опасной поспешностью в любви. Но страсть росла, и в эту ночь они не смогли ей противиться.

Первым опомнился Дик. Он приподнялся и сел с испуганным возгласом:

— Ах, Эми, Эми, что мы наделали!

— Глупости! — томно пробормотала Эми. — Мы же помолвлены. И, надеюсь, скоро поженимся!

— Ну да, но ведь именно поэтому… именно поэтому нам и надо было повременить, — сокрушенно вздохнул Дик. — Твоя мать… да и мои родители… они никогда не простят мне, если узнают. У меня такое чувство, словно я их предал.

— Вздор, милый! — Эми обхватила его руками. — Я ведь сама захотела, просто не могла уже больше ждать. Да и с какой стати, в конце-то концов?

И правда, думал Дик, почему не могли они уступить своему желанию изведать всю полноту любви? Эта ночь была так прекрасна — мудрено ли тут забыть обо всех условностях, сплетнях, даже о том, что с детства внушалось в семье. Дику не верилось, что все это произошло на земле, среди лунного света и белых маргариток; ему казалось, что они с Эми перенеслись в какую-то сказочную, заколдованную страну, сотканную из серебряных лучей, нежного, пряного аромата и трепетного восторга любви.

Неудивительно, что они потеряли голову и уже не думали о последствиях! Но что из этого, в конце-то концов? Эми права. Они помолвлены и скоро поженятся. Ничто не может разъединить их теперь.

Когда они возвращались в Калгурли, Эми прильнула к его плечу; глаза ее сияли. Дик, преисполненный нежности, благоговения, страха, правил одной рукой, другой обнимая девушку.

— Я так счастлива, любимый! — прошептала Эми, когда они прощались. — Теперь уж нам придется поспешить со свадьбой.

— Ты так считаешь? — испуганно спросил Дик. — Ты думаешь…

Эми тихонько рассмеялась.

— Чем скорее, тем лучше. Чтобы не было сплетен.

Она подставила ему свои влажные податливые губы и скрылась в подъезде «Звезды Запада». Дику показалось ужасным, что в такую ночь ее поглотило это темное грязное здание.

Ослепленный, взволнованный и все же с таким чувством, словно какая-то тяжесть легла ему на плечи, Дик зашагал домой.

Том наблюдал за братом, сидевшим в задумчивости на постели. Легкая улыбка бродила в углах его рта, но брови хмурились, словно какая-то надоедливая мысль примешивалась к приятному раздумью.

— Что-нибудь произошло? — отважился спросить Том, догадываясь, что Дику хочется поделиться с ним.

— Эми… мы ездили с ней на озеро.

Том почувствовал восторженно приподнятое и растерянное состояние брата.

— Вероятно, мы поженимся скорее, чем я предполагал, — с запинкой проговорил Дик. — И меня, признаться, все это как-то пугает, Томми. Конечно, мы любим друг друга, и я хочу жениться на Эми, но…

— Эми не терпится выскочить замуж? — спросил Том.

— Чем скорее, тем лучше, говорит она.

— Ну, в чем же дело? Это чего-нибудь да стоит, когда девушка так и рвется к тебе.

По губам Дика скользнула улыбка. Просто удивительно, как легко становится на душе, когда поговоришь с Томом!

— Не забывай, Томми, что я уже испытал на собственной шкуре каково это — оказаться без средств. Как туго пришлось мне тогда в Сиднее — один-одинешенек, без гроша в кармане… Ночевал в парке, подбирал хлебные корки на помойках и видел немало таких же бедняг, как я сам. Вспомню — в холодный пот бросает! Сейчас для меня работа, возможность сводить концы с концами, кажется, самое важное на свете. И знаешь, мне трудно себе представить, как я, черт возьми, буду содержать жену и семью на мой ничтожный заработок.

— Вы что ж, поторопились немножко? — рассмеялся Том. — Ну, в конце концов, ты не в Сиднее, старик, и мы с матерью не дадим тебе пропасть. И, пожалуйста, не забывай, что ты — «талантливый молодой металлург, которого ждет блестящая карьера на Золотой Миле».

Дик тоже рассмеялся. Он заметно воспрянул духом.

— Об этом я и позабыл. Будем надеяться, что ты прав, Томми.

Он зевнул, потянулся и начал раздеваться.

— Салли рассказывала тебе о своей стычке с Пэдди? — спросил он.

Том уже снова взялся за книгу.

— Думаю, что она правильно поступила.

— Вероятно. — Голос Дика звучал не очень уверенно.

Том поглядел на него.

— Готовится очередной поход, — сказал он. — Ребята на руднике говорят, что новый полицейский инспектор, который ведает делами о хищении золота, шутить не любит. Кое-кто может здорово влипнуть, если не остережется. Впрочем, Кэйн охотится в первую очередь за главарями.

— Он может наделать серьезных неприятностей Пэдди Кевану.

— Будь спокоен!

— А Пэдди может наделать серьезных неприятностей многим другим.

— Что ты хочешь сказать? — Том резко повернулся на кровати и взглянул на брата. — Ты-то ведь никогда не связывался с Пэдди, верно?

— Что ты! Нет, конечно! — поспешил успокоить его Дик. — Он пробовал мне что-то предложить, но я отказался наотрез. С ума он сошел, что ли! Нет, я не это имел в виду. Он ведь намекал Салли, что она не посмеет выставить его за дверь, потому что за тобой и отцом якобы водятся какие-то грешки.

— Я уже объяснил маме, что это подлая ложь, — сказал Том.

— Ты ведь очень редко приносил что-нибудь, Томми?

— Случалось раз-другой прихватить немного, — отвечал Том. — Да это давно было и быльем поросло.

— Ну, на рудниках нет человека, который так или иначе не был бы к атому причастен, — сказал Дик, пропуская мимо ушей признание Тома. — Замешаны все — от управляющих до ночных сторожей. Динни на днях рассказывал мне, что Боб Глухарь сколотил себе состояние на тех пустячках, что выносил из забоя. Теперь бросил рудник и купил ферму где-то на Юго-Западе. Но меня, знаешь, что беспокоит? Как бы Пэдди Кеван, если он очень обозлится, не пришил чего-нибудь тебе или отцу.

— Мне он ничего пришить не может, — уверенно сказал Том. — Я Пэдди не выношу и никогда не приносил ему золота. Да я давно уже просил мать выставить его отсюда. Но отец действительно имел какие-то дела с Пэдди, и боюсь, что Пэдди может на этом сыграть.

— Поговори с отцом. Скажи ему, чтобы он ни в коем случае ничего больше не принимал, — решительно сказал Дик. — Тебе это лучше удастся, чем мне.

— Попробую. — Том свернул папироску и пододвинул коробку с табаком Дику. — Впрочем, я слышал, что отец с матерью слегка поспорили час назад. Сначала они очень горячились, а потом пошли спать, смеясь и болтая, как ни в чем не бывало. Должно быть, мать поставила на своем и взяла с отца слово, что он будет ее слушаться.

— Можешь не сомневаться, — улыбнулся Дик, затягиваясь сигаретой. — Салли умеет поставить на своем. Я, собственно, не вижу, как мистер Кеван может наделать нам гадостей, даже если очень постарается. И вряд ли он станет этим заниматься, после того как прожил здесь столько лет и видел так много добра от Салли.

— Пэдди, по-моему, способен на все, — сказал Том. — Динни говорит, он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. И, пожалуй, Динни прав. Но Пэдди не захочет впутываться сейчас в какую-нибудь историю и поэтому едва ли станет запутывать других.

Дик затянулся и выпустил колечки дыма.

— Пэдди втюрился в Эми, — сказал он. — И, конечно, не упустит случая сквитаться со мной.

— Да уж это так, — согласился Том я снова взялся за книгу. Дик откинулся на подушки. Казалось, его тревога немного улеглась после беседы с Томом.

— А ты, Томми, говорят, вожаком заделался в союзе горняков, — сказал он. — Тебе бы в политику удариться.

— Ничего не выйдет, — рассмеялся Том. — Моя задача укреплять союз и добиваться лучших условий труда для горняков на наших приисках.

— Ну что ж, это правильно, — сказал Дик, поворачиваясь к стене; его уже клонило ко сну. — Но это не мешает тебе, старик, выставить со временем свою кандидатуру в парламент. Представляешь, как была бы довольна Салли!

— Позволь, позволь, Дик… — Том приготовился возражать, но Дику не хотелось спорить. У него слипались глаза.

— В другой раз поговорим, Томми, — пробормотал он, но, помолчав, добавил: — Кстати, надо взяться за этого паршивца Лала. Он все воскресенья шалопайничает, торчит в игорном доме.

— Что такое?

— Лал черт знает сколько времени убивает на игру в ту-ап, — сказал Дик.

— Я так и думал. — Мысли Тома от всевозможных доводов, почему политическая карьера не для него, обратились к Лалу.

— Салли с ума сойдет, если узнает, — вздохнул Дик. — Хорошо, что он на этой неделе уезжает в лагерь. Лал просто бредит этой военной муштрой.

— Я поговорю с ним, — пообещал Том.

— Отлично. — Голос Дика звучал уже совсем сонно. Том продолжал читать. Он жадно проглатывал страницу за страницей, когда Дик пробормотал во сне:

— Ах, Эми, Эми, что мы наделали!

Том с улыбкой поглядел на старшего брата, раскинувшегося на своей кровати, на которой он спал с ребяческих лет. Привязанность Тома к брату была безгранична. Тому казалось, что все должны любить Дика. Как могло быть иначе? Дик так хорош собой и такой славный малый. У него тот же живой, открытый нрав, как и у матери, то же обаяние. Неудивительно, что Эми так в него влюблена! Пэдди Кеван, вероятно, единственный человек на свете, который может желать зла Дику.

Мысли Тома устремились к Пэдди Кевану и к другим подобным ему алчным, беспринципным эгоистам, чья ненасытная жажда денег и могущества дает им такую страшную власть над жизнью людей. Том боялся, что над Диком всегда будет тяготеть эта ненависть Пэдди Кевана, и не только из-за Эми, а потому, что они люди прямо противоположного склада.

Однако Том и мысли не допускал, что влияние Пэдди Кевана столь велико, чтобы он мог напакостить Дику по служебной линии. Дик — специалист, он пробьет себе дорогу в тех областях золотопромышленности, в которых Пэдди Кеван не хозяйничает. Придя к такому утешительному выводу. Том уснул успокоенный.

Глава VIII

— Пора, сыночек, гудок!

Том спал как убитый. Салли стояла у его кровати с чашкой горячего чая в руке, и ей жалко было его будить.

— Ах! Спасибо, мама! — Том с усилием стряхнул с себя оцепенение сна, сковывавшее мозг. Он знал, что мать уже с час как на ногах — готовит горячий завтрак и бутерброды. Она налила себе чашку чая, а другую принесла ему, чтобы быстрее его поднять. Дику не было нужды вставать так рано, и Салли тихонько выскользнула из комнаты, стараясь его не потревожить.

Направляясь в умывальную. Том слышал, как на рудниках один за другим пронзительно завыли гудки. Рудокопы в бараке кряхтели, зевали, кашляли и бранились спросонок. В понедельник особенно тяжело подниматься утром на работу. То ли еще действует воспоминание, как накануне можно было поспать вволю, то ли трещит голова с похмелья.

Салли хлопотала, подавая завтрак, когда Том вошел на кухню. Обычно ей помогали Лал и Дан, но сегодня Динни таскал из кухни в столовую тарелки с кашей, которую рудокопы называли «каша — мать наша», и тяжелые фаянсовые кружки с чаем. На плите на больших сковородках шипели куски мяса, залитые яйцом, и Салли проворно шлепала их на горячие тарелки, добавляя немного картофельного и капустного гарнира, который назывался «травкой». Динни с подносом в руках появился в столовой и расставил перед постояльцами тарелки с едой. Эти полчаса в доме всегда царили шум и суета. Мужчины, торопясь на работу, наспех, между двумя глотками чая, просматривали «Горняка», обменивались новостями, поддразнивали друг друга по поводу воскресных развлечений, громко хохотали над всякой удачной шуткой и, добродушно ворча, засовывали в свои черные матерчатые сумки объемистые бутерброды, приготовленные для них Салли. Потом один за другим исчезали за дверью, отправляясь «выколачивать денежки для хозяев».

Пэдди Кеван до последнего времени садился за стол вместе с рудокопами, но теперь он взял в обычай ждать, пока не схлынет первая волна, и завтракал в горделивом одиночестве или же с Моррисом и мальчиками.

Том ел вместе с рудокопами и уходил вместе с ними: вскакивал на велосипед и катил на рудник или, если велосипед был не в порядке, садился на трамвай. Так было и в это утро — Том не успел заклеить проколотую накануне камеру и вскочил в дребезжащий трамвай, до отказа набитый горняками и служащими рудников. В этот час трамваи каждые пять минут с грохотом проносились по шоссе в сторону Боулдерского кряжа.

Угрюмая толпа заполняла вагон. У всех — и у стариков, и у молодых — были сумрачные, измученные лица. В своей темной потрепанной рабочей одежде, с черными сумками в руках, они заставляли вспомнить слова уобли, называвших их «рабами наемного труда». Это была армия невольников, осужденных тянуть лямку до конца дней своих или до тех пор, пока изнурительный и опасный труд ради куска хлеба не высосет из них все силы, не сломит их духа. Лица пожилых рабочих были измождены, на них лежала печать безнадежности. Суровые молчаливые люди кашляли, сплевывая мокроту, порой угрюмой шуткой старались подбодрить себя и товарищей, зная, что каждая минута приближает их к ненавистной преисподней, где они будут работать из последних сил — всегда с тайным страхом в душе, что им не выбраться из забоя живыми, всегда с отчетливым сознанием, что пыль и дым, съедая легкие, приближают их раньше срока к могиле и что гроши, которые они получат за свою работу, — всего лишь ничтожная доля того, что они вырабатывают для хозяев. А ведь этих грошей им едва хватает, чтобы оплатить свой стол, жилище, одежду да еще кружку пива, без которой так трудно обойтись мужчине, а тем паче рудокопу.

Рабочие помоложе с большей беспечностью несли ярмо своего кабального труда, хотя видели ясно, к чему это их приведет: стоило только поглядеть на рудокопов, несколько лет проработавших под землей. Всех их бил кашель, и они мучительно, с трудом отхаркивали мокроту. Слишком много было среди них «живых покойников», и молодого парня, когда он всматривался в эти лица, невольно пробирала дрожь. Нет, думалось ему, не станет он валять дурака и, если подвернется случай, прихватит немножко золота и разделается с треклятым рудником, пока тот еще не доконал его.

У Боулдер-Блока трамваи извергали свой живой груз, и люди по едва приметным в сумерках тропкам растекались к шахтам, чтобы спуститься под землю.

В темных раздевалках возле шахт начиналось форменное столпотворение. Рудокопы, бранясь и поддразнивая друг друга, скидывали с себя одежду, чтобы натянуть грязные, пропотевшие фланелевые рубахи и старые штаны, в которых они работали под землей, и в полумраке белели их обнаженные тела — плотные и тощие, преимущественно тощие. Семейные рабочие относили по субботам свою одежду домой постирать, но многие были лишены этой возможности и влезали в грязное, насквозь пропитанное потом, волглое от сырости тряпье.

Зимой, если паровое отопление не работало, одежда не успевала просохнуть за смену, а летом она стояла колом. Рудокопы проталкивались к крюкам, вешали свои куртки, торопливо натягивали рабочие штаны, рубаху и тяжелые башмаки, брали сумку с завтраком, лампу и свечу и спешили на склад взять еще свечей про запас.

После этого каждый рабочий направлялся в контору за своей карточкой, куда потом заносил, какую работу произвел за день и сколько проработал часов, с указанием места работы. Бурильщики получали свои сверла, взрывчатку и прочую снасть.

— Ну, пошевеливайтесь, чтоб вам пусто было! — гремел на платформе у спуска в шахту голос сменного мастера.

Он выкрикивал распоряжения столпившимся вокруг откатчикам, навальщикам, забойщикам, крепильщикам и пробщикам.

— Скотти — на глубину тысяча четыреста. Наваливать в квершлаге!

— А, что б тебе! Опять в это чертово пекло! — ворчал Скотти.

— Пойдешь в скат, на тысячу двести. Пит!

Это был неплохой наряд, и навальщики косились на Пита, бормоча сквозь зубы:

— Хорошо поднес, должно быть!

— Этот знает все ходы и выходы!

— Сколько лет ворочаешь лопатой на этом руднике, а все равно самые хорошие местечки достаются всякому пришлому сброду, который тут без году неделя.

Одному из откатчиков сменный мастер приказал:

— Вали на шестьсот, Сноуи, в четвертую «китайскую» и выгребай оттуда, пока Билл не закончит.

Напарнику Тома сменный мастер сказал:

— Твой сменщик, Тед, двух запалов не досчитался ночью, так что держись подальше от западной стены. Ты что-то, черт тебя дери, буришь слишком много пустой породы. Попробуй взять повыше.

Он продолжал давать наряды, но тут раздался свисток, и клетьевой выкрикнул горизонт, на котором работали Том и его напарник. Они направились к клети и с трудом протиснулись туда вместе с другими бурильщиками, откатчиками и навальщиками. В лицо им сразу пахнуло сырым затхлым воздухом, как только клеть, ударяясь о скользкие стены шахты, поползла вниз, под землю, на глубину тысяча шестисот пятидесяти футов.

На рудничном дворе рудокопы повесили свои сумки с едой, стараясь сделать их по возможности недосягаемыми для тараканов, которые кишели повсюду. Стоило только зазеваться — и можно было распроститься с харчем. Потом, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, все присели на минутку на доски, на которых обычно завтракали в перерыв. Закручивая обмотки вокруг штанин, набивая трубки или свертывая папироски, они перебрасывались замечаниями насчет каких-нибудь интересных сообщений в «Горняке» или последнего футбольного матча и скачек.

А затем откатчик брался за свою вагонетку и углублялся в штрек, со стен которого сочилась вода, и все рудокопы, спустившиеся сюда в одной клети, вскинув на плечи кирки и лопаты, по двое, по трое направлялись за ним, хлюпая по грязи, и огоньки их ламп один за другим меркли в сыром мраке.

Но вот в далеких забоях буры поднимали свой стрекот и скрежет, грохот сыплющейся руды дрожью отдавался в недрах рудника, и все звуки сливались в однообразный повседневный гул, сквозь который прорывались порой только пронзительные свистки, доносившиеся с рудничного двора, да случайные возгласы отвальщиков или откатчиков.

Том и Тед Ли работали в квершлаге, который был тесен, как могила, и в забое едва достигал семи футов в вышину и четырех в ширину. Тед отгреб от стен, обследовал их и нависшую над головой кровлю, удаляя все предательские с виду куски породы, потом подверг особенно внимательному осмотру западную стену. Невзорвавшиеся запалы, заложенные сменщиком, представляют собой опасность, которой ни один опытный рудокоп не станет пренебрегать. Никому не известно, сколько времени может тлеть испорченный запал, а потом взорвется и уложит тебя на месте, обрушив на голову тонны руды.

Тед, выполняя указания сменного мастера, держался в этот день подальше от западной стены. Том помог ему наладить перфоратор, водяной и воздушный шланги, проверил, как работает насос для подачи свежего воздуха, а затем принялся отгребать пустую породу, обрушенную ночной отпалкой.

От этой работы ломило спину, а пока Том отгребал лопата за лопатой тяжелые обломки обрушенной породы, бур с оглушительным визгом и скрежетом вгрызался в каменную стену, заполняя тесное пространство забоя густой пылью и выхлопами перфоратора — смесью вонючего масла, сжатого воздуха и воды.

Тому предстояло наполнять рудой вагонетки и откатывать их на рудничный двор, но у него, помимо того, была еще «неофициальная нагрузка» — отгребать за бурильщика. Это не помешало бы сменному мастеру задать ему взбучку, если бы он не доставил за день требуемого количества вагонеток. Он должен был выполнить свою норму и вместе с тем вывезти всю пустую породу, обрушенную Тедом и его сменщиком. Большинство навальщиков стремилось сделать побольше до обеденного перерыва, и, обливаясь потом, чертыхаясь, выбиваясь из сил, они откатывали на рудничный двор по узким, тускло освещенным штрекам груженные доверху вагонетки весом в пятнадцать — двадцать центнеров. «Как ломовые лошади… да нет — куда им до нас!» — с горечью подумал Том. Рудокопы почему-то прозвали эти большие, тяжелые вагонетки «одрами».

Том был в лучшем положении, чем многие рабочие, отгребавшие за бурильщиков. Тед никогда не скупился «подбросить» ему в день получки, если попадал на хорошее залегание, и Том откатывал вагонетки, не жалея сил.

«Есть такие гады, скряги бесстыжие, — говорили рудокопы, — сам за неделю наковыряет — дай боже! — а чтоб подбросить бедняге навальщику, который для него старался, — не тут-то было!» Иной мог «подбросить» всего шиллингов десять в день получки, а то так просто выставить несколько кружек пива, но рудокопы ценили и это.

В одиннадцать сорок пять началась отпалка. Когда из главной шахты прозвучал молотковый сигнал, рудокопы один за другим стали покидать забои. По штрекам и квершлагам они потянулись к рудничному двору на обеденный перерыв. Там, вытащив из-за пояса мокрую от пота тряпку, они утирали почерневшие, запыленные лица, отжимали пропотевшие насквозь рубашки, ловко сморкались в два пальца, мыли под краном руки и полоскали рот. Потом, разгоряченные, потные, обессиленные страшным напряжением первых часов работы, откашливаясь и сплевывая, рассаживались на досках, наваленных на полу рудничного двора.

Пока они жевали толстые ломти хлеба с маслом или домашние паштеты и пироги, жадно запивая их чаем из жестяных котелков, в глубине рудника, за их спиной, начинали с грохотом рваться запалы. Впрочем, из забойщиков ни один не притрагивался к еде, пока не подсчитает взрывов в своем забое. Лишь после этого брались они за свои сумки — одни с легким сердцем, другие — проклиная ни к черту негодные запалы, какие все чаще стала отпускать им администрация.

Некоторое время слышно было только жеванье и чавканье да возня тараканов, подбирающихся к лакомым кусочкам. Ни у кого не было охоты болтать, пока не покончено с едой. Кто-то, как видно, хватил накануне лишнего, и его вырвало от первого же глотка пищи. В тяжелом, спертом воздухе рудника запах блевотины смешивался с запахом разгоряченных тел и влажной от пота одежды.

Но вот, словно ладан, потянулись вверх голубоватые дымки от трубок, сигарет и самокруток; привалившись спиной к доскам, рудокопы перебрасывались отрывочными фразами. Обеденный перерыв приходил к концу.

Кто-то ворчал на доставшийся ему участок.

— Ну и проходка! Поди-ка побури!

— Эти скоты сегодня опять недодали буров!

— И настилов не сделали, чтоб им подохнуть! Каково отгребать после отпалки, когда не проложено ни одной доски!

— Да ну вас, ребята, осточертело уж про это слушать!

— В воскресенье выбросил решку пять раз подряд! — раздавалось хвастливое заявление какого-нибудь неисправимого игрока в ту-ап, и тут же разгорался спор вокруг воскресного футбольного матча.

— Лихо играют «Тигры», черт их дери, ни одна команда с ними не справится.

— Она славная девчонка, не какая-нибудь там потаскушка, — откровенничал с товарищами Мак-Рей Весельчак. — Но мамаша у нее — вот ведьма-то, прости господи! «Нет уж, нет, Мак-Рей, — говорит она, — я не позволю моей Руби таскаться с тобой. Ни за одну девку нельзя поручиться, что она не принесет домой «подарочек», если свяжется с тобой». Но Руби все-таки ускользнула от нее в субботу, и мы знатно провели вечерок. Подарочек там или не подарочек, а пусть старуха не валит все на меня, когда Руби сама не прочь погулять.

— Много вас, бездельников, не вступило еще в союз, — как всегда небрежно процедил Тед. — Что вы насчет этого думаете?

— А на кой черт он нам нужен, этот ваш поганый союз? — проворчал Лэнни Лоу, отбойщик. Все подозревали, что он бегает с доносами к начальству, и его прозвали «Лэнни Вошь».

— Только через союз можем мы чего-нибудь добиться от проклятых боссов, — спокойно проговорил Тед. — Все вы, прохвосты, умеете только хныкать, а как дойдет до дела, когда нужно силу показать, так сразу в кусты и хвост поджали. Вступайте в союз, да походите-ка на наши собрания.

— Освобождение рабочего класса зависит от единства и солидарности рабочих, объединенных в профсоюзы, — проговорил Джо Холидей, тощий, больной чахоткой рудокоп, сидевший рядом с Тедом.

— Катаешь по шпаргалке, Джо? — язвительно спросил коренастый навальщик с большой квадратной головой и налитыми кровью глазами.

— Нет, Джо шпаргалка не нужна, — сказал Тед. — А если вы, пустомели, до сих пор не знаете, что значит освобождение рабочего класса, так пора бы узнать. Это значит, что и рудники, и земля, и фабрики будут принадлежать рабочим, и они установят свое, рабочее правительство и будут добиваться того, что нужно простому народу. И тогда всем — и мужчинам, и женщинам, и ребятишкам — будет хорошее житьё. Так я говорю, Том?

— Примерно так, — раздельно проговорил Том.

— Красная сволочь! — выругался Вошь.

— Если это то, чего хотят красные, так и мне это подходит, — вмешался Энди Спарк, один из старейших бурильщиков.

— Правильно, черт побери, это каждому рабочему подходит, — согласился Джо Мак-Лин, напарник Энди.

— Да как вы этого добьетесь? Попробуйте только — мигом вылетите вон и попадете в черные списки! — с нехорошей усмешкой заметил Вик Урен, подголосок Лэнни Лоу.

Спор разгорался все жарче, но в самый разгар перепалки раздался голос какого-то заядлого болельщика:

— В субботу Киттиуэйк придет на скачках первым, вот посмотрите!

— Черта с два! Куда ему!

— Ну нет! Если Манеру поднажмет…

— Да что вы чушь-то порете! Дэйзи Балл уже вернулся и, говорят, худой, как щепка. Растряс весь свой жир тренировкой.

Эта тема вызвала у многих живой интерес, и люди с облегчением обратились к ней.

Когда все уже вытряхивали в мусорный ящик крошки из своих сумок, выколачивали трубки, снимали куртки и зажигали свечи в лампах, готовясь снова приступить к работе, дюжий косоглазый крепильщик подошел к Теду.

— Послушай, Тед, — сказал он. — Что ты думаешь насчет всех этих дел, которые творятся там, за океаном?

— Думаю, что эта заваруха между Австрией и Сербией может привести к войне. А тогда и нас втянут, — сумрачно отвечал Тед.

Отгребая пустую породу и наваливая вагонетку, Том крепко задумался над словами Теда; ему припомнилось, что и Надя говорила о назревающей войне.

Усталость брала свое, и, проработав около двух часов, он двигался уже медленнее и словно во сне; его мутило от едкой пыли, поднимавшейся столбом, стоило пошевелить породу лопатой; на душе было тяжело. Тома мучило, что рабочие не откликнулись на призыв Теда. Все попытки заставить их осознать свои права, осознать свою силу и сплотиться для борьбы за лучшую жизнь наталкивались на невежество и тупое равнодушие.

Перед глазами Тома, ослепительно сияя, словно легендарная чаша Грааля, неотступно стояло яркое видение, открывшееся ему из книги, которую он вчера читал. Видение осуществленной мечты человечества — счастья и мира для всех людей на земле. Но как этого достигнуть? Как поднять всех простых честных людей, изнуренных непосильным отупляющим трудом, на борьбу за достижение великой цели? Вот что мучило Тома, не давало ему покоя, когда он, обливаясь потом, отгребал от стен забоя и лопату за лопатой бросал в вагонетку тяжелые глыбы обрушенной породы.

Многих ли несознательных рабочих сумеют сбить с толку люди вроде Вика Урена или Лэнни Лоу? — спрашивал себя Том. Нет, он был уверен, что немногих. Все, что они могут, — это пакостить рабочим да наушничать начальству: этот-де выносит золото, а тот слишком много болтает. Том знал, что рабочие хотя и побаиваются этих хозяйских подпевал, однако не раз сводили с ними счеты, когда те слишком усердно принимались опекать интересы хозяев. Эти мерзавцы никогда не решатся сыграть какую-нибудь подлую штуку с такими рабочими, как Тед Ли или Джо Хэлидей, которых все рудокопы уважают как хороших товарищей и даже рудничное начальство ценит за честность и опытность.

Эта мысль принесла Тому облегчение, и он подумал, что сколько бы люди, подобные Лэнни Лоу или Вику Урену, ни угождали силам зла, стремящимся ввергнуть мир в войну, настанет день, когда рабочие всех стран объединятся в одну великую армию и завоюют мир, свободу и счастье для всех людей на земле. Надя научила его верить, что это не пустая мечта. Так будет. Но когда? И как этого достичь? Вот что каждый должен был решить для себя и к чему стремиться.

Приостановившись на минуту, чтобы передохнуть и вытереть пот, от которого щипало глаза. Том посмотрел на Теда, стоявшего в клубах пыли у своего перфоратора в глубине узкого забоя. Еще пахло гарью от утренних отпалок. Неистовый скрежет и треск бурения заглушал голоса.

Тед, так же как и Том, скинул рубаху и работал голый по пояс, проклиная вентилятор, который вышел из строя. Впрочем, он был доволен отбойкой — напал на хороший пласт и теперь бурил для второй отпалки. Его работа, хотя и изнурительная, все же не выматывала так все силы, как работа навальщика. Когда Том наваливал последнюю вагонетку, каждая лопата руды казалась ему весом в тонну.

— Ну, прощайся со своим одром, Томми, — шутливо крикнул ему Тед.

Он снял перфоратор с колонки, заложил запалы, и они вместе побрели к рудничному двору.

На всем горизонте внезапно воцарилась непривычная тишина. Из каждого штрека и квершлага появлялись рудокопы, покончившие на сегодня со своими дневными трудами. И казалось, что в этой внезапно наступившей тишине долгий тяжкий вздох разнесся по опустевшим выработкам.

Рабочие брели, сгорбившись, с трудом волоча ноги; все силы, которые они принесли утром в рудник, были выпиты, высосаны из них до капли. Бурильщики, заложившие запалы, прислушивались, ожидая взрывов. Все они, как правило, работали сдельно. Из четырех рабочих, которые вели одну проходку, двое бурильщиков отвечали за отпалку. Они закладывали от двадцати до двадцати четырех запалов и должны были сообщать, сколько из них взорвалось, чтобы сменщиков, если потребуется, можно было предупредить об опасности.

На рудничном дворе все вынимали огарки из ламп, расшнуровывали башмаки, раскручивали обмотки и, сморкаясь, откашливаясь, бранясь, исполненные угрюмой радости и нетерпения, спешили к главной шахте, чтобы подняться наверх с первой клетью.

— Тише вы, тише, не напирайте! — орал на них заведующий рудничным двором, когда клеть, громыхая, опускалась за ними.

Рудокопы протискивались в клеть; их набилось туда столько, что не одному носу или подбородку грозила участь быть раздавленным о чью-нибудь лампу. Четыре свистка — и клеть ползла наверх, напутствуемая безмятежным возгласом Мак-Рея Весельчака:

— Глядите-ка! Всего на трех шнурочках болтается!

Рудокопы невольно запрокидывали головы, всматриваясь в неясно белевший наверху узкий просвет.

Солнечный свет ослеплял их, когда они вылезали из клети. Многие тут же, как были, в грязной сырой одежде, насквозь пропитанной едкой вонью рудника, валились на землю у самого устья шахты; у них уже не было сил добраться до раздевалки. Но кто помоложе, еще пытался шутить с товарищами из ночной смены.

— Куда это вы собрались, ребятки? Никак в ночную?

— А хорошо бы сейчас пошабашить, а?

— Небось хочется в дневной-то поработать?

Но в раздевалке, скинув мокрую одежду и вступив в борьбу за душ, все понемногу оживали. Первые глотки свежего воздуха действовали живительно, а мысль о кружке пива в соседнем кабачке заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Лишь самые отпетые забулдыги, давно покончившие со всякого рода мытьем, пренебрегали душем и только в виде уступки общественному мнению ополаскивали руки и лицо под краном.

И вот в косых лучах заходящего солнца сотни людей, словно потревоженные муравьи, потянулись от рудников и снова разбрелись по голой бесплодной равнине. Одни спешили к остановке трамвая, другие покатили домой на велосипедах, а кое-кто завернул в ближайший кабачок.

Глава IX

Всю эту неделю Том работал в утренней смене, и дни текли под землей, похожие друг на друга, одинаковые для всех четырех тысяч рудокопов, гнувших спину на рудниках Боулдерского кряжа. Но случалось, выпадали черные дни — когда под землей происходили катастрофы. Рудокопов откапывали из-под сотен тонн обвалившейся руды и рваного камня, и товарищи, вытащив из забоя окровавленные, изуродованные тела, клали их на носилки и несли по штрекам и путевому ходу на рудничный двор. А менее трагические случаи происходили почти ежедневно то на одном, то на другом руднике. За год число их достигало тысячи. Когда в обеденный перерыв рудокопы не досчитывались кого-нибудь из товарищей, лица их мрачнели и шутки не шли на ум.

Особенно часто происходили несчастные случаи в ночную смену, и каждый рудокоп, спускаясь вечером в шахту, знал, что он все время должен быть начеку, а особенно под утро, когда силы иссякают. Впрочем, часам к шести многие ощущали новый прилив энергии при мысли, что скоро можно будет пошабашить и подняться наверх. Так текли дни, складываясь в недели, месяцы, годы… Так год за годом проходила и вся жизнь рудокопа.

Том не любил работать в ночную смену; и не только потому, что к утру работа становилась тяжелее и опасней, но еще и потому, что ночная смена лишала его возможности посещать собрания. Кроме того, днем Тому никогда не удавалось выспаться как следует.

Да и мало кто из горняков мог хорошенько поспать днем в своем тесном жилище, когда вокруг галдели ребятишки, и женщины сновали взад и вперед, занимаясь домашними делами. Трудно было побороть искушение — плюнув на сон, сесть и поболтать с хозяюшкой, вместо того чтобы лежать с закрытыми глазами, напрасно силясь уснуть и чувствуя, что этот шум, жара и мухи сведут тебя в конце концов с ума.

Неудивительно, что рудокоп, спускаясь вечером в шахту, чувствовал себя более утомленным, чем в утреннюю смену, после восьми часов сна в ночной прохладе и тишине. Том не составлял исключения. После ночной смены он всегда чувствовал себя словно крыса, выползшая на свет божий из выгребной ямы. Бур со страшным скрежетом все сверлил и сверлил у него в мозгу, промозглый запах рудника преследовал его весь день. Если ему и удавалось уснуть днем, то сон его был неглубок и прерывался от малейшего шума. Как бы Салли ни старалась поддерживать тишину в доме, Том слышал, как во дворе кудахтали куры и лаяли собаки, а в соседнем доме распевала какая-то девица. Потом прибегали домой завтракать Лал и Дэн и затевали во дворе возню. Том часами лежал в тяжелом полузабытьи, лишь на короткие промежутки погружаясь в сон, который мог хоть немного восстановить его силы.

Том стойко, как истый горняк, нес тяготы избранной им профессии.

В руднике найдется работа и похуже, чем отгребать в забое, говорил он матери. А каково достается бурильщику, при проходке бремберга или ската! Том видел, как Тед бурил под самой кровлей, стоя на огромной куче обрушенной руды и втащив туда перфоратор. А потом нужно было еще оббирать после отпалки, когда там наверху скопляются ядовитые газы и такая жарища и пыль, что не продохнешь. Иной раз в этой пыли не видно было даже света от его лампы. Тед хвалился, что за последние три года он пробурил никак не меньше четырехсот футов наклонных выработок.

Но вот в гезенке Тед работать не любил.

— Терпеть не могу, когда кто-то копошится у тебя над головой, — говорил он. — Просто не выношу. Нет хуже такой работы. Когда буришь в гезенке, всякая беда может приключиться. Только и ждешь, что напарник уронит тебе на голову кайло или недоглядит чего-нибудь в креплении. Ты не обижайся, Том, я ничего плохого не думаю на твой счет — просто, пока я в гезенке, мне все как-то не по себе. Ну, когда сам укрепишь платформу, сделаешь обборку, проверишь воздушный и водяной шланги и вентилятор, так вроде как полегчает на душе.

В гезенках и горных выработках, которые прокладывались для соединения верхнего горизонта с нижним, один рабочий, стоя наверху, у лебедки, спускал инструмент для бурения вниз своему напарнику. Бурильщик, работающий в забое, всегда находился под угрозой, что оборвется канат или обрушится кусок породы и уложит его на месте. Как только он отбурит и заложит запалы, его поднимали наверх. После перерыва в забой спускался напарник отгребать породу и наваливать ее в бадью, здесь требовалась особая укладка, чтобы куски породы при подъеме не свалились вниз. Пыль и вонь от отработанных газов делали работу в этой узкой щели особенно тяжелой.

Предполагалось, что в каждой вертикальной выработке должна быть висячая лестница. Но Тед не мог забыть, как погиб его брат. Лопнул канат лебедки, а когда сбросили лестницу, она оказалась слишком коротка. Бурильщик был пойман в гезенке, как в ловушке. Его напарник потерял голову, заметался и не сообразил сбросить в гезенк воздушный шланг. Брат Теда стал тушить горящие запалы, но один взорвался и уложил его на месте.

— Кто его знает, как происходят все эти несчастья, — говорил Тед. — Только один человек мог бы рассказать об этом, да его уже нет в живых.

Тому пришлось поработать с Тедом и в скатах и в гезенках, и он говорил, что ни с кем другим ему бы не приобрести такого опыта в атом трудном и опасном деле.

Он часто вспоминал, какого страха натерпелись они однажды, когда работали в скате и от верхнего горизонта их отделяли всего несколько сот футов, а крепление кровли забоя было весьма ненадежным. Они услыхали грохот взрыва и глухой шум обвала, схватили свои лампы, выбрались в поперечный ходок, сползли вниз по висячей лестнице, такой жиденькой, что, казалось, она не выдержит и мухи, и начали пробираться по штреку, в котором произошел большой обвал. В это время раздался новый взрыв, и новый обвал затушил их лампы. Да, никогда не забыть ему этого панического бегства вместе с другими рудокопами к главной шахте! Никому не пожелаешь пережить такое! При каждом новом взрыве и грохоте обвала казалось, что весь рудник сейчас рухнет им на голову, и пока рудокопы, объятые ужасом, ждали, чтобы за ними спустили клеть, каждый думал, что вот сейчас оборвется канат и они будут навсегда погребены под землей. Но на этот раз произошло всего лишь оседание породы в старых выработках и никто не пострадал.

Том не раз был свидетелем беспримерного героизма рудокопов, видел, как они, не колеблясь, идут навстречу смерти, чтобы спасти от гибели товарищей. Так сделал, например, Ред Миллер, когда на рудничный двор вбежал бледный как полотно рудокоп с криком:

— Отпалка началась, а Джека не видать!

Ред бросился назад в квершлаг. Запалы уже рвались с оглушительным грохотом, но он добрался до забоя, в котором работал Джек Гордон. Там он и нашел его — распростертым на земле в двух шагах от задней стены. Запал взорвался раньше времени, и Джека оглушило взрывом. Одна рука у него была оторвана, другая раздроблена, но он еще дышал.

Едва успел Ред оттащить его от стены, как на это место рухнула огромная глыба земли; обломком породы Реда ударило по голове, но он, обливаясь кровью, оглушенный ударом, все же выволок товарища в штрек, где к ним подоспели другие рудокопы.

А что сделал Мик Лалич? Он стоял в скате, упираясь спиной в готовую обвалиться глыбу руды, удерживая ее своим телом от падения, чтобы спасти товарища, который оступился и упал в скат. Еще секунда, и грохочущий водопад увлек бы за собой обоих, перемалывая их тела в порошок. Но Мик выстоял, и рудокопы успели вытащить из ската и его и напарника. Мик сильно повредил себе спину, и его даже наградили медалью.

Такие героические поступки были почти обыденным явлением на рудниках — не менее частым, пожалуй, чем катастрофы. А наградой им обычно служило лишь сдержанное одобрение товарищей, которые с этого дня узнавали цену человеку.

Здесь, под землей, был свой особый мир. Отбойщики могли наушничать сменному мастеру, технику или штейгеру, но они составляли как бы чужеродное племя. Начальство считало их надежными людьми, которым можно доверить отбойку золота из богатых золотоносных жил и укладку его в мешки, однако это не мешало им работать кайлами с полой рукояткой и здорово обогащаться таким путем. Про Лэнни Лоу говорили, что он уже недурно поживился на своей работе. Все считали, что у него есть какая-то зацепка — либо он знал, чем припугнуть кого-то из начальства, либо с кем-то делился.

Сменный мастер отвечал за выполнение нарядов. По его собственным словам, «на него сыпались тумаки сверху, а он должен был передавать их дальше».

И конечно, куда ни глянь, дело не обходилось без жульничества. Управляющий отводил издольщику хороший участок, если тот соглашался отдавать ему четверть, а то и половину своей доли добытого золота. Издольщик брал свой инструмент напрокат у компании, но когда он сдавал в точку сверла, кузница не выдавала их ему обратно.

— За тобой еще двадцать сверл, ты их не вернул, — говорили ему. Или: — А где твой бур? Мы его не получали. На руднике и без того буров не хватает. Нет для тебя бура, проваливай!

Требовалось «подмазать». Тогда издольщик получал свои сверла. Но на следующей неделе начиналась та же канитель. Другой издольщик успевал «подмазать» раньше, и сверла первого переходили к нему.

С некоторыми навальщиками тоже надо было улаживать дело полюбовно. Навальщик грузит вагонетку. Наваливает в нее до трех центнеров руды.

— Эй, ты! Что ты делаешь! — говорит ему издольщик. — Куда ты столько навалил? — Издольщики получали свою долю по количеству отгруженных вагонеток.

— Мне приказано грузить — я и гружу, — отвечает навальщик, который работает на ставке. — Ты мне не указ. Я тоже должен заработать себе на хлеб. Приказали грузить — значит надо грузить как следует.

Издольщик мог потерять два-три фунта стерлингов на перегруженной вагонетке. Приходилось договариваться с навальщиком, и тогда вагонетки приобретали нормальный вид.

Затем руду прогоняли через дробилку и сито, и она попадала в бункер для опробования. К этому делу у управляющего рудником Боулдер-Риф были приставлены свои люди. Они брали три пробы с каждой руды: одну — для хозяев рудника, другую — для издольщика, третью — для эксперта. Если издольщик делился с управляющим, он получал то, что ему положено. В противном случае он мог сдать богатую руду, но ему подменивали пробу. Его руда могла дать две унции золота в пробе, а ему подсовывали чужую пробу в пол-унции. Или же смешивали две пробы, и двое издольщиков получали одинаковые пробы — примерно в одну унцию.

Все эти мошенничества требовали известной ловкости, так как большинство издольщиков знало примерное содержание золота в своей руде. Тем не менее при снятии пробы жульничали без зазрения совести, и лишь после того, как Большой Джордж, рудокоп-издольщик с Квинсленда, поднял по этому поводу целую бучу, управляющие со своей сворой немного поджали хвост.

Кое-кто из рудокопов ставил угощение сменному мастеру, чтобы получить работу полегче. Считалось, что особенно грешат этим пришлые рабочие-иностранцы. Большинство же рудокопов говорило, что ни один уважающий себя горняк «не станет никому лизать пятки, в какой бы его ни пихнули забой». Сдельщикам, чей заработок во многом зависел от того, на какой их поставят участок, приходилось иной раз подмазывать сменного мастера, если они знали, что без этого с ним каши не сваришь. Определялся же заработок сдельщиков количеством выданных ими вагонеток.

— Сколько вагонеток ты уже отправил наверх? — спрашивал сдельщик у навальщика.

— Десять, да еще парочку «сквозных», — следовал многозначительный ответ, который должен был расположить сдельщика в пользу навальщика. «Сквозными» принято было называть не слишком тяжело груженные вагонетки.

Бурильщики старались поддерживать хорошие отношения с буроносами, которые приносили им инструмент и брали в точку затупившиеся сверла. Каждый стремился прибавить хоть несколько шиллингов к своему скудному заработку и пускался для этого на всевозможные ухищрения. Бурильщики зарабатывали больше других рудокопов, и поэтому считалось в порядке вещей, если им приходилось иной раз немного раскошелиться в пользу товарищей, работавших на ставке. Зато когда приходилось подмазывать администрацию — это злило всех.

Но все это были мелочи по сравнению с тем, что творилось наверху, на обогатительных фабриках и в золотых кладовых, в конторах компаний и на заседаниях директоров, где шла игра на повышение или понижение акций за счет выкачивания денег у широкой публики, где проводились сложнейшие махинации и в угоду золотопромышленным магнатам приносились в жертву интересы мелких держателей акций и трудового населения.

Всех рудокопов отличала крепкая товарищеская спайка — любой готов был прийти на помощь товарищу. Если кто-нибудь из них и считался наверху довольно противным малым и не пользовался расположением окружающих, то в руднике даже такой парень всегда помог бы товарищу в трудную минуту, не дожидаясь, когда его об этом попросят. Под землей их всех на каждом шагу подстерегала опасность. Даже в забоях, считавшихся благополучными, можно было увидеть подгнившие крепления и осевшую кровлю. «Да, того и гляди рухнет на голову», — небрежно замечали рудокопы.

Когда в такой забой удавалось зазвать штейгера, сменный мастер получал подчас нагоняй, и крепление меняли. Но чаще подгнившие крепи продолжали гнить месяцами.

Если бы вы спросили рудокопов, неужели им не страшно, они, вероятно, ответили бы: «Да нет, не особенно». Но, конечно, ни один из них ни на минуту не забывал об опасности. Иной раз, глядя, как они дурачатся и нарочно раскачивают клеть или в шутку стараются подпалить друг друга лампами, как они отчаянно рискуют, порой без особой нужды, можно было подумать, что эти люди чересчур беспечны. Но это напускное удальство было им необходимо — оно помогало держать себя в руках. И все время, пока рудокопы находились под землей, чувство опасности сплачивало их друг с другом; обреченные добывать себе средства к существованию работой в руднике, они инстинктивно стремились почерпнуть силы и мужество в этом бессознательном единении с товарищами.

Вот это-то чувство локтя и примиряло Тома с его профессией рудокопа. Совсем не к такой работе стремился он когда-то и не этому делу мечтал отдать свои способности и силы. Рудник всегда представлялся ему чудом человеческой изобретательности. Когда Том учился в школе, он мечтал изучить горное дело, стать инженером-металлургом, овладеть всеми этими удивительными науками, которые дают возможность людям разрабатывать проекты и закладывать рудники, создавать эти мощные подземные сооружения, похожие на гигантские соты, изобретать новые способы добычи руды, ее обогащения и перевозки или вентиляции шахт.

Том мог часами просиживать над планами рудников. Он как свои пять пальцев знал расположение всех выработок на Боулдерском кряже. Но после года работы в забое юноша оставил мечту стать когда-нибудь горным инженером. Матери нужны были деньги, ей трудно было бы обойтись без его заработка, а Том чувствовал, что работа в руднике так изматывает его, что у него не хватит сил работать и учиться — особенно после того, как он стал принимать участие в профсоюзном движении и заниматься политикой.

К тому же ему уж не казалось столь важным отвоевывать лично для себя лучшую долю. Гораздо важнее было бороться вместе с рабочими против всей старой системы, которая вела к такой нещадной эксплуатации трудового народа и к такому измывательству над ним. Великая преданность людям, бок о бок с которыми он работал, крепла в нем. Он уже ни в чем не отделял себя от них и от борьбы всего рабочего класса за лучшую жизнь. Светлое видение этой лучшей жизни неотступно стояло перед его взором.

Глава Х

Дэлли был пьян. Взгляд его остекленелых глаз был мутен, на худом, изборожденном морщинами лице застыла виноватая улыбка, когда он с бутылкой пива в руке пробирался через задний двор пансиона миссис Гауг, выписывая ногами кренделя.

Остановившись в дверях кухни, он заискивающе спросил:

— Стаканчик пивка, хозяюшка?

— Ступайте отсюда, — отрезала Салли. Ей некогда было возиться с этим пропойцей, когда сардельки, которые она готовила к ужину, шипели на сквородках, брызгая ей в лицо горячим жиром. Дэлли знал, что миссис Гауг не выносит, если он среди недели возвращается домой пьяный в доску. Другое дело в субботу, особенно после получки, тут она не стала бы поднимать шум, увидав, что он пришел навеселе. Но рудокоп, позволивший себе напиться в рабочий день, да еще так, что его ноги не держат, от нее пощады не жди. Большинство горняков сами избегали пить среди недели, зная, как худо им бывает с перепоя под землей.

Дэлли уже не первый год жил в пансионе миссис Гауг. В трезвом состоянии это был тихий, скромный парень, и Салли считала его хорошим жильцом. Он аккуратно платил ей за свой пансион, а его комнатка в бараке образцовой чистотой и порядком напоминала корабельную каюту. Дэлли сам стирал и чинил свое белье и временами даже сам себе стряпал. Он был когда-то матросом и сейчас еще частенько поговаривал о том, что бросит рудник и уйдет в море.

Но наниматься на корабль Дэлли не хотел. Он мечтал купить собственное суденышко и зарабатывать на жизнь, рыбача у побережья или занимаясь каботажными перевозками в маленьких портовых городках. Дэлли много читал и любил поговорить об отвлеченных предметах. Но его рассуждения никого особенно не интересовали. И только Салли иной раз не прочь была послушать о том, что Дэлли повидал на своем веку или вычитал из книг, но ее раздражало, когда он напивался.

— Верно, сердитесь на меня, хозяюшка? — спросил Дэлли, вытянув шею, склонив голову набок и делаясь похожим на старого огорченного петуха. — Думаете небось: ишь ты, уже нализался! Вам это не по нутру, я знаю. Да еще в понедельник!

— Убирайтесь-ка отсюда, Дэлли, — сердито сказала Салли. — Некогда мне тут с вами прохлаждаться.

— Предрас-с-судки, — выпалил Дэлли. — Проклятые буржуйские предрассудки! Что ж, рабочему человеку уж и выпить нельзя, не спросись у хозяина? Вы должны изжить эти буржуйские предрассудки, мэм. Том говорит, что я старый путаник, дурак! Да, он так сказал, Том. Ты, Дэлли, говорит Том, старый дурак, путаник… Но —

По-олковник сказа-ал, когда умира-ал,

И я думаю, он не совра-а-ал…

А что он сказал, мэм? Что сказал этот старый хрыч, полковник? Хоть убей — не помню.

— Послушайте, Дэлли, хватит! — прикрикнула на него Салли, потеряв терпение. — Проваливайте отсюда, или я позову Тома!

— Тихо, тихо! — Дэлли умоляюще замахал на нее руками. — К чему так горячиться! Абс-с-солютно ни к чему! Вот и миссис Болди Мэк — вроде как вы. Я ей так и сказал в тот раз, когда приволок домой ее старика. Ну, конечно, мы надрались. А я что, отпираюсь, что ли? Ну да, надрались! Но эта баба — вот ведьма-то, прости господи! Да какой там ведьма! Просто тигр в юбке! Гип… гип… гипо-по-потам! Да, да! Посмотрели бы вы на ее ножищи! Батюшки-светы, если такая туша свалится на тебя — ну, крышка! А ведь она чуть не прикончила меня за то, что я развлекал ее старичка. Ей-богу, я едва уцелел, мэм! А уж ругается! Ого-го! Как увидала, что я волоку Болди домой — ну и пошло! Тут уж она мне насовала чертей. Всех моих родичей помянула и прошлась по ним и правым и левым галсом. Нас со стариком закачало, как в двенадцатибалльный. Ей-богу, мэм, у меня дух захватило, когда я услыхал, как эта особа ругается! Болди вышел из строя при первом же шквале, грохнулся и лежит. Но ваш покорный слуга, Уильям Дэлли, никогда не роняет своего достоинства, мэм. Он ведет себя, как подобает джентльмену. Выслушав все эти незаслуженные оскорбления, он обратился к разгневанной даме: «Мадам, — сказал он, — я считаю этот вопрос исчерпанным», — и свалился, как куль, к ее ногам.

Салли не сдержала улыбки, а Дэлли только этого и нужно было. Он мысленно поздравил себя с победой; кажется, хозяйка больше не сердится на него.

Он в сущности славный парень, когда не пьян, призналась себе Салли. Простодушный и забавный. За этой болтливостью и бесчисленными анекдотами, которые у него припасены на все случаи жизни, он прячет свою природную застенчивость. Но если хватит лишнего, тут уж может свалиться с ног в любую минуту, и тогда нужно тащить его в постель. Проспав часа два, встанет с головной болью и, стараясь не попасться ей на глаза, потащится опохмеляться для облегчения своих мук.

Основательная выпивка помогает человеку забыть, что он всю жизнь гнет спину в проклятом забое, говорил Дэлли; это, похоже, единственный рай, который нам уготован. Выпьешь — и чувствуешь себя славным малым, добрым и счастливым, и плевать ты хотел на всякие там возвышенные идеи насчет борьбы за права рабочего класса. Сознание, что ничего ты в жизни не добился, перестает тебя грызть изнутри. Хорошо Тому рассуждать, что все должны бороться за лучшую долю для трудового народа и что это не дело — целую неделю мириться с каторжным трудом ради того, чтобы напиться в субботу. Том говорит, что это на руку хозяевам: выпивка — лучший способ заставить рабочих выколачивать для них прибыли. И надо быть ослом, чтобы ради нескольких кружек пива отказываться от принадлежащей тебе по праву доли.

А только ничего тут не поделаешь. Рабочий должен получить свою кружку пива, а чтобы ее получить — должен работать. Интересно бы поглядеть, что станется со всей их золотопромышленностью, если рудокопы не получат своей кружки пива? Но хозяева зорко следят, чтобы у рабочих было вдосталь пива — хотя бы этого паршивого пойла, которым теперь торгуют, примешивая туда невесть что. Конечно, пивоварни — это та же золотая жила для хозяев, ведь рабочий иной раз оставляет в пивной больше половины своего заработка. Пиво — это отрава, которую хозяева продают рабочим, чтобы заставить их примириться со своей судьбой, забыть, что они работают под землей и живут, как рабы. Все это так. Ну что тут поделаешь, если человек очумел от работы, устал как собака, и ему уже на все наплевать, лишь бы хоть немножко влить себе огоньку в жилы, глотая пиво, «веселое пиво».

Разумеется, Дэлли был социалист. Он любил потолковать о том, что должен принести социализм рабочим. Пьяный или трезвый, об этом он мог говорить без конца — о свободе, равенстве и братстве для всех людей на земле.

— Прекрасно, но как ты думаешь этого добиться? — спрашивал его Том.

— А народ сам добьется, стоит ему только продрать глаза, — благодушно отвечал Дэлли. — Нет никакой нужды будить его раньше срока, когда он еще не готов.

— Ничего рабочие не добьются, пока у них нет своих организаций, нет дисциплины, — убеждал его Том. — Вот такие, как ты с этой твоей гнилой философией — «живи кому как хочется», и тянут рабочих в болото. Тебе бы только выпивка была. Сидите сложа руки и делаете вид, что ждете какого-то чуда. А ведь прекрасно знаете, что чудес не бывает, что их надо сотворить. Предстоит работа, и нелегкая работа, а ты, Дэлли, и вся ваша бражка открещиваетесь от всего. Вам, черт побери, лень даже прийти на профсоюзное собрание и отдать нам свои голоса. Попробуй-ка затащить хоть тебя в воскресенье утром на собрание… «Ой, голова болит с похмелья, проспаться надо… пропустить кружечку перед обедом…» Такие субъекты, как ты, — позор для всего рабочего движения, черт вас дери!

— Ладно, ладно, сынок, — примирительно говорил Дэлли. — Это же ничего не изменит, если я не приду на ваше собрание или еще какой-нибудь там забулдыга не придет. Лишь бы вы, молодежь, шли своим путем. А мы подсобим вам, когда и в самом деле начнется драка.

— Только уж не ты, — с горечью отвечал Том. — Ты так и будешь всю жизнь плясать под хозяйскую дудку.

Если кликнуть Тома, Дэлли непременно затеет с ним спор, думала Салли. Он всегда в таких случаях начинает защищаться и что-то доказывать. А Том разгорячится и может обойтись с ним слишком круто. У Тома был усталый, озабоченный вид, когда он вернулся сегодня с работы. А вечером у него профсоюзное собрание, и ему, верно, надо подготовиться к докладу… Нет, не стоит его тревожить ради этого старого пьяницы, решила Салли.

А Дэлли, воспользовавшись тем, что она немного остыла, уже откупоривал бутылку.

— Может, выпьем по стаканчику? — неуверенно предложил он.

Пена расплескалась по полу, и Салли выхватила у него бутылку.

— Убирайтесь вон! — сказала она твердо. — Можете пить у себя в комнате, если вам угодно, но пакостить на кухне я не позволю.

Она вышла за дверь и направилась через двор к бараку, где помещалось большинство ее постояльцев, и Дэлли несколько зигзагообразным путем последовал за ней.

— К чему так горячиться… А все эти проклятые буржуйские предрассудки, — удрученно бормотал он. — Вы должны их изжить, хозяйка. Вы должны их изжить…

Как полко-о-вник сказал, когда умира-ал,

И я думаю, он не совра-ал…

А ведь это он, верно, насчет пива говорил. Да, в самом деле, он, верно, говорил, насчет пива… «Хик эст глория мунди»,[2] — сказал он…

Наутро Дэлли просил у Салли прощения за то, что безобразничал накануне, и вид у него был совсем больной и пристыженный. Никогда больше это не повторится, торжественно заверял он ее. Вот провалиться ему, если он притронется к бутылке до субботы, клялся Дэлли, отлично понимая, что вряд ли сдержит клятву и что Салли это тоже известно. Впрочем, не так уже часто случалось, чтобы Дэлли не мог дотянуть до субботы и, стремясь приблизить блаженный час, напивался среди недели.

Сейчас все постояльцы Салли работали в дневной смене, и ей не надо было в спешке готовить второй завтрак — для рудокопов, возвращающихся с ночной. Когда ее постояльцы работали в разные смены, у Салли был разбит весь день и она только и делала, что стряпала с утра до ночи. Но сегодня утром можно было не спешить. Погладив штаны и рубашки и разложив их по комодам, Салли уселась штопать носки и чинить белье, которого у нее накопилось в бельевой корзинке целая груда.

Под вечер, перед самым концом дневной смены, на одном из рудников завыла сирена, и Салли опрометью бросилась к калитке. Матери и жены рудокопов хорошо знали, что значит этот резкий, пронзительный гудок, и при первом же его звуке сердце замирало у них от страха. По тону гудка они угадывали, на каком руднике произошла катастрофа. У каждого гудка был свой голос, и чуть ли не всякий день то с одного, то с другого рудника доносился этот протяжный, заунывный вой — вестник бедствия и смерти. Он всю душу переворачивает, говорили женщины. Холодея от страха, каждая из них ждала, что вот-вот кто-нибудь из товарищей мужа или сына или просто чужой человек появится у ее калитки… Но они умели держать себя в руках и, пока беда не постучалась к ним в дом, мужественно твердили себе, что она и на этот раз минует их.

Вот и сейчас они стояли у своих калиток, с тревогой глядя на дорогу, где должна была появиться карета скорой помощи. Если за одной каретой следовала вторая, затем третья — это означало, что на руднике крупная катастрофа и много жертв. Салли не могла забыть, что испытала она, когда карета остановилась у ее ворот и в дом внесли на носилках бесчувственное тело Морриса. А теперь в забое работал Том, и в душу ее то и дело заползал леденящий страх, что не сегодня-завтра рудничный гудок принесет ей весть о гибели сына. Гнетущее, тошнотворное чувство тоски и тревоги овладевало ею, когда она слышала этот гудок. Настойчивый, зловещий, он всегда сулил кому-нибудь горе и муки.

Карета проехала, окутанная облаком пыли, и женщины, стоя у калиток, начали переговариваться Друг с другом и поглядывать по сторонам, тревожась за соседей, — не зашли ли посланные с рудника к кому-нибудь из них. На этот раз Салли узнала о том, что произошло на руднике, только когда домой вернулся Дэлли.

Дэлли был трезв, но на него страшно было смотреть — так он осунулся и почернел, такой у него был убитый вид. Салли поняла все с одного взгляда. Она не раз читала эту боль и скорбь в глазах рудокопов, потерявших своих напарников. Навальщика, работавшего бок о бок с Дэлли на Упорном, убило обвалом забое.

— Дуралей несчастный, — дрожащим голосом проговорил Дэлли, прислонясь к косяку кухонной двери. — Мы все уже пошабашили и торопились подняться наверх, а ему все хотелось нагрузить лишнюю вагонетку. Застрял там, ну его и прихлопнуло. Хорошо еще, что Грин Франт позабыл лампу и вернулся за ней. Смотрит, а этот бедняга лежит в забое, и на нем — куча земли. Мы сами были там минуту назад — два забойщика и я.

— Он что — женатый был? — спросила Салли.

— То-то и оно, что женатый, — с горечью ответил Дэлли. — В этом-то вся и суть. Пока Клиффи не женился на Рози Драйсдейл, младшей дочке старика Драйя, он себе и в ус не дул. А как женился, так стал из кожи лезть, чтобы зашибить побольше деньжат. Все, бывало, толкует о своей хозяюшке да о том, что она в положении и надо покупать дом и всякие там ложки-плошки. Клиф считал, что раз человек обзавелся семьей, значит должен побольше выколачивать.

— Он не имел права работать один, — сказала Салли.

— Да уж известно, что это против правил, — презрительно фыркнул Дэлли. — А это не против правил — приходишь работать в забой, а он не подготовлен? Но у нас на Упорном дело теперь поставлено так, что все гонят как полоумные — лишь бы выколотить побольше за смену. Бурильщик нам говорит, что он все проверил после отпалки и никаких неполадок не заметил, кровля была в порядке. Ну да ведь он за это денег не получает; ему платят по количеству выданной руды. Ясно, что он старается наломать побольше. Есть такие жадные до денег паразиты, которые ни о чем больше и думать не хотят. Да их тоже винить нельзя. Система такая. Проклятая потогонная система заставляет их так надрываться. Бурильщику тоже надо выработать свое. Когда ж ему возиться с обборкой? Да если он заканителится, напарник станет на него нажимать. Так-то вот, хозяюшка! Все мы это знаем и все на это идем. Гоним как проклятые, тянем из себя жилы, надрываемся ради денег. Так вот оно и получается.

Дэлли, конечно, опрокинул стаканчик по дороге домой, промелькнуло у Салли в голове, но это не помогло ему оправиться от потрясения. Шутка ли — увидеть распростертое на земле окровавленное, искалеченное тело товарища, минуту назад работавшего с тобой бок о бок в забое! Салли знала, что ужас и отчаяние, пережитые им в эту минуту, будут преследовать его еще много дней. Будь у нее сейчас под рукой несколько бутылок пива, она выставила бы их Дэлли, напоила бы его до бесчувствия. Да и какая женщина на приисках не сделала бы этого, понимая, что должен испытывать в такую минуту рудокоп. Недаром почти все жены горняков мирились с субботней выпивкой и игрой в ту-ап, на которые уходила часть получки, хотя и ворчали иной раз, чтобы отвести душу.

— Нельзя винить парня, который целую неделю гнет спину в забое, если он хочет немного развлечься, — говорили они между собой. Некоторые из них и сами были не прочь пропустить кружку или заглянуть на ипподром, когда отправлялись за покупками в субботу после получки. Ведь такое облегчение — знать, что ни сегодня, ни завтра их мужьям не придется спускаться под землю!

Клифа Бентона хоронили на следующий день, и горняки с Упорного бросили работу, чтобы отдать последний долг товарищу. Дэлли побрился и натянул свой изрядно потрепанный выходной костюм. Головного убора он не носил, но на похороны каждый рудокоп считал нужным надеть шляпу, и Дэлли тоже нахлобучил старую фетровую шляпу с обвисшими полями и зашагал вместе с товарищами за катафалком и траурными каретами на кладбище.

Длинная печальная процессия одинаково бедно одетых людей потянулась по пыльной дороге вдоль горного кряжа с разбросанными по нему рудничными зданиями, надшахтными постройками, высокими дымящимися трубами обогатительных фабрик, миновала Боулдерский поселок и вышла к большому пустырю, где сотни надгробных каменных плит белели в изголовьях могил. Большинство пришедших сюда мужчин уже не раз совершали этот путь, провожая погибшего товарища, и почти у всех сейчас была одна и та же мысль: «Как знать, чья теперь очередь!» Каждый думал о том, что те же люди придут и на его похороны, и, встречая сосредоточенно-печальные взгляды товарищей, глядя на их сурово сжатые рты, невольно задавался вопросом: будут ли они так же искренно жалеть о нем, как жалеют Клифа Бентона, хорошего, душевного парня, энергичного и веселого и только вчера еще полного задора и сил?

Здесь, у свежей могилы, многие, как Дэлли, задумались о том, что «пора кончать…» Пора, пока не поздно, бросить работу на руднике, где рыхлая порода каждую минуту грозит обвалом и где за последнее время было так много несчастных случаев. Можно найти работу и полегче, за которую не нужно расплачиваться жизнью, твердили они себе… Но священник торопливо отбарабанил панихиду, гроб Клифа Бентона забросали землей, и угрюмая толпа рассеялась; в багряных отблесках заходящего солнца горняки побрели обратно по пыльной дороге и завернули в ближайший кабачок.

Там они пили жадно, стараясь заглушить нарастающее отчаяние, вытравить из сердца воспоминание о Клифе Бентоне, о его жалком раздавленном теле, о его жене, рыдавшей над могилой, и не думать о том, что завтра каждому придется снова спуститься в забой.

Но скоро уныние и гнетущий страх, притаившийся где-то на дне души, развеялись. Угрюмая бесшабашность, отличающая всю горняцкую братию, брала свое. Какой рудокоп признается в том, что смерть и похороны нагнали на него страху? В этой церемонии, свидетелями которой они только что были, каждый видел вызов своему мужеству и выдержке, своей решимости что ни день встречаться с опасностью лицом к лицу. Добродушные насмешки и снисходительное презрение достались на долю малодушных, которые сдрейфили и под впечатлением беды, случившейся с товарищем, заговорили о другой работе. Это бросало тень на всех, кто работал под землей, ставило под сомнение крепость их духа, подрывало их уверенность в себе, грозило разрушить успокоительный самообман, за который цеплялся каждый рудокоп, твердивший себе, что работать под землей не более опасно, чем на поверхности, — нужно только смотреть в оба и заставлять хозяев принимать все необходимые меры для предотвращения несчастных случаев.

Лишь в одном никто не пытался обманывать себя — что заставило его стать рудокопом. Тут нечего кривить душой — платят лучше и можно иной раз вынести кусочек золота. И в каждом жила надежда, что он когда-нибудь, сколотив достаточно деньжат, расстанется с рудником, чтобы зажить своим домом, дать ребятишкам приличное образование, а себе и своей хозяюшке отдых и покой на старости лет. К тем же, кто не выдерживал испытания и, убоявшись риска, раньше времени выходил из игры, так ничего и не достигнув, относились с неодобрением.

— Старая песня, — ворчал Дэлли, вернувшись с похорон. Он был изрядно под хмельком, и ему хотелось отвести душу. — Все люди смертны, только не я… Ничего со мной не случится. Беда пройдет стороной… И к чему вытворять все эти фокусы над могилой, мэм? Тошно глядеть! Вдовушка Клифа плачет, разливается, а жирный здоровенный поп, нарядившийся, как на маскарад, тарабанит что-то по-латыни… Пока шла эта дурацкая панихида, бедняжка все время рыдала навзрыд. «Хик эст корпус»,[3] — сказал поп. Фокус-покус то есть. Небось, отсюда оно и пошло. Все эти спектакли, которые они устраивают над могилой, — это же форменное шарлатанство, обман народа. Такого чудесного парня, как Клиф Бентон, задавило насмерть, а попы рады случаю задурить вам голову всякой чепухой. Клиф Бентон, видите ли, отправился в царствие небесное! На то, мол, воля божья! А на кой черт, спрашивается, нужно Клиффи резвиться в вашем раю с ангелочками, когда все, чего он хотел, — это пойти домой, к своей хозяюшке, выпить кружку пива и погулять с товарищами? Преступление это, вот что я вам скажу, мэм. Преступление — так вот, ни за что ни про что, погубить человека в расцвете сил. Подлое, грязное преступление, и никакими баснями о воскрешении из мертвых и райском блаженстве дела не изменишь. А попы долбят нам в уши, что за нашу дерьмовую… — прошу прощенья, мэм, — жизнь на земле нам воздается сторицей на небе. От этих проповедей так и подмывает пойти и завтра же записаться в уобли.

— А может, надо сделать, как Том говорит? — резко сказала Салли. — Укрепить рабочие организации и повысить профсоюзную дисциплину, чтобы добиться у хозяев лучших условий труда на рудниках?

Дэлли ушел, уныло напевая себе под нос:

Моли-и-ись и жди-и-и…

Спину гни, соломку жри-и-и.

Ты наешься до отвала

На том све-е-ете… На том све-е-ете… На том свете —

Ты получишь пироги-и-и…

Глава XI

В это утро, когда Том спустился вниз со своей сменой, все было, как во все предыдущие дни, если не считать того, что наступила среда и рудокопы работали, отупев от усталости, накопившейся за первые дни недели. Воспоминание о воскресных развлечениях успело померкнуть и не помогало развеять гнетущее чувство, а предстоящий отдых был еще слишком далек, чтобы мысль о нем могла подбодрить. Среда была тяжелым, унылым днем, однако Тед Ли, напарник Тома, работая перфоратором или производя обборку, испытывал сегодня необычный прилив бодрости и сил. Обрушенная в этот раз руда была более высокого качества.

— Похоже на дело! — удовлетворенно буркнул он, окидывая взглядом груды руды, загромождавшие забой, где они с Томом работали. — Нажимай, Томми, волоки ее отсюда, а я в долгу не останусь.

— Идет, — сказал Том, отгребая руду лопатой.

Он видел, что Тед ждет еще лучших результатов от следующей отпалки. Эйбл Морган, сменный мастер, очевидно, разделял его мнение. Как только Тед приступил к работе, он пришел осмотреть забой.

Через всю стену забоя, поблескивая в тусклом свете свечей, проходила жила, залегавшая в коренной породе зеленого песчаника. Впрочем, золота еще не было заметно. Сброс в виде темной полосы жирного графита ломал жилу, оттеснял ее куда-то вбок.

В этой выработке жила обладала способностью исчезать самым таинственным образом неизвестно куда, и когда золотоносная порода начала понемногу истощаться, у Теда возникло опасение, что ему придется столкнуться с такой же задачей, над какой уже не раз ломали себе голову на Барьер-Рифе.

Прежний управляющий рудником, ухлопав уйму денег на разведывательные работы, пришел в конце концов в отчаяние и сложил оружие, решив, что с истощением наиболее богатых жильных месторождений рудник исчерпал свои возможности. Новому управляющему, который принял от него рудник, удалось снова напасть на жилу — в каких-нибудь двухстах футах от разработок своего предшественника — и повысить курс акций Барьер-Рифа до прежнего уровня.

Тома смущала темная полоса графита в западной стене, и он указал на нее сменному мастеру.

— Ладно, я раздобуду сюда пару стоячков, Тед, — благодушно пообещал Эйбл Морган. — Теперь, когда у тебя стоящая руда, можно и на крепежку разориться.

— Тащи их поскорее, а то мне тут тоже неинтересно из-за вас пропадать, — отвечал Тед. — Руда рудой, а без крепления здесь прихлопнет в два счета, как крысу в ловушке.

Задыхаясь от пыли, оглушаемый шумом, царящим в забое во время работы, Том поглядывал временами на своего напарника и видел, как он упорно и неутомимо бурит, стоя на шатком помосте. Когда сверлящий уши треск перфоратора на мгновение стихал. Том слышал, как Тед бранился, проклиная тупые сверла.

— Давай-ка сюда новое сверло, Том! — крикнул Тед. — У этого не больше зубов, чем у старушек, собравшихся на крестины!

Он не преминул заявить это сменному мастеру, когда тот вернулся в забой вместе со штейгером, чтобы осмотреть вызывавший опасение пласт и потолковать насчет креплений. Усердно сгребая руду под взорами начальства, Том пришел к выводу, что сам он, как видно, не вполне отдавал себе отчет в том, какая опасность грозит им в этом забое. А Тед знал это, но знал также и то, что крепить все равно не станут, пока отпалка не даст хорошей руды. Не станут тратиться на крепежку выработки, которую, возможно, придется бросить. Жизнь рабочих — его и Теда — имела меньшую ценность, чем добываемая ими руда. Вот теперь, когда руда стала побогаче, можно было позаботиться и о сохранении выработки.

Для него, поскольку он работает на ставке, это ничего не изменит, думал Том. Хоть надорвись, ворочая проклятую руду, это в лучшем случае даст тебе несколько лишних шиллингов, которые подкинет Тед за нагрузку вагонеток.

Недаром говорят, что в навальщики идут те, кому «мозги отшибло». Удел навальщика — непосильный труд до гробовой доски, если не удастся пробиться в бурильщики. К этому и стремился Том — перейти в разряд бурильщиков и самому работать с перфоратором на пару с таким квалифицированным забойщиком, как Тед. Правда, он еще молод и опыта у него маловато, но, может, Тед не откажется испробовать, на что он годен, если руда и дальше будет улучшаться и он захочет взять себе в помощь еще одного бурильщика. Для разработки такого пласта могла потребоваться бригада из четырех рабочих — двух бурильщиков и двух навальщиков.

Том решил переговорить об этом с Тедом в обеденный перерыв. В самом деле, и двоим здесь только в пору управиться; шутка ли — закладывать запалы в таком забое. Теду приходилось здорово спешить, чтобы успеть поджечь последний запал, пока первый еще не взорвался. В этих случаях всегда существует опасность преждевременного взрыва от «бегучего» запала. Тед говорил, что слышал о таких запалах, но самому видеть их ему не доводилось.

— Вряд ли бы ты мог нам об этом рассказать, если бы с ними повстречался, — заметил Энди Спарк.

— Да уж это как пить дать, — подтвердили рудокопы. Все горняки постарше боялись «бегучих» запалов, у которых фитиль сгорал слишком быстро и вызывал взрыв прежде, чем рабочий успевал выбраться из забоя. Впрочем, сырых запалов, которые тлеют медленно и долго и вызывают запоздалый взрыв, опасались на рудниках еще больше.

Тед не открывал своей сумки с едой, пока не пересчитал всех взрывов у себя в забое, после чего он с довольным видом опустился на доски. Отхлебнув холодного чая из котелка и покончив с изрядным количеством бутербродов и куском пирога, которые жена сунула ему в сумку, он уже был не прочь принять участие в общей беседе и пошутить с товарищами.

— Что ато с Эйблом? Какая муха его укусила? — спросил Джо Хэлидей. — Он что-то от тебя сегодня ни на шаг, Тед.

— Почем я знаю, — отвечал Тед. — Боится, верно, как бы что не уплыло у него из-под носа. А мне даже на руку, что он тут торчит. Я выклянчил у него несколько стояков для своего забоя.

Смех рудокопов гулко раскатился под сводами и замер.

— Эйбл не такой уж скверный малый, — снисходительно заметил Мак-Рей Весельчак. — Лучше многих этих американцев, которых понабрали теперь в сменные мастера. Те лезут вниз с первой клетью и глаз не спускают с ребят; даже в обеденный перерыв никому от них покою нет. Чук Дин рассказывал мне, что у них в Лейк-Вью тоже завелся новый мастер. Так это большой специалист по «ррасторропности».

— Расторопности! — фыркнул Лэнни Лоу. — Это что же значит. Весельчак?

— Он это как раз здорово им разъяснил, — сказал Весельчак и, отвернувшись от Лэнни и его напарника, подмигнул товарищам. — Как-то к концу смены подходит он к откатчикам, — а те катили к бункерам эти здоровенные вагонетки нового типа — и говорит:

«Присядьте, ребята. Давайте покурим». Ну, достает он свою трубку, а ребята присаживаются на корточки, чертыхаясь в душе на эту проволочку. «Мы с вами, — говорит он, — я знаю, поладим. Где бы я ни работал мастером, всегда люблю потолковать с рабочими по душам. Ррасторропность, ребятки, — вот все, что нам нужно. Ррасторропность — это великая вещь! Помогла мне кой-чего добиться, сами видите. Как? А вот как. Если вы, к примеру, откатываете по двенадцати вагонеток, нужно приналечь, чтобы стало тринадцать».

Ребята молчат, будто воды в рот набрали, а он бубнит свое:

«Я ведь тоже был откатчиком когда-то. Вырабатывал больше других — попал в сменные мастера. Так у меня рудокопы работали как черти. Вот что значит Ррасторропность, друзья».

Ребята сидят, вылупив на него глаза, — делают вид, что им страшно интересно, а янки-то и рад:

«Ведь вы тоже, ребятки, небось, не хотите остаться до конца дней своих навальщиками? Проваландаться всю жизнь с этими вагонетками?» Все молчат. «Да хотя бы вы и сменными мастерами заделались — эка невидаль. Подумаешь — сменный мастер! Для честолюбивого парня этого недостаточно. А ведь вы все, я погляжу, парни расторопные и знаете себе цену. Ну вот ты, например, к чему стремишься?»

Это он спрашивает одного из ребят, который сидит к нему поближе, а тот молчит, как глухонемой.

«Ну, ну, ребята, — говорит янки, уже начиная злиться. — У каждого есть право добиваться для себя того, что ему по душе. А для этого нужно что? Ррасторропность. Понятно? Ну вот ты, приятель, чего бы ты хотел?»

На этот раз он прицепился к Блю Райену, а Блю, как известно, за словом в карман не лезет.

«Чего бы я хотел? — так это, не торопясь, переспрашивает тот. — Хотел бы, чтоб меня повесили за изнасилование, когда мне стукнет девяносто девять».

Рассказ Весельчака подзадорил других, но тут устроители тараканьих бегов начали готовиться к очередному состязанию. Весельчак пошел за своим любимчиком, которого он держал в жестяной спичечной коробке.

— Ребята, кто же это сыграл надо мной такую скверную штуку? — раздался его огорченный голос. — Выпустили моего Карабинчика из конюшни! Смотрите — пустая!

Он остановился перед товарищами, с грустью глядя на пустой спичечный коробок у себя в руке.

— Лучший рысистый таракан на Золотой Миле, — сокрушался Весельчак. Товарищи добродушно поддразнивали его.

— Да он у тебя, Весельчак, все равно не годился для бегов.

— Куда там! Жирный такой!

— Красноногий Мика Доэрти бил его, как хотел!

Мик достал из жестяной коробки из-под сигарет своего таракана с лапками, выкрашенными красной краской. Хвастливо выставив его напоказ, он бился об заклад, что Красноногий обставит всех.

Вик Урен взялся объявлять ставки:

— Ставлю три против одного за Красноногого!

— Три против одного за Красноногого и Алебарду Берту!

— Пять шиллингов за Берту? Есть такое дело, Тед.

— А кто ставит на Вонючку?

Со смехом, с шутками рудокопы заключали пари, а владельцы тараканов тем временем уже подогревали полосу жести — беговую дорожку для «скакунов».

— Гляньте — даже дрожит весь, так и рвется в бой, как гончая со сворки! — горделиво заявлял кто-нибудь из собственников.

— А мой-то — уже изготовился, помчится, как молния! — похвалялся другой.

Когда был дан старт и «скакуны» заскользили лапками по горячему железу, поднялось такое волнение я на головы неудачников посыпался такой град насмешек, словно эти неуклюжие насекомые и в самом деле были чистопородными гончими или рысистыми лошадьми. Если тараканы бросались в сторону или поворачивали обратно, это вызывало оглушительный взрыв хохота и веселую брань.

Над тараканьими бегами всегда можно было посмеяться вволю, а заключавшиеся при этом пари подогревали азарт. Чей таракан окажется победителем, не имело особого значения — забава была хороша сама по себе.

Бредя назад по штреку к своим квершлагам и гезенкам, многие еще продолжали посмеиваться, вспоминая, что проделывал Мик Доэрти, когда его Красноногий наддал у финиша, или как маленький черный бесенок, которого Скрю Мак-Интайр вытащил вдруг из своей сумки с харчами, ринулся вперед и запрыгал, словно одержимый, по горячему железу.

Но вот последние рудокопы, покинув рудничный двор, растаяли в полумраке узкого, тускло освещенного туннеля, и казалось, что темные сырые своды штрека сомкнулись за ними. Хлюпанье грубых башмаков по грязи, отрывочные восклицания и хриплый смех поглотила глубокая подземная тишина, мрачная, тяжелая, зловещая.

А потом снова загрохотала руда по скатам, пронзительно зазвенели сигналы с рудничного двора, издалека донесся скрежет буров и лязганье скипов, перегоняемых по узким рельсам или прицепляемых к лебедке, которая должна была спустить их на нижний горизонт, где составленный из них поезд лошади потянут к шахте, а там все скипы один за другим будут подняты наверх, к рудодробилке, И ни единый звук человеческого голоса не прорывался сквозь этот неумолимый, настойчивый железный грохот, сквозь эти глухие стоны камня и машин, раздиравшие темные недра рудника.

Но в глубине забоя, где Тед Ли все еще производил обборку, оббивая пустую породу и исследуя стену, возле которой последней отпалкой нагромоздило тонны две руды, раздался столь громкий возглас, что Том, Лэнни Лоу и Эйбл Морган бросились к бурильщику, стоявшему на этой груде. Сквозь пыль и дым, заполнявшие забой, на них глянуло черное от грязи, мокрое от пота, радостно взволнованное лицо Теда.

— Вот, полюбуйтесь! — крикнул он, когда Лэнни Лоу, сменный мастер и Том один за другим взобрались к нему наверх.

На вскрытой взрывом поверхности жилы Тому бросились в глаза такие вкрапления чистого золота, каких ему еще никогда не доводилось видеть, хоть он и слышал о них немало. Золото сверкало тонкими прожилками и большими кусками в слоистом сланце, золото блестело у них под ногами, вкрапленное в куски обрушенной отпалкой породы. Том как зачарованный уставился на него, охваченный таким же странным волнением, как и все остальные.

— Пресвятая богородица! — ахнул Лэнни Лоу.

Эйбл восхищенно выругался.

— Богатая жила, Тед, ничего не скажешь. Что твой ювелирный магазин!

— Я уже дня два чувствовал, что она где-то тут! — ликовал Тед.

— Да, твои пробы кое-что сулили, — удовлетворенно хмыкнул Эйбл. — Мы держали твой забой на примете. Это ты, Боб? — крикнул он, завидев возникшую из мрака фигуру десятника. — Она здесь, голубушка! Как раз хотел посылать за тобой — иди-ка полюбуйся!

Большой Боб взобрался на груду руды и стоял, восхищенно глядя на золотые блестки. Том, прислушиваясь к разговору Боба и Эйбла, понял, что дела на руднике шли неважно. Предполагалось даже, что Боулдер-Риф придется закрыть. Но если эта жила не обманет ожиданий, дела снова пойдут на лад.

— Быть может, мы опять наткнулись на продолжение главной жилы Браун-Хилла! — воскликнул Боб.

Боб и Эйбл откололи несколько кусков руды и, оглядев их со всех сторон, опустили себе в карман. Лэнни Лоу, не мешкая, последовал их примеру. Тед и Том видели, как куски богатейшей руды проворно исчезали в его сумке и в карманах его просторных штанов. Том перехватил взгляд Теда и прочел в нем предостережение.

Когда Том снова принялся за работу, Тед, спустившись вниз за ломиком, улучил минуту, чтобы перекинуться с ним словом.

— Может, мы с тобой и дурни. Том, что не поживились, как те ловкачи, — проворчал он. — Да куда с этим денешься? С нас ведь теперь глаз не спустят и при выходе обшарят с головы до пят. Эх, черт побери, и чего это я разорался — надо бы сначала припрятать кусочек.

У Тома тоже было такое чувство, что они с Тедом опростоволосились. Кто из рудокопов упустил бы подобную возможность — припрятать несколько «образчиков», чтобы как-нибудь потом вынести их из рудника? Мало кто поверит им, что они не засунули чего-нибудь за настил или за старые крепежные балки. Даже как-то неловко признаться товарищам, что они упустили такой случай. А больше всего его бесила мысль, что они сваляли такого дурака, в то время как Большой Боб, Вошь и Эйбл Морган преспокойно набили себе карманы. Хотя, конечно, эти всегда могут сказать, что взяли золото на образец, чтобы показать наверху — какая-де богатая жила.

Том принялся отгребать пустую породу, загромождавшую вход, но неприятное чувство, что он «подкачал» и рудокопы не скажут теперь, что Том Гауг «свой в доску», не покидало его. Да, он оказался в плену у всяких там возвышенных идей, которые, быть может, очень хороши для тех, кто работает наверху, но которым нет места в моральном кодексе рабочего-рудокопа. Тед не терзался сомнениями — честно или нечестно взять кусок золота; его останавливал только связанный с этим риск.

Лэнни Лоу вызвался подняться наверх, чтобы сообщить приятную весть штейгеру.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал десятник. — Я сам поднимусь наверх. А ты оставайся здесь с Эйблом и жди меня. Ну, ребята, — сказал он, оборотясь к Теду и Тому, — смотрите, чтобы все было в порядке. Несдобровать вам, если золото начнет утекать из забоя.

— Насчет меня и Тома Гауга можете быть спокойны, — сказал Тед.

Штейгер, спустившись вниз, и бровью не повел при виде золота. Он прихватил с собой двух навальщиков и велел им собрать наиболее богатую руду в мешки, пересчитать их и отправить на обогатительную фабрику. Забой приказано было очистить — проходка пойдет отныне по новому плану.

— Как тебе это нравится, а? — возмущался Тед, когда они с Томом, претерпев самый беззастенчивый обыск, шагали в одних трусах из раздевалки под душ.

Полицейский агент на руднике мог запустить свою лапу в волосы рудокопу, мог залезть пальцем ему под язык, заглянуть в уши, вывернуть наизнанку его сумку и карманы, вытряхнуть котелок. «Закон охраняет только наш срам», — говорили рудокопы. Раздевать рабочих донага было запрещено, и поговаривали, что кое-кто из самых прожженных ловкачей ухитрялся проводить за нос сыщиков, пряча кусочки золота там, где их нельзя было обнаружить.

Тед был вне себя оттого, что его подвергли унизительной процедуре обыска. Том воспринял ее более спокойно, но его возмущала несправедливость — рабочих обыскивают, а начальство рудника ворует и выходит сухим из воды.

Кровь его кипела при мысли о том, что за счет Теда наживается Лэнни Лоу, что все начальство — сменный мастер, десятник, быть может даже штейгер — уже столковалось и, верно, поделит между собой хороший куш. Немудрено, если рудокоп, который гнет спину за гроши, как они с Тедом, считает себя вправе урвать что-нибудь от своих трудов. И каждому, конечно, приятно сознавать, что, пораскинув мозгами, он может перехитрить проклятых боссов.

А если и накроют с золотом, «в отношении которого есть достаточные основания предполагать, что оно украдено», и засадят за решетку на несколько месяцев — это не кладет пятна на парня в глазах его товарищей — горняков. Никто не придал бы этому значения, думал Том, разве что его мать да жена Теда. По их понятиям, это — позор; если бы кто-нибудь из близких попал в тюрьму за кражу золота, это было бы для них страшным ударом.

Тед был парень осторожный; зарабатывая, как все опытные бурильщики, больше остальных рудокопов, он предпочитал не рисковать, дабы никакой сыщик не мог наделать ему неприятностей. Том знал, что у Теда никогда не возникало искушения попользоваться добытым им золотом, пока он не увидел, как Вошь и сменный мастер набивают себе карманы. Так же было и с Томом. Его не соблазняло это золото, будь оно проклято, пока на него с такой легкостью не покусились другие. Тогда, на какой-то миг, им овладело безрассудное желание схватить и спрятать кусок руды. Теперь он понимал, что Тед был прав, когда предостерег его. Пока они работают над этой жилой, их не оставят в покое. В конце концов приятно сознавать, что ему нечего бояться шпиков, сколько бы они его не выслеживали и не обыскивали.

Том страшился даже подумать о том, какое горе причинил бы он матери, если бы его уличили в краже золота. Да она сгорела бы со стыда! Она привыкла высоко держать голову и честно бороться с нуждой, и Том знал ее отношение к таким вещам. Он был рад, что может с легким сердцем пойти домой, рассказать ей, как Тед напал на богатую жилу, и не бояться встревожить ее своим рассказом.

Том подробно описал матери все, что произошло в этот день, и уловил мимолетный испуг в ее глазах. Она, казалось, спрашивала его без слов: «Надеюсь, ты не натворил глупостей?»

«Нет, мама», — ответил его открытый, честный взгляд.

Салли удовлетворенно рассмеялась.

— Бог с ним, с их золотом, — сказала она, целуя его. — У нас есть то, чего не купишь ни за какие деньги, сынок.

— Что имела в виду? — думал Том, направляясь в свою комнату. Вероятно, сознание своей правоты, которого никто у них не отнимет, и чувство гордости и душевного покоя, которые дает крепкая, дружная семья.

Но ведь жизнь куда сложнее, размышлял Том. Для матери это — ее дом, ее сыновья. Она забывает о тех черных, злых силах, которые свирепствуют вокруг, угрожая разрушить эту маленькую крепость. Нельзя жить, отгородившись от всего, в этом мире, где война, болезни и беспощадная борьба за богатство и власть ввергают тысячи таких же, как она, простых людей в пучину экономических и национальных катастроф.

Глава XII

Дэн и Лал затеяли возню во дворе. До Салли доносились взрывы веселого смеха, когда они тузили друг друга, или, сцепившись, пытались один другого повалить.

— Пусти! Да пусти же, дубина! — кричал Дэн.

— А будешь еще задаваться? — спрашивал Лал.

— Не буду, Лал! Честное слово, не буду, — клялся Дэн, но, вырвавшись из крепких объятий брата и перебежав на другой конец двора, во все горло крикнул: — Хоть на палочке поезжай, а Моппинга я все равно тебе на войну не дам!

У Салли замерло сердце. Уже несколько месяцев на приисках ходили слухи, что в Европе готовится война, но Салли не могла представить себе, что это и ее коснется. Она слышала, как мужчины толковали за столом о «новой кровавой бойне», о том, что событий надо ждать еще в нынешнем году. Салли содрогалась при одной мысли об этом.

Несколько немцев и австрийцев уже исчезли из Калгурли и Боулдера. Сербы, болгары, итальянцы и греки, работавшие на рудниках, собирались кучками и оживленно обсуждали на своем непонятном языке последние новости. Динги — уроженцы Северной Европы и даго — Южной никогда особенно не ладили между собой, и теперь рудокопы говорили:

— Ну, динги и даго только и ждут случая вцепиться друг другу в глотку.

Так это же иностранцы, рассуждала Салли. Немудрено, что они волнуются: ведь дело идет о войне у них дома. Но чтобы это могло коснуться Австралии — их далекого городка и ее лично, — ей и в голову не приходило.

Правда, Лал уже заканчивал курс военного обучения. Последние два года он все каникулы проводил в лагерях, так как по недавно принятому закону каждый юноша обязан был ежегодно проходить лагерный сбор, Дэн тоже изучал в школе военное дело. Но все считали, что военное обучение — это так, на всякий случай, если придется защищать родину. Страх перед растущей мощью Японии заставлял многих мириться с новым законом об обороне.

Салли помнила англо-бурскую войну, когда австралийские войска были отправлены на помощь англичанам. Она помнила, что людей, выступавших тогда против войны, называли в городе предателями и травили, хотя потом все убедились, что эти «предатели» были правы. Динни считал позором участие австралийских горняков в этой войне, развязанной английскими капиталистами, чтобы захватить в свои руки золотые рудники Рэнда.[4]

Неужели и на этот раз, если Англия ввяжется в европейскую войну, австралийских солдат пошлют за океан? И ее мальчикам придется сражаться в их рядах? От одной этой мысли Салли бросало в дрожь.

А как Дэн любит свою лошадку — она ему дороже всего на свете. Не будь он прирожденный ездок, Салли не могла бы спокойно смотреть на то, как он скачет па горячем, необъезженном жеребце. Но Дэн так уверенно сидел в седле, что можно было не тревожиться, глядя, как он носится на своем Моппинге.

Зато вот Лал ничего не смыслит в лошадях. Лал недавно участвовал с Моппингом в военных скачках и, надо сказать, совсем осрамился. Дэн кричал из рядов: «Гляди, голову ему оторвешь!» — ив публике, конечно, подхватили эту шутку. А потом как все гоготали и смеялись над бедняжкой Лалом, когда Моппинг понес и сбросил его наземь. До сих пор Лал тренировался на одной из лошадей Морриса — смирной кляче, годной лишь на то, чтобы тащить похоронные дроги. Но теперь он то и дело брал у Дэна коня, платил за его корм и даже собирался его купить. Очевидно, он думает, что в случае войны понадобятся кавалерийские эскадроны, как это было в бурскую кампанию.

Когда Лал пришел домой обедать, перед тем как отправляться на неделю в лагеря, у Салли защемило сердце. Он был в военном мундире и фетровой солдатской шляпе, только что вычищенные ботинки блестели, как зеркало. Вид у него был молодцеватый и щегольской. Он очень гордился своей нашивкой на рукаве, держался прямо, как настоящий солдат, ходил, развернув плечи и печатая шаг, точно на параде. Салли первый раз видела его в военной форме. Да разве он знает, какая ужасная вещь война, с грустью думала бедная мать.

После обеда, покончив с мытьем посуды, она присела в гостиной за шитье, пока Дэн готовил уроки. Он сидел, широко расставив локти, навалившись грудью на стол, — ворчал, вздыхал, ерошил свои густые рыжеватые волосы, то и дело поглядывал на мать, как бы надеясь услышать от нее хоть слово поощрения.

Дэн и сам как необъезженный жеребенок, размышляла Салли, хоть и старается учиться, чтобы не огорчать ее. А у самого одно на уме — как бы скорей на лошадь да удрать в заросли. Она так надеялась, что он станет учиться дальше, поступит в сельскохозяйственный колледж, чтобы подготовиться к тому пути, который он избрал для себя в жизни, — будет со знанием дела обрабатывать землю. Но, как видно, ничего из этого не выйдет.

Дэна интересовали только лошади. Он рыскал по пастбищам, любил поболтать с гуртовщиками и скотоводами и при всяком удобном случае помогал им. По внешности он ничем не отличался от других подростков на приисках: такой же худой и загорелый, с золотисто-рыжей, как у Морриса, гривой и блестящими карими глазами, полными мальчишеского задора; только вот эта его страсть к лошадям и коровам — откуда она у него? Занятно, мелькало в голове у Салли, — можно подумать, что Дэн пошел в ее отца или что тут сказалось ее влияние: годы, проведенные в родительском доме, верно, не прошли для нее бесследно.

— Расскажи, мамуля, как ты была маленькой, — часто просил он, когда был совсем еще карапузом.

Дэну никогда не надоедало слушать рассказы о своем дедушке, одном из пионеров, разведывавших Юго-Запад, и о Ворринапе с его обширными выгонами и усадьбой, выходящей на пологий берег реки, окаймленной девственными эвкалиптовыми лесами. Сколько у дедушки было скота? А сколько лошадей на ферме? И кто там теперь хозяйничает? Дэн засыпал мать вопросами о ее родных местах.

— Эх, до чего же мне охота поехать туда, мама!

Он так часто говорил об этом, что и Салли затосковала по родной стороне — лесистому краю, где прошло ее детство.

— Непременно соберемся как-нибудь и съездим в Ворринап, — пообещала Салли.

— Неужели ты ни разу не бывала там, с тех пор как поселилась на приисках? — спрашивал Дэн.

— Нет, дорогой, — отвечала Салли. — Видишь ли, отец с матерью рассердились на меня, когда я ушла из дому, чтобы выйти замуж за твоего папу. Они не хотели меня больше видеть.

— Ах ты моя бедняжка!

Салли улыбнулась при мысли, что в глазах Дэна это было равносильно изгнанию из рая.

— Сейчас они, небось, раскаиваются и хотят тебя видеть, — обнадежил он Салли.

— Твои дедушка с бабушкой умерли. Хозяин Ворринапа теперь Боб, твой дядя Боб, и он будет очень рад, если мы навестим его.

Салли было стыдно сказать Дэну, что она уже много лет ничего не знает о Ворринапе. Не знает, там ли еще брат и кто теперь ведет все хозяйство. С тех пор как умерли отец и мать, она ничего не знала о сестрах, слыхала только, что Сесили и Грейс вышли замуж, но какова судьба Фанни и Филлис — она понятия не имела. Салли оправдывала себя тем, что слишком поглощена была собственными делами, настолько поглощена, что все остальное на долгое время перестало для нее существовать. Когда дети были маленькие, она всецело была занята ими. Эти вечные хлопоты по дому! Так незаметно и пролетели годы.

Ей даже не верится, что мальчики уже выросли и все, за исключением Дэна, стали на ноги. Теперь на ней лежала забота помочь и ему найти свое место в жизни. И, пожалуй, нечего заставлять его держать экзамены, раз он решил сделаться гуртовщиком и скотоводом.

Салли вздохнула и бросила взгляд на крепкую юношескую фигуру сына, склоненную над учебниками. Дэн неплохой мальчик, говорила она себе: ведь вот как он усердно долбит английскую историю и литературу, хотя у него сердце не лежит к этим предметам. «Маменькин сынок!» — сказал про него как-то Дик. И нечего греха таить, Дэн всегда умел добиться своего. Он знал, как к ней подойти, лучше любого из братьев. Должно быть потому, что он у нее последыш и его не приходилось держать в узде, как старших сыновей, которые росли вместе; да и времени тогда у нее не было заниматься ими как следует, объяснять, почему одно можно, а другое нельзя.

Пожалуй, она была чересчур строга, думала Салли. Зря она заставляла сыновей ходить по струнке. Дик, Том и Лал даже и сейчас стараются свято соблюдать установленный в доме порядок. Дэн же, наоборот, необыкновенно беспечен. И все же ее связывало с младшим сыном очень теплое чувство, точно у них была своя тайна — Ворринап, — в которую не посвящен никто другой. То, что она выросла на скотоводческой ферме и умела сгонять в табуны лошадей на горных пастбищах далекого Юга, то, что она лихо ездила верхом и даже объезжала молодых лошадей, — все это неизмеримо возвышало ее в глазах Дэна. Он гордился ею и считал ее докой по этой части.

Дэн хотел весной бросить школу, и Салли чувствовала, что бесполезно удерживать его, а затем на целых два года посылать в колледж, раз это ему не по душе. Надо постараться создать ему такую жизнь, к какой он стремится, и, во всяком случае, исполнить свое давнее обещание и съездить с ним в Ворринап.

И это было бы не трудно осуществить, не повздорь она с Пэдди Кеваном. Теперь, когда Салли лишилась денег, которые он платил ей за стол и квартиру, ей уже не удастся ничего отложить. Впрочем, у нее есть небольшие сбережения — те, на которые она рассчитывала послать Дэна в сельскохозяйственный колледж.

Раз эти деньги не понадобятся Дэну на учение, она вполне может истратить их на него же — пусть мальчик отдохнет, как ему давно хотелось. Что за удовольствие будет поехать вместе в Ворринап! В какой восторг пришел бы от внука дед, узнав, что мальчик всей душой тянется к Ворринапу, тогда как его собственный сын, Боб, только и думал, как бы вырваться оттуда. Жизнь в этой лесной чащобе отнюдь не прельщала ее старшего брата, когда он, окончив школу, вернулся домой. С какой радостью он ухватился бы за возможность учиться в университете; но он должен был помогать отцу, а после его смерти взять на себя заботу о матери и сестрах.

Бедняга Боб, как жестоко обходится жизнь с людьми! Салли надеялась, что Дэну никогда не придется заниматься тем, к чему у него душа не лежит. Возможно, он будет даже полезен Бобу, и Боб будет только рад, если Дэн поселится у них. Салли представила себе, как Дэн хозяйничает в Ворринапе. От этой картины, которую она увидела, точно наяву, у нее даже дух захватило и забилось сердце, как будто это и в самом деле могло случиться.

— Знаешь что, Дэн, — сказала она сыну, очнувшись от своих размышлений и стараясь говорить по обыкновению ровно и спокойно. — Я собираюсь написать тете Фанни, что нам хотелось бы навестить их во время школьных каникул.

Глаза Дэна загорелись.

— Неужели ты и вправду надумала поехать, мама? — спросил он, задыхаясь от счастья.

— Погоди радоваться, — предупредила его Салли. — Ведь мы еще не получили приглашения; да, кроме того, надо отпраздновать свадьбу Дика. И потом, если будет война…

Дэн кивнул.

— Понимаю, нельзя же уезжать, когда Лал…

— Неужели он пойдет? — воскликнула Салли дрожащим голосом.

— Конечно, пойдет, мам, — беспечно отвечал Дэн. — Я бы сам пошел, будь я постарше.

— Не смей говорить таких вещей! — прикрикнула на него Салли. — Ты понимаешь, что значит война, Дэн? Сотни молодых людей — таких, как наш Лал, — станут убивать друг друга. Сколько раненых будет в страшных муках лежать на полях сражений и в госпиталях…

— Верно, мама, я и не подумал об этом. — Лицо Дэна омрачилось. — Но полковник де Морфэ говорил…

— Так он уже полковник? — спросила Салли, не поднимая глаз от шитья. — Однако он не теряет времени даром, всюду умеет устроиться.

— Лал говорит, что он уже несколько лет служит в ополчении, а недели две назад появился у них в лагере в чине полковника. Набирал людей для кавалерийского полка.

— Ну, так что же сказал Фркско? — нетерпеливо спросила Салли.

— Он сказал, — ответил Дэн, радуясь случаю блеснуть своей осведомленностью, — что Германия поддерживает Австрию, и Англии придется либо разбить Германию, либо расстаться со своими колониями. Может быть, даже с Австралией.

— Не верю я этому, — заявила Салли. — И вообще — откуда ты знаешь, что и как он говорил?

Дэн просиял.

— Его машина завязла в грязи на дороге, как раз когда мы выходили из школы. Ребята и давай подсмеиваться: «Почем, мол, драндулетик?» А один говорит: «Не сбегать ли нам, мистер, за стариной Шэком? Пусть приедет на своей лошадке и вытащит вас».

У старика Шэка, известного в городе пьяницы, была лошадь и тележка, на которой в редкие дни протрезвления он разъезжал по окраинным улицам, собирая всякий хлам.

Салли улыбнулась, представив себе, как Фриско сидит в своей новенькой машине, которой он так гордился, и мальчишки насмехаются над ним.

— Ну, а мы с Ниппером, — продолжал Дэн, — решили помочь ему, авось прокатит потом. Подошли к нему, Ниппер и говорит: «Может, помочь вам, сэр?»

«Разумеется! — сказал полковник де Морфэ. — Становитесь все сзади и толкайте машину». Мы мигом собрали ребят и принялись толкать что есть мочи, пока мотор снова не заработал.

«А ну, прыгайте!» — закричал полковник де Морфэ. Мы залезли в кузов, и он прокатил нас по всему городу, мам.

Как это похоже на Фриско, подумала Салли, — насажать полную машину ребят, чтобы все видели, какое у него доброе сердце! Правда, для многих из них это было настоящее событие: ведь, пожалуй, они отроду не ездили в машине.

— Я захватил место как раз рядом с ним, — продолжал Дэн. — Он меня и спрашивает: «Как тебя зовут, мальчуган?» — «Дэнис Гауг», — говорю. «Вот как? — сказал он и засмеялся. — Кланяйся маме и скажи, что я жду ее в гости на новогодний вечер».

Салли зарделась, глаза ее блеснули.

— Какая наглость! — с сердцем воскликнула она.

— А почему, мам?

Мать опустила глаза под открытым, пытливым взглядом сына.

— Видишь ли, мистер де Морфэ был нашим другом, давно еще, в Хэннане, — в замешательстве пояснила она. — Но я не могу ему простить, как он поступил с Диком в Сиднее.

— А он плохо с ним поступил? — спросил Дэн.

— Очень, — сердито отозвалась Салли. — Взял и уволил без всякого предупреждения. Пусть Дик сам на это напросился, но Фриско знал, что у него нет ни пенса за душой. Дику тогда пришлось изрядно намыкаться, пока он добрался до дому.

— А я и не знал этого. Понятия не имел, что он так обошелся с Диком, — пробормотал Дэн. — Я бы не полез в его проклятый автомобиль, если б знал, мам.

— Ну, а что еще говорил мистер де Морфэ? — уже спокойнее поинтересовалась Салли.

— Он сказал еще, что, если будет война, ему, возможно, придется продать машину. Он и чин полковника получил оттого, что на войну пойдет. Говорит, что он старый вояка — когда-то в Мексике служил солдатом.

— Не дай бог, если начнется война и такие люди, как Фриско, будут руководить ею! — воскликнула Салли.

Когда Моррис вернулся домой, Салли подала ему чай и за столом завела разговор о войне. В городе столько слухов… Как он думает, будет война или нет?

По всей видимости, будет, ответил Моррис. И поскольку Англии придется вступить в нее, то, следовательно, и Австралии тоже. Создавшееся положение сильно тревожило Морриса. Впервые за много лет он рассуждал как англичанин — вспомнил, что когда-то был солдатом. Об атом не знали даже его сыновья. Моррис никогда не рассказывал им ни о своем доме, ни о своих близких, вообще ни о чем, что было связано с его жизнью на родине. Но сейчас Салли чувствовала, что на него нахлынули воспоминания.

Когда они легли, Моррис заметил, что он уже, конечно, стар, чтобы воевать. К тому же его в свое время выгнали из полка. И тут он впервые рассказал ей, что заставило его уехать в Австралию: он продулся в карты и, чтобы заплатить долг, взял деньги из кассы спортивного клуба своего полка. Его разжаловали и выслали на поселение в колонии, с тем что со временем, искупив свою вину, он вернется домой.

После смерти отца Моррис потерял всякую связь с сестрами и братьями. Да ему и не хотелось ее возобновлять: кому он нужен там в Англии? И все же ему было горько сознавать, что он, мужчина, не пойдет защищать свою родину, если начнется война. Только это, казалось, и волновало Морриса.

— Но ведь, случись война, Лал ни за что не усидит дома, — в отчаянии сказала Салли. — Боже, Моррис, что мы будем делать, если Лалу придется участвовать в этой драке?

Она тихо всхлипывала на плече у Морриса, пока он не уснул. Сама она долго не могла сомкнуть глаз. Ей уже слышались отдаленные раскаты кровавой грозы, готовой разразиться над миром. Весь следующий день, что бы она ни делала, мысли ее были заняты только этим. Она забыла обо всех своих незначительных треволнениях: о Томе и о новой богатой жиле, обнаруженной в его забое, о Пэдди Кеване и его возмутительном поведении.

Пэдди намекнул, что, поскольку он съезжает в субботу, она должна выстирать и заштопать ему все накопившееся за неделю белье. И вообще она никогда не отстирывает его носки.

Ноги у Пэдди потели, и от носков всегда ужасно пахло. Салли никогда не стирала их вместе с носками мальчиков и Морриса. Все эти годы для нее было пыткой стирать их. Когда она подходила к лоханке, где они отмокали, ее начинало тошнить, и только усилием воли она заставляла себя погрузить руки в вонючую воду и мыть и оттирать носки Пэдди.

— Я не буду стирать ваше белье за эту неделю, Пэдди, — спокойно сказала Салли. — Отдайте его в прачечную.

— Кажется, я заплатил вам сполна, — огрызнулся Пэдди. — Я считаю, что вы обязаны выстирать его. А не то потрудитесь вернуть мне пять шиллингов из тех денег, что я дал вам за пансион.

— Получайте ваши пять шиллингов, — сказала Салли, вручая ему деньги. — Только никогда вам не расплатиться со мной, Пэдди, даже за половину того, что я для вас делала.

— Думаете таким манером выклянчить у меня побольше? — не без издевки спросил Пэдди.

— Вон из моей кухни! — приказала Салли. — Довольно с меня и вас и ваших гнусностей, Пэдди Кеван. Не хочу больше ни видеть вас, ни иметь с вами дело.

Пэдди повернулся и неуклюже направился к выходу, угрюмо бросив на ходу:

— Как бы вы не передумали, миссис Гауг!

Глава XIII

В субботние вечера на каждом перекрестке в Калгурли и Боулдере, у каждого кабачка собирались горожане, молодежь и старики. Они обсуждали результаты скачек, делились свежими новостями. Раз в две недели по субботам выдавали деньги, и кабаки ломились от мужчин, а магазины — от детей и женщин, у которых в кошельке опять зазвенели монеты.

Какими оживленными и суетливыми выглядели раскинувшиеся по равнине городишки! На главных улицах толпились по-праздничному одетые мужчины, женщины и дети. Тарантасы, двуколки и рессорные экипажи заполняли широкие мостовые, кое-где к столбам были привязаны лошади, изредка проносились даже автомобили, как доказательство того, что городские тузы не отстают от века. Но в эти решающие месяцы 1914 года не одни только скаковые новости занимали всех — слухам о грозящей войне уделялось не меньше внимания. Правда, говорилось о ней вскользь, между прочим. Только у кабачков, принадлежащих иностранцам, да в винных погребках собирались кучками и оживленно толковали между собой греки, итальянцы, сербы, болгары и выходцы из Македонии.

Салли и Мари в праздничные дни получки любили потолкаться вдвоем по магазинам. Так весело было, смешавшись с толпой, бродить по улицам, глазея на товары, выставленные в витринах на соблазн женскому сердцу и на погибель кошельку. У рудокопов и их жен был обычай погулять в субботу вечерком по улицам, заглянуть то в один, то в другой бар, пропустить рюмочку, а потом засесть с друзьями где-нибудь в пивной. И вот Мари и Салли выбрали для себя один кабачок. Сделав покупки, они заходили в бар рядом с бывшим участком Пэдди Хэннана на Призе и там выпивали по кружке пива.

Заведение это было довольно захудалое, хотя чистенькое и тихое. В задней комнате, так называемом «Дамском зале», они часто встречали своих старинных приятельниц, с которыми дружили чуть ли не с первых дней жизни на приисках. Так приятно было, освободившись от покупок, отдохнуть немного, прежде чем пускаться в обратный путь. К тому же кружка-другая пива приводила их в отличное настроение. А если случалось, что Моррис или Динни заставали их за этим занятием и потом принимались шутить по поводу их «субботнего кутежа на Призе», у них было на что сослаться в свое оправдание: дочь Терезы Моллой, Аделаида, вышла замуж за хозяина этого бара, Билла Фезерса, и теперь Тереза частенько приходила к Аде и помогала ей со стряпней.

Ада обслуживала «Дамский зал» и помогала мужу в баре; она была всегда очень рада, когда к ней заходили миссис Гауг и мадам Робийяр, старинные приятельницы ее матери.

Завидев их, она принималась усиленно суетиться:

— Что-что, а уж кружки у нас чистые, можете не сомневаться, — весело говорила Ада. — Случается, зайдет человек выпить, а на губах у него страшенная язва. Для таких у меня особая кружка. Я ее в карболке полощу. В других местах так не делают.

— О-ля-ля! — воскликнула Мари. — Ты нас убедила, Ада. Всегда будем кутить только у тебя!

— Господи помилуй, да никак это миссис Гауг! — произнесла высокая сухопарая женщина, одиноко сидевшая за столиком в углу, когда Ада поспешно вышла из комнаты за пивом для Салли и Мари.

— А, это вы, миссис Галлахер! — воскликнула Салли, узнав в этой крепкой пожилой женщине свою давнишнюю знакомую Сару-Господи Помилуй, как прозвали ее в былые дни. — Давненько мы не видались. Как поживаете?

— Отлично, — медленно сказала миссис Галлахер, — особенно когда опрокину кружечку-другую. Вот только ревматизм совсем замучил, да и без старика своего скучаю.

— И в самом деле, вы ведь очень дружно жили. Ни на один день, помню, не расставались: стоило где-нибудь начаться золотой лихорадке — и вы оба тут как тут.

— Что правда, то правда, — согласилась старуха. — Господи, да Сэнди пропал бы без меня! Я лучше его и край знала и на разведку лучше ходить умела. Хороший он человек был, Сэнди, ничего не скажешь. И капиталец мне в банке оставил — я бы и сейчас жила припеваючи, если б не этот прохвост Чарли Квартермен.

— Это Кварц-Обманка, что ли?

— Он самый, — угрюмо подтвердила миссис Галлахер. — Никогда, детка, не выходите второй раз замуж. И ни за что не позволяйте чужому мужику распоряжаться вашими денежками.

— Об этом можете не беспокоиться, — пообещала Салли.

— Вот и бросил меня теперь этот самый Кварц-Обманка, — с хриплым смешком продолжала Сара. — А уж ругал — последними словами — за то, что я не хотела сказать, куда золотишко припрятала. «Ах ты шлюха проклятая!» — кричит. «Это я еще могу стерпеть, — говорю я, — но если ты еще раз посмеешь назвать меня грязной старухой, я тебе голову оторву». А он и назови. Ну, я его и трахнула, Схватила горшок с цветком да как запущу ему в голову! Он повалился, а кровь так и хлещет, точно из прирезанной свиньи. Кругом на полу черепки валяются! Тут прибежали соседи и отвезли его в больницу.

— Mon Dieu![5] Он умер? — спросила Мари, еле переводя дух от ужаса при мысли, что она и Салли разговаривают с убийцей.

— Умер? Как бы не так — умрет он, обманщик этакий! — со злостью сказала Сара-Господи Помилуй. — Живет себе в свое удовольствие — зато ко мне уж больше ни ногой.

Она подняла большую стеклянную кружку и с сожалением принялась ее разглядывать: в ней было пусто.

— Выпейте со мной еще кружечку, — предложила Салли, видя, что та только этого и ждет.

— Что ж, не откажусь, — милостиво согласилась миссис Галлахер.

— Пожалуйста, Ада, принесите всем еще по кружке, — распорядилась Салли, когда Ада вошла, неся пиво, заказанное Мари.

Ада схватила пустую кружку миссис Галлахер и поспешно выбежала из комнаты.

— Хорошая девушка эта Ада, — пробормотала Сара-Господи Помилуй, словно думая вслух. — Не то что эти ветрогонки-подавальщицы в баре — знает, как надо обращаться с давними старателями. Была еще одна девушка, которая очень нравилась нам с Сэнди. Когда, бывало, придет охота выпить, мы с ним ходили только в гостиницу «Солнце», где она работала. У нее была такая хорошенькая головка с целой копной каштановых кудрей. Когда она сушила их после мытья, они окутывали ее, точно плащом, — она даже специально их мыла, чтобы мы могли полюбоваться. Ребята прозвали ее «Верная» после одних скачек, когда разыгрывалась мельбурнская чаша. Лошадь под этой кличкой получила тогда приз — вот ребята и прозвали так ту девушку, они считали ее верным выигрышем.

— Эй, мамаша, как дела? — Две женщины вошли в зал и уселись за столик неподалеку от миссис Галлахер.

— Я вас не знаю, — с неподражаемым высокомерием ответила Сара-Господи Помилуй, — но знаю, что вашей мамашей никогда не была.

Вновь прибывшие — миссис Плэш, маленькая бойкая женщина, и миссис Грин, толстое, веселое существо без определенных занятий, — добродушно рассмеялись.

— Да что вы, миссис Галлахер, мы с же с вами знакомы!

Рози Энн Плэш и Эмилия Грин были хорошо известны в округе. Эти дамочки то и дело попадали в участок за то, что, будучи под градусом, мешали полицейским исполнять свои обязанности. Мари и Салли кивнули им в знак приветствия. Женщины, в течение многих лет постоянно встречавшиеся на приисках, не нуждались в представлении друг другу.

Миссис Плэш и миссис Грин продолжали начатый разговор.

— «Во всяком случае, я всегда держала себя достойно», — заявила я ей, — сказала миссис Плэш. — «Достойно? — говорит она. — А что это значит?» — «Ты не знаешь, что значит достойно? — спрашиваю я. — Это значит работать вовсю, чертовски много, как вот я, например, зарабатывать себе на жизнь и плевать на все разговоры о том, с кем ты спишь и что пьешь. Вот что я называю жить достойно», — сказала я.

— Правильно, — согласилась миссис Грин. — Люди подобного сорта понятия не имеют, что значит работа.

В эту минуту вернулась Ада с пивом. Она расставила кружки по столикам, и Сара жадно прильнула к пенящемуся напитку.

— Приятно посмотреть на дамочку за доброй кружкой пива, — хихикнула миссис Плэш, разглядывая на свет свое пиво. — Сдуй пену и валяй до дна, как говорят наши ребята!

— Смотри не захлебнись, — ответила миссис Грин.

Мари и Салли чокнулись.

— Смотри не захлебнись, моя хорошая! — шепнула Салли, пригнувшись к Мари.

— Да что ты, Салли. Как можно! — засмеялась Мари. — Что я, враг себе, что ли?

Немного разгоряченные двойной порцией пива, продолжая смеяться, они принялись собирать свои покупки, намереваясь идти домой, как вдруг на пороге комнаты показался полковник де Морфэ.

— Хэлло! — обрадованно воскликнул он, направляясь к ним. — Какого черта вы тут делаете? Вот это называется повезло! Я забежал на минуту по делу к Биллу Фезерсу, и Ада сказала мне, что у нее знатные гостьи. Садитесь! Садитесь! Мы должны выпить вместе.

— Но мы уже уходим, — возразила Мари.

— Ерунда, — рассердился Фриско. — Старым друзьям не полагается удирать при встрече.

Он выглядел чрезвычайно бравым и элегантным в своей новой форме.

— К тому же у меня есть для вас интересные новости, — добавил он, бросив взгляд на смущенную Салли, словно желая удостовериться, захочет ли она с ним разговаривать.

— Ну что ж, — сказала она. — Присядем на минутку, но пить я больше не буду.

— Она не хочет пить со мной! — с притворным негодованием воскликнул Фриско, обращаясь к Мари. — Но, может быть, вы поддержите компанию, мадам Робби?

— Нет, благодарю вас, — мягко ответила Мари. — Я уже и так слишком много выпила.

— Я тоже, — заявил Фриско. — Но виски выпью еще. Эй, Ада, Ада! — позвал он.

Ада стремглав прибежала на зов, и Фриско заказал себе виски. Он сел и, перегнувшись через стол, в упор посмотрел на Салли.

— Где же ваши новости? — нетерпеливо спросила она.

— Новости? Ах, да, новости! — расхохотался Фриско. Он упомянул о них только для того, чтобы задержать Салли и Мари, и теперь не знал, что им рассказать.

— Что-нибудь насчет войны? — с опаской спросила Салли. — Война будет?

— Безусловно, дорогая, — с самым серьезным видом ответил Фриско и тут же рассмеялся, вспомнив, о чем он может им сообщить. — Но у меня для вас совсем другие вести. Одна, осмелюсь сказать, старая ваша знакомая вернулась в Калгурли. Хотите знать кто? Лили!

Салли ждала подвоха. Ей были знакомы эти искорки в его глазах и насмешливые нотки в голосе.

— Мадам Малон? — спросила Мари.

— Она уже давно не мадам Малон, — заметил Фриско. — Она просто Лили и опять работает с Бэлл.

— Comment?[6] — в ужасе воскликнула Мари. — Что случилось с pauvre Lili?[7]

— И в самом деле бедняжка, — согласился Фриско. — Ей очень не повезло. Говорят, незадолго до смерти ее Поль окончательно прогорел со своими спекуляциями. Братья пришли к нему на помощь и — прикарманили все его акции. Ну и обобрали Лили до нитки, так что пришлось ей вернуться к прежней жизни. А она, естественно, не так уж молода, и дела у нее шли из рук бон плохо. Вот она, должно быть, и написала Бэлл о своих злоключениях, и Бэлл выслала ей денег на дорогу. Вы ведь знаете, у Бэлл теперь собственное заведение, и Лили говорит, что она «так счастлива, так счастлива быть снова с друзьями!»

Мари и Фриско перешли на французский язык; Салли слушала их, не понимая всех тонкостей разговора, но чувствуя, что Мари не нравится то, как Фриско преподнес им эту историю. Мари, очевидно, считала, что он сделал это умышленно, чтобы смутить их. А Фриско, вероятно, протестовал: ему, мол, это и в голову не приходило. Он налил себе из бутылки, стоявшей перед ним на столе, уже вторую или третью стопку чистого виски.

— Ведь я боготворю Салли! Вы знаете, мадам Робийяр, как я ее люблю. Всю жизнь любил! — сказал он, внезапно переходя на английский язык. — Я не способен огорчить ее.

Пораженная, не в силах выговорить ни слова, Салли молча смотрела на него. Безудержная страсть, которая когда-то вспыхнула в их сердцах, снова налетела на нее, словно ураган сметая все на своем пути. В эту минуту она забыла обо всем, кроме того, что он тут, с нею.

— До чего же она сейчас хороша, бог мой, до чего хороша!

Мари оторопело слушала Фриско. Переведя взгляд на Салли, она с не меньшим ужасом увидела, что та смотрит на него широко раскрытыми глазами, должно быть совсем потеряв голову, как и он.

— Я не могу забыть вас. Салли. Что бы я ни делал, вы всегда со мной! — голос Фриско звучал хрипло и невнятно. — Я был женат, дважды женат… Годы идут, мы оба постарели, но я по-прежнему без ума от вас. Неужели мы никогда не соединимся? Неужели никогда, до самой смерти, не сможем без помех любить друг друга?

— Замолчите, — с яростью прошептала Мари, — вы привлекаете внимание.

Она окинула взглядом женщин, сидевших в комнате: внешне они, казалось, были заняты своими разговорами, на самом же деле — навострив уши, прислушивались к тому, что говорил полковник де Морфэ.

— Плевать мне на них! — чуть ли не закричал Фриско. — Да пусть хоть весь мир об этом узнает — мне-то что?

Словно стряхнув с себя дурман, Салли быстро собрала свертки с покупками и поднялась.

— Полковник де Морфэ пьян, — спокойно сказала она. — Пойдемте, Мари.

Она направилась было к двери, но Фриско сорвался с места и загородил ей путь.

— Я не пущу вас, Салли, вы не можете так уйти, — воскликнул он. — Ответьте на мой вопрос.

— Не троньте меня! — глаза Салли сверкнули. — Мой ответ тот же, что и всегда.

И, зашуршав юбками, Салли поспешно вышла из комнаты. Фриско с жестом отчаяния повернулся к Мари.

— Ради бога, объясните вы ей, что я вовсе не хотел ее обидеть. — Он тяжело опустился на стул. — Просто я так обрадовался этой встрече и не мог удержаться, чтобы еще раз не объясниться с ней.

Мари была близка к истерике, когда догнала Салли по дороге к Маритане. Несколько собранных палаток да кучи мусора еще указывали на то, что здесь когда-то был лагерь старателей. День клонился к вечеру, и солнце заливало ярким светом развороченные красноватые склоны кряжа. Небо и над головой и вдали — до самого горизонта — было нежного, бледно-голубого цвета, как яйцо дикой птицы.

Гнев у Салли прошел. Когда Мари поравнялась с ней, она стояла, охваченная воспоминаниями, которые вызвали в ней эти места. Мари не знала, плакать или смеяться над этой идиотской сценой в баре. Но то, что она услышала от Салли, удивило ее куда больше, чем все сказанное Фриско.

— Он дьявол! Я ненавижу его, — в смятении чувств воскликнула Салли. — Но как я жалею, Мари, что не послушалась своего сердца много лет назад.

Глава XIV

Когда Салли к вечеру пришла домой, комната Пэдди Кевана была уже пуста. Динни сообщил ей, что Пэдди вернулся из Кэмбэлли, собрал свои пожитки, сложил их на тележку и уехал. В доме никого не было, и потому, заслышав какой-то грохот и стук молотка, Динни отправился поглядеть, что происходит. Оказалось, это Пэдди заколачивал ящик; он ужасно торопился.

— Я еле удержался, чтобы не крикнуть ему вслед, как мальчишка: «Дурная трава с поля вон», — рассказывал Динни, посмеиваясь своим милым булькающим смешком. — Но все-таки не крикнул, миссис. Только сказал ему: «До свиданья, Пэдди!» А он говорит: «До свиданья, Динни». Тут старик Шэк тронул свою лошадку, Пэдди вскочил на передок с ним рядом, и они уехали.

— Ну, плакать по нем я не буду, — заявила Салли и принялась готовить чай.

Динни развел огонь, и вскоре чайник закипел. По субботам, прежде чем уйти из дому, Салли заранее приготавливала все к обеду. Суп стоял в печке, овощи уже были нарезаны, оставалось только бросить их в кастрюлю, а бифштекс побить и надеть на рашпер.

— Говорят, что про наш город идет дурная слава, — пустился в рассуждения Динни. — А вот скажите-ка, много ли на свете таких мест, где можно уйти на весь вечер из дому и оставить окна и двери открытыми?

— Думаю, что немного, — сказала Салли.

— Я тут как-то зашел на почту в Фимистоне и разговорился с мистером Тумбси, — продолжал Динни. — Он уверяет, что таких честных ребят, как рудокопы и рабочие Боулдера, на всем свете не сыщешь — никто лучше их не относится друг к другу, а особенно к тем, у кого жена и куча ребят. Это они только с важными господами так обходятся — нет-нет да избавят их от кусочка золота.

— Кому это и знать, как не ему, — рассеянно проронила Салли. Она все еще не могла опомниться после встречи с Фриско, и сейчас раздумывала о том, что скоро их разговор станет достоянием молвы.

— Еще бы, особенно после того, как этим летом он сам чуть не пострадал. — Динни явно не желал умолкать. — После получки сотни рабочих приходят к нему отправлять переводы своим женам и матерям, и вечером он отвозит в банк уйму денег.

Салли изо всех сил старалась слушать, но в голове у нее неотвязно вертелось: «Что скажут мальчики, если узнают? Как отнесется к этому Моррис, если до него дойдут слухи?»

— Так вот, значит, как-то под вечер, когда Тумбси отправился в банк с тремястами пятьюдесятью фунтами в своей маленькой кожаной сумке, поднялся сильный ветер с пылью — настоящий ураган, — продолжал Динни. — Когда Тумбси садился в трамвай, вагон, как на грех, дернул, сумка выскользнула у него из рук и раскрылась. Пока удалось остановить трамвай да пока он спрыгнул, все бумажки разлетелись в разные стороны. А тут еще перед самым его носом проехал какой-то велосипедист, соскочил со своей машины, сгреб несколько кредиток — и поминай как звали.

Ну что ж, Тумбси ничего не оставалось, как бегать да ловить свои бумажки. Собрал он таким образом всего фунтов двадцать и был сам не свой от горя, когда вернулся к себе на почту. О возмещении недостачи нечего было и думать — оставалось только ждать, когда его выставят. Ветер, конечно, разнесет его денежки по всему городу, и всякий, кто их поднимет, будет считать, что это ему с неба свалилось. Однако благодаря очевидцам о случившемся вскоре узнали в городе, и весь вечер и всю ночь к мистеру и миссис Тумбси приходили рудокопы и их дети и приносили деньги. Какой-то старикан принес ему сорок фунтов — нашел, говорит, у себя на птичнике: бумажки прибило ветром к проволочной загородке. Таким образом Тумбси собрал триста тридцать фунтов. Тот тип на велосипеде увез, должно быть, всего фунтов двадцать. Так ведь он и не наш, не приисковый! А потом рудокопы сложились и собрали Тумбси сколько недоставало.

— Да, никто так не выручит в беде, как они, — улыбнулась Салли; в глазах ее загорелись отсветы бушевавшего в печке огня.

Она позвонила в колокольчик, и постояльцы стали собираться в столовую. Динни помогал ей подавать. Они уже заканчивали обед, когда мальчики вернулись с купанья. Вскоре появился и Моррис.

Придется им немного подождать, пока она освободится, сказала Салли, очень довольная, что вся семья будет обедать вместе.

Разумеется, Моррис начал с того, что «над Европой сгущаются тучи войны», а Динни принялся расспрашивать о «золотой кладовой», которую Том и Тед Ли отрыли на Боулдер-Рифе. Том рассказал, что сыщики так и следят за тем, чтобы ни один рудокоп ничего не вынес из забоя. У Дика, Лала и Дэна тоже было чем поделиться с Динни. Все они ужасно обрадовались, узнав, что Пэдди, наконец, съехал.

Салли почувствовала, что позорное происшествие в баре перестало ее волновать, стоило ей очутиться о кругу семьи и послушать, как весело и беззаботно болтают ее сыновья, подтрунивая друг над другом и над Динни и как Динни отвечает им тем же, то и дело вставляя какую-нибудь историйку, над которой первый же и смеется.

— Как-то раз приехал отец Райен в Кэмбэлли. — принялся рассказывать Динни, — а ребятишки там — совершенные дикари: ни одного священника никогда в глаза не видали. Вот зашел его преподобие к одной женщине — муж ее работает на Упорном, а сама она живет в хибаре у большой дороги с полдюжиной сорванцов. Тут как раз один из них и прибеги домой.

«Сколько тебе лет, плутишка, девять или больше?» — спрашивает священник.

«Девять, мистер», — отвечает мальчишка.

«Не зови меня «мистер», — говорит священник. — Зови меня «отец».

«Хорошо, мистер», — говорит мальчишка.

«Ты должен называть его отцом, Джимми», — говорит мать.

«Еще чего! — говорит мальчишка. — Какой он мне отец? Мой папка — парень первый сорт, на Упорном работает!»

Мальчики рассмеялись и тут же принялись болтать. Только у Морриса вид был озабоченный и удрученный. «Не оставил ли Пэдди мне записки? — спросил он. — Или, быть может, велел что-нибудь передать?» «Нет, — ответил Динни, — Пэдди ничего не оставлял». Моррис явно сердился, что Салли не было дома, когда Пэдди уезжал.

— А для чего я, собственно, была тут нужна, Моррис? — спросила она резко. — Пожелать ему счастливого пути — скатертью, мол, дорога, что ли?

— Ну зачем же? — Моррис даже не улыбнулся. — Но ведь можно было расстаться по-хорошему.

После ужина Динни и Том отправились на митинг в Рабочий клуб. Дик собирался с Эми на танцы, а Дэн в Лал пошли побродить по городу, как они всегда делали в субботу. Моррис сел в гостиной почитать газету.

Вымыв посуду и убрав ее в шкаф, Салли достала вязанье и уселась рядом с мужем. Прежде чем лечь спать, Моррис любил подремать над газетой.

Но сегодня он против обыкновения не клевал носом. Что-то его тревожит, подумала Салли. Моррис заметно постарел, и вид у него был усталый — лицо болезненно бледное, дряблая кожа складками висит на щеках, даже рыжеватый с проседью хохолок, обычно торчавший на макушке, как-то грустно поник.

— Не слишком ли утомляется Моррис в своем похоронном бюро? — подумала Салли. — Придется, пожалуй, от него отказаться. Ведь Моррис все равно один не управится, если начнется война и Лал уедет. Что он тогда станет делать? Продаст заведение или будет искать компаньона? Она ни за что не позволит Дэну занять место Лала. Ни в коем случае. Интересно, это ли тревожит Морриса или он озабочен делами, которыми занимается по поручению Пэдди Кевана? Салли только собиралась спросить об этом мужа, как его лицо вдруг просветлело и он взволнованно воскликнул:

— Ну, Салли, как тебе это нравится: «К концу тысяча девятьсот седьмого года — то есть, заметь, семь лет назад — Большой Боулдер выплатил два миллиона шестьсот сорок четыре тысячи триста фунтов дивидендов, Золотая Подкова — два миллиона пятьсот двадцать тысяч фунтов, Оройя — два миллиона пятьдесят восемь тысяч…»

Просто удивительно, подумала Салли, что Моррис так радуется прибылям, которые приносят рудники. Он настолько прижился здесь, что гордится этими рудниками, точно они его собственные. Глядит на копры и фабричные трубы, царапающие синеву неба над кряжем, и захлебывается от восторга при мысли о том, какие несметные богатства добыты из этих недр, хотя ни ему, ни тем, кто живет и работает с ним рядом, нет никакого от этого проку.

— Ну, а нам-то что с этого? — раздраженно спросила Салли и сердито защелкала спицами. — Вот если бы частичка этих денег перепала нам, я бы тогда порадовалась.

— И перепала бы, — с расстановкой сказал Моррис, — если б какой-то негодяй не польстился на мои акции Большого Боулдера.

Краска залила лицо Салли, глаза ее сверкнули.

— Ты все еще винишь меня в этом, Моррис?

— Я тебя не виню, — недовольно процедил Моррис, подавляя смутное желание попрекнуть ее пропажей акций. Этого за всю их совместную жизнь он так ей и не простил: мысль об утраченной возможности разбогатеть не давала ему покоя все эти годы.

— Просто не повезло, — нехотя продолжал он. — Виноват я один. Ты даже не понимала, что значила эта пачка акций.

Он вспомнил, какой была Салли, когда приехала в Хэннан: усталая и немного обескураженная при виде бревенчатой лачуги тетушки Баггинс, но такая веселая и привлекательная, с яркими губами, стройной фигурой и чудесными карими глазами. Былая страсть шевельнулась в нем. Он вспомнил, как истосковался по ней за время их долгой разлуки и как набросился на нее там, в лачуге, залитой ярким лунным светом, когда чуть ли не весь лагерь был еще на ногах.

Моррису было неприятно вспоминать об этом, как и о ссоре с тетушкой Баггинс, которая последовала на другое утро после того, как он обнаружил пропажу бумажника. Акции как раз и лежали в нем. Он положил бумажник на чемодан Салли, когда пошел поить лошадей, рассчитывая, что Салли приберет его, а утром бумажника и след простыл.

Ни бумажника, ни акций так и не удалось найти. В те дни акции имели хождение наравне с деньгами и часто путешествовали из рук в руки — трудно было установить, откуда они попадали к тому или другому. Моррис был уверен, что тот, кто завладел его акциями, воспользовался ими умеючи и нажил недурное состояние.

Салли без труда читала его мысли. Она знала, почему потеря этих акций до сих пор терзает Морриса. Никогда она не считала себя виновной в их пропаже. Но если Морриса хоть в какой-то мере способно утешить то, что не он, а она в свое время не позаботилась о проклятом бумажнике, — пусть будет так. Салли уже давно пришла к этому решению.

«Бедный Моррис, — подумала она, — не очень-то везло ему в жизни!»

А он, глядя, как она огрубевшими от работы руками вяжет носки кому-то из мальчиков, а может быть, даже ему, ловко перебирая спицами и накидывая одну петлю серой шерсти за другой, думал:

«Бедная Салли, нелегкую я ей устроил жизнь!»

Но Салли не умела долго горевать. Она не выносила ни упреков, ни сожалений.

— Послушай, Моррис, — сказала она с улыбкой, которая всегда приводила его в хорошее расположение духа, — ведь в конечном-то счете живем мы с тобой неплохо и по-своему счастливы, правда? Так что жаловаться нам не на что. Ребята у нас хорошие, здоровые и…

— Господи, Салли! — В глазах Морриса блеснула искра прежнего чувства. — Я хоть сыновей дал тебе хороших!

— Я очень благодарна тебе, дорогой, — смеющиеся глаза Салли окончательно рассеяли его дурное настроение, — и никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за это.

Моррис встал и потянулся.

— Пойдем-ка спать, — сказал он, позевывая. — На свете нет человека счастливее меня, пока ты со мной. Салли. Нет и не было. Хотя, вообще говоря, жизнь не слишком меня баловала.

Наступило воскресенье. Спокойствие и безоблачное веселье этого дня омрачились лишь небольшой неприятностью: три постояльца, жившие в бараке, исчезли ночью, захватив свои вещи. За пансион у них было уплачено сполна, но было как-то не принято съезжать без всяких объяснений, не предупредив за неделю. Дэлли сказал Динни, что, по его мнению, тут не обошлось без Пэдди Кевана. Он и Дэлли посулил устроить на свой рудник, который вот-вот должен открыться по дороге на Лейвертон, но поставил условием, чтобы тот явился на работу не позже чем в понедельник утром. Дэлли сказал, что с ним этот номер не пройдет. Он сам знает, что для него хорошо. А дуракам закон не писан.

Что бы это могло значить? Салли была удивлена и опечалена. Быть может, Пэдди решил ей отомстить, свести с ней счеты за то, что она выгнала его из дому, и это, так сказать, первый его шаг? Однако Пэдди Кевану с его мелкой злобой не удастся запугать ее и вывести из себя.

Дик хотел в то же утро перенести свои книги и одежду в освободившуюся комнату, но Салли ни за что не позволила.

— Завтра я выскребу здесь все и проветрю как следует, дружок, — обещала она. — Я не хочу, чтобы ты спал в комнате, где еще сохранился запах Пэдди.

Дик подтрунивал над ней, но и его самого тревожила выходка Пэдди. Какая низость лишить Салли всех постояльцев. Дик был убежден, что Дэлли прав: наверняка Пэдди подстроил эту штуку с их отъездом.

— Ерунда! — беспечно сказала Салли. — Пущу новых жильцов, Пэдди Кеван не помешает мне заниматься моим делом.

Том и Дик стали уговаривать ее не брать больше постояльцев. Пусть даст себе передышку, отдохнет немного от вечной стряпни и стирки.

— Глупости, — воскликнула Салли, радуясь в душе, что они заботятся о ней, но не желая уступать им. — Я люблю быть независимой и иметь хоть немного собственных денег. Но в нашем доме мы, пожалуй, не будем больше сдавать комнаты.

Все-таки день прошел очень приятно. Мальчики были дома, возились во дворе, помогали ей мыть посуду, а после обеда болтали с Моррисом и Динни.

Глава XV

В то воскресенье у всех было как-то особенно легко на душе: не было Пэдди и никто не вмешивался в разговоры и не ворчал на Лала и Дэна, когда они начинали дурачиться. После обеда мальчики сидели на веранде и слушали рассуждения Морриса и Динни о внешней политике Англии и о том, в какой мере лейбористское правительство Австралии станет поддерживать метрополию, если будет война.

После жарких споров о политике Динни перевел разговор на более безопасную тему. В то время в парламенте рассматривался законопроект о пособиях для рудокопов, живо интересовавший жителей приисков.

— Нынче, как я погляжу, на рудниках куда больше несчастных случаев, чем прежде, да и профессиональные заболевания стали чаще, — сказал Динни.

— За прошлый год зарегистрировано девять покойников и четыреста тридцать семь сильно покалеченных, — отликнулся Том, у которого всегда были наготове цифры и факты.

— Так ведь и народу на рудниках теперь куда больше работает, — заметил Моррис. — Свыше пяти тысяч! А если считать с издольщиками, то и все десять будет.

— Что верно, то верно, — согласился Динни. — Но и работать стало опаснее. В старых забоях частенько бывают обвалы, да и выработки проходят куда глубже.

— В прежние времена хозяева только о том и думали, как бы выбрать из рудников побольше золота, — вмешался в разговор Дик. — А теперь все делается на научной основе.

— Так-то оно так, — с сомнением отозвался Динни, — а только рудокопу от этого вроде не легче. Я тут на днях разговорился с Бобом Гиллеспи — тем самым, что на Золотой Подкове штейгером работает. Ребята говорят, он в камнях здорово разбирается — точно открытую книгу читает.

«Геологи, Динни, — сказал он мне, — всякий камень тебе назовут, только покажи. А где искать золото — не знают. И задали же им работу эти рудники! Но они так и не нашли ничего. Все золото найдено бывалыми рудокопами и старателями. Посмотри, — говорит, — Динни, на карту выработок. До чего густо они тут все оплели — точно морские водоросли».

— Ну, а что вы скажете насчет алмазных буров? — рассмеялся Дик. — И насчет того, как нам удалось избавиться от «сульфидного пугала»? Что ж, наука, по-вашему, здесь ни при чем? Да разве в Калгурли не забила после этого новая жизнь?

— Чего уж там говорить, — усмехнулся Динни. — Но эта же самая наука помогла хозяевам прибрать к рукам горную промышленность. А что она сделала для рабочих? Вот вы мне что скажите. Там, где забойщики, работая вручную, обходились фунтом взрывчатки, теперь закладывают целые ящики. А сколько пыли от механических буров! Неимоверное количество — об этом говорил и секретарь профсоюза, когда выступал перед комиссией.

— И он безусловно прав. — Прежде чем продолжать, Моррис задумчиво затянулся. — Уже и без того было достаточно пыли и газов, а тут еще этот цианистый песок, который ввели сейчас для закладки. Он совсем отравил воздух в шахтах. Интересно, новый законопроект предусматривает улучшение условий труда, установку новых креплений и вентиляционных устройств или же только выдачу пособий рудокопам, заболевшим чахоткой и силикозом?

— В том-то и дело, отец, — сказал Том. — Секретарь союза Джек Додд как раз и старается доказать этим политикам, что билль далеко не решает всех вопросов. Так как пыли и газов становится все больше, нам нужна более усовершенствованная вентиляция, действительно очищающая воздух от пыли, нужны рабочие инспектора, которые пеклись бы об интересах рудокопов, работающих в трудных условиях. Ведь закон о компенсации за увечье не распространяется на рудокопов, пострадавших из-за вредных условий работы в руднике, вот мы и должны бороться за их интересы. Мы требуем, чтобы профессиональные заболевания были приравнены к увечью, полученному на производстве: разве это не все равно, что сломать себе шею?

— Еще неизвестно, что лучше — когда кусок руды застрянет в легких или когда он стукнет тебя по башке. Правда, Томми?

— Вот именно. — Том весело улыбнулся на замечание Дика. — Но хозяева взвыли. Они уверяют, что «промышленность не выдержит таких накладных расходов». Слишком много этих «наглотавшихся пыли» и больных туберкулезом. По сообщению доктора Кампстона, которое он сделал комиссии года два или три назад, тридцать три процента рудокопов, работающих под землей, и двадцать семь процентов из числа тех, кто работает на обогатительных фабриках, больны фиброзом. По его подсчетам, средняя продолжительность жизни забойщика — сорок два года.

— Ради бога. Том, — в ужасе вскричала Салли при мысли, что и его ждет такая судьба, — подыщи себе другую работу! Мне даже подумать страшно, что ты и дальше будешь работать под землей.

— Не бойся, мама, — поспешил успокоить ее Дик. — Мы и оглянуться не успеем, как Том будет депутатом от нашего округа.

— Можете быть уверены, — поддержал Динни. — Но Том правильно говорит. Компании на все пойдут — лишь бы не пропустить ни одного пункта, который мог бы ударить по их карману. Эка важность — несколько сот человеческих жизней! Что им жизнь рудокопа? Хозяев волнует только одно — дивиденды. Они, конечно, не против, если правительство выделит на больных рудокопов тысяч десять фунтов из фондов вспомоществования, будет давать обреченным людям по двадцать пять шиллингов в неделю и подбросит тысченку-другую на санаторий в Вуролу, чтобы им было где помереть. Ведь все это идет опять-таки из кармана рабочего! А сами они по доброй воле и пальцем не шевельнут для рудокопа.

— Надо заставить горнопромышленников оказывать систематическую помощь людям, которые лишились трудоспособности на их предприятиях, — сказал Том.

— Внимание, внимание! — воскликнул Дик.

Но Том был слишком взволнован, чтобы почувствовать иронию в возгласе брата.

— За последние двадцать лет горные компании Западной Австралии выплатили своим акционерам двадцать два миллиона восемьсот тридцать восемь тысяч четыреста двадцать фунтов одних дивидендов, — продолжал он. — А много ли толку от всех этих миллионов? Была ли хоть частица из них истрачена на то, чтобы улучшить условия жизни рабочих? Сделали хозяева хоть что-нибудь для городского благоустройства? Попытались ли организовать хотя бы самую ничтожную помощь рудокопам, потерявшим трудоспособность? Провели ли хоть одно общественное мероприятие в их интересах?

— А как же! Водоразборная колонка на площади, — подал голос Дэн.

Все расхохотались.

— Виноват, я и забыл про колонку, Дэн, — ласково поддержал Том растерявшегося мальчика. — В Южной Африке владельцы рудников выделили пятьдесят тысяч фунтов на постройку санатория и дают ежегодно пять тысяч на его содержание. А у нас, даром что горные компании получают самые большие в мире прибыли, хозяева ровным счетом ничего не сделали для рабочих. Чарли О'Рейли говорит, что такой паршивой дыры, как Золотая Миля, он нигде не встречал, а уж он-то на своем веку повидал достаточно. Пора, говорит он, заставить горную промышленность послужить и народу.

— Браво, браво, мой мальчик, настоящая речь, — сухо заметил Моррис.

Том понял, что хотел оказать отец: он-де говорил сейчас, точно уличный оратор.

— Это совсем не речь, отец, — сказал он. — Одни только факты. И я передал их так, как я их понимаю.

— Говори всегда то, что думаешь и что чувствуешь, Томми, и никогда не ошибешься, — горячо поддержал его Динни.

— Мы с отцом гордимся, что ты так хорошо во всем разбираешься, сынок, — вмешалась в разговор Салли, желая защитить Тома и показать Моррису, что нельзя с такой иронией относиться к сыну. — Меня всегда удивляло, сколько героизма в повседневном труде рудокопа. А теперь, когда ты — один из них, их невзгоды — это и мои невзгоды.

— Да уж, быть рудокопом не шутка, тут нужна выдержка, и еще какая, — провозгласил Динни и, чтобы вернуть всем хорошее расположение духа, пустился в пространное повествование: — Боб Гиллеспи рассказывал мне на днях, что один из директоров их компании, мистер Филпотс, вздумал осмотреть шахту, и Боб отправился с ним вместо проводника. И натерпелся же страху этот мистер Филпотс! Как осенний лист дрожал, вцепился в Боба, так что и не оторвешь. Понадобилось им спуститься в гезенк. Боб и говорит:

«Поставьте левую ногу в бадью, мистер».

А Филпотс: «Н-не могу!»

Потом — только поставил, а бадья возьми да и перевернись; мистер Филпотс опять как вцепится в Боба. Тогда Боб надел на него предохранительный пояс и осторожно спустил вниз. До чего же, говорит Боб, он жалостно смотрел на меня, когда спускался. Ну прямо как ягненок, которого собираются резать.

Боб даже крикнул ему сверху: «Все в порядке! Отличный гезенк, правда, мистер?»

Ребята рассказывали потом, что, когда Филпотс спускался вниз, бадья под ним крутилась, что твоя карусель, и сам он чуть не отдал богу душу.

Он потом сказал Бобу, что никогда больше не полезет в шахту.

Над рассказом Динни, по обыкновению, дружно посмеялись, а Моррис, как бы желая загладить свою бестактность перед Томом, уныло заметил:

— Я лично не виню его. Я сам струхнул, когда первый раз спускался в шахту, которую мы заложили в Кулгарди. Помнишь, Динни?

— Еще бы не помнить! — усмехнулся Динни. — На тебе, Моррис, просто лица не было, побелел как полотно — уж можете не сомневаться. И все-таки потом каждое утро спускался в шахту как миленький. Вот это я и называю выдержкой. А ведь есть парни, которые вообще не знают, что такое страх. Черт-те что вытворяют. Верно, Том?

— Еще как верно, — сказал Том. — Есть у нас сдельщики, которые на все идут, лишь бы выгнать побольше: сами задыхаться будут, а машине не дадут стоять. Им бы только побольше заработать, пока есть возможность, а потом поскорее убраться с рудника.

— А есть дураки, которые как работали в старину, так и продолжают работать, — добавил Динни. — Не хотят, к примеру, пользоваться предохранительными обоймами — и все тут. Боб на днях мне рассказывал, как он работал в одном гезенке с Пэдди Флином и его напарником Фэттом Дэхиллом. Пэдди ведь почти что слепой: конца запального шнура и то не видит, а позволь ему — так полезет в самый дым через десять минут после отпалки. Боб рассказывает, в какую он однажды попал с ним переделку.

Как-то запалил Пэдди восемнадцать шнуров. Стою я, говорит Боб, в гезенке и жду, когда он постучит или дернет за веревку. Все приготовил, натянул канат, жду, жду… Никак не дождусь… Даже ноги начали дрожать. Чертовски неприятно такое ожидание. Слышу, Пэдди стучит — тащи, мол. Только он ступил на платформу, раздался первый взрыв…

Не досчитались мы тогда трех взрывов, и Пэдди стал рваться вниз: надо, мол, взглянуть, что там случилось. В гезенке полно дыму, а Пэдди твердит свое: «Не могли они отказать».

«Не пущу я тебя», — говорит Боб.

Но он все равно спустился, и столько там было дыму, что Пэдди даже видно не было. Только фонарик подмигивал красным глазком.

На этот раз недолго пришлось Бобу ждать. Пэдди тут же потянул за веревку. Боб тащит и чувствует, что веревка дергается у него в руках. Вытащил, а Пэдди так и вывалился из бадьи, бледный как смерть и весь мокрехонек. Оказывается, пока он добрался до забоя, у него закружилась голова. Схватил он ведро с водой и вылил на себя — этим и спасся. А не то ни в жизнь не добраться бы ему до бадьи и не дернуть за веревку.

— Старый дуралей! — пробормотал Том.

— И напарник у него не лучше, — продолжал Динни, — хоть и помоложе и вроде бы должен быть посмекалистее. А ведь через несколько дней после того случая Бобу пришлось вытаскивать Фэтти Дэхилла. И вот какая с ним приключилась напасть.

Чувствую, говорит Боб, что веревка так и ходит ходуном у меня в руках. Тяну осторожно, потихоньку, чтобы он не упал, а он фута за четыре до платформы возьми и вывались из бадьи.

«Эй, держись за канат!» — крикнул ему Боб, а сам скорей вниз по лестнице — туда, где повис Фэтти, чтобы накинуть на него веревку.

Ей-богу, говорит Боб, если б Фэтти свалился на дно, от него бы только мокрое место осталось. Счастье его, что он, бедняга, как-то случайно ногой за бадью зацепился. Вытащили они его благополучно, и чуть он пришел в себя, как Пэдди на него накинулся и давай орать:

«Ты что, спятил, дурак ты этакий? Цирк тут устраивать вздумал — смотри, какой акробат выискался! Не нашел другого места гимнастикой заниматься! Где у тебя голова-то была? Выпустил веревку, остолоп, и рот разинул, будто это поможет. Мне вот седьмой десяток пошел, а я сроду таких штук не выкидывал».

«Да замолчи ты, Пэдди, — говорит ему Боб, — не видишь, человек без сознания!»

А Пэдди ему:

«Ах ты господи, нашел тоже место для обморока — ведь это гезенк, а не что-нибудь!»

Все рассмеялись, как и ожидал Динни, и он, помолчав немного, продолжал:

— После этого случая Пэдди решил испробовать безопасные патроны.

«Они как — ничего?» — спрашивает он Боба.

«Конечно, замечательная вещь», — говорит Боб. Достал ему несколько штук и показал, как ими пользоваться.

В следующий раз взял Пэдди эти патроны с собой. И вот во время перерыва поднялись они с Фэтти наверх, сели завтракать, а Боб подсел к ним, и стали они все вместе ждать взрыва. Ждали, ждали — нет.

«А ты не забыл запалить их, Пэдди?» — спрашивает Боб.

«Нет, не забыл», — говорит Пэдди.

Слышат — бабахнуло три раза и опять тихо.

«Пойду-ка взгляну, в чем дело», — говорит Пэдди.

«Нельзя, еще рано», — говорит Боб.

«Какое там рано, небось, целых полчаса прошло!» — говорит Пэдди.

«Тут не полчаса надо ждать, а больше», — говорит Боб.

Но Пэдди спустился и увидел, что взорвались только три заряда вокруг главного. Тогда Боб сам отправился посмотреть, в чем дело. Он заново установил все патроны и поднялся наверх. Ждут — ни одного взрыва! Как видно, Пэдди попались отсыревшие патроны. Боб стал ему говорить, что один его напарник два года пользовался этими патронами и за все время только две осечки было. Но старый дурак теперь и слышать об этих патронах не хочет.

— В сумасшедшем доме ему место, а не на руднике, — сказал Моррис.

— А Боб молодец, что спустился в гезенк, когда Дэхилл повис на бадье, — сказал Дик, отдавая должное Бобу Гиллеспи и выражая тем общее мнение.

— Конечно, молодец, — поддержал его Динни. — Ведь он сам мог разбиться насмерть вместе с Фэтти.

— И так благородно поступают люди в шахтах каждый день, — воскликнула Салли. — А часто ли услышишь, чтобы рудокопа назвали героем?

— Был однажды во время катастрофы на Бони-Вейл такой случай, — напомнил Динни.

— А что там произошло, Динни? — спросил Лал. — Я ведь был тогда совсем маленький.

— Это было в девятьсот седьмом году, — сказал Динни. — Начался такой ливень — просто страх: настоящий потоп. Вестралию и восточную часть Бони-Вейл совсем затопило, в долине Кулгарди тоже было полно воды. И вот прорвалась эта вода в штольню и хлынула в главную шахту; с десятого горизонта поднялась на девятый. До скип нельзя было пробиться, и людям, отработавшим смену, пришлось туго. Не меньше двух часов понадобилось, чтобы из шахты выкачать воду и поднять их наверх. Но одного рудокопа не досчитались — итальянца по имени Варискетти, Модесто Варискетти. Он работал на десятом горизонте, в двадцатифутовом скате. А вода к тому времени до девятого горизонта поднялась, так что над ним уже было футов сто воды. Ребята так и считали, что он погиб, если, конечно, не сумел выбраться из ската окольными путями. Где только его не искали!..

— А ты, Динни, надеялся, что он спасся? — нетерпеливо спросил Дэн.

— Кое-кто из нас, давних старателей, считал, что если только он в скате, то еще не все потеряно и он мог остаться в живых, — осторожно ответил Динни. — Мы считали, что вода, поднимаясь, вытеснит воздух в скат и сжатый воздух преградит ей дальнейший путь. Я вспомнил, что таким образом спасся один рудокоп, когда затопило рудник в Бендиго.

Я знал Варискетти, знал, что он не из робкого десятка. Честный малый, лет тридцати трех, отец пятерых детей. Другие итальянцы, работавшие на Вестралии, говорили, что за несколько месяцев до того умерла его жена. Все они любили Варискетти, и напарник его, Джо Маренгони, был уверен, что Модесто, как бы туго ему ни пришлось, не растеряется. Он уже дважды попадал в катастрофу. Один раз это было на Клунсе в Виктории, когда он целых два дня был заживо погребен в шахте.

Так вот, значит, в одиннадцать часов вечера рабочие, дежурившие на девятом горизонте, услышали стук — это стучал Варискетти. Все прямо с ума посходили, кинулись за насосами, стали придумывать, как бы его спасти. И поверите ли, на всей шахте, да и во всем Калгурли не нашлось ни одного насоса! Был один на Большом Боулдере, да и тот оказался в починке. Начали вычерпывать воду скипами, но это снизило ее уровень всего на несколько дюймов. Рудничное начальство уверяло, что, если даже и установить насосы, потребуется не меньше двух недель, чтобы выкачать всю воду.

В среду Варискетти все еще стучал. Братья его и Джо Маренгони совсем голову потеряли: ходят словно помешанные, плачут, проклинают все на свете — подумать только, их Модесто сидит там, точно крыса в ловушке. Правда, у него был воздушный шланг и немного воздуха он мог себе накачать, но при колоссальном давлении воды в выработках трудно было надеяться, что ему удастся долго продержаться.

Тогда управляющий кирпичного завода в Кулгарди доставил насос, который стал откачивать по пять тысяч галлонов в час, а полицейский инспектор Крэбб послал министру горной промышленности телеграмму, чтобы тот прислал водолазов. Пока же Фрэнк Хьюз, рудокоп с Южного Калгурли, предложил свои услуги: оказывается, он когда-то работал водолазом в Квинсленде и дело это знал — только скафандра у него не было.

На другой день специальным поездом приехали из Перта четыре водолаза с костюмами и приборами. Но ни один из них ничегошеньки не знал про рудники, так что Фрэнку Хьюзу пришлось надеть скафандр и спуститься в шахту на поиски Варискетти.

Он тщательно изучил план шахты и обдумал, как добраться до Варискетти. Должен вам сказать, это был настоящий подвиг — пробираться в темноте по затопленным штрекам! Ты можешь себе представить, Морри, да и ты. Том, каково это — прокладывать себе путь в темной и грязной воде, когда эта проклятая штука над головой может в любую минуту рухнуть и заживо тебя похоронить! Было десять часов, когда Фрэнк спустился вниз, а с ним водолаз Хирн — наблюдать за тем, чтоб оборудование было в порядке. Наверху стояла в ожидании огромная толпа — почти все рудокопы; они понимали, чем это грозит Фрэнку. И скажу тебе, Морри, у меня сердце в пятки ушло, когда пробило двенадцать часов, а от него — ни слуху ни духу. Я не так за Варискетти боялся, как за Фрэнка.

В час ночи Фрэнк, еле волоча ноги, вернулся на рудничный двор девятого горизонта, где его поджидал Хирн. Фрэнк сказал, что нашел Варискетти и что тот держится молодцом. Вы бы слышали, какое было ликование, когда он поднялся наверх отдышаться. В четыре часа утра он опять спустился — передать Варискетти консервы и записку. Но вопрос о том, как его вызволить, все еще оставался нерешенным.

Сначала думали было надеть на него скафандр. Но Варискетти четыре дня ничего не ел, и Фрэнк опасался, что он здорово ослаб, да и нервы у него в таком состоянии, что не выдержать ему путешествия в воде. Установили еще один насос, и вода начала спадать, но этак в час по чайной ложке!

Вы, конечно, помните, что десятый горизонт был затоплен и Варискетти сидел в скате, словно курица на насесте. Фрэнк рассчитал, что лучше всего добраться до Варискетти с девятого горизонта: вытащить его через переход футах в шестидесяти двух южнее того места, куда они спускались с Томом Хирном. Переход этот длиною в двадцать футов вел в забой. Они решили положить в нем наклонный настил из досок, соорудить этакий «стул» и таким манером вытащить Варискетти на девятый горизонт.

Но чтобы провести Варискетти через штрек, надо было ждать, пока насосы снизят уровень воды на десятом горизонте. Это было, конечно, рискованно, как заявил Фрэнк. Однако иначе живым его из шахты не вытащить — это был единственный возможный путь, пока Варискетти еще чувствовал себя более или менее прилично.

— С каким нетерпением ждали мы тогда вестей о нем! — воскликнула Салли. — Жив ли Варискетти, спасли ли его? — все только этим и жили. Прошло уже несколько дней, а у каждого был один он на уме. Как-то он там, бедняга, — ведь он был, можно сказать, на волосок от смерти: черная вода снизу и вся толща земли сверху. Казалось, только чудо могло его спасти.

— Его и в самом деле спасло чудо. Ведь не каждый день можно встретить человека, который проявил бы столько выносливости и изобретательности, как Фрэнк, — заметил Моррис.

— Безусловно, Морри, — сказал Динни и продолжал рассказ: — Итак девять дней прошло, прежде чем Фрэнк вытащил Варискетти, но ежедневно, рискуя жизнью, он спускался в скафандре проверить, как чувствует себя Варискетти, отнести ему консервы, записки и подбодрить его: держись, мол, через два-три дня вытащим. Варискетти плохо знал по-английски, так что он писал своему напарнику, а тот переводил его записки рудокопам, которые день и ночь толпились у шахты. В одной, помнится, Варискетти писал, что он не уверен, доведется ли ему когда-нибудь увидеть «сияние дня». Писал, что чувствует себя «совсем разбитым» и что силы у него «кончаются».

Тут Фрэнк решил не мешкать больше. Когда он первый раз спускался вниз, он думал, что вода в штреке спала и он сможет провести Варискетти без скафандра — так оно было бы лучше: тот увереннее бы себя чувствовал в обычном рабочем костюме. Но в одном месте Фрэнку оказалось с головой. Пришлось нырнуть и вылезти обратно. Только с третьего раза удалось ему добраться до Варискетти.

Он выкурил с Варискетти не одну сигарету, пока объяснил ему, что требуется.

Варискетти слез со своего насеста, и Фрэнк обвязал его на всякий случай канатом, потом обхватил крепко за пояс и повел. Не прошли они и несколько шагов, как Варискетти оказался по грудь в воде и сразу потерял сознание. Фрэнк взвалил его себе на спину да так и нес до самого перехода.

«Том Хирн ждал нас там, — рассказывал мне потом Фрэнк. — И он сделал свое дело с хладнокровием истинного англичанина. Я положил Варискетти на «стул», и Том вытащил его. А наверху уже дожидался доктор Митчел. Он сказал, что у Варискетти сдали нервы, к тому же полный упадок сил, но пульс в порядке».

У входа в рудник собрались сотни людей: все отвалы и крыши были усеяны народом. На копрах развевались флаги. И когда дали сигнал: «Оба скипа вниз», — мы уже решили, что это поднимаются Варискетти с Фрэнком. Но сначала вышли два рудокопа, которые помогали в шахте. Потом показался Фрэнк Хьюз, и толпа просто обезумела от радости. Все бросились обнимать его, жали руки. Но нас предупредили, что когда покажется Варискетти, надо будет вести себя спокойно, всякое волнение может повредить ему.

И в самом деле, когда он показался, одного взгляда на него было достаточно, чтобы отрезвить кого угодно: мертвенно бледный, весь скрючившийся, на глазах зеленые очки, уши заткнуты ватой. Ну прямо будто с того света явился.

Варискетти ни за что не хотел ложиться в больницу, так что управляющий посадил его в свой экипаж и отвез домой, чтобы дать ему возможность несколько дней отлежаться в постели. Тут все даго, какие были на приисках, не помня себя от радости, принялись качать Фрэнка.

«Рад, что угодил вам», — сказал им с улыбкой Фрэнк и отправился восвояси.

— Спасибо, Динни! — воскликнул Лал, восхищенный мужеством и скромностью молодчины-рудокопа. — Если человеку довелось в жизни сделать такое, значит она не прошла даром.

— Да ведь главное то, что Фрэнк не один раз спускался в затопленный штрек, — он проделывал это ежедневно и по два-три раза в день, чтобы хоть немного подбодрить Варискетти, — задумчиво сказал Том.

— Ей-богу, Динни, он герой! — взволнованно воскликнул Дэн. — А дали ему медаль за это?

— Еще бы! Одну от итальянского короля, а одну от Королевского общества человеколюбия. Фрэнк Хьюз был героем из героев, которого каждый у нас на приисках чтил и уважал, — заметила Салли. — Газеты только о нем и писали да печатали полученные им телеграммы.

— Но Хьюз никогда не забывал разделить свою славу с Хирном, — напомнил ей Моррис. — Его собственная жизнь, говорил он, всецело зависела от водолаза Хирна и его умения обращаться с водолазными приборами. Не забывал он и про инспектора Крэбба — всегда поминал его добрым словом, да и тех, кто день и ночь работал у насосов.

— И все-таки это чудо, что он спас Варискетти, — в раздумье произнес Дик. — Вот было бы у меня такое присутствие духа!

— У тебя оно есть, сынок, — не замедлила заверить его Салли.

— Правда? — Горячее заступничество матери вызвало у него улыбку. — Будем надеяться, что это так, мама.

Салли часто вспоминала потом этот вечер, последний вечер, который семья провела вместе в веселой и непринужденной беседе. Никогда больше не собирались они всей семьей за одним столом, чтобы поспорить, поболтать и посмеяться рассказам Динни.

Глава XVI

Ночью разразилась гроза с проливным дождем. Салли никак не могла объяснить, откуда взялась смутная тревога, с какой она проснулась на следующее утро. Словно ее подстерегала беда, что-то такое, что необходимо предотвратить. Должно быть, гроза и разговоры о войне вызвали это странное ощущение.

Хотя Салли теперь готовила куда меньше бутербродов и завтраков, она встала, как обычно, с рассветом. У нее выдался хлопотливый день. Надо было нагреть воду в прачечной для большой недельной стирки. Потом она намеревалась убрать комнату Пэдди и каморки в бараке, откуда съехали жильцы.

В этой суматохе, когда время было уже ставить на огонь первый бак с бельем, накормить завтраком Тома и Дэлли и поторопить остальных, чтобы они, боже упаси, не опоздали на работу, у нее не было и минуты свободной, чтобы думать о чем-либо, кроме домашних дел, тем более, что Моррис и мальчики тормошили ее со всех сторон:

— Есть чистые носки, мама?

— Ради бога, Салли, куда ты дела мой серый свитер?

— Никому не попадался мой велосипедный насос?

Однако когда ее мужчины ушли, Салли вновь охватило странное беспокойство. Чего она боится, спрашивала она себя. Что это у нее вдруг так разыгрались нервы? Какой-то голос твердил ей, что надо что-то предпринять, Но что — она не знала.

Салли привела в порядок кухню и направилась было в прачечную продолжать стирку, когда какая-то темная фигура, сидевшая на корточках у заднего крыльца, увитого диким виноградом, внезапно поднялась ей навстречу.

Это была Калгурла, грязная и промокшая до нитки: она всю ночь провела под дождем; на голову у нее была нахлобучена старая фетровая шляпа, брошенная каким-нибудь старателем, под мужским пальто виднелась засаленная юбка, облепившая тощие голые ноги.

— Крепко сидит, — пробормотала она с легким хихиканьем, показывая взглядом на утку, пристроившуюся под виноградной лозой. — И гром грянет — не сдвинется.

— Господи, как ты меня напугала, Калгурла! — воскликнула Салли. — Ведь мы с тобой не виделись целую вечность. Где ты пропадала?

— Ходила-бродила, — сказала Калгурла, и ее сумрачное лицо просветлело от того, что миссис Салли так приветливо встретила ее.

— А ведь я думала, ты живешь где-нибудь с Маританой, — сказала Салли. — Что же у вас случилось? Ты разве больше не пасешь коз у Маританы?

Калгурла нахмурилась.

— Уайя, — отрезала она.

Салли слишком хорошо знала Калгурлу. Она сразу поняла, что случилось что-то неладное, и не стала допытываться. Старуха, наверно, сама потом все расскажет. У Салли мелькнула мысль, что это провидение посылает ей сегодня Калгурлу: она поможет ей по хозяйству.

— Пойдем, Калгурла, — поспешно сказала она, — выпьем по чашечке чайку. Ты ведь, конечно, голодна! А потом поможешь мне постирать, ладно?

Глаза Калгурлы радостно заблестели.

— Угу, — пробормотала она и вслед за Салли заковыляла к дому.

Калгурла была до того грязна, что Салли в нерешительности остановилась на пороге. Но миссис Гауг никогда не забывала, чем она обязана этой старухе: как в свое время Калгурла ухаживала за ней, когда она, Салли, чуть не умерла в зарослях от тифа, и как Калгурла, не щадя себя, работала у нее, в ее столовой на Хэннане. Калгурла поняла, что беспокоит миссис Гауг, и, прежде чем войти в кухню, остановилась во дворе вымыть ноги под краном, а потом вытерла их подолом юбки.

— Ну вот, — сказала Салли, когда Калгурла уселась за стол, на котором стояла эмалированная кружка с чаем, порядочный кусок мяса и несколько ломтей хлеба, намазанного золотистым джемом. — Изволь это уничтожить, а я пока поищу, чего бы тебе надеть.

Калгурла быстро справилась с едой и, когда Салли принесла ей рубашку Морриса и свое старое платье из набивного ситца, отправилась в прачечную, чтобы немного помыться, прежде чем надеть их на себя. Переодевшись, она вынула белье из бака и принялась за стирку, как делала это нередко и раньше.

Увидя, что Калгурла склонилась над корытом, миссис Гауг вернулась в дом. Калгурла справится и одна. Самой же ей предстояло заняться комнатой Пэдди Кевана.

И тут она поняла причину своей утренней тревоги. Ее словно обухом ударило: после отъезда Пэдди никто не догадался зайти к нему в комнату и посмотреть, все ли там в порядке. Как можно быть такой беспечной? Она, правда, заглянула туда в субботу, но только на минутку — чтобы убедиться, не увез ли Пэдди подушку или одеяло или же что-либо из обстановки, и сразу закрыла дверь. А в воскресенье вся семья отдыхала, радуясь его отсутствию. В доме не было никого постороннего — только свои, и они чувствовали себя так легко и свободно без этого неотесанного грубияна, который со всеми держался запанибрата. Но Салли не покидала мысль о комнате, которую занимал Пэдди. Она не могла отделаться от чувства, что там таится какая-то опасность. Какая — она не знала. Словно в этой комнате жил заразный больной, — она даже боялась пустить туда Дика, пока все не будет хорошенько вымыто и продезинфицировано.

Когда Салли вошла в комнату, там еще стоял характерный для Пэдди запах — запах потных ног и мочи; Пэдди мочился ночью в постели, и ему приходилось подкладывать клеенку. Выбросив тюфяк и подушки на солнце, Салли стала просматривать бумажки, валявшиеся в ящиках комода и в гардеробе, и вдруг прежнее чувство страха перед чем-то неизвестным, таящимся в этой комнате, заговорило в ней с новой силой. Как это она раньше не осмотрела здесь все, спрашивала она себя. И как это Моррис или Динни не посоветовали ей хорошенько проверить, не оставил ли Пэдди какой-нибудь дряни, из-за которой Дика могли бы потом обвинить в противозаконных делах? Пэдди знал, что эта комната предназначена Дику и что, как только он съедет. Дик переселится сюда.

Глупо быть такой подозрительной, убеждала себя Салли. Глупо думать, что Пэдди, пусть у него даже низкая и мстительная душонка, пойдет на подлость, лишь бы напакостить ей. Впрочем, как знать! Салли уничтожала все бумаги, какие только попадались ей на глаза. И вдруг страшная мысль пронзила ее: а что если Пэдди спрятал в комнате золото, из-за которого Дика могут потом привлечь к ответственности?

Нет, нет, успокаивала себя Салли, этого он не сделает! И придет же такое в голову! Правда, подобные случаи бывали! Человеку подбрасывали золото, о котором он и понятия не имел, и облыжно обвиняли в воровстве, чтобы погубить его. Но она не могла поверить, чтобы Пэдди опустился до этого. Правда, он жаден до денег и честолюбив, но есть у него и хорошие качества. И она же ладила с ним — до недавнего времени, когда напрямик заявила ему, что не позволит превращать свой дом в притон сбытчиков краденого золота.

Пэдди тогда расхохотался ей в лицо, уверяя, что ее подозрения ни на чем не основаны. И он всегда старался подчеркнуть свою благодарность за все, что она для него сделала, когда он бесприютным мальчишкой промышлял тем, что рылся в отбросах. Мало ли она кормила его, мало ли заплат положила на его штаны, разве не ухаживала за ним во время болезни, не старалась сделать из него порядочного человека?

Да, конечно, он умел играть на ее слабых струнках, и она до известного времени смотрела сквозь пальцы на его делишки. До этой последней ссоры! Но даже и сейчас где-то в глубине души у нее жила надежда, что Пэдди не забудет их прежних добрых отношений.

Впрочем, Салли не слишком рассчитывала на это. Она принялась обшаривать каждый уголок, каждую полку, где мог быть спрятан кусочек руды или концентрата. Выколотила и прощупала тюфяк, перевернула вверх ногами стол и стулья, отодвинула кровать, чтобы осмотреть половицы под ней. Те, кто занимается кражей золота, частенько прячут его под пол, и сыщики непременно заглядывают туда.

Одна из половиц показалась ей неплотно пригнанной, будто ее недавно поднимали. Салли уставилась на нее, помертвев от страха. И тут ей вспомнилось, как Динни рассказывал, будто, вернувшись из Кэмбэлли, он слышал, что Пэдди заколачивал что-то.

Салли бросилась за молотком и клещами. Слава богу, что у нее все это под рукой, подумала она, вытаскивая гвозди из половицы. Ей приходилось немало плотничать в прежнее время. Моррис не умел обращаться с молотком и гвоздями, к тому же он был в Лейк-Дарлоте, когда Салли особенно нуждалась в его помощи; пришлось ей самой оборудовать свою столовую и наводить уют у себя дома. Но в это утро руки ее дрожали; она работала с судорожной поспешностью, боясь, что каждую минуту могут нагрянуть сыщики из Комиссии по борьбе с хищениями золота.

Салли почти не удивилась, когда под полом обнаружила коробочку с тремя маленькими черными шариками. С той самой минуты, когда взгляд ее упал на неплотно пригнанную половицу, она уже знала, что под ней что-то есть.

Черные шарики, завернутые в мешковину, показались ей очень тяжелыми. Она сразу поняла, что это такое, — золотая амальгама, продукт одного из обогатительных процессов. Как же теперь быть? Ее охватил панический страх. Она чувствовала, что Пэдди сделал это не без умысла! Куда спрятать амальгаму, чтобы ее нельзя было найти, если придут с обыском? Надо решать — и как можно скорее. От зорких глаз сыщиков ничто не укроется. Они все переворачивают вверх дном, знают назубок, к каким уловкам и хитростям прибегают жены и матери горняков, стараясь утаить кусочки теллурида или такой опасной поживы, как концентрат и амальгама, которые выдают с головой взявшего их.

Салли завернула шарики в газету, валявшуюся на полу. Она решила спрятать их пока к себе в гардероб и сначала приколотить половицу. Но на крыльце она остановилась, устремив взгляд во двор, словно в надежде, что ее осенит спасительная мысль.

На дворе Калгурла развешивала простыни, а под виноградной лозой по-прежнему сидела на яйцах мускусная утка. Как это сказала про нее Калгурла? «Крепко сидит… и гром грянет — не сдвинется…»

Утка посмотрела на Салли и моргнула своими круглыми блестящими глазами. Вот то, что ей нужно, решила Салли: утка выручит ее и посидит на золоте.

Она подождала, пока Калгурла ушла в прачечную. Потом подошла к утке и подсунула три шарика под ее широкое брюшко. Утка злобно клюнула ее в руку, заерзала, поудобнее усаживаясь на этих подкинутых ей новых яйцах, и наконец утихомирилась.

Салли бросилась обратно в дом — надо было как можно скорей покончить со всеми делами: приколотить половицу на место, вымыть шваброй пол и немного подкрасить его в том месте, где вынималась половица — чтобы не было так заметно. Когда все наконец было сделано, у нее отлегло от сердца. Только не волноваться, уговаривала она себя: если нагрянут сыщики, надо держаться возможно естественнее и непринужденнее.

Что замыслил Пэдди — она не могла себе представить. Но рано или поздно — теперь она была в этом уверена — сыщики из комиссии нанесут ей визит.

Салли надеялась, что это будет не раньше завтрашнего дня. Только бы рассказать все Моррису и мальчикам, они наверняка посоветуют ей, что делать. Уж они-то догадаются, как быть.

А что если Пэдди оставил еще что-нибудь из своего нечестно добытого добра? Салли не могла успокоиться, пока не залезла под дом и не заглянула во все щелки. Боясь, что сыщики могут застать ее там, она на всякий случай решила сказать, что ставит мышеловку, и для большей убедительности действительно поставила ее. Калгурла широко раскрыла глаза, когда миссис Гауг вылезла откуда-то из-под дома, растрепанная, вся в пыли. Однако Салли уже настолько успокоилась, что только посмеялась над изумлением Калгурлы и весело сказала:

— Все в порядке, Калгурла! Я ставила мышеловку.

— Уайя! — Старуха, видимо, сочла это недостаточным основанием для того, чтобы миссис Салли так перепачкалась и выглядела, как злой дух.

Пусть Калгурла думает что хочет, успокоила себя Салли, лишь бы мышеловка захлопнулась, когда до нее дотронутся незваные гости.

Салли умылась, переоделась и причесала волосы, прежде чем перейти через двор и приняться за уборку барака. Правда, от тех постояльцев, которые съехали оттуда, нельзя было ждать ничего дурного. Да они и не знали, кто поселится здесь вместо них, тогда как Пэдди прекрасно знал, что его бывшую комнату займет Дик. Пэдди нарочно подстроил все так, чтобы Дика можно было обвинить в укрывательстве золота, «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем». Салли была в этом уверена. Пусть в бараке наведет порядок Калгурла, решила она, и направилась обратно в кухню.

Надо было еще убрать постели, подмести и вымыть все кругом, так что было уже за полдень, когда Салли наконец уселась на заднем крыльце и могла сказать себе, что в доме все в порядке. В комнате Пэдди пахло дезинфекцией, но вид у нее был уже чистый и опрятный. На кровати лежали подушки и матрац Дика, свежие простыни и голубое с белым пикейное одеяло. Салли взглянула на утку, безмятежно сидевшую под дикой лозой. Великое дело материнский инстинкт, подумала она. Салли знала, что утка не сдвинется с места, пока не высидит утят, а это будет только на той неделе.

Калгурла ушла вскоре после полудня со свертком еды и своими старыми лохмотьями под мышкой. Салли поняла из ее слов, что Фред Кэрнс, должно быть, выгнал ее, но Калгурла решила вернуться обратно, боясь, как бы, придя в бешенство, он не обошелся дурно с Маританой.

— Фред Кэрнс — плохой человек, — сказала она, и лицо ее стало жестким и угрожающим.

Салли знала, что Калгурла права. О Фреде Кэрнсе ходила дурная слава: говорили, что он страдает припадками буйства. Он держал двух работников, которые будто бы искали для него золото на участке неподалеку от его палатки, однако ни для кого не было секретом, что на самом деле эти люди работали на обогатительной установке, которую Фрэд соорудил где-то поблизости.

Время после полудня тянулось медленно. Салли сняла с веревки высохшее белье, скатала и побрызгала то, что предназначалось для глаженья. Потом уселась на крыльце, залитом ярким солнцем, и занялась перешиванием своего черного шелкового платья, которое она собиралась надеть на свадьбу Дика. Она убеждала себя, что бояться уже нечего: скоро придет домой Том, а вслед за ним — Моррис и Дик. В это время из-за угла дома вышли двое мужчин. Они подошли так тихо, что Салли заметила их, только когда они заслонили ей солнечный свет.

— Сержант сыскной полиции Кейн и агент Смэттери из Комиссии по борьбе с хищениями золота, — отрекомендовался Кейн. — Прошу прощенья, миссис Гауг, но у нас ордер на обыск в вашем доме.

Салли сразу же узнала их. Высокий, худощавый, с выцветшими холодными глазами — это Кейн; он недавно прибыл на прииски и грозился начисто покончить с хищениями золота; а грубый, коренастый, похожий на крысу — Смэттери, самый ненавистный из полицейских. Про Кейна говорили, что он «невредный малый»: и за крупными мошенниками охотится, не только за мелюзгой.

Он, например, предал широкой огласке то обстоятельство, что два хорошо известных в городе коммерсанта сбывают банкам золото, якобы найденное на их участках, однако данных о добыче в министерство не сообщают, причем и полиция и министерство смотрят на это сквозь пальцы. Кейн высказывал даже подозрение, что полиция подкуплена; ему лично предлагали взятку в 200 фунтов стерлингов, чтобы он прекратил дознание. Говорили, что Кейн в немилости у начальства, что оно недовольно его чрезмерным рвением. Его предупредили, что воздух на приисках может оказаться для него вредным, если он будет и дальше вести свои расследования в том же стиле. Поэтому последнее время он интересовался преимущественно утечкой золота с крупных рудников. Этим делом до него некоторое время ведал Смэттери. У того были соглядатаи на каждом горизонте под землей и на каждой фабрике на поверхности, при этом он слыл человеком, отлично спевшимся с крупными жуликами. Во всяком случае, Смэттери никогда ни в чем не мешал им. Зато многие из тех, кто так или иначе становился его жертвой, потом клялись, что Смэттери мог получить улики против них только от одного из агентов Большой Четверки, которая таким образом расправляется с неугодными ей лицами.

Когда Салли увидела сыщиков, все, что говорилось про них в городе, промелькнуло у нее в голове, и она решила мужественно встретить испытание, призвав на помощь хладнокровие и здравый смысл.

— Что!? — воскликнула она лишь бы что-нибудь сказать. — Обыск в моем доме? Да за все время, что я живу на приисках…

— Мы выполняем приказ, — грубо перебил ее Смэттери.

— Раз вам приказано — пожалуйста, делайте свое дело. — И Салли в сердцах снова уселась на свое место. Что ни говори, а ноги у нее подкашивались. — Сами посудите, сержант Кейн, я крайне удивлена. В моем доме никто не мог дать для этого повода. Я убеждена, что тут какая-то ошибка.

— Один из ваших сыновей работает рудокопом на Боулдер-Рифе, а другой — химиком в лаборатории, где берут пробу золота, — ехидно заметил Смэттери. — Недурная комбинация!

— Мы не можем оставлять без внимания поступающие к нам сведения, — холодно произнес Кейн. — Самое лучшее — произвести обыск до того, как ваши сыновья вернутся домой, чтобы избежать неприятных разговоров. Приступайте, Смэттери.

— Нам нечего прятать, — спокойно сказала Салли, берясь снова за шитье. — Можете осматривать все, что вам угодно.

Сыщики, громко стуча сапогами, проследовали мимо нее внутрь дома. Их необычная подтянутость, настороженный взгляд пущенной по следу ищейки, деловитость, с какой они принялись снимать пиджаки, прежде чем приступить к тщательному обыску каждой комнаты, так насмешили Салли, что она чуть не расхохоталась. Истерический, неудержимый смех сотрясал все ее существо, но в эту минуту утка повернула к ней голову и, словно желая предостеречь, моргнула глазом: «Смотри, мол, играй как следует свою роль, а уж я не подкачаю».

Салли выругала себя за то, что хотя бы на секунду утратила столь необходимые сейчас выдержку и спокойствие. Она понимала, что ей следовало сопровождать сыщиков и наблюдать за ними, пока они будут рыскать по комнатам, но это было выше ее сил; она не в состоянии спокойно смотреть, как они будут перерывать все в столах и шкафах Динни и мальчиков, выбрасывать на пол их книги и одежду, переворачивать матрацы, оставляя после себя полный хаос.

С особым тщанием они трудились в комнате, откуда выехал Пэдди Кеван. Салли слышала, как они двигали мебель, вспарывали матрац, потом стали поднимать половицы. Затем Смэттери пополз под дом, а Кейн остался внутри, чтобы обыскать гостиную, спальню и кухню. Все это время она продолжала шить, то и дело поглядывая с улыбкой на мускусную утку, словно желая заверить ее, что все идет как нельзя лучше.

— А здесь кто живет? — спросил Смэттери, останавливаясь на пороге комнаты позади Салли. Он был весь в пыли, красный и злой: шутка ли, облазил все под домом и ничего не нашел.

— Сейчас никто, — любезно ответила Салли. — До недавнего времени эту комнату занимал мистер Патрик Кеван.

— Ложь! — рявкнул Смэттери. — Это комната вашего сына — Дика Гауга.

— Кто вам это сказал? — спросила Салли, возмущенная тем, что он разговаривает с ней таким тоном, словно она преступница. Она слышала о его излюбленной тактике — приходя с обыском к горняку, он прежде всего старается запугать женщин. Но она решила презреть его оскорбительный тон и самой перейти в наступление.

— Не ваше дело, кто мне сказал, — взбесился Смэттери. — Это моя забота!

— В таком случае на этот раз вас ввели в заблуждение, — беспечно заключила Салли. — Ни один из моих сыновей никогда не жил в этой комнате.

На крыльце появился Кейн, закончивший обследование внутренних помещений.

— Мы знаем, что мистер Патрик Кеван уехал отсюда несколько дней назад, миссис Гауг, — сказал он, окидывая Салли пронизывающим взглядом. — Но комната была тщательно вычищена и прибрана после его отъезда.

— А сейчас что с ней стало! — накинулась на него Салли. — Вы у меня весь дом испоганили — прямо в какую-то конюшню превратили. Сколько трудов понадобится, чтобы привести все в порядок!

— Ах, какой ужас! — нагло ответил Кейн. — Ну что ж, пожалуйтесь мистеру Кевану, он, кажется, обладает в городе известным влиянием.

— Так значит, мистер Кеван и ваш друг? — простодушно спросила Салли. — Я знаю, что он приятель Смэттери. Вы ведь нередко заходили сюда к Пэдди, правда, Смэттери? То-то мне показалось, что я видела где-то ваше лицо.

— Что такое? — резко спросил Кейн.

— Эта ж-женщина лжет, — заикаясь сказал Смэттери. Своим замечанием Салли поставила его в неловкое положение. Он действительно два-три раза приходил к ее бывшему жильцу, но Кейн не должен совать свой нос в его отношения с Кеваном.

— Если я и разговаривал когда-нибудь с мистером Кеваном, так только по делу и не здесь, — заявил он. И напустил на себя оскорбленный вид, какой бывает только у пойманного с поличным мошенника, — рассказывала потом Салли.

— Пошли, — отрывисто сказал Кейн. — Не мешает осмотреть двор и барак, раз уж мы здесь.

Смэттери важно прошествовал мимо Кейна и вышел во двор. Салли видела, как он заглянул в сарай, который несколько лет назад выстроили Том с Диком. Сарай этот так давно служил хранилищем для дров и всякого хлама, что она совершенно забыла о старой печи, которая все еще стояла там. Смэттери позвал Кейна, и они долго возились, выбрасывая дрова, порожние мешки, ломаные стулья и ящики из-под фруктов.

Когда они снова вернулись в дом, пыль покрывала их с головы до ног, но они были явно довольны результатами, к которым привели их старания.

— Недурная у вас во дворе установочка, миссис Гауг: все, что нужно для обогащения руды, — сказал Смэттери с ехидной улыбкой.

Салли понимала, что эта печь, которую в свое время соорудили мальчики, может послужить основанием для серьезных обвинений и что шутить с этим нельзя, — и все-таки не могла удержаться от улыбки при виде потных, перемазанных лиц сыщиков.

— А у вас, как я посмотрю, нелегкая работа, — заметила она. — И до чего же, должно быть, обидно, когда понапрасну теряешь время. Мальчики сложили эту печь для химических опытов, еще когда учились в школе. Вот уже несколько лет сарай этот служит лишь для хранения дров и всякого домашнего скарба.

— Из этого вовсе не следует, что в случае необходимости нельзя использовать печь и оборудование, — резко сказал Кейн.

— Вы так думаете? Неужели вы действительно так думаете, сержант Кейн? — спросила Салли с веселой иронией. — Уж вам-то, я полагаю, известно, что к услугам тех, кому это нужно, существует в наше время куда более усовершенствованное оборудование.

— Известно, — отчеканил Кейн и направился к выходу. На ступеньках крыльца он еще раз обернулся и посмотрел на Салли. — Всего хорошего, мэм, — сказал он, и его выцветшие пронзительные глаза блеснули, точно он признавал свое временное поражение. — Простите за беспокойство. Но сдается мне, что мы не зря потеряли здесь время.

Глава XVII

— Пэдди уже верно торжествовал победу, — заметил Том, когда, вернувшись домой, услышал от Салли новости. — Да и сыщики неспроста явились в такое время, когда мы с Диком еще на работе. Думали, что с тобой им легче будет справиться.

— Пожалуй, — согласилась Салли. Она торопилась с ужином, и в кухне стоял приятный запах тушеных овощей и жаркого, которое она поставила в духовку. Том очень устал и был голоден, он с удовольствием сразу бы сел за стол, но ему не давала покоя эта попытка Пэдди Кевана упечь Дика в тюрьму.

— Что же нам теперь делать, Том? — встревоженно спросила Салли. — Вот что меня заботит. Рассказать, что задумал Пэдди, и вывести его на чистую воду? Или умолчать об этой истории? Быть может, лучше было сыщикам найти эти проклятые штуки там, где он их оставил, раз Дик не жил в его комнате?

— Нет, мама, — ответил Том. — Ты правильно поступила. Все равно сыщики изыскали бы способ доказать, что это наше. Правда, Кейн неплохой парень. Он сразу догадался бы, что Смэттери плетет что-то не то, и понял бы, какую роль сыграл тут Пэдди.

— Может, ты и прав. Том, — неуверенно согласилась Салли.

Вскоре пришел Дик, и они рассказали ему, что произошло.

— Так вот куда целил Падди, — задумчиво сказал он. — Паршивый пес! Я так и думал, что он постарается поквитаться со мной за то, что я помешал его плутням в лаборатории. Один малый стащил у нас кусок золота и передал его отцу, у которого какие-то темные делишки с Пэдди. Я заявил Сайлсу, что так дело не пойдет и надо эти штучки прекратить. А сейчас у нас ведется дознание: замечено, что поступающий в лабораторию шлам после опробования значительно убывает. Я убежден, что кое-что пристало и к рукам Пэдди, и мне бы несдобровать, если бы это золото нашли у меня.

— Еще бы, — подтвердил Том. — У Пэдди этот его номер не прошел только потому, что ты не переселился в его комнату сразу, — как он рассчитывал. Да и сыщики немного поспешили воспользоваться своими «ценными сведениями».

— И еще потому, что мама не растерялась, — напомнил Дик. — Ей-богу, родная, ты и твоя утка перехитрили и Пэдди и шпиков.

— Я далеко в этом не уверена. — На лице Салли промелькнула слабая улыбка. — Кейн так легко не успокоится, — добавила она. — И ведь это только первый заход Пэдди, а что он еще придумает?

Когда Лал и Дэн вернулись домой, им рассказали, что в доме был обыск, но умолчали о золоте, подброшенном Пэдди, и о том, куда его спрятали.

Потом появился и Моррис со своим потертым саквояжиком, в котором он носил бумаги и счета. Бухгалтерия всегда давалась ему с трудом, и с некоторых пор Дик помогал ему приводить в порядок счета «похоронной лавочки», как он это называл. Сегодня Моррис вернулся домой позже обычного и сразу же начал оправдываться, ссылаясь на дела: после похорон ребята затащили его в кабачок погреться и пропустить по кружечке пива.

— Да перестань ты, папа, — сказал Том. — У нас сегодня был обыск, и мама очень расстроена.

— Что? Обыск? — Эта новость сразу отрезвила Морриса.

— Тихо! — шепнул Том, поведя глазами на младших братьев. — Надо рассказать обо всем отцу.

Салли во всех подробностях сообщила Моррису, что произошло, и он тяжело опустился на стул.

— Так значит, ты думаешь, это Пэдди подстроил такую штуку? Спрятал золото, а потом донес полиции, чтобы оговорить нас, и прежде всего Дика?

— А чем же еще можно объяснить, что сыщики нагрянули именно к нам, — сказала Салли.

Моррис чертыхнулся — братья еще не слыхали, чтобы он так ругался в присутствии их матери. Он обзывал Пэдди Кевана всеми бранными словами, какие только приходили ему на ум, и клялся, что еще покажет этому низкому, бесчестному подлецу.

— Перестань, Моррис, ну к чему все это, — резко сказала Салли. — Надо решить, что делать дальше. Пэдди догадается, что я нашла золото и убрала его.

— Это все из-за меня, мама, — первым отозвался Дик. — Я и буду отвечать. Я один навлек на вас все эти неприятности тем, что расстроил планы Пэдди в нашей лаборатории. К тому же, если бы я не собирался жениться на Эми, Пэдди никогда бы так не поступил.

— Боже милостивый! — Моррис в изумлении уставился на него. — Так вот оно что!

По выражению глаз Морриса, по всему его жалобному виду Салли сразу поняла, что у него совесть нечиста.

— Ты не забыл своего обещания? У тебя нет никаких дел с Пэдди, Моррис? — пристала она к мужу.

— Нет, — сказал Моррис. — Вот только в субботу один парень принес мне немного руды. А когда я пришел домой, Пэдди уже не было. Я, как проклятый, обегал весь город, но так и не узнал, где он остановился. Шэк сказал мне, что отвез его вещи на станцию, а куда девался сам Пэдди — он не знает. В конторе ответили, что мистера Кевана нет в городе и что адрес его неизвестен.

— А что ты сделал с золотом, отец? — спросил Том.

— Оно у меня здесь, в саквояже, — уныло сказал Моррис. — Я таскал его с собой целый день, надеясь разыскать Пэдди. Надо будет вырыть в саду яму и избавиться от него.

Том выхватил у него саквояж и достал оттуда кусок руды, обернутый сначала в тряпку, а затем в газету.

— Давай его сюда, Том, — потребовала Салли, решив, что сядет на сверток, пока мужчины договорятся, куда его девать.

Но в открытую дверь уже входили Кейн и Смэттери.

— Вот спасибо, разрешите, я сам займусь сверточком, — сказал Кейн, подходя к Тому, в то время как Смэттери стал за его спиной, держа руку на заднем кармане, где у него лежал револьвер.

Первым побуждением Тома было оглушить его и броситься к двери, но он знал, что сопротивляться бесполезно. Внезапно ему стало ясно, чем может кончиться для них всех эта нелепая сцена. Мучительно тяжело было видеть мать, окаменевшую от ужаса. Дика и отца, беспомощно стоявших рядом с ней. Том понял, что он должен сделать. И мысль, что он может взвалить всю ответственность на себя и отвести удар от остальных членов семьи, показалась ему облегчением.

— Однако наши сведения не так уж далеки от истины! — Смэттери не мог удержаться, чтобы не уколоть Кейна. — Я знал, что если мы установим слежку и побродим вокруг дома, когда старик и парни вернутся домой, мы что-нибудь да обнаружим.

— Ваше имя? — спросил Тома Кейн.

— Том Гауг.

— Как этот сверток с рудой попал к вам?

— Это мое дело, — спокойно сказал Том.

— Вы рудокоп с Боулдер-Рифа?

— Да.

— Напарник Теда Ли, который недавно обнаружил богатую жилу на глубине в тысячу восемьсот футов? — язвительно осведомился Смэттери.

— Так вы напарник Теда Ли? — переспросил Кейн.

— Да, я работаю при нем навальщиком, — сказал Том.

После этого Кейн официально заявил ему, что он арестован за укрывательство золота, «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем».

Этого Моррис уже не мог стерпеть. Полноватый старичок в потертом костюме внезапно выпрямился с достоинством, которое трудно было бы в нем предположить.

— Вы ошибаетесь, Кейн, — сказал он. — Мой сын не имеет к этому никакого отношения. Я тот, кого вы ищете.

— Не беспокойтесь, мистер Гауг, — предупредительно ответил Кейн. — Нам известно, что вы тоже в этом замешаны. Ордер на ваш арест будет выписан, и вы будете задержаны как соучастник.

— Ведь это же все подстроено! — закричала Салли. — Такого чудовищного надругательства над законом еще не бывало на приисках.

— Старая песня, — ухмыльнулся Смэттери.

— Ваш сын будет иметь возможность доказать свою невиновность в полицейском суде, мэм, — сухо сказал Кейн. — Мы обязаны выполнить свой долг.

— Все в порядке, мама, — успокоил Салли Том: казалось, вся эта история ничуть его не волнует. — Все будет в порядке. Только не расстраивайся.

У Салли сжалось сердце от его улыбки. Она хорошо понимала, что Том решил всецело принять на себя этот удар, обрушившийся на их семью.

— Ох, Том, — простонала она, — я не перенесу этого!

Дик обнял ее, но тут выступил вперед Моррис.

— Я иду с тобой в полицию, Том, — сказал он. — Я должен им сообщить кое-что.

— Ни слова, отец, не надо ничего говорить, — попросил его Том. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Пошли, пошли, — грубо сказал Смэттери. — Не оставаться же нам здесь всю ночь. Ответите оба. По крайней мере, избавите нас от лишних хлопот — чтобы не выписывать нового ордера и не возвращаться сюда.

Фигуры сыщиков, огромные и зловещие, заслонили Тома от Салли, постепенно расплылись в бесформенную массу. Захлебываясь от рыданий, она упала на стул, смутно сознавая, что Моррис тоже ушел вместе с ними.

Вошедшие в эту минуту Лал и Дан были потрясены ее горем. Никогда еще они не видели свою мать в слезах, но они сразу поняли, почему она плачет: на пороге братья столкнулись со Смэттери и Кейном, уводившими отца и Тома.

Сыщики из комиссии были хорошо знакомы каждому мальчишке в городе. Дэну с Лалом не раз приходилось наблюдать, как эти одетые в штатское люди, чей вид даже со спины говорил об их профессии, вели в участок какого-нибудь рудокопа. И арест Тома показался бы мальчикам сущим пустяком, если бы не горе матери, заставившее их насторожиться.

— Они нашли что-нибудь, Дик? — спросил Лал.

— Достаточно, чтобы дело приняло дурной оборот, — коротко сказал Дик.

Он нагнулся к матери, и теплота в его голосе подействовала на нее, как целительный бальзам.

— Послушай, дорогая, возьми себя в руки, — сказал он. — Я найму адвоката и постараюсь добиться, чтобы их освободили под залог.

— Да, да. — Салли повернула к нему залитое слезами лицо. — Я пойду с тобой, Дик.

— Нет, — твердо сказал Дик. — Это мое дело, мама. Объясни Дэну, что произошло. А Лал пойдет со мной.

Глава XVIII

Память об этих днях, проведенных в грязном, битком набитом вале суда, навсегда сохранилась у Салли. Того, что было пережито тогда, она всю жизнь не могла забыть.

Джордж Слоэн — молодой адвокат, приглашенный Диком для защиты Тома и Морриса, — был, по мнению Тима Мак-Суини, самым подходящим из всех, имевшихся на приисках. Правда, он был новичок в Калгурли и еще не успел вполне освоиться с местными условиями, зато отличался честностью и добросовестностью. Но прокурор — мистер Эзра Джоблин, старик, лицом напоминавший белую крысу, — слишком много выиграл дел в пользу Горной палаты, чтобы не суметь обойти Джорджа Слоэна и не выиграть также и это дело. Динни опасался, что так оно и будет.

— Очень все это неудачно, — сочувственно заметил мистер Слоэн, когда Салли подробно рассказала ему, как она нашла подброшенную амальгаму и как сыщики арестовали Тома. — Ведь в первую очередь ответчик должен доказать, как к нему попало золото, — что он его не украл, а получил вполне законно. Факты же, миссис Гауг, которыми нам придется оперировать, плохо вяжутся с тем, что вы мне сейчас открыли, — хоть я и не сомневаюсь, что мистер Кеван нарочно подстроил все так, чтобы подвести под беду ваше семейство. Мне кажется, дело только осложнится, если мы доведем до сведения суда то, что вы сообщили мне о найденной вами амальгаме. Эти сведения были бы нам очень полезны, будь обвиняемым ваш сын Дик. Но обвинение строится на том, что у вашего сына Тома был обнаружен сверток с золотом, а также на заявлении, которое сделал в связи с этим ваш муж. А потому ссылка на привходящие обстоятельства ничем нам не поможет — разве только по ходу дела возникнет такая необходимость. Я склонен думать, что попытка доказать наличие злого умысла у третьих лиц не только не смягчит решения суда по делу вашего мужа и Тома, а, напротив, может повлечь за собой судебное преследование и против другого вашего сына.

— Понимаю, — сказала Салли, борясь между желанием разоблачить Пэдди Кевана и боязнью подвести Дика. И все-таки она чувствовала себя не вправе утаить что-либо, если это могло способствовать оправданию Тома.

— Вы думаете, мы не поможем Тому, если я расскажу все как было? — спросила Салли.

— Наоборот, — ответил мистер Слоэн, — мы рискуем только запутать дело и создать впечатление, что братья сообща обманывали горные компании. Кейн обязательно постарается обыграть такую улику, как эта старая печь и оборудование для обработки руды, которые он обнаружил в сарае.

— Но ими никто не пользовался с тех пор, как мальчики перестали ходить в школу! — в смятении воскликнула Салли. — Даже сыщики не станут отрицать, что и печь и оборудование были все в пыли и валялись среди всякого старого хлама. Мы давным-давно и думать о них забыли.

— Прокурор вам скажет, что они могли быть использованы, явись в этом надобность, — заметил Слоэн.

— Боже мой, — застонала Салли, — да ведь этак выходит, что мы настоящие преступники. Неужели они это хотят доказать?

— Конечно, — сказал Слоэн.

— Какой же тогда смысл жить честно, быть порядочным человеком, если тебя могут обвинить в чем угодно? — вскипела Салли. — Я теперь начинаю понимать, почему люди здесь у нас говорят: «Занимаешься ты этим или нет, все равно праведником тебя никто не сочтет. Так уж лучше пуститься во все тяжкие и жить в свое удовольствие — будет, по крайней мере, за что отдуваться».

— Но ведь ваш муж сам дал материал для обвинения, — напомнил ей Слоэн.

— Да, конечно, — признала Салли, и сердце у нее екнуло. — Но мне трудно осуждать Морриса. Всякий, кто хоть сколько-нибудь знаком с жизнью здесь, на приисках, знает, что у нас считается делом чести выручить человека, у которого оказался на руках такой сверточек, если за ним следят. Моррис полагал, что ничего особенного не будет, если, вернувшись домой, он передаст сверток Пэдди. Конечно, в таких случаях ему перепадала кое-какая мелочь, но на этот раз, я уверена, он на деньги не льстился. Я взяла с него слово, что он больше никому не позволит оставлять у него в бюро что-либо для Пэдди. Одному человеку он так и сказал, что никаких поручений для Пэдди брать не будет. А тут этот рудокоп возьми и зайди: говорит, ему до зарезу необходимо избавиться от золота и что, мол, ни одному сыщику в голову не придет искать его в гробах. Но Моррису до того не давал покоя этот сверток, что он взял его и пошел разыскивать Пэдди…

— Да, да, все это мне известно, — перебил ее мистер Слоэн, видимо, теряя терпение. — Похоже, что Кеван стакнулся с Лоу, Кеван, конечно, взбесился, узнав, что мистер Гауг отказывается принять для него пакет: этого он вашему мужу не мог простить. Но заявление мистера Гауга в полиции крайне затрудняет дело, миссис Гауг.

— Очевидно, — устало согласилась с ним Салли.

— Во всяком случае, мы сделаем все возможное, чтобы выручить мистера Гауга и вашего сына, — пообещал мистер Слоэн, чтобы хоть немного подбодрить ее. — Есть одна незначительная деталь, которую полиция проглядела, и мы постараемся ею воспользоваться. В конце концов, поймать птицу еще не значит удержать ее в руках.

Поэтому-то, рассказывала потом Салли. Тому с Моррисом и не советовали упоминать о кусочках амальгамы, которые, чтобы втравить Дика в беду, подбросил Пэдди; и она тоже умолчала об этом, когда ее вызвали для дачи показаний. Она просто рассказала, что произошло, когда муж ее вернулся в тот вечер домой. А от себя добавила, что, не найдя нигде мистера Кевана, Моррис сразу заподозрил подвох. Потому-то он и решил рассказать обо всем ей и сыновьям.

Зал суда заполняли старатели, рудокопы и просто старые друзья, и до Салли доносились сочувственные перешептывания. Меньше всего огорчало ее то, что ей приходится выступать перед ними в роли жены обвиняемого. Салли всегда держала голову высоко и гордилась своей незапятнанной честностью и независимым поведением. Ей было известно, что далеко не все на приисках так серьезно, как она, отнесутся к обвинению, жертвой которого оказались Том и Моррис. Большинство просто жалеет их: вот ведь не повезло, надо же было так глупо попасться. Да и сама Салли в сущности готова была примириться с мыслью, что Моррис понесет наказание за то, что нарушил закон: он играл с огнем, знал, чем рискует, вот и обжегся. Но сознание, что Том должен разделить его участь, наполняло ее горечью и возмущением.

Трудно было бы винить ее, говорила потом Салли, неоднократно возвращаясь к своему выступлению в суде, если бы она не совладала с собой и рассказала все, как оно есть. Но она и в ту минуту не переставала повторять себе, что ничего, кроме вреда, это не принесет. Было мгновение, когда Том, должно быть, догадавшись, какая ярость клокочет в ее груди, поймал ее взгляд и улыбнулся, словно хотел сказать: «Не горячись, мама. Смотри, не наделай глупостей!»

Невзирая ни на что, чувство небывалой гордости наполняло Салли при виде Тома, который, стоя на обнесенном балюстрадой помосте, слушал показания всех этих так называемых «свидетелей», выступавших против него. Милый, славный, правдивый Том — настоящий рыцарь без страха и упрека, думала Салли, и он именно такой, каким кажется. Никогда прежде она не замечала, что Том хорош собой, и не сознавала, как он ей дорог. За эту ночь крупные черты его лица стали как-то отточенное и приняли более решительное выражение, а задумчивые глаза светились ясным огнем. И весь он был какой-то кристально-чистый, он выделялся среди всех окружающих.

Стоило Салли взглянуть на Пэдди Кевана, сидевшего среди публики в зале суда с усмешкой на жирном самодовольном лице, как вся кровь бросалась ей в голову. Хорошо еще, что Дик был с ней, рассказывала потом Салли, — а с ним Эми и что рядом сидели Динни и Мари. Бывали минуты, когда в порыве неудержимой злобы Салли готова была забыть, что она в полицейском суде. Ее так и подмывало встать и заявить во всеуслышание, что мистер Патрик Кеван самый главный вор и спекулянт золотом, самый подлый и наглый мошенник во всем Боулдере.

Разумеется, ничего хорошего из этого бы не вышло. Ее бы тотчас вывели из зала суда; она выставила бы себя на посмеяние — и только. Салли была счастлива, что поборола в себе этот безумный порыв, хотя ей и стоило большого труда взять себя в руки. Вид Тома, сидящего на скамье подсудимых, и уничтоженного, раздавленного Морриса, потрясенного тем, что из-за его легкомыслия вся семья попала в такую беду, да еще сознание, что все это навлек на них Пэдди Кеван, сводили ее с ума.

Обвинение пыталось доказать, что золото, найденное у Тома, было в точности такое, как то, что добывалось из богатой жилы, обнаруженной на Боулдер-Рифе на глубине тысячи восьмисот футов. Штейгер и сменный десятник показали, что Том Гауг действительно работал в этом забое; но старому Джоблину так и не удалось вытянуть из них никаких показаний, порочащих Тома. Зато мистер Леонард Лоу, неофициальный шпик компании, заявил, что в тот день, когда была открыта богатая жила, поведение подсудимого показалось ему подозрительным и он предупредил Гауга, что за всеми, кто тут работает, будет установлена строжайшая слежка, чтобы не допустить утечки золота из забоя.

— Ложь! — невольно воскликнул Том. Это было в первый и последний раз, что он потерял самообладание.

Судья одернул его, сказав, что он не имеет права переговариваться со свидетелями. В свое время ему будет предоставлена возможность сделать любое заявление.

Были приглашены эксперты, чтобы дать заключение о золоте, найденном у обвиняемого. Обычно считалось, что невозможно установить, из какой жилы или рудника Золотой Мили извлечен тот или иной кусок руды, однако золото, добытое из этой жилы на Боулдер-Рифе, обладало одной особенностью, которая позволила экспертам заявить, что руда, найденная у Тома Гауга, ничем не отличается от той, которую добывают на Боулдер-Рифе из жилы номер три в южном забое на глубине тысячи восьмисот футов. К этому мнению присоединился и мистер Лоу.

Другой свидетель — Виктор Урен, близкий приятель Лэнни Лоу, что было всем хорошо известно, — показал, будто он сам слышал, как предыдущий свидетель предупреждал обвиняемого. В тот день, о котором идет речь. Том Гауг будто бы хвастал в раздевалке, что он, мол, «урвал кусочек из новой жилы; только шалишь, этим проклятым шпикам все равно его не накрыть».

Ропот возмущения пронесся по рядам рудокопов; все сразу задвигались и зашумели, услышав наглые показания полицейского шпика (ибо никто другой не мог бы плести такое), — и это взбесило судью. Он пригрозил очистить зал, если еще раз повторится подобная демонстрация, рассчитанная на то, чтобы запугать свидетелей.

Поднявшись на трибуну для свидетелей, Том спокойно выдержал перекрестный допрос, которому подверг его Эзра Джоблин; своими прямыми, краткими ответами он привел в замешательство даже этого прожженного судью.

Когда с допросом Тома было покончено, Салли подумала, что никто из присутствующих не может поверить в его виновность. Да и Динни убеждал Салли, что никто в зале этому не верит. «Горняк», опубликовавший на следующее утро приговор, писал что «всем бросился в глаза контраст между честным, прямодушным поведением подсудимого — молодого рудокопа — и наглостью и нервозностью некоторых свидетелей, дававших против него показания».

В газете говорилось, что дело это привлекло к себе значительный интерес, ибо мистер и миссис Моррис Гауг давно живут на приисках и пользуются всеобщим уважением.

Моррис, вызванный на трибуну для свидетелей, держался не слишком уверенно. Он был мертвенно бледен и заметно нервничал, но потом взял себя в руки и говорил спокойно, с достоинством.

Он прилагал все усилия к тому, чтобы добиться оправдания сына, и готов был пойти ради этого на что угодно. Том ни на кого не «капнул» — не сообщил ничего такого. Что полиция могла бы впоследствии использовать против кого бы то ни было и пощадил даже Лэнни Лоу, хотя и отрицал, что Лэнни когда-либо предупреждал его или имел к тому основание. Тома и его напарника предупреждал только штейгер. Что же до фразы, которую он, по словам Виктора Урена, будто бы произнес в раздевалке, то это, заявил Том, чистейшая выдумка.

Моррис же на сей раз чувствовал себя не вправе следовать законам приисков, которые ни при каких обстоятельствах не разрешают рудокопу «капать» на других. Он решил сделать все от него зависящее, чтобы Пэдди Кевану и Лэнни Лоу не сошли с рук их проделки. Моррис надеялся снять с Тома обвинение, опорочив главных свидетелей, и даже готов был нести всю тяжесть последствий, признавшись, что это он передавал золото Пэдди, лишь бы и мистер Патрик Кеван получил по заслугам.

Показания Морриса вызвали сенсацию: он прямо заявил, что мистер Патрик Кеван был тем лицом, к которому поступает краденое золото, и что сверток с золотом он, после долгих уговоров, взял от Лэнни Лоу для передачи Кевану. Лоу сказал ему, что за ним следят, и клялся, что Кеван тотчас заберет у него сверток.

Моррис не стал отрицать, что и раньше оказывал мистеру Кевану такие услуги и получал от него небольшое вознаграждение. Но на этот раз он считает, что Кеван умышленно оставил у него на руках этот сверток, чтобы заманить в ловушку и таким образом выместить на нем свою злобу против семейства Гаугов.

Адвокат мистера Кевана при первом же упоминании имени своего клиента поднялся и заявил протест.

— Мой доверитель, ваша милость, находится в зале суда, — сказал адвокат. — Мистер Кеван готов выступить в качестве свидетеля и опровергнуть под присягой голословное утверждение, будто он когда-либо участвовал в делах, о которых говорил здесь свидетель.

Поднявшись на трибуну для свидетелей, мистер Патрик Кеван поклялся «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — да поможет мне бог». После чего он сказал, что в показаниях предыдущего свидетеля, заявившего, будто он, Кеван, принимал от него свертки с золотом, заведомо зная, что оно краденое или незаконно приобретенное, нет ни слова правды. Пэдди потребовал, чтобы свидетель привел факты, подтверждающие, что он, Кеван, брал у него золото и что он вообще имеет какое-либо отношение к торговле краденым золотом.

— Боже мой! — стоном вырвалось у Динни.

Как один из директоров компании, владеющий Боулдер-Рифом и всем объединением рудников, сказал мистер Кеван, он считает величайшим злом незаконную торговлю золотом и полон решимости положить конец преступным махинациям, которые порочат Боулдер и Калгурли в глазах заокеанских вкладчиков. Он считает своим священным долгом защиту интересов всех акционеров, а поскольку за последнее время на рудниках наблюдается большая утечка золота, он даже предложил полиции любую помощь в выявлении виновных, какую только в состоянии оказать.

Что же касается его старинного знакомого Морриса Гауга, продолжал Пэдди, то он нисколько на него не сердится: надо же мистеру Гаугу как-то выгородить себя и сына — вот он и несет всякую чепуху. В самом деле, какой абсурд. Он, Патрик Кеван, скупает золото, выкраденное с рудников, принадлежащих компании, где сам он — крупнейший акционер.

— Абсурд да и только! — повторил Пэдди с хорошо разыгранным возмущением.

Должно быть, он только что услышал это слово от своего адвоката, подумала Салли, и теперь повторяет точно попугай!

Пэдди, конечно, ловко вывернулся из весьма щекотливого положения. Нет человека в суде, который не знал бы, что он лжет, подумала Салли, и хотя многие ахают и изумляются его наглости, но разве найдется среди них хоть один, который принял бы вызов Пэдди и признался, что воровал для него золото? И уж Пэдди наверняка позаботился, чтобы у Морриса не осталось никаких доказательств, подтверждающих, что он и раньше имел с ним какие-то дела.

Трудно было ждать, что кто-нибудь выступит против мистера Кевана и выведет его на чистую воду, трудно рассчитывать, что найдется человек, который сам себя посадит на скамью подсудимых, заявив, что Пэдди покупал у него краденое золото. Салли подозревала, что у полковника де Морфэ нашлось бы достаточно фактов, чтобы засадить Пэдди в тюрьму на самый большой срок, какой предусмотрен в законе о лицах, скупающих золото. Но разве он рискнет рассказать во всеуслышанье о своих деловых связях с мистером Кеваном?

В этот первый день разбирательства Салли видела среди публики полковника де Морфэ. Видела и Мари-тану, которая смотрела на нее печальными встревоженными глазами, словно сознавая, какую роль ей пришлось сыграть в этом гнусном спектакле. Салли заметила, что Фриско после показаний Пэдди избегает встречаться с ней глазами. Хочет, чтобы она поверила, будто он бессилен что-либо сделать, с нескрываемым цинизмом подумала Салли, и будто он глубоко возмущен тем, что ей приходится выступать на этом унизительном процессе в роли свидетельницы.

В своей заключительной речи прокурор отдал должное отцовским чувствам свидетеля Морриса Гауга. Его попытка выгородить сына, пожертвовав собой, конечно, очень похвальна.

— Но, — ядовито заметил мистер Джоблин, — никакие чувства не могут заставить нас забыть о фактах. Кроме того, мы были здесь свидетелями возмутительной попытки отца подсудимого очернить свидетелей обвинения, а также хорошо известного и всеми уважаемого гражданина…

Чей-то громкий хохот заглушил конец этой фразы; в толпе, наполнявшей зал, слышался сдавленный смех.

— Тише!

— Соблюдайте порядок в зале!

С помощью окриков дежурного констебля удалось наконец утихомирить не в меру разошедшуюся толпу, и прокурор Джоблин, несколько смущенный этим взрывом веселья, поспешил закончить речь, понимая, что никакие ораторские ухищрения не способны обелить Пэдди Кевана в глазах жителей приисков.

Однако это не помешало суду еще до перерыва вынести решение: Тома приговорили к шести месяцам принудительных работ.

Разбирательство по делу Морриса было отложено на завтра.

Глава XIX

На следующий день у здания суда с утра толпился народ. Люди собирались кучками и возбужденно перешептывались. «Слыхали?.. Говорят…»

Динни узнал, что ожидаются чьи-то сенсационные показания, которые подтвердят все то, о чем говорил Моррис, а именно: что Пэдди Кеван участвует в торговле краденым золотом. Все знали, что у Пэдди рыльце в пуху, но кто отважится доказать это в суде и тем самым выдать себя, а возможно, и других?

Динни бродил среди толпы, пытаясь выяснить достоверность этих слухов. Рассказывали со слов тех, кто сидел накануне позади Маританы, будто она ужас как разволновалась, когда прочитали приговор Тому Гаугу, — расшумелась «точно чайник на огне». Она заявила двум рудокопам, сидевшим рядом, что не позволит Пэдди Кевану причинить горе Гаугам: уж она придумает, как этому помешать. Миссис Салли в свое время немало сделала ей добра, и Маритана грозилась, что завтра непременно расскажет в суде все, что знает о Пэдди. Он думает, что людей можно смешивать с грязью, подлый лжец! Но она ему покажет. Она покажет ему, как науськивать Фреда, чтобы тот избавился от нее и отослал вместе с малышами в лагерь к Бардоку.

Все знали, что туземец Бардок был мужем Маританы еще до того, как она связала свою жизнь с Фредом Кэрнсом. Пэдди, видно, решил отказаться от ее услуг и, желая замести следы, предупредил Фреда, чтобы тот отделался от Маританы, да и сам убирался ко всем чертям. Маритану, как видно, обделили, лишив той доли, на которую она рассчитывала; теперь она была положительно вне себя от злобы и стремилась рассчитаться с Пэдди не столько за Гаугов, сколько за себя. Суд как раз давал ей такую возможность, и ее горячая кровь вскипала при одной мысли об этом.

Люди, которым она говорила это, советовали Маритане помалкивать, но она, как рассказывали потом, набросилась на них точно безумная: говорила, что скорее пойдет в тюрьму, чем вернется в стойбище к кочевникам. Если ее заберут, правительство обязано будет позаботиться о ее детях. Она ушла, поклявшись, что завтра непременно явится в суд и поквитается с Пэдди Кеваном, а там — будь что будет.

Люди, с которыми разговаривала Маритана, по словам Динни, рассказали потом о ее выходке своим товарищам. И кое-кто не на шутку встревожился, опасаясь, как бы она не привела своей угрозы в исполнение. Тогда ее заставят назвать имена рудокопов, которые передавали ей золото для Пэдди. Другие считали, что это она просто так, сгоряча — с кочевниками это бывает, когда они из себя выходят, — потом поостынет и поймет, что лучше держать язык за зубами. Хоть Маритана и метиска и никогда не знаешь, как она поведет себя в следующую минуту, голова у нее все-таки варит неплохо. Слишком она увязла в этих делах, чтобы не знать, что ее ждет тюрьма, если она расскажет, как собирала золото для Пэдди. А ведь Маритана очень любит своих малышей, да и Фред Кэрнс не допустит, чтобы она привела сыщиков к нему на участок.

Моррису было предъявлено обвинение «в соучастии», хотя его собственное заявление полиции позволяло применить к нему куда более серьезную статью и судить на основании закона о лицах, скупающих золото. Он-де брал на хранение золото, «заведомо зная, что оно приобретено незаконным путем». Человека, виновного в таком преступлении, можно было упечь в тюрьму на четырнадцать лет — впрочем, ни один суд присяжных на приисках не решился бы вынести подобный приговор.

Слоэн говорил, что Кейн прилагает все усилия к тому, чтобы подвести дело именно под эту статью, поскольку тогда он мог бы продолжить следствие и, возможно, выявить кое-кого из главарей незаконной торговли золотом. Однако старик Джоблин категорически отверг мнение, будто «процесс Гаугов требует какого-то дополнительного расследования», и на сержанта сыскной полиции Кейна было оказано соответствующее давление, с тем чтобы он прекратил дело. Недаром Пэдди похвалялся, вспомнил по этому случаю Динни, что ему достаточно известно о каждом, кто имеет какое-то отношение к рудникам, чтобы в два счета выкурить его из города, так что тот и пикнуть не успеет.

Но каковы бы ни были причины снисходительности, проявленной полицией и Комиссией по борьбе с хищениями золота, Динни в тот момент был рад, что Моррису не придется больше подвергаться допросу.

После того как Тому был вынесен приговор, Моррис утратил всякую волю к борьбе. Все время, пока его судили, он пребывал в состоянии крайней апатии, упорно отказываясь, однако, взять назад или изменить заявление, сделанное в полиции, или свои свидетельские показания.

Морриса приговорили к штрафу в пятьдесят фунтов стерлингов или к шести месяцам принудительных работ. Объявляя приговор, судья не преминул саркастически заметить, что подсудимый явно был не прочь погреть руки на незаконной торговле золотом и ему, безусловно, повезло, что его привлекли к суду не на основании закона о лицах, скупающих золото. Правда, он не похож на человека, принадлежащего к разряду «злостных правонарушителей», и не заметно, чтобы он сильно нажился на этих противозаконных сделках; но, конечно, никто не может сказать, в какой мере он участвовал в запрещенной торговле золотом. Следовательно, в интересах правосудия…

Салли сидела точно громом пораженная. Она вслушивалась в слова судьи, подавленная всей этой казуистикой и скрытой за нею издевкой. Пристально смотрела она на квадратное, деревянное лицо судьи и недоумевала, как может представитель правосудия, знающий истинную подоплеку дела, — а он-то, безусловно, знал ее, — так изничтожить человека лишь за то, что он проявил преступное легкомыслие.

Несколько минут Салли сидела не шевелясь. Она знала, что не должна так остро переживать осуждение Морриса. Быть может, следует даже благодарить судьбу, что его не судили по более тяжкому обвинению; но то, что судья позволил себе так обращаться с Моррисом и что бедняге придется теперь целых полгода просидеть в тюрьме, — это, по словам Динни, было для Салли «хуже смерти».

Салли знала, что осуждение за кражу — самое обычное дело в жизни приисков. Человек, которого постигла такая неудача, представлялся жителям приисков скорее жертвой непосильной борьбы за существование, чем преступником, а потому заслуживал всяческого сочувствия. Женщины привыкли стоически относиться к тому, что их мужья и сыновья ежедневно рискуют жизнью, и по сравнению с этой непреходящей угрозой кража кусочка золота представлялась им сущим пустяком. Иной раз это благополучно сходило с рук — и тогда в доме появлялось новое пальто, кресло или красивый кухонный шкаф — мечта всякой хозяйки. Считалось, что человеку просто не повезло, если его присудили к нескольким месяцам тюрьмы в Фримантле за то, что сыщикам посчастливилось найти на нем или у него дома кусочек теллурида или золота. Однако все с тайным удовлетворением думали, что вот ведь не всегда все идет так, как хочется горным компаниям, по чьей милости люди, работающие под землей, уже к сорока годам превращаются в задыхающихся от кашля инвалидов.

Кое-кого привлекал риск: им нравилось надувать владельцев рудников и заставлять сыщиков изрядно потрудиться, чтобы оправдать свое жалованье. Горная палата тратила тысячи фунтов ежегодно на содержание специального штата сыщиков, и это было одной из причин, вызывавших недовольство рудокопов. Правительство таким образом разрешало владельцам рудников содержать свою особую полицию, которая и дома не давала рудокопам покоя. Более того, чтобы легче осуждать людей, заподозренных в краже золота, было извращено одно из основных положений английского судопроизводства.

В Горной палате любили повздыхать о том, как трудно уличить и добиться осуждения человека, подозреваемого в краже золота; однако это не помешало Мики Трою, в бытность его министром горной промышленности, заявить, что «законы, карающие за хищение золота, куда более суровы, чем законы, карающие за любое хищение, кроме разве кражи жемчуга. В случае обычного воровства виновность заподозренного должна быть доказана на суде, тогда как для обвинения человека в краже золота достаточно, чтобы при нем нашли золотоносную руду. Если вас поймали с куском руды, извольте доказать свою невиновность».

Стараясь взять себя в руки и оправиться от удара, каким явилось для нее осуждение Морриса, Салли непрестанно думала о том, что жизнь на приисках для нее сложилась уж очень нелегко. Ее глубоко возмущала мысль, что большинство рабочих, которым приходится представать перед этим судом, терпит столько лишений и несправедливостей. Их борьба была и ее борьбой. Думая об этом, Салли невольно выпрямлялась, несмотря на все свое горе и снедавшую ее тоску.

Никто не удивился, когда на следующее утро Мари-тана не появилась в суде, как обещала. Слух, что она собирается «подложить динамиту в свидетельские показания», вызвавший столько тайных волнений, оказался неразорвавшейся бомбой. Когда разбирательство закончилось без особых сюрпризов, многие облегченно вздохнули: ведь столько семей было на волосок от неприятностей.

Зато решительно всех возмутило заключительное слово старикашки Джоблина. Он попытался так истолковать свидетельские показания, что выходило, будто Моррис Гауг и его сын виновны не в единичном случае кражи золота, а в систематическом надувательстве горных компаний.

Когда судья объявил приговор, ропот негодования пронесся по переполненному залу. Каждому было ясно, говорил потом Динни, что обвинение против Тома и Морриса состряпано на пустом месте и что они пострадали безвинно, а потому вынесенный приговор казался всем особенно жестоким. Впрочем, этот судья славился суровостью по отношению к лицам, повинным в мелких кражах золота, — в этом он превзошел всех своих предшественников. Как правило, приговаривали к трем-четырем месяцам принудительных работ с заменой или без замены штрафом, и только за последнее время наказания стали более суровыми.

Таинственный взрыв, происшедший однажды неподалеку от дома судьи, указывал на то, что некоторые его решения вызывают недовольство в народе, но это не смягчило его приговоров. Судья продолжал все так же неуклонно действовать в интересах хозяев. За то время, что он оставался в должности, ни один человек, судившийся по обвинению в краже золота, не был оправдан, — напротив, всех обвиняемых, как правило, присуждали к максимальному сроку наказания.

Зато уж мистер Кеван дал людям повод поахать и поизумляться в этот день. Перед самым закрытием судебного заседания поднялся адвокат Пэдди и заявил, что Мистер Кеван готов заплатить штраф, наложенный на «его старого друга, Морриса Гауга». Это было преподнесено юристом как великодушный жест со стороны мистера Кевана и не могло не произвести благоприятного впечатления на тех, кто был связан с Пэдди и у кого совесть была нечиста. И действительно, потом они говорили, что Пэдди не такой уж плохой малый.

Компаньоны мистера Кевана увидели в этом ловкий маневр, рассчитанный на то, чтобы прекратить дальнейшее расследование и хоть в какой-то мере восстановить свою репутацию, пострадавшую от всего того, что говорилось на процессе. Рудокопы же посмеялись над фокусом, выкинутым Пэдди, а кое-кто даже ругнулся, возмущенный этой попыткой его адвоката одурачить рабочих.

Моррис категорически отверг предложение мистера Кевана. Он не разрешил и Салли уплатить штраф или подать кассационную жалобу. Это только потребует лишних расходов, сказал он. К тому же, раз Том идет в тюрьму, он пойдет с ним. Салли поняла, что Моррис сознает свою вину перед Томом и считает своим долгом разделить его участь.

Все эти дни Эми являлась в суд и сидела рядом с Диком. Она до того влюблена в него, что ей хочется, чтобы все знали об этом, думала Салли. Пусть все видят, что она делит с Гаугами это испытание как член их семьи. Давно уже злые языки болтали о том, что Пэдди неравнодушен к Эми Брайрли; шепотом передавались намеки и слухи, что это из-за нее Пэдди так зол на Гаугов. Присутствие молодой пары в суде вызывало улыбки и любопытные взгляды. Люди говорили, что Пэдди помертвел, точно у него живот схватило, когда увидел их рядышком. Да что и говорить, парочка хоть куда: смотрят друг на друга — не налюбуются.

Выходя в то утро из суда, Эми вдруг сказала:

— Мне так больно за Тома и за твоего отца, Дик, будто это тебя осудили.

— Пэдди метил в меня, — с горечью сказал Дик. — Только малость промахнулся. Думается мне, он и не предполагал, что дело так обернется, но тут вмешались сыщики и все приняло другой оборот. Сам он, конечно, не думал и не гадал, что попадет в такую историю.

Рудокопы и их жены окружили Салли, стремясь наперебой выразить ей свое сочувствие.

— Не горюйте, миссис Гауг. Том и Моррис скоро вернутся!

— Бросьте волноваться по таким пустякам!

— Все мы занимаемся этим понемногу.

— Для нас, ваших товарищей и друзей, это ничего не меняет.

— Не повезло — ничего не попишешь. Но ведь могло быть и хуже!

Так много искренних дружеских советов и добрых слов услышала Салли, что слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать, брызнули у нее из глаз.

— Знаю, знаю, — сказала она срывающимся голосом. — А все-таки это очень тяжело.

— Не расстраивайтесь, милочка, — сказала, обнимая ее, Тереза Моллой. — Каждому ясно, что это Пэдди Кеван виной всему. Вот уж кого черти в аду заждались.

Полковник де Морфэ стоял на краю тротуара около своей машины, когда Салли появилась на улице в сопровождении Мари и Динни; следом за ними шла Эми с Диком. Фриско поспешно протиснулся сквозь толпу и подошел к Салли.

— Разрешите подвезти вас домой, миссис Гауг, — вас и Динни? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, полковник де Морфэ, — холодно ответила Салли. — Друзья Пэдди Кевана не могут быть моими друзьями.

— Господи, Салли, — запротестовал Фриско, шагая с ней рядом. — Я нажал на все пружины, сделал столько, что вы и представить себе не можете, чтобы прекратить судебное разбирательство.

— Благодарю, — колко ответила Салли. — Пэдди было невыгодно, чтобы следствие продолжалось. Да и вам тоже. С Кейном, очевидно, шутки плохи.

— С Кейном? — рассмеялся Фриско. — Его скоро переведут отсюда.

И сорвав с головы шляпу памятным ей ухарским жестом, Фриско де Морфа сказал с легкой насмешкой — как когда-то, давным-давно:

— Ваш покорный слуга, мэм! Если я когда-либо смогу быть вам полезен…

— Если вы когда и могли быть полезны, так именно сегодня, но вы что-то не пришли мне на помощь, — отрезала Салли.

Как хорошо, что с ней Мари и Динни, которым можно не объяснять, почему она так зла на Фриско.

— Полковник де Морфэ! — усмехнулся Динни. — Попробуй, переплюнь его! Заделался полковником, разъезжает в собственной машине и воображает, что поднялся куда выше Пэдди Кевана! В случае войны рассчитывает выйти в большие люди — иначе бы ой не стал носить форму.

Напасти последних дней оторвали Салли от тревожных дум о войне. Сейчас она ни о чем другом не могла думать, кроме как о Томе и Моррисе. Им предстояло провести ночь в Калгурли — в полицейском участке, под замком, а на следующий день их отправят поездом в тюрьму во Фримантл.

Салли было приятно услышать, что на Боулдер-Рифе рабочие утренней смены отказались спуститься под землю вместе с Лэнни Лоу и Виком Уреном. Представители рудокопов дождались управляющего рудником и заявили, что, поскольку эта пара пользуется дурной славой и, по слухам, дала ложные показания против Тома Гауга, товарищи Тома не желают работать со лжесвидетелями. Если их тотчас не уволят, на руднике вспыхнет забастовка. Лоу и Урен получили расчет, и смена приступила к работе; рудокопы поздравляли друг друга с тем, что сумели постоять за товарища и избавились от этих негодяев.

Несмотря на то, что Моррис с Томом уезжали в тюремном вагоне, провожать их на вокзал пришла уйма народу. Дик не мог вырваться с работы, но Лал и Дэн отправились вместе с матерью попрощаться с братом и отцом. Все друзья, соседи и домочадцы во главе с Динни собрались в полном составе, чтобы пожать осужденным руки и сказать несколько ободряющих слов. Салли никогда не представляла себе, что чувство товарищества и солидарности так сильно у рабочих на приисках. В этой дружеской обстановке разлука с близкими уже не представлялась ей горестным событием: хотя их и сопровождал констебль, все делали вид, что это не более как поездка на побережье.

В последующие дни Салли чувствовала себя совсем выбитой из привычного строя жизни: в каком-то полусне или забытьи хлопотала она по дому. Все мысли ее были во Фримантле, где Том и Моррис в арестантской одежде томились за серыми каменными стенами тюрьмы вместе со всякого рода преступниками, выполняли унизительную работу, довольствуясь скудной тюремной пищей, а ночью задыхались в мрачных, затхлых камерах.

От Дика не укрылось, что заботы и тревоги последних дней вконец подорвали душевные и физические силы Салли. Они с Динни настаивали, чтобы она немного отдохнула, — поехала бы в Ворринап, куда давно собиралась. Ее сестра Фанни писала, что Боб умер несколько лет назад, и с тех пор они с Филлис сами управляются на ферме. Они живут совсем одни в старом доме — только Сесили и Грейс с детьми приезжают иногда на лето. Вот была бы радость, если бы Салли с сыном приехала погостить к ним недельки на две! Обе они с нетерпением будут ждать свою дорогую сестрицу.

Но Салли и слышать не хотела о поездке в Ворринап. Люди на приисках, возможно, и не придают значения осуждению за кражу золота, но как она объяснит сестрам, что Том и Моррис попали в тюрьму, — да у нее язык не повернется!

Нет, сейчас она никуда не поедет, сказала Салли. Вот когда Моррису и Тому разрешат свидание, она отправится во Фримантл навестить их.

Салли вспомнила о шариках амальгамы, на которых сидела утка, только когда увидела ее во дворе, окруженную желтыми пушистыми утятами. Вмиг апатию Салли как рукой сняло, и она бросилась к гнезду. Оно было усеяно битой скорлупой, среди которой лежало два-три яйца, оказавшихся болтунами.

Салли громко вскрикнула от ужаса — на крик ее из дому прибежал Динни, который тотчас же объяснил, куда делось золото.

— Все в порядке! Не волнуйтесь, мэм, — успокоил он ее. — Это я позаботился о подкидышах Пэдди. Шарики теперь далеко — в таком месте, где ни Пэдди, ни Кейну никогда их не найти.

— Ох, Динни, — сквозь слезы воскликнула Салли, — ну почему же вы не сказали мне раньше? И как это я могла забыть об этих проклятых шариках!

— Забудьте о них совсем, — сказал Динни. — На Пэдди непохоже, чтобы он примирился с потерей хотя бы кусочка золота, если оно побывало у него в руках. Я и подумал: ведь он наверняка поймет, что вам известно, куда девалась его амальгама, и еще, чего доброго, придет пошарить и наделает неприятностей. Вот я и решил избавиться от золота, а самому поторчать тут на случай, если мистер Кеван вздумает навестить вас. Я так и сказал Дику — чтобы ему было спокойнее работать, зная, что вы тут не одна.

— Какой вы добрый, Динни! — Салли высморкалась и усилием воли сдержала подступившие к горлу слезы. — Но неужели вы думаете, что Пэдди может учинить еще какую-нибудь подлость?

— Вот уж кого черти в аду заждались, как говорит про него миссис Моллой, — заметил Динни. — Я тоже не поручился бы за Пэдди Кевана. Но ребята говорят, он сейчас ведет себя так, что не подкопаешься. Ни кусочка золота не покупает. Морри порядком его напугал, да и слухи до него дошли, что Кейн стал к нему принюхиваться. И все-таки нельзя поручиться, что он не появится здесь и не постарается нам напакостить.

— Пусть попробует, — сказала Салли, и глаза ее воинственно засверкали. — Я до того зла на него, что так бы, кажется, и убила на месте — поэтому хорошо, что вы здесь, Динни, а то как бы чего не произошло!

Но Пэдди не появлялся, и вскоре все с изумлением узнали новость: «Мистер Патрик Кеван вызван в Лондон на совещание директоров его компании. Он отбыл на пароходе «Оронтес» и пробудет в отсутствии несколько месяцев».

Глава XX

Как-то под вечер, примерно через месяц после описанных событий, к Салли во двор неожиданно приплелась Калгурла, изможденная, похожая на пугало в своем забрызганном грязью плаще и нахлобученной на глаза старой шляпе.

— Что случилось, Калгурла? — воскликнула Салли. — Ты больна?

— Уайя, — пробормотала Калгурла. — Ходила-бродила туда-сюда. Мири видела? Кто-нибудь видел здесь Мири?

Из-под разорванных полей шляпы тревожно глядели ее налитые кровью, гноящиеся глаза. Голос звучал резко, и в нем слышались нотки отчаяния.

— Мири? Маритану? Нет, я ее не видела, — сказала Салли. — Ни разу с того дня, когда она была в суде. Мы слышали, будто она ушла в лес: побоялась дать показания о краже золота.

Калгурла что-то невнятно пробормотала.

— Да что же случилось? — спросила Салли. — Ты не можешь найти Мири?

— Найти Мири? — со стоном взвизгнула Калгурла. — Уайя. Ходила-бродила туда-сюда, нет Мири. Фред сказал: «Убирайся отсюда к черту, старая ведьма. Маритана ушла в лес». Уайя. Мири не ушла в лес.

Калгурла села на корточки на веранде и принялась объяснять, почему она так беспокоится за Маритану, или Мири, как она называла ее. Из слов старухи Салли поняла, что Калгурла, не видя Маританы, спросила Фреда Кэрнса, где ее дочь. Фред ответил, что Маритана убежала в лес, спасаясь от полиции. Калгурла начала искать ее следы в лесу. Она искала всюду, где только могла спрятаться Маритана. Случайно набрела на огни костров, разведенных ее собственным племенем, и оттуда отправила посланных к первому мужу Мири, но никто из кочевников не видел ни Мири, ни ее следов в лесу.

Тогда Калгурла вернулась в заросли, на участок Фреда. Притаившись, она стала ждать в надежде хотя бы мельком увидеть Маритану — вернется же она когда-нибудь. Возможно, Маритана куда-то уехала в своей тележке или Фред Кэрнс увез ее подальше от их дома — поэтому-то она и не могла найти ее следов, размышляла Калгурла. Но Мири не может надолго бросить детей — она скоро вернется, в этом Калгурла была уверена. Однако Мири все не появлялась, и Калгурла снова пришла к Фреду Кэрнсу с тем же вопросом: «Где Мири? В какую сторону пошла Мири в лес?» Фред спустил на нее собак и пригрозил переломать ей кости, если еще увидит ее около своего участка.

Теперь Салли стал понятен страх, притаившийся в хмуром взгляде Калгурлы. Она сама похолодела от недоброго предчувствия. Не было нужды говорить вслух то, о чем думали они обе: Фред Кэрнс пытается что-то скрыть, чего-то недоговаривает в связи с исчезновением Маританы. Но что? Фред и Маритана прожили вместе много лет, неплохо ладили друг с другом и «наплодили кучу ребят», как хвастался Фред. Казалось, он гордился ими и Маританой; она была верна ему, вела все хозяйство в доме и помогала в делах. Фред всегда был каким-то отщепенцем — никто не слышал, чтобы у него были товарищи, компаньоны. Время от времени двое-трое каких-нибудь прощелыг работали у него на участке, но все знали, что это только так — для отвода глаз, на самом же деле они обслуживали его обогатительную установку в лесу. Иной раз Фред появлялся в кабачке и, напившись, становился поистине страшен — точно разъяренная акула, говорили про него. Салли вспомнила, что и Моррис однажды назвал его так. Установившаяся за Фредом слава человека, способного впадать в дикое неистовство, заставляла даже самых отпетых шалопаев и пьяниц сторониться его. Рассказывали, что он мог выскочить из кабачка и перерезать горло псу, если тот надоедал ему своим лаем.

Со все возрастающим беспокойством Салли вспомнила, как вскипела Маритана в суде. Фред не мог не разозлиться на нее за это, подумала Салли.

Калгурла, внимательно следившая за выражением ее лица, поняла, что миссис Салли тоже взволнована исчезновением Маританы и догадывается о причине.

Необходимо дать знать полиции, решила Салли, но как внушить это Калгурле? Старуха ненавидит и боится полицейских, считая, что это по их вине так много людей ее племени страдает от странного «правосудия» белых. Калгурла, верно, предпочтет, чтобы ее племя само свело счеты за Маритану, а это повлекло бы за собой расправу с кочевниками. Время от времени их пришибленные и разобщенные племена восставали и мстили белым за своих поруганных женщин.

Этого нельзя допустить, решила Салли. Слишком большой здесь получается клубок, принимая во внимание незаконную торговлю золотом.

— Не знаю, что нам и делать, Калгурла, — сказала Салли, удрученная страшным подозрением. — Может, послать за Динни Квином? Он нам поможет. Посоветует, что предпринять.

— Угу, — согласилась Калгурла.

— Останься у меня, — продолжала Салли. — Разведи костер во дворе или, если хочешь, переночуй в бараке.

— Угу, — с безучастным видом пробормотала Калгурла.

— Ну, тогда пойдем, — сказала Салли, направляясь в кухню. — Выпьем чайку с конфетами.

Калгурла ела молча, жадно и выпила целых три кружки чаю. Потом Салли послала ее в прачечную, а сама вытащила для нее платье и теплую кофту, чтобы старуха могла сменить грязные лохмотья, прикрывавшие ее тощее тело.

— Вымойся как следует, Калгурла, — предупредила Салли, сознавая, однако, что жестоко заставлять кочевницу мыться и переодеваться в такую минуту, когда она совсем потеряла рассудок от горя и возмущения.

Но Салли знала: Калгурла с молчаливой покорностью выполнит все, что от нее требуется, так как умываться и носить чистую одежду обязательно, если хочешь жить среди белых. Нельзя ее впустить в дом, пока она не вымоется. А задержать старуху до приезда Динни необходимо — и прежде всего в ее же собственных интересах. Мало ли что может с ней случиться, если она снова примется бродить вокруг участка Фреда Кэрнса — теперь, когда ее подозрения стали более определенными и она могла сообщить об этом людям своего племени и даже полиции.

Салли была очень привязана к Калгурле, хотя Моррис не одобрял ее нежных чувств к этой грязной старухе с больными, воспаленными глазами. Может быть, она напоминает ему о том, что он предпочел бы забыть, думала Салли: ведь это Калгурла спасла ей жизнь, когда она заболела по пути к Лейк-Дарлоту, — Моррис бросил ее тогда на произвол судьбы, захваченный золотой лихорадкой. Дети же всегда дурачились и шутили с Калгурлой, когда она приходила к ним в дом; казалось, они были даже рады ее приходу. Что ж, они должны быть благодарны Калгурле, говорила им Салли. Старуху словно сам бог посылал ей, когда они были маленькие и Салли приходилось особенно туго: надо было и готовить для жильцов, и убирать за ними, и экономно вести хозяйство. Но сегодня Салли думала о Калгурле только как о матери, безгранично страдающей и беспокоящейся за свою дочь.

Как только Дэн пришел из школы, она отправила его верхом в Кэмбэлли с запиской к Динни и стала нетерпеливо ждать их возвращения. Предчувствие говорило ей, что с Маританой случилось что-то тяжелое, роковое. Им с Динни надо что-то предпринять, выяснить обстоятельства ее исчезновения.

Калгурла разложила во дворе небольшой костер и легла возле него спать. Услышав на заре ее громкие, тоскливые причитания, Салли поняла, что Калгурла, как и она, чувствует, что Маританы нет в живых.

Глава XXI

— Ничего не остается, как сообщить полиции, — сказал Динни, выслушав рассказ Калгурлы. Погруженная в мрачное раздумье, старуха что-то вяло пробормотала в ответ.

— Ты должна рассказать полиции все, что знаешь, Калгурла, — сказал Динни. — Надо помочь им найти Маритану.

— Угу, — согласилась Калгурла.

— Не выпускайте ее из виду, — предупредил Динни. — Если дело нечисто, ей опасно расхаживать одной, пока все не выяснится.

— Разве ее удержишь, если ей вздумается уйти, — сказала Салли.

Однако, когда полицейский сержант, которого привел Динни, принялся расспрашивать Калгурлу, Салли пришла к заключению, что старуха куда сообразительнее, чем она думала. Калгурла твердо стояла на своем, несмотря на попытки полицейского сбить ее с толку и немножко припугнуть, и сумела его убедить, что у нее достаточно оснований для беспокойства о Маритане.

Сержант Догерти и еще один констебль сели на коней и отправились к Фреду Кэрнсу; они нашли участок покинутым: только куры копошились в пыли да бродили козы. Раздавшийся внезапно детский плач открыл полицейским, где прятались дети, которые тотчас разбежались при виде грозных всадников. «Все они были до смерти перепуганы и, видимо, еле живы от голода», — рассказывал потом сержант Догерти. С большим трудом заставил он разговориться старшую девочку, нянчившую совсем крошечного ребенка. Она сказала, что мама давно ушла в лес, а отец пошел разыскивать ее. Ребенок, очевидно, был болен, он все время хныкал, и сержант Догерти, опасаясь, что он вот-вот умрет, хотел отвезти его в больницу, но малыша невозможно было оторвать от других детей.

Догерти допросил двух бродяг, работавших на участке Фреда Кэрнса. Они рассказали, что дети порядком намаялись с тех пор, как Маритана ушла в лес, а Фред отправился разыскивать ее, чтобы привезти обратно домой.

До того, как Маритана сошлась с Фредом Кэрнсом, у нее был сын. Он кочевал с племенем, бродившим в окрестностях Девяностой Мили. Случалось, Маритана забирала детей и отправлялась к сыну — покочевать с ним и с тем племенем, к которому он пристал. Но на этот раз Маритана не взяла с собой детей, и Фред был страшно зол на нее: ну как же это можно — уйти я оставить его с годовалым ребенком на руках.

Фред сел в свою тележку, сказали бродяги сыщикам, и уехал в направлении Девяностой Мили.

Дня через два верховые констебли нашли его повозку в зарослях. Весь лес вокруг был тщательно прочесан в поисках его следов или хоть каких-то указаний на то, где он может быть, но все напрасно; Фред Кэрнс исчез так же таинственно, как и Маритана, бросив детишек на произвол судьбы.

Правда, на участке были козы и куры, а в хибаре стояло полмешка муки и несколько банок с вареньем, так что какое-то время дети могли просуществовать. Но что стало бы с ними через неделю-другую? Решено было, что туда поедет Калгурла и будет за ними присматривать. К тому времени, когда она туда добралась, грудной ребенок уже умер. Крошечное тельце подвергли вскрытию, чтобы выяснить причину смерти, а всех остальных детей Кэрнса взяла на свое попечение полиция. Они были рассованы по приютам и детским домам в разных частях штата.

Чего только не говорили о причинах, побудивших Маритану бросить семью! Большинство сходилось во мнении, что Маритана скрылась, узнав, что полиция заинтересовалась ею; или ее запугала Большая Четверка и заставила спрятаться, пока не будут забыты ее угрозы выступить с разоблачениями в суде. Всякое случалось на приисках, но убивать до сих пор никого не убивали. Поэтому мало кто усматривал & исчезновении Маританы трагическую загадку.

— Слыхал? Маритана сбежала с кем-то, — сообщали друг другу рудокопы.

— А Фред Кэрнс рыщет за ней по зарослям — с ружьем.

— Стыд и срам оставить мужа с оравой детей!

— Но и он хорош — кто же это бросает ребят в лесу на произвол судьбы?

Прошла неделя, и, поскольку полиция за это время ни на шаг не продвинулась в своих розысках, интерес к делу постепенно заглох.

О нем почти забыли, когда по приискам разнеслась весть о том, что Германия объявила войну России, а во Франции отдан приказ о всеобщей мобилизации, Англия призвала моряков запаса, военные суда забирают в портах уголь, продовольствие и боеприпасы. Во всех странах закрылись биржи. Повсюду шли молебствия о мире. И, подобно удару грома, прииски оглушила весть: «Мы воюем!»

Люди, которые бывало спрашивали: «Какое дело Австралии до войны в Европе?» — были ошеломлены. Салли знала, как обычно отвечали на этот вопрос. Она достаточно наслышалась таких ответов, и все же ей трудно было уяснить себе, что эта война в Европе, так далеко от Австралии, может захватить жителей даже глубинки вроде Калгурли, и закружить их в страшном вихре разрушения и смерти.

— Я не хочу, чтобы мои мальчики убивали сыновей других матерей, — в отчаянии говорила Салли сначала самой себе, а потом и женщинам, выбежавшим, как и она, на улицу. — Господи, разве нет других путей утрясти все спорные вопросы между странами? Или единственный путь — война? Неужели политические деятели и государственные мужи великих держав настолько безрассудны, что не могут придумать ничего лучше, как посылать мужчин убивать друг друга? И из-за чего? Из-за того, что их страны перессорились между собой.

— Будь они прокляты, вот что я скажу! Провались они в преисподнюю! — воскликнула Тереза Моллой. — Уже трое моих сыновей проходят военную подготовку.

— А мой старик чистит ружье, которое он привез с бурской войны. Если, говорит, не удастся пострелять в немцев, так хоть постою за Австралию, случись япошкам полезть на нас.

Скоро в воздухе замелькали флаги, оркестры заиграли национальные гимны «Правь, Британия» и «Боже, храни короля». Видные горожане произносили зажигательные речи. Солдат местного Восемьдесят четвертого пехотного полка, одетых в походную форму, встречали восторженными криками. Патриотический пыл возрастал не по дням, а по часам; возбужденные толпы людей в пылу шовинистических настроений и воинственного азарта совершенно перестали владеть собой. В лавочках, принадлежащих немцам, были выбиты все стекла, а немцев или австрийцев, которые не были еще интернированы, толпа волокла прямо в полицейский участок или к военным властям. По городу с быстротой огня, раздуваемого ветром, распространялись сенсационные рассказы о шпионах и о готовящихся диверсиях на водохранилище и железной дороге. С побережья приходили слухи о таинственных огоньках и сигналах, подаваемых с высоких зданий.

Лал уехал в лагери, гордый и счастливый, что может считать себя солдатом. Дэн подарил ему Моппингара, так что Лал мог теперь вступить добровольцем в легкую кавалерию, отправлявшуюся за океан.

Ну, а что будет с отцовским делом, которым Лал заправлял после ареста Морриса? Он даже и не подумал об этом. Просто оставил все на старого плотника, работавшего у Морриса много лет.

— Все в порядке, мама, — нетерпеливо сказал Лал. — Не беспокойся. Барни Аллен вполне справится.

Салли не могла осуждать Лала за то, что война значила для него больше, чем предприятие Морриса. Лал и без того всегда им тяготился: всю жизнь ему хотелось быть солдатом, и вот теперь его мечта сбывалась. О войне он думал как о возможности отличиться, совершить что-то такое, что принесет ему почести и славу. Он полюбил военные учения, смотры и весь распорядок лагерной жизни и, еще проходя подготовку в гражданском ополчении, чувствовал себя в этой атмосфере, как рыба в воде. Это вносило восхитительное разнообразие в его повседневную жизнь с ее постылыми обязанностями — снимать мерку с мертвецов и устраивать похороны. Лала положительно нельзя было узнать, когда он приехал домой на короткую побывку в нарядной форме и фетровой шляпе, украшенной перьями эму; он горделиво выступал, позвякивая шпорами, — настоящий воин с головы до пят.

Лал особенно не задумывается, говорила себе Салли. Поступает, как обязан поступать каждый мужчина, способный носить оружие. Он считает, что могущество Германской империи должно быть сокрушено и что Великобритании должна быть оказана всяческая поддержка в ее сопротивлении попыткам Германии установить свое господство над миром.

Возможно, он и прав, думала Салли. Если для безопасности Австралии необходимо сокрушить мощь германского флота и германской армии, то австралийцы обязаны сражаться вместе с англичанами. Но в народе скоро пошли другие разговоры — о том, что Австралия должна оставить себе достаточно солдат на случай, если ей придется защищать собственные берега и жителей от вторжения. Какое ей в конце концов дело до смерти австрийского эрцгерцога, до заговоров сербских патриотов, интриг немецкой и русской дипломатии?

— Дело тут не только в этом, — говорил Чарли О'Рейли. — Причины войны — в экономике, в борьбе за рынки сбыта и сферы влияния. Это же пушечные короли стараются втравить народы в братоубийственную войну — войну на взаимное уничтожение. Война — их бизнес. Они наживают на ней колоссальные прибыли, а прибыли—опора капиталистической системы. Рабочие Англии и Германии просто пешки. Их обманом заставляют убивать друг друга ради того, чтобы умножать прибыли военнозаводчиков и всего класса хозяев вообще.

Салли была поражена, что Динни соглашается с ним. Она, например, не могла абстрактно рассуждать о войне, а об этой войне — в особенности.

Для нее война была жестокой реальностью, угрожавшей жизни ее сыновей. Салли знала, что бессильна уберечь их от войны; но это не мешало ей снова и снова возвращаться к мысли о том, как спасти своих мальчиков, которых, по словам Чарли О'Рейли, гонят на бойню «точно овец».

Надо сказать, что на приисках, вопреки ожиданиям, оказалось не так много охотников отправиться с первыми экспедиционными войсками за океан. Федеральное правительство обещало выставить двадцать тысяч обученных солдат, и добровольцы уже проходили в лагерях подготовку. Однако вербовка среди рудокопов шла плохо. В ответ на вопросы вербовщиков на Боулдер-Рифе говорили:

— А что будет с Австралией?

Премьер-министру Энди Фишеру легко призывать народ отдать «все до последнего человека и последнего шиллинга» на защиту империи! А между тем люди самых разных взглядов стали с тревогой задумываться над тем, к чему это ведет: ведь Австралия может оказаться совсем беззащитной, если не воспрепятствовать политике оголения страны, что и произойдет, когда укомплектуют экспедиционный корпус. В конце концов Австралия — это же часть империи, протестовали местные дельцы, и не секрет, что ее оборона находится в плачевном состоянии: нет ни достаточного количества людей, ни снаряжения и боеприпасов для сколько-нибудь эффективного отпора врагу в случае нападения.

Офицеры-вербовщики жаловались, что на приисках слишком много иностранцев и рабочих агитаторов. А Хьюги Мэгон, член парламента от Калгурли, предостерегал народ от опасности увлечения военной горячкой.

— Война — это, возможно, и весьма приятное занятие для всяких там принцев и герцогов, — говорил он. — Но для рабочего класса и для рядовых солдат — это скверная штука.

— Уж наши мерзавцы на Золотой Миле постараются набить себе на войне мошну, — заявил Динни. — А сколько они кричат о том, с какой радостью каждый из них отдал бы свою жизнь за короля и отечество… вот только бы скинуть десяток годков.

— Жизнь они бы отдали, а вот прибыли — извините-с! — пробурчал Билл Дэлли. — Уговаривать рабочих идти за них на смерть — это они могут. А вот поделиться своими прибылями с теми, кто пойдет за них воевать, — об этом не может быть и речи.

— Накануне объявления войны в Рабочем клубе был митинг безработных, — сказал Чарли О'Рейли. — Что же сделали для них эти патриоты? Да ровно ничего! По ним — так хоть подыхай с голоду. А теперь они говорят: «Вот вам и занятие для безработных». Почему бы, мол, им не стать пушечным мясом? Почему бы не умереть за нас геройской смертью?

— Как же, ждите! — буркнул Барни Райорден.

Однако вторжение в Бельгию и телеграфные сообщения о зверствах немцев круто изменили настроение в пользу войны. Рассказы о зверских убийствах беззащитных жителей целых деревень, о женщине, заколотой штыком, когда она сидела за швейной машинкой, о старике, повешенном на стропилах собственного дома над разведенным на полу костром, заставляли призадуматься над тем, что может означать победа Германии для жителей любой части света.

Нельзя же сидеть сложа руки и смотреть на этих зарвавшихся мерзавцев — говорили друг другу даже заведомые противники войны, не желавшие поступаться своей личной свободой ради службы в армии.

И они шли на вербовочные пункты, побуждаемые непонятной силой, благородным порывом, заставлявшим их восставать против агрессии и жестокости. Шли со спокойным мужеством, в полном сознании того, куда и на что идут. Разве это не самое лучшее, что есть в человеческой натуре, думала Салли, — проявить себя вот так в тяжелую минуту, стать над самим собой. Но какое преступление надругаться над этим священным порывом, употребить его во зло.

Неужели прав Чарли О'Рейли, говоря, что народ дурачат, обманывают с помощью хорошо известных уловок, чтобы набрать побольше добровольцев?

Но в ту пору едва ли кто прислушивался к словам Чарли. А вскоре его и некоторых ребят из ИРМ[8] за такие речи избили и выгнали из города.

Все форты и военные укрепления на австралийском побережье были укомплектованы до нормы военного времени. Говорили, что пятьдесят тысяч обученных солдат готовы к обороне Австралии. Но что значила эта цифра для обороны страны, равной по территории Соединенному королевству и большей части Европы, вместе взятым, — страны, береговая линия которой составляет около двадцати тысяч километров?

Неужели забыли про угрозу со стороны Японии? У Великобритании есть договор с Японией, — отвечали на митингах тем, кто прерывал оратора этим вопросом, а потому «Японию нельзя рассматривать как потенциального врага». Япония связана с Великобританией договорными обязательствами и не станет нападать на Австралию, пока Великобритания находится в состоянии войны. Договорными обязательствами? А разве они помешали немцам вторгнуться в Бельгию? Вообще на договоры сейчас всё больше и больше смотрят как на клочок бумаги.

— Нам всегда твердили, что только британский флот способен защитить Австралию от вторжения, — ворчал Динни. — Ну а теперь что же мы будем делать, когда британский флот заперт в Северном море?

— Битва за Австралию идет на Северном море, так же как во Франции и в Бельгии! — воскликнул Лал с азартом истого вояки.

— Будем надеяться, что ты прав, сынок, — задумчиво попыхивая трубкой, заметил Динни. — Только не воображай, что война там и кончится.

Салли была чуть ли не рада, что Том и Моррис недосягаемы для этого военного безумия. Она, конечно, и предполагать не могла, что будет когда-нибудь благодарить судьбу за то, что Моррис и Том сидят в тюрьме.

Хорошего в этом, конечно, мало, с горечью думала она. Но можно хоть не опасаться, что Моррис кинется предлагать свои услуги и жизнь для защиты империи. Хотя Моррис много лет прожил на приисках и уже не собирался их покидать, он не забыл, что он англичанин. Можно не сомневаться, что он гордится своей принадлежностью к англосаксонской расе и глубоко предан своей старой родине. Во время англо-бурской войны он никому слова дурного не позволял сказать об английской политике. И хотя Моррис был уже немолод, Салли не сомневалась, что он пошел бы в армию — в любом качестве, лишь бы внести свою посильную лепту и помочь Великобритании одолеть врагов.

Салли очень опасалась, что Моррис и от сыновей будет ожидать проявления столь же патриотических чувств. Притом — не только от одного Лала. А между тем военная служба не привлекает ни Дика, ни Тома, ни Дэна. Они ненавидят войну и будут проклинать каждый час, потраченный на военное обучение. Конечно, в случае необходимости, если этого потребует их честь, каждый из них пойдет в армию, думала Салли и тотчас замирала от ужаса при одной мысли, что все ее сыновья могут быть ввергнуты в страшный водоворот войны и унесены им.

Ей приходилось то и дело напоминать себе, что Дэн еще школьник и, следовательно, пока в полной безопасности, а Дик через несколько недель женится. Салли надеялась, что его любовь к Эми и ответственность за будущую семью возьмут верх над призывами сержантов-вербовщиков, над лихорадочным возбуждением, порождаемым громом военных оркестров, и над этими рассказами об ужасах и зверствах, которыми полны все газеты.

— Господи, — молилась она, — спаси Дика от войны!

Глава XXII

В эти первые месяцы войны Салли казалось, что она живет в каком-то кошмаре. Звуки военных маршей, которыми городской оркестр оглашал улицы при передвижении частей, действовали ей на нервы. Музыка разжигала воинственный пыл, она должна была стимулировать приток добровольцев в армию. Но Салли эта музыка казалась погребальной: она посылала людей на смерть. В бравурном ритме и грохоте медных труб ей слышались стоны раненых и умирающих солдат на далеких полях сражений, гул орудий, вой и треск падающих и разрывающихся снарядов.

Однако когда Лал облачился в военную форму, Салли с удивлением заметила, что и она ведет себя, как всякая другая солдатская мать. Ей надо было верить, что Лал будет сражаться за правое дело, что на земле не воцарится мира, пока Германия не будет разгромлена и Англия с Францией не «спасут нашу Землю для демократии». Это война, которая должна положить конец войнам, писали газеты. Германской военной машине никогда больше не позволят нарушить мир в Европе. Но сейчас, раз кайзер стремится к мировому господству, необходима война до победного конца, до тех пор, пока не будет обеспечен мир во всем мире.

Салли работала в Красном Кресте, вступила в Комитет по оказанию помощи фронту и все свободное время отдавала вязанию носков цвета хаки. Мари тоже вязала, хотя, по ее словам, отец ее не верит, что причины войны действительно те, о которых официально заявляли правительства Великобритании, Франции и России. Но все равно, ей очень жаль бедных мальчиков, которым придется сражаться на севере Франции в условиях суровой зимы. Не может она сидеть сложа руки, если в ее силах хоть чем-то облегчить их страдания. Ведь в конце-то концов не так уж много от нее и требуется — связать несколько пар носков, пожертвовать несколько шиллингов. Быть может, это — проявление слабости с ее стороны, что она в какой-то мере поддерживает войну, хоть и не верит, что война ведется по тем причинам, о которых официально говорят Великобритания и Россия, но, признавалась Мари, не может она спокойно рассуждать, когда эти грязные боши топчут поля Франции.

А Эми, сияя от радости и возбуждения, была всецело поглощена приготовлениями к свадьбе. Салли смотрела на нее и радовалась: она рассчитывала, что это событие отвлечет мысли Дика от войны и убережет его от армии.

Домик в Маллингаре был отстроен и обставлен. Дик проводил там все вечера и праздники, помогая Эми развешивать занавески, настилать линолеум, расставлять вещи по местам. Он чуть ли не больше ее радовался тому, что все у них такое новенькое, чистенькое, что дома красиво и уютно. Венчаться они собирались в англиканской церкви, к великому огорчению Тима Мак-Суини. Свадебный завтрак, а затем бал решили устроить в «Звезде Запада».

Эми то и дело забегала в домик Салли по дороге к Мари, куда она ходила на примерку приданого. Мари шила ей подвенечный туалет и еще несколько новых платьев.

— Тим уговаривал меня заказать подвенечное платье в Перте, — в упоении рассказывала Эми. — Но я и слышать об этом не хотела. Все жены управляющих говорят, что портнихи лучше мадам Робби не сыщешь. По-моему, ее платья всегда очень элегантны и сделаны со вкусом, правда, тетя Салли? Она мне сшила совершенно очаровательное вечернее платье из кремовой вуали в серебристую полоску — оно надевается на шелковый чехол цвета морской воды, а дорожное она мне сделала голубовато-серое, как небо в дымке, и к нему у меня будет презабавная маленькая шляпка с голубыми я зелеными перышками.

Эми весело щебетала о своем приданом — о том, какие Мари делает ей славные платья на каждый день, не говоря уже о костюмах и вечерних туалетах, и какие ко всему этому полагаются туфли я шляпы, перчатки и сумочки.

Эми куда больше интересовало, что наденут на свадьбу ее подружки, чем вести, приходившие с фронта, — невеселые вести. Салли мучилась, наблюдая эту расточительность: можно ли тратить такие деньги на свадьбу, когда с каждым днем все острее ощущаешь, какие беды и страдания несет с собой война. Пока она еще не коснулась их, но скоро докатится и сюда. Однако Эми не думала об этом; она требовала, чтобы розы и незабудки для ее подружек были выписаны из Перта и присланы во льду вместе со свадебным букетом для нее. Все это заказал Дик. Он же купил по золотой цепочке с кулоном для трех подружек невесты. Шафером будет Лал, если сумеет вырваться, а если нет, то его заменит Дэн.

— Непременно заходите посмотреть приданое, — сказала Эми, забежав на минутку к Салли. — У меня целый сундук чудесного белья, простынь, скатертей.

Желая доставить Эми удовольствие, Салли зашла к ней в «Звезду Запада» и принялась восторгаться бесчисленным количеством вышитых скатертей, салфеточек, полотенец, простынь, накидок и изящного белья, которое Эми накупила, чтобы пленять Дика.

Салли предпочла бы, чтобы Эми не затевала такой пышной свадьбы. Дик тоже поморщился, услышав, что Тим надумал устроить роскошный свадебный завтрак и настоящий бал в «Звезде Запада».

— Такое устроим, что закачаешься, — хвастался Тим. — Ничего не жалко для моей крошки.

— Ну к чему поднимать такой шум? Неужели это так необходимо? — уныло спрашивал Дик.

— Но, дорогой мой, свадьба бывает только раз в жизни, и, конечно, вокруг такого события всегда много треска и шума, — отвечала Эми, нежно обнимая Дика за шею. — Мне все так нравится, и я так счастлива, что иной раз даже не знаю, на каком я свете.

В конце концов Дик примирился с этим шквалом свадебных приготовлений. Во всяком случае, он охотно принимал в них участие, до тех пор пока однажды из письма, которое Салли вынула из почтового ящика, не выпало белое перо.[9]

— Что ж, этого следовало ожидать, — медленно произнес Дик, разглядывая перо.

— И ты поддашься на эту удочку, станешь расстраиваться из-за какого-то дурака, который занимается всякими глупостями? — волновалась Салли.

— Нет, — сказал Дик. — Но если б я не дал слова жениться на Эми…

— Дик! — Салли не хотела верить, что сбываются ее худшие опасения: война настигает Дика. — Что произошло? Разве ты не любишь Эми? Не хочешь на ней жениться?

— Ну, конечно, я люблю Эми, — сказал Дик. — И все-таки я предпочел бы не жениться сейчас…

— Но почему…

— Не спрашивай меня, Салли моя!

— О господи! — вздохнула Салли и, испугавшись, как бы не расстроить его своим огорченным видом, добавила: — Знаешь, лучше бы Эми не устраивала такой шумной свадьбы.

— Я тоже так считаю, — сказал Дик с грустной усмешкой. — Но раз ей этого хочется, мне ничего не остается, как покориться.

Салли не удивило, что Дик и Эми не сумели противиться властному зову молодости и любви. Правда, как благовоспитанная молодая пара они обязаны были ждать столько, сколько потребуется, — иначе говоря, до свадьбы. Но Салли сомневалась в том, что многие их сверстники так поступают. Юноши и девушки рано созревают в странах с жарким, сухим климатом и, рано познав первый трепет страсти, бездумно предаются ей. Хорошо еще, что «неприятности» бывают не так часто. Случается, конечно, слышать, что та или иная девушка попала «в беду» или что отношения какой-нибудь молодой пары «перешли все границы». Но кому какое дело до этого, коль скоро молодые люди не отказываются узаконить свои отношения? Конечно, Тим и Лора могли бы обвинить Дика в том, что он злоупотребил их доверием. «Но, — думала Салли, — уж Лора-то знает свою Эми». Она вспомнила, как Лора намекала ей на то, что может произойти, если Дик и Эми не поторопятся со свадьбой, — самой Салли это в голову не приходило.

— Ничего, дорогой! — старалась она подбодрить сына. — Право, не о чем волноваться. Ну, даже если люди и поговорят — подумаешь, какая важность! Вы оба еще слишком молоды, чтобы нести бремя семейной жизни — вот единственное, что меня волнует. Впрочем, Эми сейчас не моложе, чем я была, когда убежала из дому с твоим отцом.

— Хорошее предзнаменование! — Дик наклонился, чтобы поцеловать ее. — Мы с Эми устроимся и заживем счастливее всех — только бы мне зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью.

— И заработаешь, — улыбнулась Салли, чтобы согнать последнюю тень сомнения с его лица. — Ты много потратил сейчас: надо было привести дом в порядок, обставить его, накупить подарков, цветов да еще заказать комнаты на побережье на время свадебной поездки. Ну, ничего, мой чек поможет тебе наладить дела.

— Твой… что? — переспросил Дик.

— Чек на сто фунтов от родителей жениха, — весело ответила Салли.

Она встала и, взяв с каминной доски конверт, вынула из него чек.

Руки Дика дрожали, когда он брал его.

— Нет, я не могу его взять, — воскликнул он и разорвал чек пополам.

Салли снова села на прежнее место.

— Отлично, — сказала она, — если ты не хочешь его принять, я пошлю его Эми.

— Салли моя! — Дик опустился перед ней на колени. — Ну, как я могу принять от тебя столько денег? Ведь каждый шиллинг из этих ста фунтов добыт тяжелым трудом! И как ты экономила, чтобы набрать такую сумму! А я-то никогда ничего для тебя не сделал. Не помогал тебе воспитывать Дэна, не дал возможности самой отдохнуть хоть немного, как собирался.

— Родной мой! — Салли прижала к груди любимую темноволосую голову сына. — Ты всегда был моей радостью. И для меня самое большое счастье — хоть немного облегчить тебе жизнь.

На следующий день Салли снова вытащила платье, которое собиралась надеть на свадьбу Дика. Казалось, прошла вечность с тех пор, как она начала его переделывать. Это было как раз в тот день, когда пришли сыщики. Потом арестовали Морриса и Тома и начались нескончаемые волнения и переживания. Она засунула куда-то платье и не вспоминала о нем. А теперь оставалось всего несколько дней до свадьбы, и Салли чуть не расплакалась, заметив, что плотный черный шелк проеден молью.

«Ерунда, — поспешила она себя успокоить, — на свадьбе все смотрят только на невесту. Никто и не заметит меня».

Ее радовало, что Дик явно успокоился. Он выглядел таким счастливым и уверенным в себе и своем будущем. Женитьба, подумала Салли, разовьет в нем лучшие его качества — нежность и заботливость, которые он всегда проявлял к младшим братьям. Салли была уверена, что Дик очень серьезно отнесется к своим обязанностям мужа.

Штопая дырки на платье, которое ей предстояло надеть на свадьбу сына, Салли размечталась о том, какая счастливая жизнь ждет его впереди. Но к этим радостным мыслям тотчас примешались печальные — ею овладели горестные думы, что Моррис с Томом не смогут принять участие в торжестве, а также беспокойство и тревога за Лала, который сообщил, что не сможет приехать. Скоро его отправят за океан, в самую гущу боев и бомбардировок — в этот адский хаос, именуемый войной. При этой мысли дрожь пробежала по телу Салли, и она заставила себя думать о другом.

Ее пальцы, державшие иголку, продолжали проворно мелькать. Вместо Лала шафером у Дика будет Дэн. Она заказала для него новый костюм, купила белую рубашку и лакированные туфли. Дэн учился танцевать и уже сейчас пребывал в страшном волнении, боясь, что перезабудет половину того, что полагается делать шаферу на свадьбе.

Тут Салли вспомнила, что Том в своем первом письме из тюрьмы просил ее купить от его имени свадебный подарок Дику и Эми. Милый мальчик оставил ей несколько подписанных чеков, чтобы она могла в случае надобности взять деньги с его счета в сберегательной кассе.

Тому и Моррису разрешалось писать только раз в месяц — и всего лишь несколько строк. Письмо Морриса было официальное и очень сдержанное: он сообщал, что чувствует себя прилично — насколько может чувствовать себя прилично человек «в его положении» — и просил о нем не беспокоиться. Салли знала, что он терпеть не может писать письма. За всю их совместную жизнь она получила от него лишь две-три записки — и все одинаково скупые и чопорные; самое лучшее в них была подпись: «Твой любящий муж Моррис». Салли улыбнулась, вспомнив об этом, — Моррис не хотел, чтобы она забывала, что он ее муж и что он любит ее.

Том же явно стремился приободрить ее своим письмом. Он «здоров и невредим», писал он, и «наслаждается пребыванием на берегу моря». Он загорел и прибавил в весе. Тяжелый труд на открытом воздухе — это просто пикник по сравнению с его работой под землей. Труднее всего привыкнуть к тому, что после дневной работы тебя запирают в камеру и в девять часов тушат свет. Если бы только в библиотеке нашлось что-нибудь стоящее, «каменные стены не казались бы тюрьмой, а железные решетки — клеткой».

Как-то вечером во двор к ним прилетела бабочка — белая с черным, попорхала немного и скрылась за высокой тюремной стеной. И Том мысленно последовал за бабочкой к своему дому, на веранду, где любит посидеть Салли.

Но Том думал не только о ней. Должно быть, эта женщина занимает немалое место в его мыслях, размышляла Салли, пытаясь понять, насколько серьезно чувство сына, потому что Том писал:

«Ты меня очень обяжешь, мама, если навестишь Надю Оуэн до твоего приезда сюда в будущем месяце. Она больна и собиралась уехать в санаторий. Мне хотелось бы знать, как она сейчас».

После этого шли приветы друзьям: «Передай мои наилучшие пожелания Чарли и Эйли, а также Барнею Райордену, Питеру Лаличу и всем, кого увидишь». «У меня все в порядке, мама, — заканчивал свое письмо Том. — Пожалуйста, не беспокойся. Но я был бы очень рад, если б выпустили отца. Ему все это дается куда тяжелее, чем мне. Как бы хотелось что-то сделать, чтобы облегчить его участь».

Салли пошла к мистеру Слоуэну, но тот, видно, потерял интерес к своим подзащитным: он лишь посоветовал добыть медицинскую справку, что Моррис не может выполнять тяжелую физическую работу. Салли достала справку и написала депутату от их округа, прося его похлопотать перед тюремной администрацией, чтобы Моррису облегчили режим. После свадьбы Дика она сама собиралась поехать во Фримантл проведать мужа и сына.

Салли дала Динни прочесть письмо Тома и попросила его передать товарищам сына, что он здоров и настроение у него бодрое. Но почему Том просит ее навестить миссис Оуэн?.. Не очень-то это будет удобно, подумала Салли. Что же это значит — неужто Том влюблен в эту женщину и ей, матери, придется с этим считаться? До нее доходили слухи об этом, но она не придавала им значения. Однако теперь ясно, что Том думает о Наде и, как любящий человек, тревожится о ее судьбе.

Конечно, она должна навестить Надю, говорила себе Салли. Но ей хотелось сначала свыкнуться с мыслью, что Том увлекся замужней женщиной. Быть может, это объясняется лишь общностью взглядов, приверженностью одним и тем же идеалам? Ведь эта иностранка гораздо старше его! И вообще, как может замужняя женщина, мать двоих детей, сделать Тома счастливым?

Ну, а что она скажет Наде? И как та отнесется к ее посещению? Воспримет как доказательство того, что ей все известно? Салли решила вести себя так, чтобы у Нади не сложилось подобного впечатления. К тому же ей не хотелось вмешиваться в личную жизнь Тома. Было бы нечестно воспользоваться его заключением и вмешаться.

День был такой жаркий, что Салли отложила шитье и решила выпить чаю. В эту минуту в дверь постучали, и, открыв ее, она увидела на пороге Надю Оуэн, освещенную слепящими лучами солнца.

Надя была небольшого роста, довольно полная, с блестящими глазами газели; светлые волосы ее были гладко причесаны. Салли тотчас почувствовала все обаяние этой недюжинной натуры, как только глаза Нади засияли улыбкой и она с подкупающей искренностью сказала:

— Мистер Квин передал мне, миссис Гауг, что вы собирались навестить меня, прежде чем ехать во Фримантл. Вот я и решила сама зайти к вам, чтобы вы зря не утруждали себя.

Голос Нади звучал хрипло, лицо было прозрачно, как вощеная бумага. Она выглядела совсем больной.

— Очень мило с вашей стороны, — настороженно сказала Салли. — Том хотел узнать, как вы поживаете. Мне кажется, вы недостаточно хорошо себя чувствуете, чтобы гулять по такой жаре.

В гостиной Надя опустилась в кресло.

— Я здорова, — ответила она, с трудом переводя дыхание. — Во всяком случае, достаточно здорова, чтобы прийти сюда.

— Миссис Оуэн, — порывисто обратилась к ней Салли, — скажите, что у вас с Томом?

Надя откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Прошу вас, — сказала она устало, — не спрашивайте меня об этом. Не надо. К чему?

Помолчав немного, она продолжала:

— Я сама не понимаю, что за отношения у нас с Томом. Во всяком случае не то, что вы думаете. Нас сблизила великая идея, она связала нас узами симпатии и взаимного понимания. Что касается меня… то я, так сказать, фанатично привержена социализму. А Том — молодой и сильный. Такие люди как раз и нужны рабочему классу.

Легкий сухой кашель прервал ее речь.

— Вот видите, — еле слышно продолжала Надя, медленно, с хрипом выговаривая слова, — вам нечего меня бояться. Если Том и думает, что любит меня, это пройдет. Я не молода, не красива, а кроме того, я человек обреченный…

— Простите… — Салли вдруг поняла, какая трагедия привела к ней эту женщину. — Я вовсе не хотела…

— Мне нечего прощать вам. — Надя говорила серьезно, хотя в голосе ее и чувствовались иронические нотки, словно ее забавляла эта попытка Салли оправдаться, завесить ее, Надю, что она не имела в виду ничего «предосудительного», говоря об их отношениях с Томом. — Я, как и вы, очень бережно отношусь ко всему, что касается Тома. Его жизнь важнее и ценнее моей. На мою долю выпало счастье показать ему, на что можно с пользой ее употребить, — вот и все. Расскажите ему когда-нибудь, что я так сказала, хорошо?

— Ну, конечно… — Салли запнулась. «А почему бы вам самой не сказать ему об этом?» — хотела она добавить, но слова застряли у нее в горле.

Однако Надя поняла ее без слов.

— Я не обманываю себя, — сказала она спокойно. — Послезавтра я уезжаю в санаторий. Я бы не поехала, если бы не Клод и дети: так им легче будет. Очевидно, я уже не увижу их… И Тома тоже.

Салли не могла заставить себя произнести ни слова — ни одной из тех глупых ободряющих фраз, какие говорят в таких случаях. Да и что можно сказать женщине, которая так спокойно и здраво относится к своей близкой смерти? И словно желая сгладить это ощущение неотвратимого конца, Надя продолжала с наигранной небрежностью:

— Да, скверная болезнь — горловая чахотка, но оставим эту тему. Мне хочется поговорить а вами в другом.

Салли приготовила чай и подала его в своих лучших чашках — этим она доказывала самой себе, что хорошо принимает миссис Оуэн ради Тома. За чаем Надя вдруг сказала, улыбнувшись своей удивительной сияющей улыбкой:

— Мне очень жаль, что мы не встретились раньше.

— Мне тоже. — Салли к этому времени уже перестала чувствовать себя натянуто, и ей не терпелось узнать, чем живет эта женщина. — Расскажите мне про ваши идеалы.

— Мои идеалы? — переспросила Надя с добродушной усмешкой. — Вы имеете в виду рабочее движение и социализм? Это не только мои идеалы, как вам могли бы сказать Динни и Том. В общем это очень просто. Я считаю, что земля и все, что находится в ее недрах или на ее поверхности, принадлежит народу — так же, как воздух или солнечный свет. Но на протяжении всей нашей многовековой истории народ обкрадывали, лишая его с помощью всяких хитроумных уловок топ», что по праву принадлежит ему. И вот теперь — коль скоро нам это стало известно — мы должны сплотить народные массы, массы рабочих и трудящихся, чтобы они могли вернуть себе то, что у них отнято. А потом построить новую экономическую систему, основанную на народной собственности. Это значит, что ничтожное меньшинство не будет больше владеть всеми богатствами земли и заставлять служить себе всех остальных. Всем достоянием страны будет владеть народ; и он же будет управлять страной в интересах большинства, а не меньшинства.

— И для этого обязательно нужна революция? — тревожно спросила Салли.

— Но ведь революция — это значит перемена, коренная перемена всего жизненного уклада, — спокойно сказала Надя. — На каждом этапе истории при установлении нового социального строя находились силы, которые этому противились. Я лично не верю, чтобы реформы, которых мы добиваемся при капиталистической системе, могли как-то серьезно изменить существующие порядки и облегчить положение рабочего класса, страдающего от стольких несправедливостей и лишений. Только после того, как наша экономическая система претерпит коренное изменение и превратится из капиталистической в социалистическую, мужчины и женщины станут полноправными человеческими существами и смогут жить в мире друг с другом и со всеми народами. Можно ли этого добиться без жестокой борьбы?

— Должно быть, нет, — признала Салли. — Но что-то мне не верится, чтобы такие идеальные порядки могли когда-либо наступить.

Глаза Нади загорелись.

— Историческая роль рабочего класса в том и состоит, чтобы произвести эту перемену, — сказала она.

Ее вера в осуществимость этой огромной, требующей поистине нечеловеческих усилий задачи поразила Салли.

— А война? — укоризненно начала она. — Разве она не развеяла надежды социалистов, не отбросила их назад на целое столетие? Рабочие Франции, Германии, России, Австрии и Австралии убивают друг друга. Во имя чего? Во имя защиты существующего в их странах образа правления, ради капиталистической системы.

— Не знаю, право. — Надя нахмурилась, помрачнела. — Сначала у меня было ощущение, словно война — это конец света. Я была в отчаянии. Казалось, все наши старания сплотить рабочих, воспитать в них чувство интернациональной солидарности пошли прахом. Но теперь, — и лицо Нади прояснилось, словно озаренное внутренним светом, — теперь я уверена, что по крайней мере в России будет сделана попытка свергнуть царизм и установить новый общественный порядок. Мы с отцом немало поработали для этого после русско-японской войны. Его убили, и друзья помогли мне бежать… Меня сочли «опасной революционеркой», меня — восемнадцатилетнюю девушку. Трудно поверить, правда? А теперь я, как сломанная ветка, — никому не нужна: ни революционному движению, ни вообще кому бы то ни было.

— О, господи, — взволнованно сказала Салли. — Право, не понимаю, ну что вы так рветесь к этому?

— Какой иначе смысл в жизни, — страстно воскликнула Надя, — если не можешь больше служить величайшей цели на земле, не можешь отдавать свои силы освобождению человечества от несправедливости и рабства?

Резкий кашель оборвал ее слова, и она тяжело откинулась на спинку стула.

— Разве можно так волноваться! — сказала Салли, подавая ей стакан воды. — Зря я позволила вам столько говорить.

Но Надя уже улыбалась.

— Ничего, — сказала она осипшим голосом. — Я хотела спросить вас, вы знаете Эйли О'Рейли?

— Я знала ее, когда она была еще совсем крошкой, — сказала Салли. — Том привел ее к нам вместе с ее любимым козленком, которого он спас от страшной смерти на вертеле.

— Она хорошая девушка и любит Тома, — сказала Надя. — Ей очень хочется зайти к вам, я знаю.

— Я буду рада ее видеть, — отозвалась Салли, внутренне укоряя себя за то, что так мало интересовалась друзьями Тома.

— Я ей передам, — пообещала Надя. — Мы немало работали вместе, и я надеюсь, что эта девочка окажется хорошим товарищем Тому и когда-нибудь они будут счастливы.

— Какая вы мужественная, моя дорогая! — невольно вырвалось у Салли.

— Я? Нет! — задумчиво произнесла Надя. — Просто я люблю их обоих. Вот и все.

Вид у нее был довольный — словно, придя к Салли, она выполнила некую миссию. Быть может, подумала Салли, Надя хотела рассеять все сомнения относительно того, что за отношения были у них с Томом, — ведь сплетники могут по-разному истолковать их дружбу. И она это сделала. Их чувство друг к Другу, должно быть, глубоко и сильно, но они никогда не позволят этому чувству повлиять на их личную жизнь: Надя слишком самоотверженна и бескорыстно предана делу рабочего класса. И все же Салли казалось, что Надя вопреки всему живет неосуществимой мечтой.

— Вам не очень плохо, вы дойдете одна домой? — с беспокойством спросила Салли, когда Надя собралась уходить. — Может, мне проводить вас?

— Нет, нет! — Надя быстро направилась к двери, словно не могла больше выдержать жалости и смутной враждебности во взгляде Салли. — Мне теперь лучше — после того, как я отдохнула и побеседовала с вами.

И она ушла, улыбнувшись мимолетной улыбкой и тихо сказав: «Прощайте».

Глава XXIII

Эйли появилась вечером в следующую субботу, свежая и хорошенькая, в голубом платье под цвет глаз и съехавшей от ветра набок соломенной шляпке, из-под которой выбивались пышные темные волосы. Она приехала из Боулдера на велосипеде и по дороге растеряла все свои шпильки.

— Надя сказала мне, что я могу зайти к вам, миссис Гауг, — застенчиво принялась она объяснять, — а мне так этого хотелось, потому что…

— Ну, конечно, друзьям Тома хочется знать, как ему живется, — пришла ей на помощь Салли: девушка сразу ей понравилась своей простотой и непосредственностью. — Входите, я покажу вам его письмо. Я получила только одно, и он не мог в нем много написать, но я уверена, что он был бы доволен, если б знал, что вы его прочли.

Эйли смущенно пробормотала: «Благодарю вас», стащила с головы шляпу и сделала безуспешную попытку пригладить волосы. Салли провела ее на заднее крыльцо, где она ощипывала большую белую утку к завтрашнему обеду. Дав Эйли письмо Тома, она продолжала заниматься своим делом. Это селезень — старый-престарый, объяснила Салли гостье в оправдание своего недостаточного к ней внимания. И, конечно, будет жесткий, как подошва, если его как следует не потушить. Да и мух кругом слишком много, так что нельзя оставлять птицу наполовину ощипанной.

— Какой он чудесный, наш Том, правда? — воскликнула Эйли, прочитав письмо Тома и глядя на него, как на священную реликвию.

Салли была поражена, ее даже несколько позабавило это преклонение перед Томом. Она никогда не думала, что ее славный, добрый, флегматичный Том способен вызвать у девушки подобное чувство. Даже Эми, которая так влюблена в своего Дика, и то никогда не говорит о нем таким прерывающимся голосом, с такой гордостью и восхищением.

Вот так же говорила о Томе и Надя… Что же в нем такого, отчего друзья так преданы ему? Обе эти женщины любят его, каждая по-своему, и в то же время в их чувстве есть что-то родственное, как и в отношении Тома к ним. Быть может, это потому, что они видят в нем человека, способного постоять за их идеал? «Благородного молодого борца за дело рабочего класса», говоря словами Динни?

Для Салли Том был просто хорошим сыном. Она вспоминала, как решительно и мужественно он вел себя, когда пришли арестовать Морриса, как принял на свои плечи весь позор и всю тяжесть проступка, в котором вовсе не был повинен. Она понимала, что он поступил так главным образом ради нее — чтобы избавить ее от лишнего горя и страданий. В трудные минуты она всегда могла положиться на Тома. Салли принимала его помощь как нечто само собой разумеющееся, никогда не задумываясь над тем, что эта помощь свидетельствует о благородстве его натуры, о его неисчерпаемой способности к самопожертвованию. А Надя и Эйли как раз и ценили Тома за эти качества, в которых она, его мать, до сих пор не сумела разобраться. Теперь Салли ставила это себе в большую вину.

Она была благодарна Эйли за то, что девушка любила Тома с такой пылкой преданностью, даже не пытаясь скрыть свои чувства.

— Да, Том у нас замечательный малый, — сказала Салли. — Я рада, Эйли, что и вы так думаете.

Эйли вспыхнула. Совсем как маленькая девочка, подумала Салли, глядя на горячий румянец, заливший ее загорелое личико.

— Нет, нет… — начала Эйли, пытаясь рассеять возможное недоразумение. — Не думайте, пожалуйста, будто между мной и Томом существуют или существовали какие-то нежные отношения, как считают многие. Том вовсе не питает нежных чувств ни ко мне, ни к кому другому. Рабочее движение — вот все, что его интересует. И за это-то я и люблю его, как и Надя.

— До чего же все сложно у вас получается, — сухо сказала Салли.

Эйли подошла к Салли и принялась помогать ей ощипывать утку, точно не могла допустить, чтобы кто-то при ней работал, а она не принимала в этом участия.

— Вовсе нет! — И Эйли с удивлением посмотрела на Салли. — Мы с Надей товарищи. Она знает, что я люблю Тома, а я знаю, что он очень ценит ее. Но это не имеет значения, потому что все мы работаем для единой цели. И меня ничуть не удивляет, что все, кто знаком с Надей, обожают ее. Папа, например, говорит, что душа у нее точно яркое пламя, а ведь у них разные мнения по многим политическим вопросам.

— В самом деле? — небрежно заметила Салли. — Какая жалость!

Но Эйли не могла допустить, чтобы к этому так легко отнеслись.

— Видите ли, мой папа — старый член ИРМ, он отрицает необходимость политической борьбы, — сказала она серьезно. — А Надя говорит, что рабочие должны иметь свои политические и профессиональные организации — только тогда они сумеют взять власть в свои руки.

— Вот уж чего не понимаю, так не понимаю! — Салли смахнула муху, усевшуюся на ее вспотевший лоб, точно отмахиваясь от обсуждения всей этой темы. — У меня никогда не хватало времени ни на что, кроме хлопот по дому да забот о постояльцах и о муже с детьми. Может, когда-нибудь и я займусь экономикой и политикой, как вы с миссис Оуэн. Сейчас же я ни о чем другом и думать не могу, кроме того, что Том с Моррисом в тюрьме. Лал в армии, и остается только гадать, что будет с Диком и Дэном.

Голубые глаза Эйли потемнели, и она с сочувствием посмотрела на Салли.

— Я знаю, вам очень тяжело пришлось последнее время, — сказала она. — Но Том скоро вернется, и тогда все уже не будет казаться вам таким мрачным.

Том… Для этой девушки Том — это все, подумала Салли и улыбнулась: до чего же Эйли уверена, что Том способен разрешить любые трудности. Но Салли не могла не признать, что Эйли великодушно отнеслась к ее явному нежеланию разговаривать на темы, в которых эта девушка разбирается куда лучше ее. Она взяла себя в руки, и улыбка, осветившая ее лицо, очень обрадовала Эйли.

— Да, конечно, — согласилась Салли. — Мне, право, не на что сейчас жаловаться. Война — да еще эта жарища действует мне на нервы. Вы когда-нибудь видели утку с таким множеством перьев?

— Я ощиплю ее, — с готовностью сказала Эйли. — А вы садитесь и отдохните немного.

Салли села и стала наблюдать, как тонкие загорелые пальцы девушки ловко выщипывали пух и жесткие перья хвоста, и скоро утка, уже совсем очищенная, лежала на столе.

— Теперь я буду ее потрошить, — заявила Эйли.

— Нет, нет, это препротивное занятие, — запротестовала Салли.

Но Эйли уже схватила газету и нож. Опустившись на колени возле лохани с водой, она быстро взрезала утку, вынула внутренности, вымыла ее и с победоносным видом принесла Салли.

— Вот! — радостно сказала она. — Ну, чем я не повар?

Пока Эйли возилась с уткой, Салли убрала перья и приготовила чай. Они сели за стол; говорили они о ресторане, где работала Эйли, о ее семье, о Томе — главным образом о Томе: что он сказал и как поступил в том или другом случае (преимущественно на работе или в своей политической деятельности — в Комитете борьбы за права рабочих, где Эйли выполняла роль секретаря).

— Приходите к нам, милочка, буду рада вас видеть, — сказала Салли, когда Эйли внезапно поднялась с места, сказав, что торопится на митинг.

— Непременно приду! — пообещала Эйли и умчалась с таким счастливым видом, будто эта встреча с Салли была для нее величайшей радостью.

Салли пожалела, что не сделала всего, чтобы их встреча прошла возможно приятнее; надо же было позволить девушке заняться этой уткой — вот теперь голубое платье Эйли все испачкано! И все-таки Эйли была, по-видимому, довольна этой встречей, хотя бы уже потому, что ей удалось поговорить о Томе и что его мать хорошо отнеслась к ней.

— Славная девушка эта Эйли! — сказал Динни, обсуждая ее приход с Салли. — Могла бы быть куда хуже.

— Я тоже так думаю, — согласилась Салли. — А какая она хорошенькая, Динни. У нее такие ясные голубые глаза и пышные волосы, и она без всяких причуд — хоть и думает, что знает все на свете.

— И правильно думает! — сказал Динни с легкой усмешкой, которая показывала, что он шутит. — Ее отец говорит, что она перечитала все книги, какие только он приносит домой, и в любом споре может дать ему несколько очков вперед.

— Не к лицу молодой девушке увлекаться политикой и всякими там высокими материями, — возмущенно заметила Салли.

— Это все-таки лучше, чем быть пустой вертушкой! — Динни хитро, с легкой иронией посмотрел на нее. — С каких это пор вы стали думать, что девушке не к чему учиться и вовсе не обязательно иметь хорошую голову, миссис?

— Не знаю. Должно быть, с тех пор, как началась война, — отрезала Салли, негодуя на Динни за то, что он задал ей такой вопрос. — Эта война совсем меня сбила с толку, Динни, и все ужасно запутала. Ведь Лал будет в ней участвовать, значит — и я тоже, и теперь я просто не переношу, когда люди корчат из себя всезнаек и заявляют с умным видом, что война — это кровавый фарс. Я, например, считаю, что мы не могли ее избежать.

— И все-таки вы не хотите, чтобы Дэн и Дик пошли драться.

— Нет, — жалобно призналась Салли.

В эти дни, предшествовавшие свадьбе Дика, с фронта приходили невеселые вести. Английские войска в Северной Франции терпели поражение за поражением, и первые австралийские части уже отплыли для участия в боях. Салли пребывала в состоянии неописуемого страха — ей все казалось, что Лала пошлют на фронт прежде, чем она сможет поехать на побережье попрощаться с ним. Она дала себе слово, что сразу же после свадьбы Дика отправится во Фримантл на свидание с Моррисом и Томом и таким образом несколько дней сможет провести с Лалом.

Несмотря на предсвадебную суматоху, спешку и тревогу за Лала, Салли часто думала об Эйли и о миссис Оуэн: они внесли в ее жизнь нечто новое, благодаря им она смогла по-иному взглянуть на своего сына Тома и лучше понять его. Но она совсем забыла о Маритане и о том, что Калгурла разыскивает ее, и, наверно, не вспомнила бы об этом, если бы Калгурла в один прекрасный день не появилась у нее во дворе. И сразу забытые чувства и ощущения нахлынули на Салли: у нее перехватило дыхание от предчувствия чего-то рокового, страшного, таившегося в исчезновении Маританы, так внезапно бросившей на произвол судьбы своих детей.

Налитые кровью глаза Калгурлы полны были затаенной ненависти, сумрачное, смуглое лицо искажено болью и гневом.

— Нашла Мири, — прерывающимся голосом пробормотала она. — Нашла кости и платье — там, внизу, в шахте, по дороге в Гунгарри.

Глава XXIV

Маритана не выходила у Салли из головы, пока она одевалась на свадебное торжество. Со двора доносились причитания Калгурлы, а в ушах Салли еще звучали обрывки разговоров о происшествии, которое обсуждалось весь этот день.

В утреннем выпуске «Горняка» было подробно описано, как Калгурла привела полицию к заброшенному руднику по дороге в Гунгарри. Оказывается, она обшарила все старые шахты на много миль вокруг, подозревая, что ее дочь, таинственно исчезнувшая три месяца назад, стала жертвой злого умысла. И вот, когда в колючем кустарнике возле заброшенных разработок рудника Санта Лючия она увидела стоптанный башмак и лоскут зеленого платья, она тотчас сообщила об этом полиции. В шахту спустился один опытный рудокоп, который и обнаружил тело женщины под грудой сброшенной сверху рыхлой земли. Тело совсем разложилось и было неузнаваемо, но зеленое платье все еще держалось на нем, уцелели и пестрые бусы. Хотя лица, можно сказать, уже не было, Калгурла и кое-кто из женщин-кочевниц опознали труп: по их утверждению, это было тело кочевницы, известной под именем Маритана. Сержант Догерти, которому поручено это дело, ведет дальнейшее расследование.

Город гудел; все только и говорили об этом. Многие считали, что смерть Маританы так или иначе связана с незаконной торговлей золотом; она, несомненно, знала причастных к этому лиц и, должно быть, знала слишком много. Чего только не говорили о причинах ее исчезновения. Вспоминали и о ее выходке в первый день суда над Моррисом. Это-то, по общему мнению, и было причиной того, что с ней расправились некие отъявленные головорезы, поставляющие золото крупным скупщикам.

Салли знала, как большинство жителей приисков относится к краже золота. Она знала, какие подспудные силы приходят в движение и вступают в борьбу, когда требуется найти козла отпущения.

Рудокопы, которым время от времени удавалось вынести из шахты кусочек-другой золота, отнюдь не считали это преступлением. Они говорили, что это капля в море по сравнению с тем, что загребают лица, занимающие командные посты; да и кроме того — надо же хоть чем-то отплатить горным компаниям за их бесчеловечную эксплуатацию рабочего человека, в котором они видят лишь орудие для получения все больших и больших прибылей. Каждому рудокопу было известно, что компании пускаются на любые беззакония и уловки, лишь бы украсть у рабочего, всецело зависящего от них, его время, труд и его гражданские права. Это было самым настоящим воровством в большом масштабе и, как правило, сходило хозяевам с рук.

Однако скупка краденого золота приобрела такие размеры, что городские торговцы не скрывали ее значения для процветания Калгурли и Боулдера, ибо на приисках водились деньги и публика исправно платила по счетам. Таким образом, махинации Большой Четверки изображались даже как некое благо: они, мол, вносят оживление в промышленность. Никто не мог сказать, где начинается и где кончается незаконная торговля золотом, за исключением разве Четверки, а кто в нее входил — оставалось тайной. Все были уверены в одном: что и кое-кто из видных горнопромышленников, обладающих, так сказать, незапятнанной репутацией, не брезгует участвовать в этой незаконной торговле. Вот почему, в то время как предание суду рудокопов за кражу крупиц золота было на приисках обычным явлением, угроза вывести на чистую воду крупных воротил из мира горной промышленности вызвала настоящую панику. Все, что способно было пошатнуть доверие акционеров и повлечь за собой падение ценных бумаг, неизбежно должно было, по мнению многих, отразиться на благополучии Калгурли и Боулдера, а следовательно, надо избегать этого любой ценой.

Дельцы в обоих городках облегченно вздохнули, узнав об исчезновении Маританы. Они отлично понимали, отчего кое-кому так нежелательны ее показания. Конечно, приняв соответствующие меры, Пэдди Кеван спасал прежде всего себя и своих сообщников, но это было на руку и многим другим, Если бы речь шла только о Пэдди, его никто не стал бы выгораживать. Большинство рудокопов сознавало, что Моррис и Том попали в суд прежде всего из-за неприязни, которую питал к ним Пэдди. Просто Тому и Моррису не повезло, их застигли врасплох, толковали рудокопы, не придавая суду над ними большого значения. Однако кое-кто из солидных горожан, рудничной администрации и лавочников вздохнул свободнее, когда по делу Гаугов был вынесен приговор.

— Надо было вам держаться за мистера Кевана, — говорил Салли адвокат Морриса. — Это человек с головой. Его изобретательность или пронырливость — называйте как хотите — поистине гениальна. Он завоевал себе выдающееся положение в горной промышленности и, надо думать, далеко пойдет: теперь ему сам черт не брат — ведь у него в руках контрольный пакет акций большой группы рудников.

То, что Пэдди уехал с приисков сразу после того, как Том с Моррисом сели в тюрьму, было сочтено ловким маневром. И всех удивило сообщение его служащего о том, что мистер Кеван вызван в Лондон на важное совещание директоров компании.

Пэдди был уже далеко, когда пошли разговоры, что Маритана неспроста больше не появлялась в суде. Когда же было найдено ее тело, все ужаснулись и с возмущением стали гадать, не замешан ли в этом убийстве Пэдди.

— Уж верно, Пэдди что-то знал и вовремя улизнул, чтоб его не накрыли, — говорили на рудниках и в пивных.

— Должно быть, так и есть, — заявил Билл Дэлли. — Пэдди распорядился, чтоб Маритане заткнули рот, — вот его и заткнули.

Очень многие из тех, кто и сам «не без греха», кто иной раз передавал Маритане золото, сообщил он Салли, предпочитают «не портить себе настроение» разговорами о том, что ее убрали с дороги. Вот они и распускают слухи, что Фред Кэрнс поссорился с Маританой. Он, должно быть, «ненароком» стукнул ее, а потом испугался и постарался отделаться от трупа.

Если кто и располагал сведениями, которые могли бы привести к аресту Фреда Кэрнса или пролить свет на убийство Маританы, то этот человек молчал. Однако, по мнению горняков, спекуляция золотом приняла такие размеры, что она представляла явную угрозу спокойствию тех, кто работает на рудниках. Новый инспектор из Комиссии по борьбе с хищениями золота, по-видимому, шутить не намерен, толковали на приисках, и крупные дельцы насторожились. Разговоры по поводу убийства Маританы привели к тому, что две-три обогатительные установки, укрытые в зарослях, были срочно демонтированы, а оборудование их спрятано неизвестно где.

— Подумаешь, преступление прихватить иной раз крупицу золота, — ворчал Билл Дэлли. — Но если дело дошло до того, что людей стали убивать, чтобы замести следы, это уж никуда не годится!

— В Боулдере нет человека, который не знал бы, в чем тут дело, — заметил Динни. — А вот полиции никто не придет и не расскажет…

Дэн и Динни ужасно волновались, одеваясь на свадьбу к Дику. Они ежеминутно прибегали к Салли, прося то продеть им запонки, то завязать галстук. Выбритый и напомаженный, в новом с иголочки костюме, Динни выглядел почти таким же расфранченным, как и Дэн; он впервые надел белую крахмальную рубашку с высоким стоячим воротничком и теперь боялся пошевелить головой, так что лицо его даже побагровело от напряжения. Дэн же был очень доволен собой, — он казался гораздо старше в своем новом синем костюме, с белой гвоздикой в петлице. Оставалось только надеть полагающиеся шаферу белые перчатки, которые он и принялся натягивать с превеликим трудом.

Сам Дик был далеко не так возбужден, как они, и нисколько не важничал, хотя и распевал «Свадебную песню фермера» и, одеваясь, шутил с Динни и Дэном, напоминая, что им необходимо с собой взять, и предупреждая, чтобы они не вздумали сбежать с невестой, если он опоздает к началу церемонии. Но и Дику тоже пришлось помочь завязать галстук. А тут еще в последнюю минуту у него порвался шнурок от ботинка; Салли в отчаянии бросилась искать другой и, не найдя, вытащила шнурок из собственных ботинок.

Наконец все были готовы. И, разумеется, ни один жених не выглядел более счастливым и красивым, чем Дик в своем новом костюме и ослепительно белой рубашке. Салли даже рассмеялась, увидя этих элегантных мужчин, в сопровождении которых ей предстояло появиться перед гостями; по сравнению с ними она просто замухрышка, заявила она. «Ну что ты, Салли моя, ты восхитительна!» — возразил Дик, а больше ей ничего и не нужно было.

В самом деле, говорила себе Салли, хоть это черное шелковое платье и старое, но оно так хорошо сшито — эта пышная юбка и кружевная пелерина, которую она заняла у Мари, придают ему вполне нарядный вид. Да и красные розы, подаренные ей Диком, очень оживляют его. Розы были получены из Перта вместе с букетом для Эми и бутоньерками для подружек невесты. Их тонкий аромат напоминал Салли о нежном внимании сына.

Церковь была переполнена. Соседи и друзья, все, кто с детства знал Эми и Дика, возбужденно переговаривались и вытягивали шеи, стараясь не пропустить появления невесты. В Калгурли и Боулдере очень любили свадьбы, а свадьба Эми Брайрли и Дика Гауга была целым событием, и каждому было лестно присутствовать на ней.

Приглашенных можно было сразу узнать по нарядным платьям; их критически разглядывали и обсуждали, пока не показался свадебный поезд. Салли была уверена, что и ее старенькое платье и новый костюм Динни не останутся незамеченными.

«Уж на свадьбу-то сына она могла бы сшить себе новое платье!» — донесся до нее чей-то приглушенный шепот. А другой голос тут же сказал: «Нет, вы только поглядите на Динни Квина — до чего вырядился!»

Но Дик, остановившийся в ожидании Эми, покорил все женские сердца.

— Ух, и хорош же парень, а? — густым низким голосом проговорила не первой молодости толстуха. — Сама бы хоть сейчас вышла замуж за Дика Гауга.

Наконец под звуки гимна «Голоса, звучащие в раю», исторгнутого из старого, немало пострадавшего от жары и пыли органа, в дверях церкви появился долгожданный кортеж невесты. Эми была на редкость мила в своем белом атласном платье, окруженная, словно облаком, белым тюлем; за нею шли подружки в больших шляпах и пышных платьях из бледно-голубого органди, каждая с приличествующим случаю волнением сжимала букетик алых роз. Выступавший рядом с ними Тим Мак-Суини, необычайно гордый своей ролью отца невесты и в то же время смущенный тем, что торжество происходит в англиканском соборе, и шаферы, красные от напряжения и, казалось, задыхавшиеся в своих туго накрахмаленных воротничках, вызвали у присутствующих неудержимое желание посудачить и посмеяться.

В церкви было жарко и душно; Салли была рада, что по окончании церемонии ей пришлось идти в «Звезду Запада» не одной, а с Динни и Мари.

Дик и Эми встречали приглашенных в холле, и трудно было представить себе более счастливую пару. Так во всяком случае все говорили. Молодые, красивые, влюбленные! Какое счастье вступать в жизнь вот так — вдвоем, когда все тебе благоприятствует! Гости рассуждали о браке вообще, рассказывали о своем собственном. Мало кто сохранил по этому поводу радужные иллюзии, но всякая новая свадьба была подходящим предлогом, чтобы повеселиться за чужой счет.

Тим Мак-Суини был на высоте в роли хлебосольного хозяина. Оглядывая столы, за которыми гости отдавали честь его шампанскому и яствам, он не без удовольствия отмечал, что среди собравшихся немало именитых горожан.

— Неплохо Тим выдает замуж свою падчерицу! — донесся до Салли чей-то хриплый голос сквозь говор и шум, воцарившийся за столом после того, как были произнесены все поздравительные тосты.

Это Боб Доусет обменивался впечатлениями со своей соседкой по столу, миссис Арчи Мэллисон.

Мистер Доусет был назначен управляющим на один из рудников Пэдди Кевана. Он разжирел и облысел. Желтые крупные зубы миссис Мэллисон придавали ее улыбке что-то хищное.

— Еще бы! Он обожает ее, — иронически бросила миссис Мэллисон, словно привязанность Тима к Эми была чем-то крайне смешным. — Говорят, он собирается оставить ей все свое состояние.

— М-да, Дик Гауг недурно устроился, — отозвался ей в тон мистер Доусет. — Прехорошенькая штучка эта Эми. И, по словам наших повес, с огоньком.

Донельзя возмущенная, Салли выпрямилась и посмотрела на сплетников.

— Боже, миссис Гауг, кажется, слышала нас, — тихо заметила Ада Мэллисон своему соседу по столу.

За длинными столами сидели и другие управляющие, а также члены муниципального совета, директора банков, богатые лавочники и их жены вперемежку с молодежью — друзьями Дика и Эми. В самом конце стола, у двери, Салли заметила Мари и Динни, а рядом с ними — Терезу, блиставшую в темно-красном шелковом платье; Мари выглядела очень изящной и нарядной в своем сиреневато-сером вечернем платье, хоть она и надевала его уже столько раз. Эти трое были единственными представителями пионеров-старателей, которых можно было бы рассчитывать увидеть на свадьбе дочери Олфа Брайрли и сына Морриса Гауга.

Большинство гостей не было знакомо Салли, лишь некоторых она знала в лицо. Она прилагала все усилия к тому, чтобы поддерживать учтивый разговор со священником, сидевшим с ней рядом, и со всеми важными персонами, с которыми знакомил ее в холле Тим, тут же оставляя их на ее попечение, так как ему еще надо было присмотреть за тем, чтобы убрали столы и приготовили вал для танцев.

Нужно держать себя спокойно, с достоинством, как и подобает миссис Моррис Фитц-Моррис Гауг, говорила себе Салли. Нельзя допустить, чтобы эти господа думали, будто семья Дика унижена тем, что на свадьбе нет Морриса. И Салли улыбалась и любезно отвечала на все банальности по адресу молодой пары, поражаясь, как это могут люди без конца повторять одно и то же.

Но на душе у Салли было тяжело, и сердце ее ныло и болело. Она знала, что этим людям, с которыми она так любезно сейчас разговаривает, ничего не стоит, поскольку они занимают известное положение в горной промышленности, помочь ее Дику или погубить его, смотря по тому, что им выгоднее. Все их, казалось бы, добродушные шутки и пожелания новобрачным «здоровья, богатства, радости, счастья и многочисленного потомства» будут тотчас забыты, если Дику потребуется их помощь, чтобы устроиться поприличнее.

Салли старалась отвлечься от этих горьких размышлений, мешавших ей принимать участие в общем веселье.

— Вы устали, дорогая, — шепнула ей Мари, подойдя к ней, когда танцы были в самом разгаре, и садясь рядом. — Я вас понимаю. Но нельзя портить Дику праздник.

— Я стараюсь ни о чем не думать, — сказала Салли. — Вот только если бы Моррис с Томом были здесь… и Лал…

— Их бы порадовало, что вы довольны за Дика, — ответила Мари.

— О, я очень довольна, — воскликнула Салли. — Дик давно любит Эми, и надо надеяться, что они будут счастливы вместе. В жизни сейчас столько горя и тревог — пусть у них хоть останется воспоминание о сегодняшнем счастливом дне. Но мне так тяжело быть любезной и разговаривать с людьми вроде Боба Доусета и миссис Арчибальд Мэллисон. Ведь они с Пэдди Кеваном — одна шайка, все это знают.

Мари весело рассмеялась.

— Мы с Динни наблюдали, как они разговаривали с вами, — ужас как было смешно. Им было очень не по себе, дорогая!

По комнате проплыла Лора и уселась с ними рядом; Мари тотчас отошла, понимая, что Лоре хочется побыть вдвоем с Салли.

Лора сильно растолстела и теперь туго затягивалась в корсет. Она все еще была хороша в своем вечернем платье из голубой парчи, хотя одутловатое лицо ее было печально, а глаза поблекли.

— Не браните меня за то, что я пригласила весь этот сброд, Салли, — несколько раздраженно сказала она. — Тим и Эми считали, что Дику не помешает, если на его свадьбе будут влиятельные люди. Они могут ему пригодиться.

— Надеюсь, он никогда не будет зависеть от их милости, — сказала Салли.

Лора задумалась, уносясь мыслями в прошлое.

— Не очень-то они помогли Олфу, правда?

В эту минуту к ним подошел полковник де Морфэ. Он опоздал к обеду, объяснил он, так как только сейчас сумел вырваться из лагерей — приехал по делу в город и решил все-таки забежать к ним пожелать молодоженам счастья и удачи.

— Убеждена, что они будут в восторге, — холодно сказала Лора и поднялась, бросив через плечо взгляд на Салли. — Извините, дорогая, мне нужно послать Эми переодеться.

— Лора никак не может простить мне, что я подложил Олфу свинью на Мидасе, — бесцеремонно заметил Фриско.

— Так же, как и я, — сказала Салли.

— В любви и в игре все средства хороши, — рассмеялся Фриско. — Либо драться, не зная жалости и пощады, либо идти на дно. Неужели вы этого до сих пор не поняли? И так и не поймете?

— Лучше пойти на дно, чем преуспевать такой ценой, — ответила Салли.

— Играть до последнего… — насмешливо сказал Фриско. — Но где же ваше чувство юмора, миссис Гауг? Вы должны были бы заметить, что в большом бизнесе игра по правилам не всегда приносит преуспеяние. Возьмите хоть меня. Я как раз так и играл — и продулся в пух. Вот хочу отыграться на этой войне. Естественно как — стану героем, защитником короля и отечества!

— Уж вы, конечно, не упустите момент, — сказала Салли.

— Я негодяй, вы были правы, Салли. Помните, вы сказали мне однажды: «Вы негодяй и всегда будете негодяем, Фриско!»

Небрежная фамильярность его обращения взбесила Салли.

— Я не желаю разговаривать с вами, полковник де Морфэ, — сказала она.

— Но зато я желаю с вами разговаривать, моя дорогая! — Фриско получил злобное удовольствие, увидев, как загорелись ее глаза и вспыхнуло лицо. — Если хотите знать, сегодня я приехал сюда только ради вас, Салли.

Салли не могла простить Фриско, что он не захотел помочь Моррису и Тому на суде, и все-таки сердце ее сжалось, когда он сказал, что отправляется на войну — навстречу опасности.

— Строго между нами, — сказал Фриско, — австралийские экспедиционные войска получили приказ об отправке.

— Значит, и Лал уедет? — воскликнула Салли.

— Я думаю, что да. — Ее отчаяние подействовало на Фриско отрезвляюще. — Вы настоящая наседка, Салли. И все же для меня — самая обаятельная женщина на свете.

— Это я-то наседка?

— А моя распрекрасная супруга не желает иметь детей!

— Но ведь у вас есть сын, которого вы так и не признали, — напомнила ему Салли.

— О господи, да, — уныло согласился Фриско.

И, словно его грустные размышления вызвали к жизни тени прошлого, сквозь музыку и смех, болтовню, шарканье и топот танцующих, они вдруг услышали, как кто-то затянул: «О Маритана, дикий цветок…»

«Должно быть, какой-нибудь старый пьяница распевает в баре», — подумала Салли. По-видимому, зашел разговор о Маритане, и кто-то вспомнил песню, которую Фриско напевал, когда Маритана была еще совсем молоденькой — пугливой и грациозной, как горный волаби.

Фриско отвел глаза. Тонкое лицо его исказилось от нахлынувших воспоминаний.

— Но вы ведь не думаете, что я приложил руку к этому омерзительному делу, правда, Салли? — внезапно спросил он.

— Непосредственно — нет.

— Салли, клянусь… — начал Фриско, пытаясь удержать ее, так как она поднялась с места. — Я не знал, что Маритане грозит опасность. Ведь Фред любил ее. И она была по-своему счастлива с ним. Кто бы мог подумать, что она вдруг взовьется и станет угрожать разоблачениями?

— Нет, — с расстановкой сказала Салли, — и я бы никогда не поверила, что у туземной женщины найдется мужество, которого не оказалось у белых мужчин, к тому же куда более осведомленных, чем она. А теперь эти мужчины расправились с ней, и вы, полковник де Морфэ, виноваты в этом не меньше, чем кто-либо другой: вы ведь знали, что ее будут запугивать, чтобы заткнуть ей рот и спасти от наказания преступников, затеявших это дело против Тома и Морриса.

И она отошла от него, а он, обхватив голову руками, снова и снова еле слышно повторял:

— Не говорите так, Салли! Бога ради не говорите так!

Салли направилась к Терезе и Динни, сидевшим в другом конце зала.

Воротник Динни уже обмяк, галстук съехал набок. А Тереза, казалось, вот-вот лопнет, если еще хоть немного посидит так, затянутая в свое ярко-красное великолепие.

— Я танцевала с Диком, нашим дорогим мальчиком, — поспешила она порадовать Салли. — Он говорит, что я танцую легко, как перышко. Но Динни почему-то делает вид, что уже устарел для танцев.

— Этот бал действует мне на печенки, — признался Динни. — У меня из головы нейдут Морри и Олф…

— Не наша это компания — вот в чем дело, — сказала Салли. — Уйдем-ка отсюда поскорее.

— Вы только скажите — я мигом соберусь. — И Динни вскочил на ноги.

Но им пришлось обождать, пока жених с невестой не отправятся в свадебное путешествие. Дик и Эми пошли переодеваться в дорогу, и Салли снова уселась подле Мари и Терезы.

— М-да, — начал Динни, пытаясь занять дам, — и видел же я в свое время свадьбы! Помню, Сэм Мак-Гилликадди выдавал свою дочку Морин за Мика О'Мэлли…

Салли уже не раз слышала эту историю, как и Мари, но Тереза любезно попросила:

— Продолжайте, Динни.

И Динни продолжал:

— У Сэма была избушка неподалеку от Кукини. Человек он был больной — того и гляди умрет, — вот ему и захотелось выдать дочку замуж, прежде чем он отдаст концы. А она-то уже была, можно сказать, на сносях, но ни за что не хотела сказать отцу, за кого ее сватать. Сэм думал-думал и решил, что это, должно быть, Мик О'Мэлли и что Мик обязан исправить зло, причиненное его дочери. Свадьбу Сэм задумал отпраздновать у себя дома, и вся наша братва была приглашена на торжество. Священника в те дни было днем с огнем не сыскать, и Сэм решил, что сам скажет несколько слов, чтоб вселить в Мика страх божий, а потом приедет шериф и выправит бумаги. Пир собирались устроить на славу, наготовили пропасть вина. Сэм неплохо играл на аккордеоне, так что музыка для песен и танцев была обеспечена. Но когда ребята со всей округи притопали к Сэму, он уже отдал богу душу. Жена сказала нам, что утром у него был сердечный припадок и он сразу же и скончался. А тут тебе невеста на седьмом месяце, плачет-разливается. Нипочем, говорит, не пойду за Мика, делайте со мной что хотите. Но мать и слышать об этом не хочет. «Все равно свадьба будет», — сказала она. И кого бы вы думали она для этого приспособила? Члена парламента от нашего округа. Как раз накануне вечером его видели в кабачке. Человека этого звали Клем Хайд, и за то время, что он выставлял свою кандидатуру на выборах, он превратился в настоящего пьяницу. Во время выборов он разъезжал в своем стареньком фургоне по лагерям старателей, и поставь ему только бутылку виски и дай возможность речь закатить — так он на все готов.

Ну и, надо сказать, неплохо он справился со своей обязанностью: выдал Морин за Мика О'Мэлли по всем правилам — даже по-латыни несколько слов загнул и наказал ей быть Мику хорошей женой, пока смерть не разлучит их.

«Ты, конечно, совершила смертный грех, переспав с Миком О'Мэлли до свадьбы, Морин, — сказал Клем. — Но я не виню тебя, да и его тоже: человеческая плоть слаба, да к тому же у него недурная пивнушка. Только вот что я тебе скажу, Мик, — смотри, береги ее и на предстоящих выборах голосуй за Клема Хайда, а не то я предам тебя проклятию и ты плохо кончишь. Скажи, Мик: «Да поможет мне бог».

«Да поможет мне бог», — говорит Мик.

«Скажи, Морин: «Да поможет мне бог», — говорот Клем.

«Да поможет мне бог», — всхлипывает Морин.

«Где кольцо?» — говорит Клем.

«Господи боже, да откуда же я, по-вашему, могу взять здесь кольцо?» — говорит Мик.

«Но ведь без кольца же нельзя венчать», — говорит Клем.

«Подождите, — говорит Мик, — я сейчас сделаю кольцо из медной проволоки, что у меня на уздечке».

«Не хочу я венчаться кольцом из медной проволоки, — кричит Морин. — Я хочу настоящее обручальное кольцо».

«А ну замолчи, — говорит ее мать. — Я дам тебе свое обручальное кольцо. Зачем оно мне теперь, раз мой бедный Сэм лежит холодный, как камень, в соседней комнате».

И вот, значит, Клем надевает кольцо на палец Морин и говорит:

«Итак, вот она, твоя судьба, Морин! Отныне ты — миссис О'Мэлли».

Мик поцеловал ее, и все мы направились в кабачок пропустить по маленькой, прежде чем сесть за стол и приняться за кушанья, приготовленные женой Сэма.

Тут вдруг забегает в кабачок парень с Шестой Мили, Сид Кокс, и спрашивает:

«Эй, что это у вас здесь происходит?»

Мы ему рассказали, а он только и вымолвил: «Морин!» — точно его подстрелили. Но мы живо накачали его пивом Сэма, и скоро он стал такой же веселенький, как и все мы.

На аккордеоне играть умел только Мик, и после того, как мы порядком наелись, всем захотелось петь и плясать, а женщин-то было всего две — Морин и жена Сэма, так что им приходилось плясать со всеми по очереди. Но я заметил, что Сид Кокс что-то очень часто пляшет с Морин — больше, чем положено — и тискает ее вовсю. Они даже поругались с Миком, когда тот увидел, что Сид целует Морин. Ну, мы снова потащили их в кабачок, выпили все еще по одной и опять принялись петь и плясать. Правда, жена Сэма нет-нет да и крикнет:

«Хороши друзья, нечего сказать, никакого уважения к покойнику».

А мы в ответ нальем себе по рюмочке и орем:

«За Сэма Мак-Гилликадди! Упокой, господи, его душу!»

Тут Клем Хайд встал и сказал речь:

«Друзья сограждане и коллеги золотоискатели! Политика — дело грязное, и я ни за что не стал бы марать об нее руки, но вам нужен честный человек, который представлял бы вас в парламенте. Вот, значит, я и говорю вам…»

«Голосуйте за Клема Хайда!» — хором выкрикнули мы.

«Правильно, ребята, голосуйте за Клема Хайда!»

А потом мы все опять пили, пели и плясали, пока не свалились замертво.

Когда мы проснулись на другой день этак около полудня, многие из нас даже не помнили, были мы накануне на поминках, на свадьбе или на митинге. В задней комнате по-прежнему лежал бедняга Сэм, холодный, как камень. А на веранде храпел член парламента от нашего округа. Ну а Морин — сбежала с парнем с Шестой Мили. В записке, которую она оставила матери, было написано, что мы обвенчали ее не с тем, с кем надо, а Сид сказал ей, что это не беда, потому что свадьба была не настоящая. Они взяли повозку мистера Хайда и отправились в Калгурли за настоящим священником, чтобы тот поженил их. Мик, конечно, не собирался настаивать, что это его ребенок, так что Сид через некоторое время смог вернуться и стал помогать ему в кабачке.

— Какое счастье, что сегодня не произошло подобной ошибки, — рассмеялась Салли.

— Да уж на этот счет можно не сомневаться, — подтвердил Динни, радуясь в душе, что сумел хоть немного развеселить ее.

В эту минуту появилась Эми в нарядном сером дорожном костюме. А вскоре вышел и Дик в светлой паре, которую он специально для этого случая купил, и встал рядом с Эми. Их забросали рисом и конфетти, а вслед за ними все двинулись на улицу, к коляске, которая должна была отвезти новобрачных в Кулгарди, где они намеревались остановиться на пути к побережью. Коляска тронулась под крики: «Желаем счастья!», «Всего наилучшего!» и нестройное пение: «Все они — славные ребята!» С задка коляски свисало несколько старых туфель и башмаков; при виде их провожающие дружно рассмеялись, словно им доставляло удовольствие потешаться над идиллией брака и любви.

Глава ХХV

Лал писал, что его полк будет проходить через Перт 18 декабря. Сначала будет парад, а на следующий день — военные спортивные состязания на стадионе; говорят, что их скоро отправят за океан.

— Мама, мне надо непременно повидать Моппинга, — воскликнул Дэн. — Лал пишет, что Моппинг в наилучшей форме и прыгает так, что залюбуешься. Он весь такой начищенный и холеный, что я его и не узнаю.

Салли очень хотелось взять с собой Дэна, но ее пугали расходы.

— Парню до смерти хочется повидать Лала и Моппинга, — сказал Динни. — Так и быть, доставлю ему это удовольствие.

Вот он всегда такой, наш Динни, — из любой беды готов выручить, говорила в таких случаях Салли. Разве могла она отказать Динни в удовольствии дать мальчику возможность повидаться с братом и взглянуть на коня! Динни не хуже ее знал, чего стоило Дэну расстаться с Моппингом.

Казалось, что война с ее ужасами приблизилась — теперь, когда Лалу предстояло идти в бой.

Сначала миссис Моллой обещала Салли присмотреть за домом и постояльцами на время ее отсутствия. Но Перт Моллой ведь тоже был в легкой кавалерии, и когда Тереза узнала о предстоящем параде и предполагаемой после этого отправке войск за океан, — она тоже решила поехать повидаться с сыном.

— Ничего не поделаешь, — сказала Салли своим жильцам, — придется вам самим о себе позаботиться эти несколько дней.

— Не беспокойтесь, хозяйка, — заявили они, — все будет в порядке. Уж как-нибудь справимся.

Динни предложил, что они с Крисом приедут из Кэмбэлли и заделаются поварами, как в золотоискательском лагере. Но Мари даже договорить ему не дала.

— Ну нет, chérie, — решительно заявила она, — за это возьмусь я. И давай больше не говорить об этом. Могу же я хоть что-то сделать для тебя и для Лала!

— О Мари! — только и могла вымолвить Салли, да Мари и не дала бы ей ничего сказать. Тем не менее Салли была бесконечно ей благодарна: как ни надеялась она на своих жильцов, а все-таки побаивалась их потерять, если ее отсутствие затянется надолго, — всякое ведь может быть.

Мари, конечно, знает, подумала Салли, что ей тяжело лишиться своего небольшого заработка. Расходы, вызванные судебным процессом Морриса и Тома, да и подарок Дику, который был должным образом упомянут при перечислении свадебных подношений, почти исчерпали ее фонды. Хотя Динни и собирается оплатить поездку Дэна, это путешествие на побережье все равно дорого ей обойдется; к тому же и Моррис с Томом вот-вот вернутся домой. Том, по-видимому, какое-то время будет без работы, да и Моррис едва ли сможет сразу взяться за дело. Так что для нее очень важно иметь средства, чтобы как-то перебиться это время. К тому же Мари заявила, что с радостью отдохнет немного от своего шитья. Она возьмет с собой свекра: ему доставит удовольствие пожить у Гаугов и вдосталь наговориться с Динни и Крисом.

За три дня до отъезда Салли и Дэна пришло письмо от Фанни, которое заставило их поторопиться со сборами. В письме говорилось, что она и Фил с нетерпением ждали лета, надеясь, что Салли с Дэном приедут к ним на летние каникулы, но Фил заболела, и Фанни с трудом управляется на ферме. Работников у нее всего один, да и тот старик. Их молодой гуртовщик, как и другие мужчины во всей округе, ушел в армию, и нанять кого-то на его место невозможно.

Дэн, кажется, увлекается верховой ездой, и ему хотелось стать скотоводом — так не мог ли бы он приехать к ним поскорее? Фил совсем доконал ревматизм, а у Фанни просто руки опустились — ей никак не управиться без помощника. Придется, видно, расстаться с коровами, молодняком и лошадьми, а так обидно продавать их за бесценок.

К счастью, ее выручают соседи. Фанни не знает, что бы она стала делать, если бы не Чарли Уэлс, — и коров ей пригоняет и помогает доить. «Но, конечно, неудобно затруднять соседей, у них и у самих сейчас дел по горло!..»

Дэн совсем потерял голову. Он пришел в такой восторг и так обрадовался перспективе пожить на ферме и стать гуртовщиком, что на несколько минут даже забыл о своем желании видеть Лала. Однако он очень быстро опомнился и с некоторой тревогой спросил:

— Но я все-таки увижу сначала парад, мама? И я смогу перекинуться хоть несколькими словами с Лалом и попрощаться с Моппингом?

— Надо будет телеграфировать тете Фэн, что эту неделю мы проведем в Перте и как только уедет Лал, ты отправишься к ним.

Салли совсем захлопоталась: надо было собрать Дэна и при этом взять не только самое лучшее, чего ему бы вполне хватило для поездки в Перт. Надо было заштопать носки и джемперы, зачинить рубашки и брюки, сшить на машинке еще одну пижаму.

О том, чтобы ей самой отвезти Дэна в Ворринап, не может быть и речи, решила Салли. В будущем году она, возможно, и съездит ненадолго навестить его. Она боялась, что жизнь в Ворринапе покажется Дэну не такой, какой он ее себе представляет: ведь Фил и Фанни превратили усадьбу в настоящую молочную ферму.

Да и сумеют ли две старые девы с достаточным снисхождением отнестись к подростку, выросшему на приисках? Он может на тысячу ладов раздражать и огорчать их своим поведением — пусть даже в мелочах. Понимают ли они, как он еще юн? Не будут ли ждать от него слишком многого? И не заскучает ли Дэн, впервые уехав так далеко от дома, где он пользовался полной свободой и весело проводил время в обществе мальчиков и девочек своего возраста? Нудный, однообразный труд на молочной ферме — разве этого он ждал от жизни в деревне… Хотя, если он намерен посвятить себя сельскому хозяйству, Ворринап будет для него хорошей школой.

Во всяком случае, пусть хотя бы на время, он избежит войны, говорила себе Салли. Правда, судя по письму Фанни, и на Юго-Западе молодые люди вступают в армию, бросая на произвол судьбы фермы и скотоводческие станции. Но ведь войскам нужно продовольствие, и, значит, Дэн будет выполнять свой долг в Ворринапе с таким же успехом, как и в любом другом месте.

Только бы он захотел там остаться! Только бы сельский труд пришелся ему по сердцу! Салли молилась, чтобы это было так, чтобы хоть один из ее сыновей избежал этого ада — рудников.

Лалу удалось избежать. Но к чему это привело?

А Дэн?.. Только Дэн, пожалуй, и вырвется из этого пекла. Его всегда тянуло уехать с приисков. С детства его манили зеленые выгоны, густые леса, полноводные сверкающие реки. Должно быть, ее воспоминания о доме, где протекло ее детство, развили в нем это влечение к природе. Теперь Салли понимала, что она сама бессознательно внушила сыну это стремление к иной жизни. Только бы осуществилась его мечта о работе на скотоводческой станции, полной приключений и опасностей. Только бы Дэну пришелся по душе Ворринап. Как он поздоровеет там, бежав от губительного воздуха приисков. А какой там чудесный сухой воздух, какие фантастические миражи возникают перед путником на горизонте. Быть может — и это лишь мираж; быть может, ей только кажется, что Дэну удастся избежать общей участи — зачахнуть в рудниках или погибнуть на войне.

Как бы то ни было, а сейчас Дэн был вне себя от радости.

На вокзале, перед отходом поезда, Салли слышала, как он говорил мальчикам, с которыми вместе ходил в школу, играл в футбол, а временами и дрался:

— В Калгурли я больше не вернусь. Повидаюсь с Лалом, погляжу на Моппинга, а потом поеду к своим тетушкам на Юго-Запад — там у них ферма — и займусь хозяйством. Со временем огляжусь, да и сам куплю себе участок.

Салли не сомневалась, что Дэну понравится щеголять в сапогах со шпорами и с бичом под мышкой. Он ведь так тяготится тем, что выглядит точно «городской щеголь» в новом костюме, который он надевал на свадьбу Дика, и в котелке. И теперь, когда он избавился, наконец, от котелка, который купила ему Салли и против которого он усиленно протестовал, его веснушчатое лицо так и сияло от радости, со лба градом катился пот, а рыжеватые волосы, как он их ни приглаживал, стояли торчком.

Ни тени сожаления не было в его блестящих глазах. Дэн ни к чему и ни к кому особенно не привязан, говорила себе Салли. Сейчас он думает только об удовольствиях, которые ждут его впереди, да о лошадях, любовь к которым влекла его в Ворринап. Он может примириться и с необходимостью ходить за коровами и с доильными машинами — лишь бы ему дали несколько лошадей и позволили перегонять молодняк на ярмарку. Салли написала об этом Фанни и была уверена, что сестра всячески пойдет навстречу Дэну, которому так хочется стать гуртовщиком.

Динни дал Дэну кредитный билет в пять фунтов на карманные расходы в Перте, и Дэн чувствовал себя миллионером. Мальчик и не догадывался, как тяжело Динни расставаться с ним, пока тот не заковылял прочь, моргая, точно ему попала в глаза угольная пыль.

— Знаешь, мама, — обратился к Салли Дэн, устроившись на скамье вагона, когда поезд, наконец, тронулся. — Динни-то, кажется, очень огорчил мой отъезд.

— Еще бы! Ведь он был так горд, когда мы назвали тебя в его честь, — сказала Салли. — Вот он теперь и считает, что ты вроде бы ему родной. Я уверена, Дэн, что он любит тебя больше, чем кого бы то ни было.

— Да что ты! — Дэн широко раскрыл глаза. — Вот уж никогда не думал!

Он размышлял о чем-то, сосредоточенно хмуря брови.

— Но ведь это он из-за тебя, — добавил Дэн с лукавой усмешкой. — Для Динни, мама, ты лучше самого сочного барашка.

— Дэн!

Лицо Дэна расплылось в озорной мальчишеской улыбке:

— Не слишком приятный комплимент, скажешь? Но ты же знаешь, что я имею в виду!

Эту ночь они провели в вагоне второго класса, и спать им пришлось, откинувшись на жесткую спинку скамьи. На утро поезд привез их в Перт. Салли сняла комнату в пансионе, который держала на Аделаид-террейс золовка Вика Моллой. Тереза остановилась у Мел, вышедшей замуж и державшей в одном из пригородов мясную лавку.

Все вызывало у Дэна любопытство и восторг. Глядя на сына, и Салли стала веселее. Город разросся и сильно изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Ее поражали новые здания и большие магазины, выросшие на уличках, казавшихся такими узкими и тесными по сравнению с широкими улицами Калгурли.

Старые дома вдоль Аделаид-террейс утопали в зелени роскошных садов; олеандры, окружавшие замок в средневековом стиле — резиденцию местных властей, — стояли в полном цвету. Нежный аромат цветущего миндаля струился по улицам. Но больше всего заинтересовала и поразила Дэна река, на которую выходили многие улицы. Голубая, как небо, она устремлялась к затянутым туманом берегам Южного Перта. С каким удовольствием Дэн провел бы целый день, разъезжая по ней на маленьком пароме, исследуя каждую ее извилину! Как он завидовал мальчишкам, которые в одних трусиках играли на дамбе и плескались у песчаных пляжей Комо и Эплкросса! Юноше, выросшему на приисках, их жизнь казалась сказкой!

Дэн умел плавать. Этому искусству его обучил Лал в бассейне, которым гордился весь Калгурли: хотя вода в жаркую погоду бывала там грязной и зловонной, бассейн всегда был битком набит и взрослыми и подростками. Никогда еще Дэн не видел такого обилия воды, как здесь. Он уже купил трусики и намеревался непременно выкупаться перед завтраком. Но только обязательно в купальне, настаивала Салли, — в реке водятся акулы! Детям можно плескаться только там, где неглубоко. А после парада Лал, наверно, повезет их куда-нибудь на морской пляж.

Море! Дэн никогда не видел моря. Для детей на приисках устраивались бесплатные экскурсии к морю, но гордость не позволяла Салли пользоваться благотворительностью: она всякий раз давала себе слово, что когда-нибудь непременно сама поедет с детьми на побережье.

— Послушай, мама, ну почему мы торчим на приисках, когда есть на свете такие чудесные места? Разве нельзя было сюда переехать? — спрашивал Дэн.

Его поражали правильные квадраты тихого города, красота обсаженных деревьями улиц, блестящие под солнцем водные просторы, пригороды с уходящими вдаль домиками под красными крышами, а на горизонте — смутно вырисовывающаяся голубая цепь гор.

— Твой отец надеялся разбогатеть на приисках, — сказала ему Салли. — Со временем мы рассчитывали поселиться здесь.

В тот день они смотрели парад, и зрелище это навсегда запало в душу Салли. Долгие часы простояла она вместе с Терезой и Дэном на улице, под палящим солнцем, в толпе возбужденных мужчин, женщин и детей, чей патриотический пыл дошел чуть ли не до исступления. Мужчины, большей частью старики и люди среднего возраста, наперебой кричали, что покажут этому кайзеру Вилли и кронпринцу, где раки зимуют. Думаете, мы не выиграем войну? Еще как выиграем-то! Пусть только наши мальчики доберутся туда — тогда увидите.

У женщин был растерянный вид: потрясенные разлукой, они не знали, гордиться ли тем, что их мужей и сыновей отправляют на фронт, как это делают мужчины, или дать волю снедавшим их грусти и страху. Они улыбались, но глаза их затаили тоску и печаль, а крепко сжатые губы выдавали, что за этим внешним спокойствием бушуют сдавленные рыдания.

И все же толпа была благодушно настроена и готова посмеяться, радуясь любому поводу хоть немного отвлечься от томительного ожидания.

Всеобщее внимание привлекал пожилой краснощекий мужчина в белом шлеме и чесучевом костюме, которого дама в широкополой шляпе, больше напоминавшей клумбу и позволявшей видеть только журавлиную шею, называла полковником. Мужчина разглагольствовал об Индии и Китае, о войне с бурами, словно хотел, чтобы все вокруг знали, что он — ветеран многочисленных кампаний.

Люди теснились, проталкивались поближе, чтобы видеть оратора.

— Я отдала двух сыновей, — сказала какая-то женщина, обращаясь к Салли. — Большего, кажется, и требовать нельзя.

— Только не вешайте носа. Мы должны быть веселыми и бодрыми, должны и виду не показывать нашим мальчикам, что на душе у нас кошки скребут, — живо отозвалась другая женщина.

— Вот это-то и труднее всего, — вставила Тереза. — Я бы, кажется, так сейчас и завыла.

— Не патриотично распускать нюни, стыдитесь, сударыня! — Клумба поблекших цветов обернулась в сторону Терезы. На увядшем лице блеснули два колючих глаза. — Будь у меня десять сыновей, я бы всех их послала сражаться за короля и отечество.

— А сколько у вас сыновей? — спросила Тереза.

— Это вас не касается. — Шляпа с клумбой поспешно отвернулась и совсем загородила Терезе вид на улицу.

В толпе захохотали, и кто-то заметил:

— Держу пари — старая дева!

— У меня четыре сына, и все в армии, — сказала бедно одетая женщина с кротким, покорным лицом и огрубевшими от работы руками. — Не могу сказать, что это я отдала их в армию. Они сами захотели пойти на войну, и я рада, что они так поступили, раз считают, что в этом их долг. И все-таки тяжело это.

— Правильно! — одна за другой согласились с ней женщины. — Нам всем тяжело.

— А это в самом деле их долг — идти на войну? — спросила молодая женщина с ребенком на руках. — Вот мы сейчас посылаем цвет наших мужчин за океан, а здесь кто останется?

Все заговорили разом. Молодая женщина с ребенком сердито защищалась, несколько мужчин поддержало ее.

Кто-то крикнул:

— Замолчите!

— Она просто сумасшедшая!

— Возмутительно! — рявкнул старый полковник. — Ах ты, красная оборванка! Эти иностранные агитаторы мутят народ, действуя на руку врагу, а мы им попустительствуем и подвергаем себя дьявольской опасности. Да таких сажать надо… перестрелять их всех!

Толпа подалась вперед, предвкушая скандал. Но несколько окриков, раздавшихся весьма к месту, сразу восстановили добродушное настроение:

— Осади назад!

— Куда лезешь!

— Прекратить это безобразие!

Люди, которым надоело ждать, рады были случаю подразнить полковника, а заодно и юную мать с ее сторонниками.

Но тут мальчишки, выстроившиеся вдоль мостовой, пронзительно закричали:

— Едут! Едут!

Издали послышался гром военного оркестра вместе с приветственными кликами толпы, заполнявшей улицы по пути следования частей. Взрывы приветствий то нарастали, то затихали, напоминая жалобный вздох, словно люди не были уверены, что эти колонны солдат в боевом снаряжении должны вызывать восторг.

Но до чего же хороши эти всадники в своих сдвинутых набекрень шляпах, украшенных развевающимися перьями эму, верхом на крепких, хорошо вычищенных конях! Разумеется, все гордились ими, восхищались их здоровьем и красотой! Молодцы как на подбор: юные, загорелые, сильные! И тем не менее у многих крик «ура» застревал в горле. Как могут родные и близкие радоваться, когда такие ребята идут на смерть?

Части проходили по улицам, соблюдая всю строгость военной дисциплины; неподвижно, словно деревянные идолы, сидели на своих конях кавалеристы, не обращая внимания на царящий вокруг шум и гам. Глядя прямо перед собой, они ехали мерным шагом, такие юные и мужественные, и весь вид их говорил о том, что они настоящие солдаты. Но то один, то другой улыбкой или жестом выдавал свою радость при виде знакомого лица в толпе.

Страшно подумать, что ждет этих парней с далеких окраин, со скотоводческих станций и ферм, из затерянных среди пшеничных полей тихих провинциальных городков, думала Салли. Ведь все это отцы, братья, сыновья таких же, как и она, женщин.

Войска проходили по украшенным флагами улицам, забитым восторженной толпой, — ряд за рядом, всадники на конях, мерно выступающих под бравурную музыку оркестра, — солдаты, которых чтят и прославляют все патриоты. А многие ли из них вернутся после войны домой? — подумала Салли. Многим ли доведется услышать крики праздничных, ликующих толп, которые заполнят улицы в день победы и наступления мира?

Только дети, девушки да кое-кто из стариков бездумно отдавались этому закружившему их в своем вихре опьянению войны. Для детей парад был своего рода спектаклем. Они глазели на коней и на пушки, с увлечением размахивая маленькими флажками, и то и дело окликали отца, или брата, или кого-нибудь из знакомых, замеченных в рядах всадников.

Девушки в белых или ярких цветастых платьях, сбившись стайками, посылали воздушные поцелуи и бросали цветы, весело окликая проезжавших воинов — таких мужественных и красивых, что чуть ли не в каждого можно было влюбиться и сделать его принцем своих грез.

Ну разве можно порицать девушек, даже если и верно то, что говорят, будто они вешаются на шею первому встречному — лишь бы на нем была форма? Война пробуждает чувственное влечение. К тому же Мужчины идут на смерть; естественно, им хочется взять от жизни все, что можно. И мужчины и девушки, послушные изначальным законам природы, как бы бросают вызов силам разрушения и уничтожения, думала Салли.

— Лал! — Взволнованный возглас Дэна заставил вздрогнуть Салли, вглядывавшуюся в тесно сомкнутые ряды. Столько всадников и коней — и все такие похожие; ну как тут найти даже собственного сына? А уж Моппингара один только Дэн мог узнать среди этих тысяч лошадей. Тут было столько коней темно-гнедой масти с белыми мордами. И столько солдат в форме хаки, с начищенным до блеска поясом, в фетровой шляпе с пучком перьев эму, в крагах и с винтовкой через плечо — и все такие же загорелые и стройные, как Лал. Салли казалось, что все эти австралийские мужчины и юноши — ее сыновья, и каждый из них был ее Лалом.

Но следуя за взглядом Дэна, Салли увидела мерно покачивающийся круп лошади, а, приподнявшись на цыпочки и изо всех сил вытянув шею, заметила и загорелое, повернутое к ним вполоборота лицо Лала: из-под полей шляпы блеснули улыбкой его смеющиеся глаза. Мгновение — и Салли уже видела только широкие плечи Лала да его затылок.

— Видела, мама? — торжествовал Дэн. — Моп узнал мой голос, и Лал еле сдержал его.

Салли кивнула. Все поплыло у нее перед глазами, в ушах стоял гул, бравурная музыка долетала до нее лишь нестройными каскадами звуков. На секунду она вся как-то обмякла, и тьма плотным кольцом обступила ее. Но толпа вокруг теснилась и волновалась, и скоро Салли тоже передалась частица общего возбуждения. Только что Лал был здесь — и вот его нет; он проехал вместе с сотнями других одетых в хаки людей, словно застывших на своих вышколенных конях.

— Перти! Перти! — пронзительно закричала Тереза.

Салли отчетливо различила худощавое, резко очерченное лицо воина из рода Моллой, ныне солдата легкой кавалерии, такого же сильного, ловкого и складного, как и все остальные.

— Отличная воинская часть — лучше нельзя! — пробасил старый полковник. — Побольше бы таких молодцов — тогда бы и потомство у нас было отличное.

— А много ли из них вернется назад, чтобы дать нам это потомство? — с горечью спросила Салли.

— Мы дорого платим за нашу империю!

— Мы платим? — вспыхнула Салли. — Это кто же платит? Да никакая плата не сравнится с той, какую придется заплатить этим мальчикам. Империя не стоит этого.

— Что такое?! Да черт вас побери…

Но тут толпа, хлынув за уходящими войсками, увлекла с собой и Салли. Вслед ей неслось возмущенное брюзжанье полковника:

— Уж эти мне красные оборванцы! Вот где опасность! Что? Перестрелять их всех!

Глава XXVI

После парада Лал примчался повидаться с родными; с его появлением в пансионе сразу стало шумно. Он вошел в дом веселый и смеющийся, слегка размахивая на ходу руками и звеня шпорами на начищенных до блеска высоких сапогах. Задев за подставку в холле, он свалил горшок с цветами и тут же бросился обнимать Салли, извиняясь за свою неловкость: после улицы здесь так темно, что он и не заметил этой проклятой штуки. Потом он сгреб Дэна и принялся тискать его и трясти, спрашивая, какого черта ему понадобилось будоражить Моппинга, так что тот вдруг стал рваться в сторону и опозорил весь полк.

— Да где же он, Лал? Как бы мне посмотреть на него?

Дэн хотел немедленно мчаться в конюшню — найти Моппинга и поглядеть, как ему живется в армии. Но у Лала были другие планы.

— Мы все сейчас поедем в Котсло! — весело заявил он. — Дик с Эми живут там в маленькой гостинице, а у Норт-Бича отличное купанье. У меня там как раз свидание с одной девушкой в пять часов у третьего волнореза.

Лал настоял на том, чтобы взять такси, и не более чем через час они уже были на пляже. Дик и Эми, в купальных костюмах, поджидали их, валяясь на песке.

Лал с Дэном, не теряя драгоценного времени, натянули на себя купальные трусы и бросились в воду, а Салли, усевшись на песке, следила за ними взглядом: вот они поплыли к выступающим в море волнорезам — волны прибоя, перекатываясь через них, разбиваются о берег, обдавая пеной стайки смеющихся юношей и девушек. Дик и Эми немного поболтали с Салли, а потом тоже побежали к воде и ласточкой бросились в волны с легкостью и грацией людей, привыкших к морю.

Эми ведь немало летних месяцев провела здесь, в Котсло, вспомнила Салли, а Дик научился плавать и нырять в Сиднее.

День был восхитительный, жаркий, легкий ветерок чуть рябил морскую гладь — лишь у самого берега вскипали три зеленых вала прибоя.

Салли пожалела, что у нее нет купального костюма, — хорошо бы побарахтаться с ребятами в воде. Кажется, совсем еще недавно она была такой же юной, как Дэн, и резвилась с сестрами у моря. Летом семья на две-три недели непременно выезжала из Ворринапа на побережье в фургоне или верхами. В тот год, когда с ними поехал Моррис, мать сделала всем девочкам новые купальные костюмы — нелепые одеяния из синего в цветочек ситца или красной с турецким рисунком ткани: длинные панталоны и юбки совершенно скрывали фигуру. Даже мать и та окуналась в воду, облачившись в старый халат и широкополую соломенную шляпу. Салли так и видит, как она плескается у самого берега, и лицо у нее довольное-довольное.

Разумеется, никто не собирался показывать Моррису барышень Уорд в купальных костюмах. Но мало ли что может случиться на морском берегу! А вдруг Сесили или Грейс зайдут на глубокое место и их придется спасать. Салли улыбнулась, вспомнив, какое богатое воображение было у ее матери — вечно ей мерещились всякие ужасы.

Отец с Моррисом и Бобом купались на глубоком месте по ту сторону мыска. Там они могли плавать без костюмов. Салли не нравилось плескаться под наблюдением матери на так называемой женской половине большой, защищенной со всех сторон бухты. Они с Фэн еще детьми выучились плавать, и иной раз, когда отец с Моррисом и Бобом отправлялись на весь день ловить рыбу к Мысу Натуралиста, они убегали туда, где поглубже, раздевались догола и пытались нырять.

Неужели эта сидящая здесь немолодая женщина с поблекшим лицом и серебряными нитями в волосах — та самая девушка, что бросалась в воду со скалы на южном побережье, не стыдясь своей наготы? Словно сквозь сон, видела Салли синеющий позади лес, а впереди искрящееся на солнце, убегающее вдаль море. Вот бы подивились ее сыновья, узнав о ее проделках! И как возмутилась бы ее собственная матушка, увидев нынешних юношей и девушек, купающихся вместе, в коротких, плотно облегающих трико, которые подчеркивают каждую линию и изгиб их стройных юных тел.

Салли задумалась. Вон там, в море, резвятся се сыновья. Сколько времени прошло с тех пор, когда она с матерью и сестрами отдыхала на южном берегу! Давно не купалась она в море, давно с наслаждением не отдавалась на волю пенистого прибоя.

Море звало ее сбросить одежду и погрузиться в сверкающую под солнцем воду. Сегодня оно было цвета лиловых гиацинтов, до самого горизонта окутанное, словно вуалью, знойным маревом. Марево то опускалось, то подымалось, колеблемое легким ветерком, который вздымал крошечные гребешки пены на зеленых, набегавших на берег валах. Но у нее не было купального костюма. Разве может она позволить себе такой черный шерстяной костюм, как у Эми? Нет, думала Салли, конечно, нет. Было бы глупо истратить столько денег на вещь, которая понадобится всего несколько дней. А что если завтра взять что-нибудь напрокат вон в той купальне, что виднеется вдали? Но кто знает, что будет завтра? Да и много ли осталось таких «завтра» до отъезда Лала? Он и сам не знал.

Дик говорил, что вон те длинные серые громады, видневшиеся на рейде, — военные суда, а те большие корабли, что стоят у причалов во Фримантле, — должно быть, транспорты.

Тут, на пляже, не верилось, что где-то идет война, о которой только и говорят кругом; здесь, под горячим солнцем, все дышит таким миром. Юноши и девушки, беспечно смеясь, плещутся в море — среди них Лал и другие солдаты, приехавшие освежиться после парада. Всего каких-нибудь два или три часа назад они проезжали по городу в полном боевом снаряжении, с суровыми лицами, а через несколько дней, возможно, уже будут на борту транспорта, который повезет их, рассекая голубые воды, мимо острова Ротнест туда, за горизонт. Куда? Никто точно не знал, если не считать слухов, что на сей раз австралийские войска будут, по-видимому, посланы в Египет, а не во Францию. Там, за бледно-голубой кромкой неба и туманным горизонтом, где исчезнут скоро эти мужчины и юноши, унесенные военными транспортами, идет страшная, кровопролитная война.

Но не надо думать об этом и не надо думать о Моррисе и Томе, повторяла себе Салли. Она перевела взгляд на пристани и белые крыши зданий Фримантла, поблескивавшие в туманной дымке. Мысль о серых каменных стенах тюрьмы, затерявшейся среди них, заставила больно сжаться ее сердце. Просто невероятно, что Моррис и Том сидят там взаперти, вместо того чтобы быть здесь, на пляже, с родными.

Лал и Дик ездили к ним на свидание, и Лал сказал ей в такси по дороге сюда, что его очень беспокоит отец.

— Том в порядке, — сказал Лал. — Милый, хороший Том! Он выдержит что угодно. Но отец совсем повесил нос: все терзается мыслью, что опозорил нас. Как бы мне хотелось выручить его оттуда, мама.

— Я сделала все, что могла, — сказала Салли.

И вот она сидит на пляже, любуется морем и предается сладким воспоминаниям, словно Морриса с Томом и вовсе не существует, словно нет войны, которая унесет ее Лала в вихрь смерти и разрушения. Это потому, что Лал здесь, со мной, успокаивала себя Салли: ведь у Лала осталось так мало дней, чтобы насладиться солнцем и морем.

Ветерок, дувший с моря, посвежел; коса, уложенная у Салли вокруг головы, совсем растрепалась, и на лоб выбилось несколько прядей. Лицо у нее было задумчивое и печальное. Но тут подошел Дик и бросился с ней рядом на песок. Эми остановилась поболтать с друзьями.

— Что с тобой, Салли моя? — нежно спросил Дик.

Салли успокоительно улыбнулась.

— Хандра, — сказала она. — А как ты себя чувствуешь, дорогой?

— Отлично! — Взгляд Дика подтверждал это лучше всяких слов. Он возмужал и окреп за эти несколько дней медового месяца, проведенных у моря. — Но нам с Эми надо завтра возвращаться домой. Мне хотелось бы остаться и проводить Лала, но сейчас не время рисковать — того и гляди потеряешь работу.

— Конечно! — Салли чуть не рассмешил его комически серьезный вид.

В эту минуту, сияя восторженной улыбкой, к ним подбежал Дэн; соленые брызги так и летели от него во все стороны.

— Ух, мама, до чего же хорошо! — закричал он. — Какие громадные волны там на отмели. Подстережешь, когда она подходит, — и раз в волну!

Лал остановился с несколькими девушками у самой воды. Какая у него хорошая фигура — вот он стоит в коротких трусах, крепкий, загорелый и так беззаботно смеется, запрокинув голову.

— Капрал Гауг пользуется большим успехом у дам, — заметил Дик.

— Стой! — скомандовал Дэн, когда Лал вразвалку подошел к ним. — А ну, сколько ты сердец загубил?

— Это вас не касается, молодой человек!

Лал повалил Дэна, и они принялись возиться, словно щенята, перекатываясь друг через друга. Но Лал — тренированный спортсмен — был гораздо сильнее, так что Дэн вскоре запросил пощады. Со смехом и прибаутками Лал разжал руки и отпустил задиристого братишку, к которому был так привязан.

Подошла Эми и присела рядом с Диком.

— Нам пора, милый, — сказала она. — Не забудь, сегодня Красный Крест устраивает концерт и бал.

— А ты, мам, не хочешь выкупаться перед уходом? — спросил Дик.

— Я бы с удовольствием, — заметила Салли, — но у меня нет костюма.

— Возьмите мой, если он вам подойдет, — неуверенно сказала Эми.

— Пошли, мама! — просительно сказал Лал.

— Давай на перегонки до отмели, — крикнул Дэн.

Салли побежала в кабину и натянула на себя мокрый костюм Эми: он немного узковат ей в груди и в бедрах, но все-таки она еще достаточно стройна, и трико хорошо сидит на ней. Салли сердилась на себя за смущение, которое овладело ею, когда она полуголая бежала по пляжу, да еще в красном чепце Эми. Но мальчики смеялись и одобрительно кричали ей что-то, увидев, как она нырнула под волну.

Какое наслаждение окунуться в море, почувствовать его суровую ласку, забыв обо всем на свете, бороться с соленой волной!

Исхлестанная волнами, задыхаясь, вволю нахлебавшись воды. Салли пробежала по пляжу и, бросившись на песок рядом с Эми и Диком, схватила полотенце.

— Я и не подозревал, что у тебя такая красивая фигура, Салли моя! — поддразнил ее Дик.

— Не говори глупостей! — еле переводя дух, сказала Салли. — Просто я не склонна к полноте, вот и все.

В эту минуту к ним не торопясь подошел полковник де Морфэ.

— Ого, да тут настоящий пикник — смотри, как веселятся наши старатели! — весело заметил он.

Дик ругнулся про себя; выяснилось, что им с Эми надо потолковать кое с кем из знакомых, и они ушли.

Фриско растянулся на песке рядом с Салли.

— Знаете, дорогая, я издали наблюдал за Лалом, и меня так и подмывало подойти и взглянуть, что это у него за новая пассия, — с усмешкой сказал Фриско, поясняя свое внезапное появление. — Этот костюм идет вам, Салли.

Глаза Салли вспыхнули гневом.

— Как вы смеете!

Фриско забавлялся ее замешательством.

— Полагаю, это единственный способ обезоружить вас, миссис Гауг.

— Ну, так вам это не удалось, — отрезала Салли.

Но глядя на бронзовое стройное тело Фриско, читая насмешливый вызов в его глазах, Салли вновь ощутила то глубокое влечение, которое неизменно возникало между ними, стоило им встретиться.

— Молчите, — взмолился Фриско. — Пусть хоть раз в жизни мы побудем вместе — вы, я и море… так, словно перед нами — вечность. Подарите мне, Салли, эти несколько минут!

Опьяненная солнцем и морем, взволнованная мольбою Фриско, Салли неподвижно сидела, обхватив руками колени и глядя на воду. Фриско лежал рядом с закрытыми глазами, настороженный и молчаливый, не замечая веселящихся кругом людей. На пляже было много таких же пар, погруженных в созерцательное забытье, и Салли с удивлением спросила себя, неужели их так же влечет друг к другу.

Салли и Фриско были всецело поглощены чувством, которое, подобно морю, захлестнуло их горячей, бурливой волной. И волна эта подхватила Салли, закружила ее точно в водовороте, увлекая за собой в темную пучину страсти. Дрожащая, широко раскрыв испуганные глаза, она собрала все силы и стряхнула с себя чары, которыми опутал ее Фриско.

— Мне надо идти, — едва выговорила она.

Фриско открыл глаза — они сияли счастьем.

— Вам не уйти от меня, Салли, — ни теперь, ни вообще!

Салли вскочила и побежала по берегу в купальню. Сыновья уже ждали ее, когда она вышла одетая — «слава богу, в здравом уме и доброй памяти», как она сказала про себя. Лал заявил, что они будут обедать в гостинице вместе с Диком и Эми: сегодня он угощает. После обеда они пойдут на концерт, а потом на танцы в украшенный флагами ресторанчик на молу.

Глава XXVII

Лал не уехал ни через неделю, ни через месяц после парада. И было еще немало чудесных дней, когда они загорали и любовались прибоем в Котсло, ездили на пикники и купались в Рокингеме, где стоял десятый полк легкой кавалерии.

Салли и Дэн садились на пароходик, который каждую субботу отправлялся вниз по реке и дальше, между островами, к той части побережья, где во множестве были разбросаны хижины, магазинчики и дачи; здесь было излюбленное место летнего отдыха горожан. Дэн находился на седьмом небе: он проводил все время с лошадьми и теми, кто был к ним приставлен. Он катался на Моппинге, чистил его, купал в море, ходил с Лалом на танцы и в водевиль.

Но через две недели, когда Лал заявил, что поли, по-видимому, еще с месяц будет проходить военную подготовку, Дэн вдруг сказал:

— Знаешь, мама, если я и вправду нужен тете Фанни, я, пожалуй, поеду.

Салли оставалось только согласиться, и через два дня Дэн утренним поездом выехал в Ворринап. Салли пошла провожать его. Лал и Дэн простились накануне вечером, по обыкновению весело, с шутками и прибаутками, но когда они разжали объятия, голоса их звучали сдавленно: каждый понимал, что может означать это расставание.

— Молодец, малыш, — сказал Лал, — решил ехать к теткам, хоть самому так хочется поболтаться тут со мной.

— Действительно молодец, — подтвердила Салли. Ей хотелось, чтобы Дэн провел эти последние дни с Лалом; но Фанни писала, что старик работник переселился в город, чтобы заменить в лавке сына, ушедшего в армию, а ей, Фанни, никак не управиться с коровами и со всем хозяйством без помощника.

На платформе перед отходом поезда Дэн выглядел таким юным — совсем еще щенок. Нижняя губа его вздрагивала — того и гляди разревется, как, бывало, ревел он маленьким, когда с ним случалась какая-нибудь беда, которую он не мог снести с подобающей мужчине стойкостью.

— С Лалом ничего не случится, только ты не волнуйся, мама, хорошо? — сказал он. — Все будет в порядке: с ним просто не может ничего случиться!

— Лалу всегда везло, — сказала Салли, чтобы подбодрить его. — Надо только пожелать ему счастья.

— Правильно! — сказал Дэн и благодарно улыбнулся ей. — Я ему сказал, чтоб он почаще плевал через левое плечо, как советует Динни.

Дэн обнял ее, поцеловал и уже на ходу вскочил в вагон.

— Я скоро приеду к тебе! — крикнула ему вслед Салли. — Помогу клеймить молодняк.

Лицо Дэна просияло, и сквозь грохот бегущих мимо вагонов до нее донесся его восторженный крик:

— Здорово, мам, великолепно!

И он уехал, а Салли вернулась в пансион, чувствуя себя одинокой и несчастной. За последнее время она пережила столько разлук: увезли в тюрьму Морриса и Тома, потом уехал в свадебную поездку Дик, а теперь еще предстоит прощание с Лалом. Это будет тяжелее всего. Не надо огорчаться, что Дэн уехал в Ворринап, говорила она себе. Ведь ей хотелось, чтобы он поехал, хотелось уберечь его от этой военной истерии; жаль только, что он не дождался отъезда Лала — им было бы куда легче обоим.

Впрочем, мальчики правы, решила Салли. Лал говорил, что в Ворринапе Дэн будет все равно что на действительной службе — ведь победа будет коваться и там. Значит, надо засучить рукава и приниматься за дело — это для него такой же боевой приказ, как для Лала приказ о выступлении.

Что ни день — все новые слухи ходили по городу о том, когда отплывает экспедиционный корпус. В Индийском океане был пущен ко дну рейдер, и Лал говорил, что теперь уже недолго ждать отъезда. Салли решила непременно проводить Лала, даже если бы для этого пришлось задержаться в Перте гораздо дольше, чем она предполагала.

Каждую субботу она ездила в рокингемский лагерь и весь следующий день проводила на пляже с Лалом. Несколько раз к ним присоединялся полковник де Морфэ. Раз или два он был с женой и в таких случаях держался сдержанно и отчужденно.

Но не кто иной, как он, сказал Салли, на какой день назначена отправка, и его подтянутая фигура была последним, что она могла различить на переполненной палубе военного транспорта, выходившего из Фримантла.

Долгие часы простояла Салли под палящим солнцем в толпе провожающих, ожидая, когда пустят на пристань. После того как люди и лошади были погружены на судно, транспорт отдал концы, и толпа, сокрушая на своем пути все барьеры и увлекая за собой Салли, ринулась вперед, В гуще людей, отчаянно толкавшихся, стараясь добраться до такого места, откуда они могли бы увидеть своих близких, Салли потеряла всякую надежду хоть мельком взглянуть на Лала.

Палуба кишмя кишела фигурами, одетыми в хаки. Они перегибались через фальшборт, висели на снастях, но высота борта и скорость, с какою транспорт удалялся от пристани, затрудняли видимость, и скоро вся эта масса людей превратилась в серовато-коричневую груду суетливо копошащихся букашек, таинственно объединенных единой целью и стремлением. Все они казались Салли одинаковыми, и ее крики: «Лал! Лал! Где ты, Лал?» — тонули в многоголосом хоре тысяч солдат, их матерей, жен и сестер, отцов и братьев, выкрикивавших последние напутствия.

Но вдруг она услышала свист, каким ее мальчики обычно звали друг друга, и наконец увидела Лала, взобравшегося на чьи-то плечи. Ей удалось пробиться сквозь толпу к самому барьеру. Среди прощаний и пожеланий удачи, раздававшихся со всех сторон, она не могла разобрать, что кричит ей Лал, и боялась, что и он не услышит ее последнего пронзительного выкрика и нелепых напутственных слов:

— Береги себя, милый! Хорошенько береги!

Но тут над водой пронесся веселый, беспечный голос:

— Не волнуйтесь, Салли! Все будет в порядке!

Она увидела Фриско, протискивавшегося сквозь плотную массу солдат, окруживших закрытое чехлом орудие, и сердце у нее сжалось при мысли, что и он тоже, быть может, навсегда уходит из ее жизни. Она размахивала розовым шарфом, как обещала Лалу, и слезы струились у нее по лицу; но она больше не видела его, хотя призывный свист братьев Гауг донесся до нее еще раз, когда транспорт повернул в открытое море.

Уже нельзя было различить фигур на палубе, а толпа все еще продолжала громко напутствовать их. Многие мужчины и женщины бежали вдоль набережной вслед за транспортом. Другие провожали взглядом серый корпус судна, пока он медленно не скрылся за молом. Женщины зарыдали, отцы и друзья старались утешить их.

— Не надо падать духом, — говорили они.

— Что толку расстраиваться!

— Не пройдет и года, как ребята вернутся!

— Зададут они кайзеру жару, в два счета покончат с этой чертовой заварухой!

Почти все покидали набережную с тяжелым сердцем и затуманенными глазами. Каждый знал, что многие из этих ребят, отплывших на транспорте, не вернутся назад. Отцы и матери старались побороть мрачные предчувствия, и тем не менее вокруг было еще немало напускного удальства и бравады. Австралия должна показать, из какого теста она сделана. Раз идет драка, ребята хотят в ней участвовать! Их не удержишь! «Правь, Британия…» Это все хорошо, но Британия не может править без помощи австралийских экспедиционных войск. И мужчины разошлись по кабачкам для подкрепления патриотического пыла. А женщинам вроде Салли оставалось лишь проклинать войну и мечтать о наступлении мира.

На другой день она пошла в тюрьму повидать Морриса и Тома. Им разрешалось только одно свидание в месяц, и Салли радовалась, что в прошлом месяце поручила Лалу навестить их.

Мрачное, похожее на крепость здание на холме, возвышавшемся над Фримантлом, приводило ее в содрогание всякий раз, как ей случалось видеть его. Можно было прийти в ярость от одной мысли, что с Моррисом обращаются, как с преступником, там, за высокими стенами, усыпанными битым стеклом и оплетенными колючей проволокой.

Поднимаясь по склону холма, она невольно вспомнила тот день, когда они с Моррисом обвенчались во Фримантле. Как это было романтично: убежали из дому, в последнюю минуту сели на пароходик, совершавший рейсы вдоль побережья от Банбери, потом обвенчались по особому разрешению в старой церкви, неподалеку от того места, где теперь вокзал. Кто бы мог подумать, что ее молодой, красивый и веселый муж будет сидеть в этой ненавистной тюрьме?

Как они были счастливы, как весело и беззаботно жили в Перте и Фримантле: ходили на званые обеды и вечера в городское собрание, и все приветливо встречали их. А потом Моррис купил ферму Буингарра.

Если бы только все это не кончилось таким страшным крахом! Если бы Моррис не потерял столько денег и не вложил все, что осталось, в рудники Южного Креста! После этого родные порвали с ним, отказались ему помогать. Из Южного Креста Моррис с первой же партией пешком пустился в Кулгарди. Превратившись в пионера-старателя, он вкусил тяжелый труд и лишения. И думать забыл, что когда-то был английским дворянином. Но не в дворянстве счастье. Все эти тяжелые испытания сделали его только лучше.

Салли гордилась тем, что Моррис так сработался с самыми разными людьми и в Кулгарди и в Хэннане. Ему было отнюдь не просто завоевать их уважение и доверие. Бедный Моррис, невезучий он был старатель! Время от времени, впрочем, счастье улыбалось ему, и тогда он снова «вкладывал все деньги в землю» в расчете, что на этот раз оправдаются его надежды.

Но золотая лихорадка на Блэк-Рэйндже вконец подкосила его. Здоровье его пошатнулось, и он навсегда потерял надежду напасть на богатую жилу. Он в ту пору начал работать под землей, и это едва не прикончило его. Но из всего, что он делал, самое для него трудное было стать гробовщиком — на это потребовалось большое мужество.

Если есть на свете человек, искупивший безумства своей юности, так это Моррис! Быть может, ее молодой муж совершал преступление, безрассудно соря деньгами и не задумываясь над тем, откуда они у него и как достаются. Он никогда не смотрел на деньги как на нечто такое, что надо заработать, не думал, что для этого надо кому-то прислуживать или же выполнять физическую работу. Наоборот, он считал в порядке вещей, что какие-то люди рождены, чтобы обслуживать его, заботиться о его удобствах. А теперь, когда он наконец понял, что такая жизнь нелепа и позорна, его отправили в тюрьму!

Салли не считала, что Моррис совершил что-то преступное. Он просто сглупил — пошел на риск, на который шли сотни людей на приисках; такой уж у них установился обычай — помогать товарищу, если тот попал в беду. Морриса «подловили». Это знали все в Калгурли, и тем не менее его приговорили к шести месяцам принудительных работ, а вместе с ним и Тома.

Не будь Том замешан в этом деле, думала Салли, Моррис принял бы приговор с философским спокойствием человека, поступившего согласно законам приисков. А сейчас, судя по словам Лала, он совсем приуныл и считает себя опозоренным.

Салли надеялась, что сумеет заставить Морриса взять себя в руки, сумеет пробудить в нем бодрость и вывести его из этого тяжелого состояния. Надо внушить ему, что если он сам не поддастся унынию, все это пройдет бесследно.

Волнуясь, с каким-то неприятным чувством постучала Салли тяжелым молотком в дверь караульного помещения, и выглянувший из зарешеченного окна полицейский спросил, что ей нужно.

Караульная была тесная и душная, окна все на запоре. Так вот он, запах тюрьмы, о котором всякому приходилось слышать! — подумала Салли, когда затхлый воздух ударил ей в нос.

К ее удивлению, говорили с ней довольно вежливо. Она объяснила, что пришла навестить мужа и сына. Два полицейских немного поспорили — не использовано ли уже заключенными полагающееся на этот месяц свидание, но в конце концов решили, что посещение Лала шло в счет прошлого месяца.

Загремели тяжелые ключи, повернулась на петлях массивная, обитая железом дверь, ведущая во внутренний двор тюрьмы с мощенным булыжником проездом, с полоской зеленого газона перед квартирами тюремного начальства и длинными рядами бараков. В деревянной будке на высокой стене стоял часовой; старик арестант в грязной тюремной одежде, желто-бурой, с клеймом в виде черных стрел, чистил газон, выпалывая сорную траву.

Уж, конечно, Моррис и Том придут на свидание в своей собственной одежде! Салли передернуло, когда тюремщик провел ее в тесное помещение с грязно-желтыми стенами. Тут не было даже стула. Конец комнаты отгораживал ряд железных прутьев, за ними был проход, а потом еще ряд прутьев, делавших эту часть комнаты похожей на клетку. Внезапно, тяжело волоча ноги, появился Моррис. Салли не сразу узнала его. Лишь после того как второй тюремщик выкрикнул номер и сгорбленная и дрожащая фигура, в такой же арестантской одежде, как и у старика во дворе, остановилась в клетке перед нею, она поняла, кто это.

— Моррис! — вскрикнула Салли, чувствуя, что сердце ее вот-вот разорвется при виде этого мертвенно бледного лица с ввалившимися глазами и седой щетиной на подбородке.

Моррис, казалось, вовсе не был рад ее приходу.

— Не надо было приходить, — с раздражением сказал он. — Я ведь писал тебе.

— Милый, — воскликнула Салли, хватаясь за решетку, чтобы не упасть. — Ведь ты для меня остался прежним! Ты же знаешь, я уже давно хотела навестить тебя, но тут свадьба Дика, отъезд Лала… Пришлось отложить.

И она стала оживленно болтать, стараясь справиться с волнением и помочь Моррису преодолеть чувство унижения.

Как ужасно говорить с ним сквозь эту решетку, зная, что тюремщик, который торчит там, в конце прохода, слышит каждое твое слово! Впрочем, он не такой уж плохой малый, даже отвернулся раза два. Салли хотелось бы поцеловать Морриса, но их разделял проход и два ряда железных решеток.

По правде говоря, эти несколько минут, отведенные для беседы с Моррисом, тянулись очень медленно. Это были самые томительные минуты в ее жизни и — она чувствовала — тяжелые минуты для него. Она сообщила ему все новости о Дике и Лале и о том, что Дэн поехал в Ворринап помогать теткам. И, кажется, больше уже не о чем было говорить.

— Не унывай, Моррис, — умоляла она. — Скоро ты опять будешь дома. Все это такая ерунда! Лал ждет, что ты будешь сообщать ему все новости насчет футбола и бокса. Он мне так и сказал вечером накануне отъезда: «Передай папе, что я только на него и надеюсь, уж он-то мне напишет, как дела команды».

— Так и сказал? Лал в самом деле так сказал? — переспросил Моррис.

— Ну да, — без запинки солгала Салли. — Лал будет очень ждать писем из дому. Ты же знаешь, как они ему дороги.

— Да, — вяло повторил Моррис. — Он, конечно, будет ждать писем.

— Свидание кончено! — грубо прервал их возглас тюремщика в ту самую минуту, когда мысль о Лале вновь соединила их.

Тюремщик отпер клетку, и Моррис, волоча ноги, поплелся прочь в сопровождении другого стража. Салли с усилием подавила судорожное желание заплакать, запричитать во весь голос. Надо было держать себя в руках — ведь с минуты на минуту мог появиться Том.

Она вся дрожала, тщетно пытаясь овладеть собой и скрыть охватившее ее отчаяние, когда вошел Том — в такой же одежде, как и Моррис. Он тоже был небрит, давно не стриженные волосы взъерошены. Салли никогда не видела мужа и сына в таком запущенном состоянии. В этой тюрьме они выглядят настоящими преступниками, подумала она. Впрочем, у Тома вид был вполне здоровый — он казался крепким и сильным как никогда. В глазах его светилась гордая душа, которой не сломить ни унижениями, ни жестоким тюремным режимом.

— Здравствуй, мама! — приветствовал он ее, проходя вслед за тюремщиком в клетку. — Смотри, не загрусти тут у нас. Мы скоро отсюда выйдем, и папа уже лучше себя чувствует. Хорошо, что приходил Лал, это встряхнуло папу. Кстати, расскажи-ка мне про братишку. Я слышал, транспорты уже ушли. Мы тут узнаем все новости, хотя это и не полагается.

Салли призвала на помощь все свои силы, чтобы и с Томом держаться так же бодро и непринужденно, как с Моррисом. Не так уж трудно было болтать с ним о всяких интересных для него вещах; впрочем, Тома не обманула ее напускная веселость, и он сказал мягко:

— Успокойся, мама. Со мной не надо притворяться.

Ему хотелось знать, что происходит на приисках, как люди относятся к войне. Однако расспрашивал он об этом очень осторожно, и взгляд его, брошенный в сторону тюремщика, сказал Салли без слов, что она должна быть осмотрительной и взвешивать свои слова, чтобы не навлечь неприятностей на Чарли О'Рейли или на кого-нибудь из друзей Тома в ИРМ.

— А как поживает миссис Оуэн? — с тревогой спросил Том.

Салли рассказала ему о посещении Нади и о том, что она уехала в санаторий. У них дома хранится несколько ее книг. Их принесла Эйли и сказала, что Надя просила передать их Тому. Эйли обещала почитать некоторые из них Салли вслух, когда она вернется домой.

— Эйли, чудесная девушка, — улыбнулся Том. — Передай ей от меня самые лучшие пожелания, и Чарли тоже, и всем ребятам.

— Они собираются устроить тебе торжественную встречу, — сказала Салли.

— Скажи им, чтобы они выбросили это из головы, мама, — твердо заявил Том. — Ни к чему поднимать вокруг меня шум.

— Хотелось бы мне сейчас обнять и поцеловать тебя, сынок, да придется обождать до твоего возвращения. Впрочем, это от тебя никуда не уйдет, — сказала Салли.

— Ладно, с меня пока достаточно и обещания. — В глазах Тома промелькнула обычная спокойная усмешка. — Вот только такая встреча мне и нужна. Да еще хороший ужин! Бифштекс с яйцом и яблочный пирог. Могу поспорить, что отец тоже мечтает об этом.

— Все получите, — пообещала Салли. Милый Том, как с ним надежно и спокойно. Всегда найдет, что сказать, чтобы подбодрить ее, внушить ей, что она может помочь ему и Моррису чем-то очень простым и обыденным.

Когда она в сопровождении тюремщика пересекала двор, из тюрьмы уходил еще один посетитель. Это был старик, скрюченный ревматизмом, но шагавший довольно бодро.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Да это миссис Гауг!

В караульной, пока снова проверяли документы получивших свидание, он заметил, обращаясь к неподвижным фигурам в застегнутых на все пуговицы синих мундирах:

— У вас сегодня была почетная посетительница — одна из первых женщин, прибывших на прииски.

Полицейские не выказали ни удивления, ни интереса. Возможно, они никогда не слыхали о приисках я понятия не имели, каково было женщинам в этой глуши в те давние времена.

Когда Салли вышла из мрачных каменных стен, ею овладела необычайная слабость и дурнота. Солнце слепило глаза, ноги подгибались, словно ватные. Неужели упаду в обморок? — с удивлением подумала она.

— Я был так рад увидеть вас, мэм, — дошел до ее помутившегося сознания громкий голос. — Черт побери, я просто не мог не окликнуть вас. Вы не помните меня? А я вас помню еще с тех пор, когда вы с Морри раскинули лагерь в Хэннане. Меня зовут Берт Скрич. Мне тогда здорово повезло в Кэноуне, после этого я и распрощался с приисками.

Салли не могла выговорить ни слова.

— Голова закружилась? — продолжал участливый голос. — Вот тут неподалеку скамейка. Давайте присядем. Уж я-то знаю, каково это — побывать здесь в первый раз.

Он провел Салли к навесу напротив тюрьмы. Посидев немного, она постепенно пришла в себя.

— Спасибо вам, мистер Скрич, — сказала она помолчав. — Мне уже лучше.

— Да что случилось-то? — спросил старик. — Уж не попал ли Морри в беду?

Салли рассказала ему, что произошло.

— Не горюйте, мэм, — ободряюще сказал Скрич. — С Морри все уладится, и с вашим сынком тоже. Народ на приисках знает, что всякое может случиться, когда человека вот так подловят. Да никто и не попрекнет рабочего, если он иной раз прихватит кусочек золота. Я тут изредка навещаю приятеля — он тоже сидит — и научился ладить со сторожами. У меня зять жокей, — шепнул он лукаво, — ну вот я иной раз даю им совет-другой насчет скачек. Они этого не забывают. Так я уж постараюсь, чтоб Морри получал побольше курева и еды, пока он тут.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась ему Салли, и Скрич расцвел.

— Смешно было бы не сделать такого пустяка для старого товарища, — весело заявил он. — Ведь мы с Морри вместе прошагали весь путь в Кулгарди с первой партией старателей.

Эти слова прозвучали, как припев знакомой песни, и Салли сразу приободрилась.

В Фримантле они зашли в кафе выпить чаю; мистер Скрич жадно расспрашивал о старых товарищах и болтал без умолку о старательских лагерях и о золотых лихорадках, которые ему довелось пережить в «бурные девяностые годы».

Салли поездом вернулась в Перт. Ничто больше не удерживало ее в этом городе, и, быстро уложив вещи, она поспешила на калгурлийский скорый.

Поезд мчался сквозь ночь. Салли сидела в углу ободранного жесткого купе, слишком усталая, чтобы уснуть. Вагон подбрасывало и трясло, как старую повозку на ухабистой дороге, но Салли не замечала ни толчков, ни грохота колес, не слышала, как вскрикивают со сна, бормочут и храпят пассажиры. Оцепеневшая, опустошенная, она думала теперь о Лале… и о Фриско, затерянных где-то в море, о Моррисе и Томе, запертых в душных камерах фримантлской тюрьмы на холме. Казалось, поезд, мчавшийся сквозь звездную ночь, уносил ее все дальше и дальше от мучительных испытаний втих последних дней.

Жаркое дыхание сухих, удаленных от моря равнин было бальзамом для измученной души Салли, и дым догорающих костров показался ей душистым, как ладан. Уголья, тлевшие в костре на чьей-то одинокой стоянке, краснели во мраке, словно драгоценные камни, и, право же, в воздухе носился аромат маргариток! Салли вспомнилось, как они с Лорой и Олфом Брайрли ехали в повозке в Кулгарди, а вокруг, куда ни глянь, расстилались белоснежные ковры цветущих маргариток.

Рассветало, и названия станций слагались в песню в душе Салли: Курароули, Уорри, Бураббин, Улгэнджи — родные места!

Солнце встало и осветило красноватую землю, нежную поросль львиного зева, голубовато-серые солончаковые кустарники и далеко раскинувшиеся, подобно бескрайнему морю, темные заросли эвкалиптов и акаций. Перед нею, как когда-то, давно-давно, лежали золотоносные земли. Можно ли любить этот край, который был так равнодушен и к ее радостям и к горестям? — спрашивала себя Салли. И все же она любила его. В этих беспредельных пространствах, в этих несказанно голубых небесах было что-то успокаивающее, смягчавшее ее тоску и боль.

Так вот что имел в виду Моррис, сказав как-то: «Этот край завладеет тобой». И он завладел ею, Салли убедилась в этом. Да, она принадлежит этой земле, корнями вросла в эту почву, как серебристо-серая акация, которая перенесла столько засушливых лет и все же снова и снова покрывается золотыми цветами.

Салли радовалась возвращению домой. Радовалась, что у нее есть работа, которая поможет ей переносить невзгоды, связанные с войной, и отвлечет от постоянного сознания своей вины — ведь любовь к Фриско, вопреки всем ее надеждам, продолжала еще в ней жить.

Глава XXVIII

Самым радостным и светлым событием в жизни Салли после ее возвращения в Калгурли были письма Дэна.

Никогда еще дом Гаугов на Боулдерском шоссе не выглядел такой жалкой старой развалиной — покосившийся, исхлестанный дождями и непогодой; белая краска облезла с гофрированного железа крыши, вьюнок, обвивавший веранду, повис унылыми лохмотьями. И так пусто было в доме!

И хотя в бараке в конце двора по-прежнему было четверо жильцов и они все так же приходили в столовую завтракать, обедать и ужинать, а Крис и Динни по-прежнему занимали комнаты, выходившие на задний двор, Салли угнетало ощущение пустоты.

Конечно, ей не хватало сыновей. Без них жизнь была очень скучной и однообразной. Сколько лет дом был полон звуками их голосов: мальчики приходили и уходили, смеялись, ссорились, перекидывались шутками. Салли хлопотала по хозяйству, а вокруг жизнь била ключом. Теперь же ей почти нечего было делать: в комнатах царит небывалый порядок — некому мусорить и разбрасывать вещи, — и в тишине их слышно даже, как жужжат мухи. Линолеум на полу сверкает чистотой, нигде ни пылинки. Но что за удовольствие содержать дом, как игрушку, если некому на это порадоваться?

Правда, как-то вечером к ней заглянули Дик и Эми, порой забегала Эйли узнать, что слышно о Томе. Почти каждый день на несколько минут заходила Мари. И все же, признавалась Салли, она чувствовала себя точно наседка, у которой все цыплята внезапно обернулись утятами и уплыли. Она ругала себя за хандру, ходила на собрания Красного Креста и Комитета по оказанию помощи фронту, читала кое-какие книги Тома, спорила с Крисом и Динни о войне. От Лала все еще не приходило вестей, но как приятно было получать письма Дэна! От них веяло таким привольем и свежестью, он с гордостью писал о своем новом житье-бытье и о том, как ему все нравится в Ворринапе.

Салли читала письма Дэна Крису и Динни, а потом Мари и Дику и в конце концов выучивала их чуть ли не наизусть.

В первую же неделю своего пребывания в Ворринапе Дэн вместе с Чарли и одним гуртовщиком из местных жителей, который вернулся на ферму после отъезда старика Мартина, отправились далеко в горы сгонять молодняк для клеймения. Фанни поступила очень разумно, отправив его в это путешествие, со смехом заметила Салли. Должно быть, она догадалась, что это доставит Дэну огромное удовольствие. А Чарли, о котором тетя Фэн не раз упоминала в письмах, как о хорошем соседе, частенько помогавшем ей по хозяйству, оказалась девушкой. «Знаешь, мама, — сообщал Дэн в первом же письме, наскоро нацарапанном ученическими каракулями, — я прямо так и сел, когда увидел, что Чарли — это вовсе не «он», а «она»! И как она помогает отцу на ферме с тех пор, как ее братья ушли на войну!»

Все в Ворринапе удивляло Дэна — и количество молочных коров и доильные машины, приводимые в движение мотором, который одновременно накачивает для фермы воду из реки, вращает сепаратор и каждое утро и вечер нагнетает воду для мытья полов в хлевах и свинарнике. «Полы в хлевах и свинарнике блестят, как фарфоровые, — с восторгом сообщал Дэн, — и все здесь устроено по последнему слову техники. Недаром Чарли говорит, что мисс Уорд превратила Ворринап в образцовую молочную ферму».

Дэна изумляло, что две старые девы сумели поставить на ноги такое хозяйство и справляются со всей работой на ферме. «Правда, теперь это становится им не под силу, — снисходительно замечал он, — но я хочу взять на себя всю работу вне дома. Тетя Фэн говорит, что она займется молоком и сливками, а на мне будет лежать обязанность загонять на ночь лошадей и коров, отвозить сливки на станцию и пасти коров с телятами в зарослях».

— Такая работа как раз по Дэну, — рассмеялся Дик.

— В самый раз, — хмыкнул Динни.

«За последнее время мы потеряли много телят, — продолжала Салли читать письмо Дэна. — Динго ужасная дрянь: стоит корове отелиться в зарослях — они тут как тут, уже примчались за легкой добычей. Впрочем, тетя Фэн думает, что здесь водятся и двуногие динго и что они продают неклейменый молодняк, который им удается захватить, мяснику на станции. Я намерен подстеречь этих скотов, и, уж если поймаю, так им не поздоровится».

Все смеялись, слушая, как расхвастался юный фермер!

«Знаешь, мама, — писал Дэн, — на днях вышло очень здорово. Тетя Фэн стала знакомить меня с одним соседом и говорит: «Это сын Салли, Дэнис Гауг, новый управляющий Ворринапа». Хотел бы я, чтоб это было сказано всерьез! Но, думается мне, если я докажу теткам, что из меня выйдет хороший управляющий, то, когда я научусь как следует ходить за коровами и сбивать масло, тетя Фэн, пожалуй, не возьмет своих слов обратно».

— Можете не сомневаться! — просиял Динни: он готов был поддержать Дэна во всем, чего бы тот ни добивался.

«Тетя Фил очень забавная старушка, глухая и суматошная, — читала дальше Салли. — Она только и твердит: «Мальчуган такой худой, Фанни, надо его получше кормить». Или: «Дай ему смирную лошадку, Фанни. Мы никогда себе не простим, если с ним что-нибудь здесь случится». Нет, послушала бы ты, мама, как тетя Фэн объясняла ей, что я уже умею ездить верхом! Она ей кричит: «Он отличный наездник. Фил, — не хуже матери!» А тетя Фил отвечает: «Да, да, знаю, знаю, он так похож на нашего папочку и обожает лошадей. А все-таки не позволяй ему ездить на Дартигане. И не кричи, Фанни, я не глухая!»

Дартиган — лучшая лошадь на ферме, мама, ну, и сама понимаешь, что мне страсть как хочется поездить на нем! Это здоровенный гнедой мерин, точная копия Мопа. У меня даже под ложечкой сосет от зависти, когда я вижу на нем Джигера. Джигер — это местный гуртовщик, он когда-то работал тут, а потом отправился на Север и только недавно вернулся. Он прямо колдун по части лошадей и сейчас как раз объезжает Дарта. Тетя Фэн говорит, что со временем, если я тут останусь, мне разрешат ездить на нем. Ну, подумай, мама, могу ли я двинуться отсюда, пока не испробую этого конягу?»

Салли обрадованно сказала, что Дэн, конечно, не уедет из Ворринапа до тех пор, пока там будет этот гнедой мерин.

«Тетушки — славные старушенции, — писал в заключение Дэн, — и я думаю, мы отлично поладим, если только тетя Фил не будет постоянно во все вмешиваться. Она думает, что Фэн без нее не управится, и Фэн ей во всем поддакивает, а на самом деле Фэн заправляет всеми делами, а Фил только суетится без толку. Послушала бы ты, до чего смешно они нянчатся друг с дружкой:

«Фанни, дорогая, да отдохни же ты хоть немножко!»

«Фили, душечка, ты уже приняла лекарство?»

«Приняла, моя радость».

«Нет еще, милочка».

Посмотришь — настоящая влюбленная парочка, воркуют точно голубки. А вот как им быть со мной, они так до сих пор и не решили. Фил считает меня ребенком, и Фанни все никак не может ей втолковать, что я уже расстался со школой и теперь, можно сказать, совсем взрослый.

По-моему, они полюбили меня, мама, и очень довольны, что я у них живу. «Вот совсем так же к нам приехал когда-то Моррис, — сказала тетя Фил, встречая меня. — Если бы бедные папочка с мамочкой могли видеть, какой у Салли сын!..» Потом они обе всплакнули, поцеловались, обняли меня, и мы пошли в гостиную пить чай. Тут они стали расспрашивать про тебя и папу и про ребят. Только, мама, я ничего не сказал им про эту гнусную штуку, которую сыграл с нами Пэдди Кеван. Я подумал, что они могут не понять, а потом я постепенно объясню им все как следует.

Вот пока и все, и скажи Динни, что я скоро ему напишу.

Твой любящий сын Дэнис М. Гауг.

P. S. Не забудь, ты обещала скоро приехать. Мне тут нравится, но знаешь, мама, как-то скучновато без тебя и без Лала».

— Милый мальчик, — вздохнула Салли и улыбнулась, представив себе Фанни и Фил в их тихом гнездышке, в которое, подобно нескладному птенцу бездомной кукушки, внезапно залетел Дэн. Как странно, что они уже старенькие! Они всегда были неразлучны, словно близняшки, хотя Фанни годом моложе Фил. Какое счастье, что Дэн пришелся им по душе и старается приспособиться к их жизни.

А потом Салли получила письмо и от Фанни. Та писала, что Дэн — милый мальчик и уже во многом помогает ей. Она уверена, что они с Фил полюбят его всей душой. Они надеются, что Дэн останется в Ворринапе и ему будет хорошо с ними.

Салли тоже надеялась, а Дик сказал решительно:

— Самое лучшее, что можно было придумать для малыша, Салли моя, это отправить его на Юго-Запад!

Дик иногда заглядывал к матери по дороге с работы, но всегда мимоходом, только на несколько минут. Эми очень серьезно относится к своим обязанностям хозяйки, говорил он, и ей не нравится, когда он опаздывает к обеду.

— Ты не должен заставлять ее ждать, милый, — соглашалась Салли, и Дик мчался во весь дух на своем велосипеде, чтобы у Эми не было повода огорчаться и сердиться, что он вернулся домой позже обычного.

Как-то в воскресенье Салли решила пойти к ним выпить чаю. Эми назвала это ужином и накрыла на стол попозднее, что вполне устраивало Салли, так как она должна была прежде накормить своих постояльцев.

Отрадно было видеть Дика и Эми в их домике. Они выглядели такими счастливыми, хотя все это немного походило на удовольствие от новой игрушки. Все вещи в доме были такие новые и красивые, и Салли подумала, что у Эми и Дика есть все, чего только может пожелать молодая пара в Калгурли, обзаводясь собственным хозяйством: сетки на дверях и окнах, холодильники и прелестная ванна, не говоря уже о новой мебели, ситцевых занавесках и чехлах. Дик разбил садик и засеял травой лужайку, на которой горделиво возвышался только что поставленный кран для поливки. А в детской Эми показала Салли плетеную колыбельку, затянутую белой кисеей и разукрашенную голубыми лентами.

Глава XXIX

Пэдди Кеван вернулся в Калгурли. Эми столкнулась с ним в «Звезде Запада», куда она пришла повидаться с Тимом Мак-Суини. Тим был болен и собирался лечь в больницу св. Иоанна на операцию.

Тим только отмахивался, когда ему говорили, что с ним что-то неладно. Он никогда в жизни не болел, говорил он, и не желает, чтобы всякие шарлатаны вспарывали ему живот и ковырялись у него внутри. Но Лора тревожилась. Доктора подозревают злокачественную опухоль, сказала она Эми. Они посадили Тима на строгую диету, но все равно, стоит ему что-нибудь съесть, как поднимаются сильные боли.

Эми заявила, что Пэдди нельзя узнать. Он стал таким франтом и расхаживает по прииску с видом хозяина. Поездка за границу, несомненно, очень изменила его. Война прервала это путешествие, но Пэдди все же провел несколько месяцев в Лондоне, жил в отеле «Сесил» и встречался с людьми, имеющими большой вес в горной промышленности. Он сказал Эми, что едет в Мельбурн, чтобы потолковать кое с кем из министров федерального правительства и заключить одну крупную сделку.

Тим рассказывал, что Пэдди хвастает направо и налево, сколько денег он ссудил правительству под облигации военных займов. Слова «долг перед отечеством» не сходят у него с языка, и он делает щедрые пожертвования Красному Кресту.

На митинге мистер Кеван говорил об «обязанности каждого внести свою лепту, чтобы помочь стране в годину войны», и напомнил при этом о «славных боевых подвигах наших ребят на Галлиполи».

Кто-то из публики крикнул:

— А почему же ты не с ними, Пэдди?

— Клянусь, — сказал Пэдди тоном непоколебимой уверенности, — самое мое горячее желание — быть сейчас с ребятами и колошматить проклятых турок да драться с бошами так, чтоб чертям было тошно. Но правительство Британской империи дало мне важное поручение, и я приложу все свои силы, чтобы справиться с ним.

— Еще один из тех, кто дерется «благословением божиим», — насмешливо выкрикнул кто-то.

— Я теперь стал такой важной персоной, что ты и представить себе не можешь, дорогуша, — доверительно сообщил Пэдди, отвозя как-то Эми из больницы домой в собственной машине. — Эта война помогла мне выйти в люди, так что я не прочь, чтобы она затянулась подольше. Знаешь, какое состояние можно нажить на военных заказах и поставках! Да и в военные займы вкладывать капитал тоже выгодно.

— Постыдились бы говорить так! — возмущенно воскликнула Эми.

Пэдди расхохотался:

— Вон что! Чего же мне стыдиться? Им нужны деньги, чтоб вести войну, верно? Ну, а я могу дать их взаймы и даже под сравнительно невысокие проценты.

— Люди сражаются на фронте, отдают жизнь и не получают за это никаких процентов, — сказала Эми. Она слышала это от Тома.

— Ну и дураки, — огрызнулся Пэдди. — А я сражаюсь по-своему и не позволю всяким фанфаронам-военным и делягам от политики транжирить мои денежки, как им вздумается. Когда война придет к концу, заправлять всем будут те, у кого есть голова на плечах и кто не поддался на удочку разных громких фраз. Я неплохой патриот, дорогая моя! Патриотизм вполне себя окупает, если знаешь, как им пользоваться.

— Вы подлец, — сказала Эми.

— Конечно, я подлец, — согласился Пэдди, от души забавляясь ее возмущением. — Там, в верхах, где мне пришлось побывать, все подлецы: они тебе за грош глотку перегрызут. Но только если кто перегрызет кому глотку, так это я им, а не они мне. Понятно?

Она жалеет, сказала Эми, что позволила Пэдди подвезти ее до дому. Но она чувствовала себя такой усталой, когда они встретились, и он просто застал ее врасплох.

Лора и Эми навещали Тима каждый день. Но операция не помогла ему, и, промучившись несколько дней, он скончался.

— Бедный Тим, — сказала Лора, когда Салли пришла навестить ее. — Он был такой добрый и великодушный, его нельзя было не любить.

— Я так любила Тимми! Больше, чем ты, мама! — горько рыдала Эми. — Никто не был ко мне так добр. Никогда не забуду, как я маленькой девочкой приезжала домой на каникулы. Тим так радовался мне всегда. Я забиралась к нему на колени и чувствовала себя счастливой!

Все были поражены, узнав, что Тим Мак-Суини оставил почти все свои деньги католическим организациям города. Лора наследовала дом и ренту. Дом стоял рядом с тем, который он подарил Эми к свадьбе, и должен был перейти к ней после смерти Лоры. Но больше Эми ни словом не была упомянута в завещании.

Лора не могла этому поверить. Тим всегда говорил, что любит Эми, как родную дочь, и «хорошо обеспечит ее», твердила она. Но, как видно, во время болезни он сделал другое завещание, считая, что это его долг перед церковью, к которой не принадлежали ни Лора, ни Эми. Тут уж ничего нельзя было поделать. И Лора ни словом не упрекнула Тима.

— Он столько выстрадал, — сказала она. — Если оттого, что он примирился с церковью, ему стало хоть немного легче перед смертью, тем лучше. Нам с Эми было бы неприятно, если б из-за нас у него душа была неспокойна.

Впрочем, умирая, Тим прошептал: «Очень нехорошо вышло с Эми… но я не мог иначе, Лора».

— Тогда я не поняла, что он хотел сказать, — объяснила Лора. — Я просто поцеловала его и ответила: «Мы обе любим тебя, Тим». У него было такое довольное лицо, Салли. Он знал, что мы поймем его, и это облегчило ему последние минуты. Ведь это все, что я могла для него сделать.

Гостиницу пришлось продать, и Лора поселилась у Эми до переезда в свой дом.

На той же неделе в санатории в Вуролу умерла Надя. Эйли с красными, опухшими от слез глазами пришла сказать об этом Салли.

— Ах, миссис Гауг, — говорила она, — это страшное горе для Тома! И почему только Надя умерла? Почему у нее была эта проклятая горловая чахотка? Почему в санатории ничем не смогли ей помочь? Как ужасно, что такого чудесного человека больше нет в живых. Она была так нужна нам. Она была всем нужна!

— А что будет теперь с ее детьми? — спросила Салли.

— Мама возилась с ними, пока Надя была в санатории, — сказала Эйли. — Но, по правде говоря, ей это не под силу: у нее и со своими малышами столько хлопот. Клод хочет подыскать какую-нибудь женщину, чтобы она вела хозяйство.

Мысли о Наде и о ее детях долгое время не оставляли Салли; она жалела, что не познакомилась с ней ближе, и задумывалась над тем, как подействует ее смерть на Тома. За одну короткую встречу она успела почувствовать, сколько огня и чистоты в этой женщине, какой у нее блестящий ум и какое бесконечное обаяние. Неудивительно, думала Салли, что Надя произвела такое сильное впечатление на Тома. Такая женщина — редкость на приисках, а Том жаждал дружбы и общения как раз с таким человеком. Все же Салли надеялась, что чувство Тома не слишком глубоко и что смерть Нади не помешает ему в будущем полюбить Эйли или другую девушку.

— Да, миссис Оуэн была замечательная женщина, — сказал Динни. — Это понимали все, кому довелось познакомиться с ней. Вы бы, мэм, подивились, если б услышали, что говорят о ней в трактирах и на рудниках. Люди знают, что она боролась за их благо — даже за благо тех, кто держится совсем других взглядов, чем она. У меня у самого такое ощущение, точно рабочие Боулдера потеряли одного из лучших своих товарищей.

Большая честь заслужить такое признание, думала Салли. Женщина, больная и к тому же чужестранка, недавно прибывшая на прииски, а как она сумела пробудить сознание горняков, вовлечь их в активную работу в профсоюзных и политических организациях рабочих. Быть может, ее имя будет забыто, время поглотит память о ней; но ее влияние на Тома и на других людей, с которыми она была связана, сделает свое дело, Салли не сомневалась в этом.

Она думала о Наде, когда к ней зашла Вайолет О'Брайен.

Вайолет располнела — стала такой величественной и все так же была хороша. Правда, до Салли доходили всевозможные толки о ее любовниках и романах, но она не обращала на это внимания — о хорошенькой женщине всегда ходят сплетни. У Вайолет свой кабачок, я котором она сама прислуживает наравне с официантками. Вся ее семья живет при кабачке. Она поет в баре и на городских благотворительных концертах, у нее все такой же прекрасный голос, чистый, сильный и мелодичный. Но сама Вайолет больше не дорожит им. Она говорит, что и думать забыла о том, чтобы стать профессиональной певицей. Время уже упущено; теперь она стала расчетливой и практичной. Иначе нельзя, когда держишь кабачок, а она решила разбогатеть и всласть попользоваться жизнью, чтобы вознаградить себя за то, что ей пришлось отказаться от мечты стать примадонной в этом захолустье.

— Ну вот, — небрежно сказала Вайолет, — я наконец выхожу замуж, миссис Салли. Я уже не так молода, сами понимаете, а совсем заплесневеть как-то не хочется.

— Дорогая моя! — воскликнула Салли. — За кого же? Когда?

— За мистера Айзека Поттера, — ответила Вайолет таким ироническим тоном, словно это была довольно злая шутка. — Недурно устраиваюсь, правда? Конечно, он постарше меня, но человек состоятельный. Сдает землю в аренду и ссужает деньгами при случае. Я теперь смогу сидеть сложа ручки и разыгрывать важную даму. Не правда ли, восхитительно? Надоело мне выбиваться из сил: петь для пьяниц и работать ради куска хлеба. Вся моя жизнь прошла в этом, миссис Гауг, а теперь — хватит. Я бы, конечно, с радостью помогала Айку, но он такой славный — во что бы то ни стало сам хочет заботиться обо мне. А я, ей-богу, тоже очень хочу, чтобы кто-нибудь обо мне позаботился.

В голосе Вайолет прозвучала нотка отчаяния; тщательно скрываемое волнение проступило сквозь маску беспечности. Салли заметила, что черты Вайолет несколько огрубели и в лице появилась нездоровая бледность. Она не знала что сказать.

— Только не говорите мне о любви, — продолжала Вайолет. — Мне до смерти надоели поклонники. Я всегда считала, что это — растрата души в пустыне страданий, как говорит Шекспир. Куда лучше выйти за какого-нибудь порядочного старикашку вроде Айка и стать ему хорошей женой.

— Раз вы убеждены в этом, то конечно… — согласилась Салли.

— Да, убеждена, — подтвердила Вайолет. — Я хочу, чтобы у меня был свой уютный домик и рояль в гостиной. Я буду часами играть и петь только для себя. И никогда больше нога моя не ступит в кабачок или в бар. А главное — вы знаете, Айк кое-что смыслит в музыке. Хоть в этом у нас будет с ним что-то общее… Ну и — потом дети, я надеюсь.

— Что ж, желаю вам счастья, — сказала Салли, чувствуя, что добросердечная поддержка — единственное, чего ждет от нее Вайолет.

— Мой девиз: если нет луны, так можно обойтись и фонариком, — заявила Вайолет. — Заходите, миссис Салли, посмотрите, какая из меня выйдет миссис Айк Поттер, ладно?

Глава XXX

Том и Моррис вернулись домой немного раньше, чем ожидала Салли. Когда они показались из-за угла дома в слепящем свете полуденного солнца, она была ошеломлена и на мгновение подумала, не померещилось ли ей. Но она видела их отчетливо и ясно; они не расплылись и не исчезли. Она выбежала им навстречу, обняла их и стала целовать.

— Родные мои! Родные! — восклицала она.

Они тоже целовали ее и что-то говорили. Это были тени прежних Морриса и Тома. Всеми силами они старались скрыть свое волнение. Салли провела их на кухню. Они сели, а она, взволнованная и радостная, принялась кипятить чай и готовить для них еду, без умолку болтая при этом.

Том и Моррис сперва были какие-то странные и тихие. Казалось, они никак не могут стряхнуть с себя оцепенение, избавиться от тяжелого груза апатии, овладевшей ими в тюрьме. Но вскоре Том пришел в себя — встал, расправил плечи и начал ходить взад и вперед, чтобы размять ноги. Он несколько раз принимался что-то рассказывать и тут же обрывал себя, восклицая с широкой улыбкой:

— Ох, мама, до чего же хорошо дома!

— Но Моррис весь как-то обмяк и сидел на стуле вялый и молчаливый. Он не проявлял ни к чему интереса и казался совсем стариком, обессилевшим, больным, разбитым. Одежда висела на нем, как на вешалке. До суда у него были розовые полные щеки и брюшко, что придавало ему вид преуспевающего дельца, но сейчас от всего этого и следа не осталось. Прежде лицо Морриса с его тонко очерченным с горбинкой носом, несмотря на все превратности жизни на приисках, сохраняло выражение некоторого высокомерия; теперь же нос заострился, а кожа пожелтела и висела складками на исхудалом лице. Глаза за тусклыми, плохо протертыми стеклами очков были тоже какие-то тусклые.

— О господи, — вздохнула Салли, — как ужасно видеть отца в таком состоянии, Том.

— Дай ему прийти в себя, — сказал Том. — У него в последнее время сердце что-то пошаливает. Тюремный врач советовал ему избегать волнений, когда он вернется домой.

Моррис сделал над собой усилие и, когда пришли старые приятели и соседи, держался совсем молодцом. Он беседовал с ними и принимал их поздравления и добрые пожелания с той шутливой небрежностью, какой — он знал — они от него ждали.

— Эта история малость пришибла Морри, — сказал Динни. — Но вы не горюйте, миссис, он оправится.

Однако проходили месяцы, а Моррис пребывал все в том же состоянии; редко удавалось чем-нибудь заинтересовать его. Когда Сэм Маллет, Эли Нанкэрроу, Тэсси Риган и другие его закадычные друзья заходили поболтать и перекинуться в карты, Моррис слушал их молча и смотрел куда-то мимо невидящими глазами. Порой он засыпал над картами. Только письма Лала могли вывести его из этого состояния мрачной апатии. Он жадно слушал, когда Салли читала их вслух, изучал карту Галлипольского полуострова и по вечерам обсуждал с Томом и Динни стратегические проблемы.

Вначале письма Лала были бодрые и занимательные. Он описывал в них жизнь на транспорте и первые дни пребывания своего полка в Египте.

Но очень скоро до приисков дошли вести о высадке на Галлиполи и о тяжелых потерях в австралийских и новозеландских частях. В день рождения Салли, 25 апреля, в газетах появилось сообщение, что австралийские войска получили «боевое крещение». Но эта первая операция принесла смерть столь многим, что с тех пор Салли, как и сотни матерей по всей Австралии, никогда уже не встречала рассвет нового дня без чувства тоски и скорби.

Почти одновременно с известием о высадке пришла телеграмма от Лала, в которой он извещал родных, что не участвовал в операции, и Салли вздохнула с облегчением. Но в следующем письме он сообщил, что полк легкой кавалерии спешился и будет брошен в бой на помощь пехоте.

Все друзья и соседи жаждали услышать, что пишет Лал, не говоря уже о Томе, Моррисе, Динни и Дике.

Письмо, в котором Лал описывал высадку на Галлиполи, Салли читала и перечитывала без конца.

«Особенно жарко пришлось, мама, одиннадцатому пехотному батальону и той группе, которая высадилась первой на западном фланге, — писал Лал. — Из тридцати офицеров — семнадцать убиты и ранены. Я толковал с некоторыми ранеными, да и с нашими офицерами, и все, особенно капитан Пек, говорят, что операция была великолепно проведена. Наши начали высадку в воскресенье, в половине пятого утра; когда лодки подошли к берегу, их встретили ураганным огнем из орудий, пулеметов а винтовок. С первых трех лодок не высадилось ни одного человека. Тут остальные ребята просто обезумели. Им было приказано высаживаться без единого выстрела, и каждый отряд, ступив на землю, тотчас рассыпался цепью и бросался в штыковую атаку. Говорят, ругань стояла страшная. Все орали, вопили, ревели и здорово нагнали на турок страху. А там подоспели новозеландцы и с боевым кличем племени маори кинулись нашим на подмогу.

Турецкие снайперы здорово поработали, но в общем турки стреляют из винтовок плохо, иначе они, пожалуй, начисто скосили бы наших бедных ребят. В штыки эти проклятые ни в какую не шли: стоило нашим ребятам подойти к ним поближе, как они тотчас бросались наутек. Ну и бегуны же они — настоящие «рекордсмены». Однако ребята рассказывали мне, что сами видели, как наши, догнав какого-нибудь турка, всаживали ему штык в спину.

Одному пареньку, который лежит тут в госпитале, прострелили пах, и он упал между траншеями на открытом месте. Он не мог шевельнуться, а какой-то турок, трусливый гад, засевший ярдах в ста от него, открыл по нему огонь. Этот «снайпер» выпустил одиннадцать пуль и только один раз задел… шляпу нашего парня. Тут подоспели двое австралийцев, и турок бросился бежать, но наши живо его догнали.

Таких мелких стычек было, как видно, без счета: дрались группами по двадцать, тридцать, сто человек, часто даже без офицера — лишь бы драться. Наши должны были высадиться и к шести часам вечера занять позиции — таков был приказ. Но уже к десяти утра операция была закончена».

Лал прислал еще несколько наспех нацарапанных писем из траншей на Галлиполи, после того как побывал в самой гуще боев. Письма были написаны карандашом на листке, вырванном из полевого блокнота, и карандаш успел порядком стереться. Потом пришло большое письмо, которое наполнило сердце Салли болью, яростью и жгучей тревогой за сына. Лал был ранен. Он писал из госпиталя в Хелиополисе:

«Дорогая мама, из моего последнего письма ты могла понять, что мы ждали крупного наступления турок в конце июля. «Большая птица» каждый день пролетала над нами в их сторону и, по слухам, и так уже хорошо укомплектованные части противника подтягивали подкрепления численностью свыше пятидесяти тысяч человек. Ночь за ночью ждали мы атаки, так что тех из нас, кто не был в сторожевом охранении (мы заступили позже), по нескольку раз поднимали по сигналу «боевой тревоги» — часов в восемь, в девять, а иногда в десять или одиннадцать, а потом тревогу устраивали еще перед самым восходом солнца. Мы вышли на передовые позиции в субботу, 31 июля. Нас должны были сменить только через две недели. Это был тяжелый переход, так как мы здорово измотались, да и почти не спали. Перти Моллой явился, кажется, в среду или в четверг. Я рад был видеть его, но мы едва успели перекинуться двумя словами.

В четверг мы узнали, что нам предстоит опередить наступление турок. Ночью высадились тысячи солдат, прибывших с острова Лемнос. — преимущественно англичан и новозеландцев. Турки, понятно, знали это не хуже нас. Их окаянные «птицы» совсем обнаглели и все время летали над нами, то и дело сбрасывая свои «яички». Обычно они метили в наши склады с продовольствием и боеприпасами, но ни разу не попали.

В пятницу мы уложили все лишнее обмундирование в вещевые мешки и сдали их на хранение начальнику снабжения, оставив себе только шинели и непромокаемые плащи (хотя их нам тоже полагалось сдать) да по две банки консервов, фляги с водой, чай, сахар и сухари. Нам выдали всего этого ровно столько, сколько можно было нести. Кроме того, каждый получил по нескольку кусков белого коленкора. Надо было обмотать им рукава и приколоть на спину; мундиры мы должны были либо оставить на хранение начальнику снабжения, либо спрятать в ранцы, — таким образом, нам предстояло драться в старых фланелевых рубашках. Все, что полагается иметь вояке, было при нас — на каждого приходилось по двести патронов. В приказе было сказано, чтоб «ни одного патрона в магазине винтовки». Значит, предстояла штыковая атака — нельзя ни останавливаться, ни открывать огня. Может быть, такие приказы и годятся для некоторых солдат, но нашим ребятам, всем до единого, хотелось, чтоб десять добрых пуль лежало в магазине, да одна была уже в стволе — на счастье. Думается мне, что так оно и было. Во всяком случае, в последний момент приказ, как видно, изменили, и нам позволили зарядить винтовки.

В пятницу, в 5.30, началось наступление на правом фланге. Некоторые наблюдали за боем с пригорка. Все говорят, что зрелище было потрясающее: наши ребята, как один, выскочили из траншей и ринулись в атаку. Я думал тоже пойти взглянуть, когда объявили приказ «оружие к бою!», — так мне и не удалось понаблюдать за сражением. Линкоры, конечно, задали туркам жару, прикрывая наше наступление. План заключался в том, чтобы вести наступление с фланга — тогда турки были бы вынуждены стянуть к этому флангу свои подкрепления и обнажить центр, а также другой фланг. И тогда другой наш фланг должен был мгновенно ударить по ним. Впрочем, не буду писать о том, что я слышал, ограничусь лишь тем, что видел сам.

Мы находились в центре, на высоте Уокера, и считалось, что нам предстоит ерундовое дело. Наши канонерки должны были обстрелять артиллерию и пулеметные гнезда противника, а мы после этого — пойти в штыки на их окопы, где нас, как предполагалось, мог встретить только винтовочный огонь. Вот и все, что нам было известно о нашей задаче. Мы — это восьмой и десятый полки легкой кавалерии. Девятый полк, тоже входивший в состав нашей третьей бригады, был «выведен из боя» на целую неделю. Не знаю, право, почему, так как все полки высадились одновременно и, по нашему разумению, десятый полк куда больше натворил дел, чем оба других, вместе взятых, — но это между прочим. Два эшелона восьмого полка должны были идти в бой впереди нас, наш эшелон наступал третьим, в центре Нам предстояло выступить около трех часов утра. Вечером, после объявления приказа «оружие к бою!», когда нам были отведены места для утренней атаки, я разыскал некоторых наших ребят с приисков, и мы устроили небольшую пирушку и выпили за успех предприятия.

Здесь, в окопах, ром дают, конечно, каждое утро, и прямо удивительно, как наши ребята оживают от одного глоточка. Я пробовал несколько раз, но все никак не могу к нему привыкнуть, так что Гарри Маллет или Рос Ли обычно являлись за моей порцией. Вот мне, кстати сказать, и вменили в обязанность наряду с прочими мелкими поручениями раздавать ром ребятам нашего эскадрона. Накануне Гарри произвели в сержанты, и, к его великому огорчению (если старина Гарри способен на такое сложное чувство), ему предстояло перейти в другой эскадрон. Надо же, чтобы так не повезло человеку — расстаться со всеми нами перед самым поднятием занавеса.

Помнится, я спросил Гарри, разбудят ли нас часовые на заре, а он сказал: «Тут начнется такая пальба, что вам, ребята, не до сна будет».

Он к этому времени был с нами всего неделю или дней десять и не успел еще привыкнуть к грохоту орудий. Но мы спали, да еще как крепко, когда он пришел за нами и сказал, что мы запаздываем. Ну, мы быстро построились за восьмым. Первый эшелон пошел в наступление, мы немного продвинулись вперед, увидели, как второй эшелон выскочил на бруствер, и мы заняли его место.

Но уже задолго до этого мы поняли, что творится что-то неладное, так как турки обстреливали наши траншеи продольным огнем, да еще поливали нас шрапнелью и градом снарядов из 75-миллиметровых орудий. А предполагалось, что артиллерия противника будет подавлена огнем наших канонерок. Ребята отступали, спрыгивали в траншеи прямо нам на голову; мы слышали свист пуль, попадавших в мешки с песком у нас над головой, так что уже понимали примерно, в какой попали переплет.

Я немного забежал вперед. Надо сказать, что в наш четвертый эшелон должны были входить и солдаты десятого полка; у них были при себе кирки, лопаты и мешки с песком. Каждый из нас взял с собой по два мешка. Первый эшелон восьмого полка должен был занять первую линию окопов, второй эшелон должен был пройти через них и занять вторую линию окопов, а нам предстояло пройти еще дальше и занять третью линию окопов. Так что когда мы увидели первый и второй эшелоны восьмого полка в каких-нибудь десяти ярдах от нас вместо ста, мы сообразили, что дела идут неважно.

Вообще говоря, нас совсем не следовало посылать в бой — слишком уж нас мало было! Скажи Динни, что, когда я приеду домой, я ему кое-что расскажу на этот счет у нас на веранде.

Так или иначе, а мы получили приказ идти в атаку и выскочили из траншей. Нас было тридцать: на одном конце шеренги — я, а на другом — второй сержант.

Командир эскадрона «А» дважды терял сознание, пока мы дожидались приказа идти в атаку, — от волнения, должно быть. Я подошел и спросил, что с ним, — он сказал, что сам не понимает, в чем дело. Сейчас бедняги уже нет в живых.

Что же до меня, мама, и тех, кто был со мной, — мы держались молодцом; ближайшим моим соседом был Перти Моллой, а он — замечательный парень.

Приказ «вперед» немного запаздывал, но когда раздались слова команды, мы дружно выскочили из окопа, во всяком случае, все, кто был со мной рядом. Нам говорили, что перед первыми двумя траншеями противника могут встретиться небольшие проволочные заграждения. Траншеи были совсем близко, но оказалось, что это не те, которые мы должны были занять, — в них никого не было.

Помнится, когда я подбежал поближе, я еще подумал — удастся ли мне миновать проволочное заграждение и не получить пулю, но когда оставалось всего ярдов десять — пятнадцать, она, окаянная, достала меня. Совершенно не помню, как я упал, но ощущение было такое, словно меня кто ударил в грудь. Словом, я грохнулся по всем правилам и тут увидел, что вокруг полно ребят, которых тоже подбило.

До меня не сразу дошло, что же, собственно говоря, случилось. Я стал задыхаться, кашлянул — и сплюнул сгусток крови. Один парень, что лежал ярдах в десяти от меня, крикнул: «Эй, дружок, тебя куда звездануло?» Я показал на грудь. «А меня — прямо в зад», — сказал он. Он лежал, приподнявшись на локте. Через несколько минут как раз позади меня разорвался снаряд и прикончил его.

Казалось, около часа прошло с тех пор, как мы вылезли из окопов, а на самом деле, должно быть, не больше десяти минут. Пули сыпались градом, и вокруг рвались снаряды. Пытаться отползти куда-нибудь казалось форменным самоубийством, так как тут нас слева прикрывал небольшой холмик. Однако Перти, тяжело раненному в ногу, удалось благополучно добраться до своих; тогда я тоже решил попытать счастья.

Я пополз было назад. Винтовку я бросил, но патронташ не снял. Чувствую, что не могу ползти. Помучившись порядком, отстегнул все же патронташ левой рукой. Правая не очень-то меня слушалась: пуля задела грудные мышцы. Я стал перекатываться, пока не докатился почти до самого окопа, а там один паренек бросил мне обмотки, привязав к концу камень. Я, конечно, поймал, можешь не сомневаться. Тут он живо подтащил меня, и я очутился в безопасности.

Почти одновременно со мной в окоп свалился Гарри Маллет, и мы вместе стали пробираться по ходам сообщения к медицинскому пункту. Нам сделали временную перевязку и направили в палатку Красного Креста, где уже было множество наших. Ну, кого тяжело ранило, тех, понятно, несли на носилках, да еще тех, у кого были перебиты ноги, а большинство сами брели потихоньку. Ребята думали, что я отправлюсь на тот свет, так как крови я потерял порядком, да и харкал кровью здорово, но я, право, не так уж плохо себя чувствовал.

Итак, значит, врачи заштопали нас, а потом рассовали по палаткам, дожидаясь, пока можно будет отправить на побережье. У них там существует система ярлыков, в которых указывается фамилия раненого, номер, полк и все прочее — как и куда ранен, так что, когда больной попадает в госпиталь, врачи без труда устанавливают, что с ним, не докучая ему расспросами. Да ведь многие ребята и не могут говорить. Белый ярлык означает просто «раненый» или «больной», белый с красной каймой — «тяжело раненный», а весь красный — «в опасном состоянии». Я получил красивый ярлычок с хорошенькой красной каемочкой и собирался, мама, послать его тебе «на память», но эти болваны-санитары отобрали его у меня.

В перевязочную, когда мне там уже порядком надоело торчать, внезапно принесли отличный горячий чай с галетами. Я думал, что время пересалило за полдень, а оказалось, было еще только девять часов утра.

Матросы на паровом катере подогнали к временному причалу три или четыре больших баржи, и после некоторой заминки нас доставили на этих баржах на госпитальное судно «Дельта». Прежде чем мы вышли в море, нас несколько раз обстреляли, но, кажется, турки целились в два наших шестидюймовых орудия, которые стояли почти на самом берегу, так что не приходится их ругать.

На корабле нас разместили по каютам, и ты не можешь себе представить, мама, какое это было блаженство — лежишь себе на удобной постели, рана твоя перевязана, и ты можешь ни о чем не тужить, если б только не мысль о том, что многие наши ребята все еще там, на передовой. Но я знал, что наших сейчас уже не пошлют больше в наступление. Не сегодня-завтра надеюсь услышать, что десятый прибыл для переформирования. Ну, и, конечно, не дает покоя мысль о том, каково вам с папой — я ведь представляю себе, что вы переживаете.

Больше половины эскадрона «А» убито или ранено. Погибли кое-кто из самых близких моих товарищей.

Я расскажу тебе в другой раз об острове Лемнос и о том, сколько там стоит линкоров, транспортов и эсминцев. Нас высадили в Александрии и погрузили на санитарный поезд, шедший в Каир.

Дня через два мне стало довольно худо, и температура подскочила почти до 104° — считается, что это многовато. Во всяком случае, это нагнало на врачей страху, и не прошло и получаса, как я уже лежал на операционном столе. Оказалось, рана на груди у меня сильно нагноилась. Все это происходило недели полторы назад, а сейчас я снова в полном порядке и надеюсь скоро вернуться в строй.

Не волнуйся, мама, и скажи Дэну, что, по словам одного парня, который на днях был в конюшне, Моп в наилучшей форме. Твой друг полковник де Морфэ тоже здесь, в госпитале: осколок шрапнели угодил ему в глаз, когда он наблюдал за ходом боя у высоты Уокера. Он говорит, что пытался прекратить это побоище, и под конец майору Тодду все-таки удалось добраться до штаба бригады — он был положительно взбешен этими бесконечными приказами о наступлении, невзирая на то, что полк уже наполовину разбит, а проку от этого — никакого. Фриско считает, что английские войска, стоявшие в бухте Сувла, должны были отрезать подкрепления турок от их главных сил, но этого не произошло. Нам пришлось расплачиваться своей шкурой за то, что «некое лицо» провалило операцию. Трех четвертей нашего эскадрона как не бывало. Рана — это пустяки, а вот тяжело сознавать, что ты просто зазря попал в мясорубку, да еще столько хороших друзей погибло. Те из нас, кто побывал в огне и вернулся живым, ругают не столько турецких солдат, сколько наших окопавшихся в тылу полковников. Мы думаем, что могли бы разделаться с турками, если б боем руководили как надо. Ну да мы еще покажем им, довелось бы только сразиться в открытую».

— Ох, Лал, Лал! — простонала Салли в ужасе от того, что случилось с ее мальчиком.

Она надеялась, что ранение надолго удержит его вдали от фронта, и в то же время спрашивала себя: где найти сил, чтобы вытерпеть эту пытку, если Лала снова бросят в бой.

Глава XXXI

Том вернулся на прежнюю работу в руднике.

Владельцы рудников утверждали, что добыча золота — это тоже вклад в военные усилия страны. Австралии и Британской империи нужно золото, чтобы обеспечить себе долларовый кредит в Америке. Многие рудокопы ушли в армию, но квалифицированные рабочие считались занятыми на важной оборонной работе. Однако, чтобы пополнить ряды добровольцев, дирекция сокращала штаты канцелярских служащих и инженерно-технического персонала.

Салли бросало в дрожь при мысли о том, что это может отразиться и на судьбе Дика. Все плакаты, все песни призывали молодежь вступать в армию. А правительство даже выпустило специальные открытки, которые рассылались мужчинам призывного возраста и в которых адресата спрашивали, намерен ли он вступить в армию и когда? А если нет — то почему?

Тому как будто ничего не грозило, если, конечно, он не поддастся военному психозу и не сочтет своим долгом пойти на фронт добровольцем. Он тоже получил анонимное письмо с белым пером, вложенным в конверт в знак того, что его считают трусом. Том носил перо на шляпе, пока мать не упросила его снять это украшение. Тот, кто работает под землей и ежечасно рискует жизнью, может разве что посмеяться над этими белыми перьями, твердила она. Уже начали поговаривать о введении обязательной воинской повинности для службы в экспедиционных войсках.[10] Значит, у молодежи оставался только один выбор: идти в армию добровольцем или по призыву. Всякий раз, как поднимался вопрос о введении воинской повинности, Салли не находила себе места, думая о том, как это отразится на судьбе ее сыновей.

Понимает ли Моррис, что это может означать для них, спрашивала она себя. Он был всецело за введение воинской повинности и не хуже любого шовиниста рассуждал о том, что всех трусов и любителей прятаться за чужой спиной надо заставить драться; по его словам выходило, что всякий, кто не надел военной формы, — трус или подлец. Салли подозревала, что в нем заговорил голос предков. Моррис всегда поощрял стремление Лала стать военным. Но она не могла поверить, что Моррис хочет, чтобы и Дик, и Том, и Дэн оказались втянутыми в эту губительную войну.

Том так рад был вернуться на рудник, снова стать в ряды рабочих, зарабатывать свой хлеб, что все остальное, казалось, пока что отошло для него на задний план. Месяцы, которые он провел во Фримантле, ничего не изменили в отношении к нему товарищей по работе, и он ориентировался в темных переходах шахты так, словно никогда их не покидал.

Даже пронзительный утренний гудок не мешал ему наслаждаться ощущением свободы. Он вскакивал с постели, принимал душ и одевался, весело насвистывая отрывки мелодий. Снова окунуться в толпу переругивающихся рабочих в раздевалке, выслушивать отрывистые наставления начальника смены и отгребать руду в забое для Теда Ли — до чего ж это все здорово, говорил он матери. Его самого и удивляло и забавляло, что он снова чувствует себя как рыба в воде.

Но главное, чем он положительно упивается, — это своей свободой, говорил Том. Нет больше сырой камеры, где его держали взаперти, оторвав от повседневной трудовой жизни, от товарищей; нет суровой, гнетущей дисциплины и этой нудной и однообразной тюремной работы. То ли дело, когда работаешь бок о бок с товарищами, — работаешь, не жалея сил, в поте лица и переругиваешься и шутишь с ними. Теперь он волен, если вздумается, вправить мозги десятнику. Волен, если ему заблагорассудится, в любую минуту подняться на поверхность из этого чертова мрака.

Конечно, по-настоящему свободным он не был, и Том понимал это, ибо ему, как и всякому рудокопу, приходится продавать свой труд. Но такова уж система, и с этим ничего не поделаешь — пока что, во всяком случае. Абсолютной свободы не существует, не раз говорила Надя. Это только анархисты, начиненные романтическими бреднями, могут разглагольствовать о свободе, не связанной ни с какими обязательствами и долгом перед обществом. Единственная свобода, к которой должен стремиться каждый человек и народ, — это свобода трудиться на благо общества, это свободное право каждого мужчины, женщины, ребенка расти сильным физически и духовно, идти по пути прогресса.

Теперь Том мог думать о Наде без того мрачного отчаяния, которое охватило его, когда он узнал о ее смерти. Казалось, ее светлая, пламенная жизнь заронила в его сердце огонь, который будет долгие годы гореть не угасая.

Но Тома треножили письма Лала. Ему хотелось бросить все и помчаться на выручку младшему брату, хотелось ввязаться в эту паршивую историю на Галлиполи, делать что-то, чтобы помочь Лалу и сотням австралийских парней, которые сражались в тяжелом неравном бою среди этих чужих неприютных холмов.

Снова объявили набор новобранцев. Тому хотелось забыть обо всех, своих убеждениях и пойти добровольцем. Он не мор спокойно думать о том, что раненый Лал уже говорит о возвращении в окопы. Трудно даже представить себе, что, должно быть, пережил малый, пока полз к укрытию под ураганным огнем противника, пробираясь среди убитых и умирающих. Ужас и отчаяние, раздиравшие душу Лала, охватывали и Тома при мысли о том, сколько растрачено доблести, сколько жизней потеряно впустую, и все из-за того, что кто-то «допустил ошибку», не сумел установить превосходства сил противника и до тех пор упрямо приказывал наступать, пока три четверти наступавших не были сметены вражеским огнем.

Том был убежден, что вообще воина бессмысленна, что это огромная ошибка. Хуже того, война — одно из звеньев в цепи преступных интриг великих держав в их борьбе за рынки, сырье и сферы влияния. Все эти интриги неизбежны при экономической системе, которая вынуждает правительства драться за господство и привилегию своей страны грабить мир. Это система, порождающая войны, неминуемо приводящая к войнам между государствами-соперниками. Вот почему под прикрытием дымовой завесы всех этих разговоров о правах малых наций, лживых заявлений Германии об ее обязанности выступить на защиту оскорбленного австрийского союзника и деклараций русского царя о его тревоге за участь сербских единоверцев война превратилась в борьбу за власть и престиж между наиболее могущественными государствами. Война торгашей — как говорил Чарли О’Рейли.

Том слышал вскоре после своего возвращения, как Чарли выступал однажды вечером перед уличной толпой.

Он стоял на трибуне — высокий, тощий — и, откинув со лба седые волосы, говорил горячо, страстно:

— Война проложила сквозь столетия свой гибельный путь. Освещенный заревом пожаров, он пролегает по развалинам меж крестов, тюрем, трупов, черепов и могил.

Это была цитата из только что выпущенного памфлета, который был известен Тому. Не обращая внимания на враждебные возгласы, преодолевая глухую неприязнь толпы, которая в любую минуту могла наброситься на него, стоило ему высказаться против настоящей войны, ибо столько близких — сыновей и братьев — проливало кровь на полях сражений, Чарли продолжал:

— Война выдает жестокость за храбрость, безумие — за мужество, человекоубийство — за патриотизм. Война несет миру проклятие ненависти. Война залила землю кровью и слезами, искалечила миллионы сильных мужчин и наводнила дороги калеками. Война наполнила мир вдовами и сиротами, разбитыми сердцами, разрушенными жилищами, погибшими надеждами. Война ставит завоевателя выше ученого и убийцу — выше художника. Война — это организованное насилие и жестокость, она попирает религию; ее мораль — мораль тигра и акулы.

Том соглашался почти со всем, что говорил Чарли, но все же кое в чем были у них и расхождения, и ему хотелось потолковать с ним насчет этого. После митинга Динни, Эйли и Чарли с Томом присели у дороги, и Том сказал, что хочет записаться в добровольцы.

— Ну не все ли равно рабочим, какое капиталистическое государство — или группа государств — заправляет в мире? — сказал Чарли. — При капитализме рабочих всюду одинаково обирают. Нужно драться. Том, против системы в целом, а не против таких же, как ты, рабочих других стран. Если капиталисты хотят войны, пускай дерутся сами. Рабочему надо быть дураком, чтобы проливать свою кровь, поддерживая капитализм — будь то английский или немецкий.

— Но, Чарли, — возразил Том, — нужно же смотреть в лицо фактам. В странах Британской империи рабочие при капитализме все же добились кое-каких демократических прав, тогда как в Германии у них таких прав нет. У нас здесь, в Австралии, профсоюзы крепче, рабочая партия крепче, мы можем создавать свои организации — ничего этого у германских рабочих нет. В распоряжении господствующего класса Германии имеется регулярная армия — с ее помощью он может в любое время наступить на горло рабочим и держать их в положении наемных рабов, рабов его военной машины. Мы не хотим победы Германии, так как Германия, располагая мощной регулярной армией, сможет подчинить себе Европу, и условия существования рабочих во всех странах станут тогда еще тяжелей. Германия будет и дальше, как сейчас, ввергать мир в новые войны. Вот что меня тревожит. Мне кажется, мы должны выбрать из двух зол меньшее. При германском капитализме нам бы жилось еще хуже, чем при английском, и мы не можем допустить, чтобы Германия прошлась победным маршем по Европе.

— Ну, а как же в таком случае прикажешь понимать Карла Либкнехта? — усмехнулся Чарли. — Ведь он — депутат от социал-демократической партии в рейхстаге — выступал против войны и отказался голосовать за военные кредиты. У германских рабочих есть руководители, которые призывают их не принимать участия в войне, — не забывай об этом.

— Да откуда они их призывают-то — из тюрем? — съязвил Динни. — Ведь почти все руководители германского рабочего движения сидят за решеткой. А ты, Чарли, по-прежнему можешь выступать с уличных трибун, так же как и лондонские социалисты. Хотя там тоже немало народу упрятали в тюрьмы — тех, кто из принципиальных соображений отказывался идти на фронт. Сдается мне, что и у нас здесь будет то же, если введут всеобщую воинскую повинность, за которую так ратует Билли Юз.

— А ты, Том, еще толкуешь о борьбе против воинской повинности в Германии, когда та же беда стучится в твою собственную дверь! — насмешливо сказал Чарли. — Вот уж не думал, что у тебя такая тупая башка! Увидишь, что будет со всеми нашими демократическими правами, если у нас введут всеобщую воинскую повинность. Ведь это та самая дубина, с помощью которой капиталисты хотят переломить хребет нашему профсоюзному движению.

— Мы должны организованно выступить против воинской повинности. Том, — сказала Эйли убежденно и вместе с тем с оттенком мольбы в голосе.

— Правильно! — сказал Динни. — Я понимаю, что с тобой творится, дружище. Но видишь ли: за победу английского капитализма в этой войне будут сражаться тысячи, а вот за интересы рабочего класса — единицы. Сдается мне, что твое место — сражаться вместе с рабочими против капитализма и против войны. Если ты да и еще кое-кто вроде тебя махнете на все рукой, — рабочему движению от этого не поздоровится, и тогда уж нам, как пить дать, навяжут эту воинскую повинность.

На минуту Том задумался.

— Пожалуй, ты прав, Динни, — сказал он. — Какой бы оборот ни приняла война, мы должны стоять на страже интересов рабочего класса.

Эйли сжала ему руку.

— Я знала, что ты так скажешь. Том, — промолвила она.

— Ты выбрал трудный путь, сынок, — сказал Динни, когда они возвращались домой. — Но для тебя это, по-моему, единственный.

В тот первый вечер, когда Том с отцом вернулись из Фримантла, Дик чуть не задушил брата в объятиях.

— Ох, дружище, до чего же я рад тебя видеть! — вскричал он.

У Дика такой вид, подумал Том, будто не я, а он сидел в тюрьме. Дик похудел, и нервы у него пошаливали, хотя он и старался казаться веселым и беспечным. Тому не понравились озабоченные складки на его лбу и усталый, напряженный взгляд.

— В чем дело, старина? — напрямик спросил Том, когда им удалось остаться наедине.

— Да так, ничего. Во всяком случае, ничего особенного, — отвечал Дик. Однако привычка всем делиться с Томом взяла верх, хоть он и дал себе слово справляться со своими затруднениями без посторонней помощи. — Видишь ли, на первых порах это не так-то просто — вдруг оказаться женатым человеком. Вот и все. Это ведь не шутка — жить своим домом и сводить концы с концами. А тут еще Эми не сегодня-завтра ляжет в родильный дом. Бедная девочка — трудно ей; она очень мучилась все это время. Салли говорит, что когда родится ребенок, все это пройдет, но, право же, чувствуешь себя мерзавцем, зная, что женщина переносит такие страдания из-за тебя. А что хуже всего…

Дик замялся и умолк. Нет, это как-то не получалось — легко и беззаботно говорить о своих затруднениях.

— Хуже всего, — продолжал он, — что хозяева здорово нажимают на нас. Мужчины призывного возраста должны идти в армию, говорят они. Мне уже намекнули, что без моих услуг вполне сумеют обойтись. Если пойдешь в армию, тебя примут на ту же работу, когда вернешься. А не пойдешь, — все равно уволят.

— Что за черт! — воскликнул Том. — Но они же не могут это сделать!

— Не могут? — в вопросе Дика звучали иронические нотки. — Они уже это делают, Томми. Мне пришлось пойти к управляющему, и мы более или менее договорились, что они подержат меня до рождения ребенка.

— Но это вовсе не значит, что тебе придется идти в армию, — возразил Том.

— Все владельцы рудников увольняют сейчас тех, без кого могут обойтись — из числа работающих на поверхности, — сказал Дик. — Патриотический жест! Но пойми меня правильно, Томми: если бы не Эми и не ребенок, я считал бы себя обязанным исполнить свой долг. Дела плохи, а мы должны выиграть войну.

Том высказал свою точку зрения и попытался уговорить Дика не записываться добровольцем для службы за океаном. Дик признал доводы Тома разумными. Конечно, кто-то должен охранять родину и все то, за что борются такие люди, как его брат. Но все же, сказал Дик, он считает, что его место рядом с теми, кто сражается за океаном…

— Имей в виду, Томми, — добавил он со своей кривой усмешкой, — Эми не будет возражать, если на ее долю выпадет стать женою солдата, ей, между нами говоря, это даже понравится: ведь это теперь модно… Но она, конечно, рассчитывает, что я буду офицером, а не рядовым пехотинцем. Вот для Салли это будет тяжелым ударом. Да, тут тебе придется помочь мне, когда настанет время сказать ей об этом.

Глава XXXII

Эми родила на следующей неделе. Как-то рано утром, когда Салли растапливала печь, в кухню ворвался Дик. Он сгреб ее в объятия и принялся целовать, восклицая: «У меня сын! Сын! Салли моя!» Это казалось ему самым поразительным, волнующим и чудесным событием в его жизни. Салли тоже пришла в восторг от этой новости: у нее появился первый внук — крошечное существо, которое жмурится и зевает, вдыхая воздух лучезарного утра.

Правда, признался Дик, сын так мал, что пока еще не на что смотреть. Он весь красный и сморщенный — прямо козявка какая-то, но доктор и сиделки говорят, что это хороший, здоровый ребенок. Он весит семь с половиной фунтов, и Эми чувствует себя прекрасно — она сидела в постели и пила чай, когда он к ней пришел. Она собирается назвать малыша Уилбаром и еще Альфредом — чтобы доставить удовольствие матери. Но поскольку сокращенно его можно будет звать просто Билл, Дик не возражает. Дик в своей бурной радости был очень похож сейчас на Дэна. Надо телеграфировать Дэну и Лалу, вспомнил он, — сообщить им, что они теперь солидные персоны — дядюшки.

Том подошел к брату, и руки их встретились в крепком пожатии, словно в честь рождения этого малыша они заново скрепили некий таинственный договор. Даже Морриса эта новость вывела из его сонно-равнодушного состояния, и он с широкой улыбкой сказал Дику:

— Это большой праздник для всей нашей семьи, сынок!

Динни, лукаво посмеиваясь, называл Морриса дедушкой, а Салли — бабушкой.

Салли и Моррис навестили Эми в больнице и остались очень довольны внуком. Прекрасный, крепкий малыш, уверяли они ее, а сама она, в изящной ночной кофточке и кружевном чепчике, хороша как картинка.

Когда Эми вышла из больницы, Лора взялась помогать ей и ухаживать за ребенком, и первое время в маленьком домике Дика царили такая радость и довольство, что, казалось, — это самый счастливый дом на приисках. Дик словно забыл о своих денежных затруднениях. Он приходил в гости к Салли, катя перед собой детскую коляску, а Эми горделиво шагала рядом. Она говорила, что Дик просто чудо — взял на себя всю работу по дому: подметает и натирает полы, наводит порядок, моет вечером посуду и встает спозаранку, чтобы погулять с маленьким Биллом и дать ей поспать подольше.

А потом пришла беда: Дик потерял работу на Боулдер-Рифе. Что тут было делать? Он знал, чего от него ждут, и обсудил все с Эми. Она всплакнула, но довольно быстро примирилась с тем, что Дику придется идти в армию. Это значит, что она все-таки будет получать хоть что-то, а на большее не приходится рассчитывать; многие ее подруги, чьи мужья ушли воевать, обеспечены ничуть не лучше.

Но Салли едва не лишилась рассудка. Она не могла поверить, что у Дика нет иного выхода.

— Ты должен думать о жене и ребенке, — говорила она.

— Я думаю о них, дорогая, — отвечал Дик. — Эми будет получать мое жалованье, а если со мной что случится, — у нее останется пенсия. Я не уверен, что смогу обеспечить их сейчас каким-то иным путем.

— Ах, Дик, — рыдала Салли, — мы бы прожили. Право, мы бы прожили все вместе.

— Нет, не прожили бы, — твердо оказал Дик. — Не надо закрывать на правду глаза, Салли моя, и чем меньше мы будем об этом говорить, тем лучше.

Недели две Эми ходила с видом скорбным и трагическим; она говорила всем, что теперь она «жена солдата и должна быть храброй». Салли казалось, что Эми чересчур легко относится к уходу мужа в армию. По-видимому, ей и в самом деле приятно встречать повсюду внимание и чувствовать себя героиней и патриоткой. Задумывается ли она хоть на минуту о том, что военная служба будет не по нутру Дику? — спрашивала Салли Тома. Понимает ли она, какой страшной опасности будет он подвергаться?

— Она должна это знать, мама, — сказал Том.

Когда Дик уехал в лагерь, Эми решила запереть дом и отправиться на побережье. Она сказала, что сняла дачу в Котсло. Малышу там будет лучше летом, и к тому же она сможет чаще видеться с Диком, когда его будут отпускать.

Прошло несколько месяцев, прежде чем Дика отправили на фронт; за это время он дважды навещал мать. Один из его приездов совпал с извещением о смерти Лала. В то утро, когда Салли вышла навстречу мальчишке-почтальону, она даже не знала еще, что Лал вернулся в свой полк, который был в то время в Палестине. В предыдущем письме он писал, что находится в офицерской школе и представлен к званию. Моррис придавал этому огромное значение. Прошло уже около года с тех пор, как Лал был ранен.

Салли сама приняла телеграмму у мальчишки, прикатившего на велосипеде с почты. Это был самый обыкновенный паренек с приисков — тощий и загорелый, с красной повязкой на рукаве. Она вскрыла телеграмму, нимало не подозревая, что этот юнец мог принести ей такое страшное известие.

Слова на телеграфном бланке ошеломили ее, и на минуту все поплыло у нее перед глазами. Потом эти страшные слова возникли снова перед нею, словно выжженные каленым железом: «С прискорбием извещаем о смерти лейтенанта Лоренса Фитц-Моррис Гауга, павшего в бою девятнадцатого апреля».

На кряк Салли — короткий, тотчас оборвавшийся вопль — приковылял Моррис. Можно было не объяснять ему, что произошло. Сколько народу в городе уже получило вот такие же телеграммы, разбивающие сердца. Все это время, пока Лал был на фронте, Салли вскрывала телеграммы, замирая от страха. Но когда он попал в госпиталь и стал понемногу оправляться от раны, она как-то успокоилась.

С криком: «Лал, Лал, родной мой!» — Салли упала в объятия Морриса. И так они стояли, приникнув друг к другу, в первом страшном приступе горя.

Они вошли в дом, и Моррис взял у Салли телеграмму и прочел ее. Он тяжело опустился на стул и припал головой к столу, вздрагивая от тяжких, неудержимых рыданий.

Нет таких слов, которые могли бы смягчить ее горе или горе Морриса, — Салли понимала это. Ей казалось даже, что Моррис страдает еще больше, чем она. Он так гордился Лалом, любил его больше всех своих сыновей. Когда Лал был еще крошкой, Моррис как бы решил про себя, что это будет «его» сын. И в самом деле, отец и Лал постоянно чем-нибудь занимались вместе. Между ними день ото дня росла и крепла особая нежность и взаимопонимание. Такие же узы соединяли Салли с Диком — больше, чем с Томом или Дэном, хоть она и упрекала себя за это.

Чаще всего именно Лал ходил с отцом на бокс или футбольные матчи. Моррис научил Лала недурно боксировать и играть в футбол. И Лал — один из всех сыновей — помогал отцу плотничать. Тогда она думала, что Лал занимается этим без особого усердия, но в общем относится к делу достаточно терпимо — почему бы не подработать, когда это не составляет особого труда? Он еще хвастался, что когда-нибудь сделает похоронное бюро весьма выгодным предприятием. Но потом она поняла, что Лалу это мрачное и тоскливое занятие было совсем не по душе. Военная служба показалась ему внезапно открывшейся дверью на волю.

Милый Лал, такой веселый и беспечный, он насладился лишь кратким мигом военной славы. Как он расхаживал, звеня шпорами, в своем красивом мундире и шляпе, украшенной развевающимися перьями эму!.. И вот всему пришел конец. Как? Как это было? Салли терзалась, думая об этом. Что чувствовал Лал — боль и отчаяние? Сознавал ли он, что все кончено? О чем он думал? Сжималось ли сердце его тоской по близким? Боролся ли он со смертью? Испытывал ли в последний миг страстную жажду жить, насладиться жизнью во всей ее полноте? Верил ли, что стоило сражаться и умереть?

Салли проклинала убийц — они стреляли в ее мальчика, словно в картонную мишень, и вот он убит. Или, быть может, его разнес на куски разорвавшийся снаряд? Ей представлялся Лал — то распростертый на изрытой снарядами земле, то где-нибудь на перевязочном пункте. Она видела его умирающим, мертвым; видела его застывшее бескровное лицо, изувеченное тело; мысли ее путались, горе и гнев душили ее.

Как могут женщины притерпеться к безумию войны? Как можно допустить, чтобы юношей в расцвете сил и красоты — все равно, будь то друзья или враги — превращали в кровавое месиво! Зачем женщины рожают сыновей, если их ждет такой конец? Зачем они растят их красивыми, сильными? Чтобы послать потом на убой? Зачем существуют войны? В чем их причины? Сквозь горе и жгучий гнев, вызванные смертью Лала, пробилось воспоминание о том, как Динни с Томом беседовали о причинах войн. Вспомнилось и то, что говорила об этом Надя.

Никого, кроме Салли и Морриса, не было дома, когда парнишка-почтальон привез телеграмму. Он укатил на своем велосипеде, беспечно насвистывая, — совсем как Лал еще так недавно.

Это было около полудня. И только в пять часов вернулся домой Том.

— Мы должны переносить горе так, как этого хотел бы Лал, — сказал он. — Не надо падать духом, отец.

— Если бы хоть знать, что с ним случилось, — пробормотал Моррис. — Как это было…

— Нам скоро напишут, — сказал Том.

Лал мертв, и ничто не может смягчить горечь этой утраты, но каждый из них понимал, что они должны утешить и поддержать друг друга. Том пошел отправить телеграмму Дику.

Дик приехал домой в субботу. Он крепко обнял мать; в глазах его стояли слезы.

— Не могу этому поверить, — сказал он. — Лал был так полон жизни. Казалось, с ним ничего не может случиться.

— Мы все так думали, — сказала Салли.

Хотя Том и Дик старались окружить заботой отца и мать, но Салли знала, что смерть брата была для них жестоким ударом. Потеря Лала пробила первую брешь в кругу семьи. Особые, крепчайшие узы дружбы связывали братьев. Тут даже она и Моррис оставались немного в стороне.

— Кто-нибудь сообщил Дэну? — спросил Дик.

— Я напишу ему сегодня вечером, — сказала Салли. Но Дик пообещал сделать это за нее.

Дик был в хаки, и от этого ей стало еще тяжелее. Благодаря постоянному пребыванию на свежем воздухе и физической тренировке он выглядел хорошо, загорел и окреп. Но грубая мешковатая форма, в которую он был облачен, вызывала у Салли такое ощущение, словно в этой жестокой войне жизнь Дика будет цениться еще меньше, чем жизнь Лала.

Она решила, что не поедет во Фримантл провожать сына. Это выше ее сил — видеть, как отходит военный транспорт, и знать, что Дик стал одной из маленьких, кишащих на палубе фигурок, на которых надели одинаковую, грубую, дурно пахнущую одежду и теперь посылают куда-то, чтобы убивать и быть убитыми. Когда уезжал Лал, было иначе — она не сомневалась, что он вернется. Но теперь, после смерти Лала, может ли она надеяться вновь увидеть Дика?

Глава XXXIII

В последующие месяцы Салли горевала не только о Лале, но и о тысячах своих соотечественников, мужчин и юношей, погибших на Галлиполи или в синих водах у берегов Эгейского моря.

Люди были потрясены известием об эвакуации войск с Галлиполи. В официальных сообщениях разъяснялось, что войска вели на полуострове позиционные бои, имевшие большое стратегическое значение, и воздавалось должное несравненной доблести австралийских и новозеландских солдат, которые штурмом взяли побережье и закрепились на своих позициях, но эти разъяснения не могли рассеять скорби о многих жизнях, напрасно принесенных в жертву. О галлипольской операции говорили как о непоправимой ошибке.

Салли поклялась, что никогда не простит этой ошибки. Но она чувствовала себя беспомощной в вихре военного безумия, охватившего страну. Австралийские войска дрались теперь в Палестине и во Франции. Дик уже отплыл за океан — по-видимому, во Францию. Каждый день над его головой будут с грохотом рваться снаряды и с визгом проноситься шрапнель. Он будет шагать по опустошенной стране, ползти по грязным окопам или укрываться в землянке, будет ходить в отчаянные штыковые атаки под ураганным огнем противника, как делал это Лал.

Порою мысли о дьявольской жестокости войны сводили Салли с ума. Она не могла без ужаса и отчаяния думать о том, что приходится переживать Дику, о том, как страдают вместе с нею тысячи матерей. Но ведь ни проклятиями, ни рыданиями горю не поможешь, думала Салли. Нужно быть твердой и нужно уяснить себе, что же это за бедствие, от которого страдает человечество, понять, есть ли действительно какая-то правда в том, что говорят Чарли О'Рейли, Динни и Том, будто можно прекратить эту войну и предотвратить возникновение войн в будущем.

После этих тяжелых раздумий и напряженных усилий разобраться в происходящем, Салли трудно было сидеть на собраниях Красного Креста — спокойно вязать или шить, выслушивая доводы в пользу всеобщей мобилизации.

А многие уже привыкли к тому, что где-то идет война, и даже газеты читали лишь от случая к случаю. Они читали о боях, в которых были ранены и убиты тысячи солдат, и это их почти не трогало. Они читали о подорвавшихся судах и разрушенных городах, и казалось, что никакие ужасы уже не способны произвести на них впечатление. Салли представлялось, что у таких людей мозги обросли как бы панцирем, от которого отскакивает все неприятное, не оставляя следа.

Ее поражало, как это мужчины и женщины занимаются своими домашними и служебными делами, словно никакой войны вовсе нет, жалуются на мелкие затруднения и лишения и все так же веселятся, кутят, устраивают пирушки. Лавочники похвалялись, что дела у них идут «на прежнем уровне», а на ежегодные скачки, как всегда, собирались несметные толпы народа.

Теперь на улицах попадались солдаты, вернувшиеся с фронта, — безногие, безрукие калеки. Больницы были забиты тяжело раненными. В судах разбирались дела по обвинению солдат в пьянстве и буйстве, в вымогательстве, в нарушении общественного порядка. Демобилизованные уже обивали пороги в поисках работы. Социалисты и члены ИРМ сидели по тюрьмам за выступления против войны и воинской повинности.

Забастовка судовых механиков на реке Клайд в Шотландии взволновала прииски: она указывала на рост недовольства в «старой Англии», где население было возмущено тем, как капиталисты наживаются на войне.

Статья, напечатанная по этому поводу в «Горняке», призывала приисковых рабочих проявить солидарность с механиками.

В статье говорилось: «Среди тех, кто сейчас бастует, не найдется ни одного, кто с радостью не отдал бы все свое время и весь свой труд на благо родины, на защиту своих соотечественников — как у себя на родине, так и за границей. Но они решительно отказываются служить орудием накопления огромных прибылей. Они единодушно требуют, чтобы правительство взяло в свои руки военные заводы и судостроительные верфи и осуществляло над ними контроль в интересах всего народа».

«Национализация! Социализм! — вот что лежит в основе требований клайдских механиков!» — кричали австралийские газеты. Горнорудные магнаты, политические заправилы и военные лидеры метали громы и молнии, обвиняя шотландских рабочих в предательстве.

Мистер Патрик Кеван в интервью о своих впечатлениях от заграничной поездки сообщил корреспонденту какой-то газеты, выходившей в Восточных штатах, что, по его мнению, зачинщиками клайдских беспорядков являются немецкие шпионы и их агенты. Они же ведут и агитацию против всеобщей воинской повинности. Правительство, по мнению мистера Кевана, должно принять решительные меры против иностранных смутьянов, нарушителей общественного порядка и забастовщиков, единственная цель которых — саботаж военных усилий страны.

— Видали? — фыркнул Динни. — Послушать Пэдди Кевана, так это не он и не ему подобные саботируют больше всех военные усилия страны, набивая себе карманы на военных поставках и предавая национальные интересы.

— Они начинают и прекращают войны по собственному усмотрению, — с горечью заметил Том.

В последнее время имя Патрика Кевана то и дело упоминалось в газетах. Его женитьба на вдове мельбурнского пивовара возбудила огромное любопытство — и в Калгурли и в Боулдере немало было толков на этот счет. Сплетники вскоре пронюхали все подробности: Пэдди женился на деньгах. Миссис Мэри-Энн Гэджин была вдова с двумя дочками. Первый муж оставил ей целое состояние. Она далеко не писаная красавица, но, по слухам, существо безобидное, домовитое, терпеть не может быть центром внимания и вращаться в великосветском обществе. Когда летом Пэдди прибыл по делам на Запад, миссис Кеван не сопровождала его.

Динни с Томом всячески высмеивали попытки приписать влиянию иностранных агитаторов недовольство рабочих военными прибылями и рост движения против воинской повинности. По словам Тома, всякий раз, как вставал вопрос о применении на рудниках труда иностранных рабочих с целью снизить заработную плату и ослабить профсоюзы, мистер Кеван был всецело за использование иностранцев, дабы не снижать прибылей. Положение на рудниках усложнялось, и это беспокоило Тома.

На место рудокопов, ушедших в армию, брали иностранных рабочих. Желая получить работу, они часто давали взятки. Австралийские же рабочие всегда были против подкупа начальства ради получения более выгодной работы. Но иностранные рабочие привыкли к таким порядкам у себя на родине и считали, что без взятки работы не получишь.

В результате некоторые начальники смен стали прибавлять к своему еженедельному заработку кругленькие суммы из «доброхотных даяний» иностранцев. Поэтому-то они и поощряли наем иностранных рабочих на рудники, хотя объясняли это тем, что, мол, иммигранты лучше работают и более покладисты. Поскольку иностранцы не знали языка, то, как говорил Том, они подчас и не понимали, что их заставляют работать в отвратительных условиях, не отвечающих установленным правилам безопасности.

Рабочие сотнями стекались в Калгурли и Боулдер из других штатов, где закрылось много предприятий, и это создавало серьезную угрозу безработицы. Безработица росла и на Западе. Ловля жемчуга пришла в упадок. В Бруме люгеры[11] без дела лежали на берегу, и рабочий люд со всех концов страны устремился на прииски в надежде найти работу на рудниках или на трансконтинентальной железной дороге.

Предполагалось довести до Калгурли новую железную дорогу длиною в три тысячи пятьсот миль, которую прокладывали от границы с Южной Австралией через выжженную солнцем пустыню. Правда, к строительству дороги приступили по стратегическим соображениям, но это дало работу сотням людей, расселившихся в палатках на всем протяжении серых Нулларборских степей. Они укладывали блестящие рельсы, которые, как кричали рекламы, «образуют самую длинную в мире прямую железную дорогу».

Мысль об этой дороге воспламенила воображение обитателей приисков. Она свяжет их с большими австралийскими городами и обеспечит будущность Калгурли. Город избежит разрушения, не превратится в груды праха, в кучу развалившихся, покинутых лачуг, сгрудившихся вокруг одинокого трактира, — словом, избежит участи многих приисковых городов.

В годы войны строительство железной дороги привлекло в Калгурли толпы безработных. Надеясь получить заработок на железной дороге, многие уходили миль за сто в пустыню. И многим пришлось пройти весь этот путь обратно, и теперь, бездомные, нищие, они слонялись по городу. Их возмущало, что на рудниках работают иностранцы, в то время как они сидят без работы и голодают.

Почему они не шли в армию? Почему не записывались добровольцами? Большинство из тех, кто был здоров и крепок, так и поступали, но среди безработных было немало людей физически непригодных для военной службы — хилых, искалеченных нуждой обитателей городских трущоб, больных, пожилых, с плохим зрением, сломленных непосильным трудом рабочих; были и люди в общем здоровые, но убежденные противники войны, а также ребята из ИРМ, твердо решившие не участвовать в этой бойне.

Чарли О'Рейли и Клод Оуэн попытались было организовать безработных, но сами безработные считали, что «нельзя организовать собак, если они дерутся за кость». Чарли с Клодом и не собирались выступать против найма иностранных рабочих. Они говорили, что каждый имеет право на труд, но никто не должен давать взятки начальству, чтобы получить работу, и никто не должен позволять, чтобы его использовали в ущерб интересам его же товарищей-рабочих для подрыва профсоюзного движения и ликвидации тех улучшений в условиях труда на рудниках, которые завоевал профсоюз. Представители профсоюза разъясняли это иностранным рабочим, после чего многие из них вступали в союз. Но эти доводы слабо действовали на безработных, бродивших по городу; не популярны были и Чарли с Клодом. На них жалко было смотреть: размахивая руками, крича до хрипоты, они пытались втолковать работавшим и безработным, каковы истинные причины войны и как необходима солидарность рабочих всего мира, чтобы покончить с войной. Но это именовалось «предательской антипатриотической пропагандой».

На Чарли с Клодом не раз нападали пьяные хулиганы и избивали их. А однажды после «патриотического митинга» разъяренная толпа выгнала Чарли из города, Клода же Оуэна арестовали и посадили в тюрьму за выступления против войны.

— Просто нельзя не восхищаться их стремлением хоть что-то сделать, — неуверенно заметила Салли.

— На карту поставлены человеческие жизни, — резко сказал Моррис. — Нельзя спускать дуракам, когда идет война.

— Кто же эти дураки? — поинтересовался Том.

— Нет, ты послушай, Моррис, — перебил Тома Динни, — что сказал один английский генерал. Профсоюзное движение — это, мол, «нарыв на теле нации, и излечить его можно одним-единственным способом — объявив в стране военное положение». С введением воинской повинности рабочие окажутся на военном положении. Так было во Франции. Война приносит огромные прибыли, а рабочие расплачиваются за них своей шкурой. Если нужно ввести всеобщую воинскую повинность, чтобы выиграть войну, так пускай богачи отдадут для победы то, что они награбили. Нельзя же отнимать у бедняка последнее и позволять богачам наживаться за его счет. Ведь по словам Билли Юза, они уже во время войны продавали врагу через нейтральные страны цинк и другие военные материалы!

— Это не имеет никакого отношения к делу, — возразил Моррис. — Сейчас не до тех, кто получает прибыли, и я вовсе не собираюсь защищать наш социальный строй. Но когда наши солдаты дерутся на полях сражений, я говорю: они должны получать подкрепления. Мне наплевать, как они их получат, лишь бы получили.

— Воинская повинность не для Австралии, — возразил Том. — Ввести ее — значит отнять у наших солдат то, за что они воюют. В Австралии нет такой газеты, которая напечатала бы хоть строчку об истинных причинах движения против воинской повинности. У нас пытаются изобразить дело так, будто только различные жулики, пустозвоны-пацифисты, социалисты да члены ИРМ выступают против воинской повинности для пополнения наших экспедиционных сил, а на самом деле очень многие, рассудив здраво, говорят: «Мы не видим необходимости в этом!» Введение воинской повинности даст слишком большую власть в руки реакционному правительству; это значит — распродать с молотка все демократические права, которые завоевал австралийский народ за долгие годы борьбы. К тому же надо подумать и о самой Австралии. Разве ее не нужно защищать? Разве у нее не должно быть средств для самообороны? Ведь когда утверждался закон об обороне, который предусматривал создание австралийской регулярной армии, нам говорили, будто японцы только и ждут случая, чтобы наброситься на Австралию. Япония — вот противник, которого нам следует опасаться, и мы должны быть готовы отразить его.

Говорили, что в случае войны британский флот сумеет обеспечить оборону наших берегов. Учитывая это, австралийские налогоплательщики жертвовали свои сбережения на флот, а потом мы стали строить австралийскую эскадру, чтобы располагать хоть несколькими линкорами на Тихом океане в случае, если у Англии будет много хлопот в Северном море. А что получилось? Оказывается, английские финансисты предоставили Японии заем, помогли ей создать и армию и флот и стать силой на Тихом океане.

А что произошло, когда первые австралийские части отбыли за океан? Теперь это нам известно. Среди судов, сопровождавших наши транспорты с войсками, были и японские военные корабли. На днях один демобилизованный рассказал мне, что эти суда скрылись однажды ночью, бросив австралийские войска на произвол судьбы и как бы показав тем самым, что участь наших войск всецело в их руках. Каково было ребятам проглотить такую пилюлю! Подумать только: охрану наших войск поручили японцам — и это после всех разглагольствований о том, что Япония грозится напасть на нас, что необходимо ввести обязательное военное обучение, создать австралийскую регулярную армию и флот для защиты страны от япошек!

И уж будьте уверены, японцы вовсе не забавы ради сопровождали наши войска! Они неплохо заработали на этом, и мы теперь прекрасно знаем, как: нас завалили японскими товарами, а японские агенты так и кишат кругом. В Китае они распоряжаются как хотят и все прибирают к рукам, и хотя угроза нападения Японии на Австралию никогда не была так велика, нам нельзя ни единым словом критиковать политику Англии по отношению к Японии или позицию австралийского правительства, спокойно мирящегося с несоблюдением законов о тарифах и иммиграции. Цензура вычеркивает из любой газетной статьи всякое упоминание об этом, а попробуй выступить с таким заявлением публично — тебе живо заткнут рот. Мало что ли мужчин и женщин упрятали в тюрьму за то, что, несмотря на цензуру, они пытались раскрыть глаза австралийскому народу на действительное положение вещей?

— Народ имеет право знать, — пробормотал Динни. — Но Билли Юз до смерти боится, как бы япошки не заварили каши, благо их боевые корабли стоят в наших портах.

— На севере — в Брисбене и Кэрнсе — было несколько пренеприятных случаев, — продолжал Том. — Японские матросы разгуливают по берегу и открыто хвастаются, что скоро они тут наведут порядок. Портовых рабочих и солдат, вернувшихся с фронта, предупредили, чтобы они не давали япошкам повода для скандалов. У брисбенских берегов еще совсем недавно стояли японские военные суда, и их командир пригрозил открыть по городу огонь, если в отношении хотя бы одного японского матроса будет допущена недружелюбная выходка.

Положение создалось очень тяжелое, и правительство должно принимать меры на случай, если налетит шквал. Но австралийский народ обязан знать правду; он должен быть готов встать на защиту своих интересов. Наша задача — повести борьбу за право австралийского народа быть суверенной нацией, готовой и способной с оружием в руках защищать свою страну. Мы не желаем быть пешкой в игре, которую ведут английские финансисты. А так оно и будет, если мы введем воинскую повинность для пополнения заокеанских войск. Голосуя против нее, мы защищаем Австралию и демократические права австралийского народа.

— Язык-то у тебя здорово подвешен, а вот драться пороху не хватает, — раздраженно заметил Моррис.

— Моррис! — воскликнула Салли. Ее ужаснуло, что он мог сказать Тому такую вещь.

— Ну ладно, ладно, дружище, — поспешно добавил Моррис. — Я ведь это не всерьез. Я знаю, тебя хватит на что угодно. Вот почему мне и досадно, что ты не в ту сторону гнешь, выступая против воинской повинности.

Глава XXXIV

Дик был в окопах во Франции, и потому всеобщая воинская повинность представлялась Салли лишь средством послать туда подкрепления. Она была согласна с Моррисом, что правительство должно принять решительные меры, если оно не уверено полностью в том, что сможет послать подкрепления. Дик писал, что поля Фландрии — «сплошная грязь и кровь», писал о наступлении на заре под непрекращающимся дождем, об ураганном огне противника, который стер с лица земли его взвод, и о том, как он полз потом в укрытие, которое через несколько часов разнесло в щепы артиллерийским огнем. По счастливой случайности, Дика не было в укрытии, когда туда угодил снаряд, но многие его товарищи погибли. По мнению Дика, только верность товарищескому долгу заставляет солдат идти в бой и стремиться к победе.

В Австралии по-прежнему шли горячие споры о том, нужно ли вводить воинскую повинность для пополнения заокеанских войск, и по мере того как приближался срок референдума, споры эти становились все резче и ожесточенней. Они создавали атмосферу гражданской войны; все враждовали друг с другом, рушился мир в семьях; даже военные события отодвинулись временно на задний план, хотя никто не забывал, что, принимая то или иное решение, надо помнить о войне.

По мнению Салли, референдум мог иметь лишь один исход. Военный психоз и истерия «патриотизма» были все еще в полном разгаре, и в ежедневную печать не проникали никакие высказывания против воинской повинности. Многие издания были объявлены нелегальными. Получить помещение для митинга против воинской повинности было невозможно, а те собрания, которые возникали на улицах, разгонялись разбушевавшимися «патриотами» и солдатами.

Том выступал против воинской повинности, и это было трагедией для его матери. Хорошо ему было говорить, что воинская повинность ударит по рабочему классу и профсоюзам. Салли казалось, что сейчас не это важно, — самое главное помочь тем, кто находится под огнем, кто проводит дни и ночи на полях сражений во Фландрии. Одна мысль об этом приводила Салли в неистовство: у нее было такое ощущение, словно она боролась за жизнь Дика и тысяч других австралийских юношей.

— Но, Том, — уговаривала она его, — ведь ты же не против того, чтобы нашим солдатам послали подкрепление? Это все равно, что сказать: пускай Дик и наши ребята во Франции выбиваются из сил и умирают, а я и пальцем не шевельну, чтобы заставить этих бездельников и болтунов из ИРМ помочь им.

— Не говори так, мама, — сказал Том, и лицо его исказилось от боли. — Все это принимает у тебя слишком личную окраску. Ты думаешь, мне легко знать, что Дик там? А когда я вспоминаю Лала… Но я должен поступать так, как считаю правильным, и не только ради Дика, а ради Австралии и всех тех, кто сейчас в армии.

— Да кто ты такой, чтобы судить об этом, сынок?

— Рабочий, — сказал Том. — Я не наживаю состояния на войне и не стану поддерживать тех, кто попирает права австралийских рабочих, для кого жизнь рабочих — ничто, а важны только прибыли.

— Тебе придется все же отдать должное Юзу, — сердито заметил Моррис, — ведь это он открыл нам глаза на положение в нашей металлургии. Это он показал всем нам, что через год после объявления войны нашей металлургической промышленностью все еще заправляли немцы. Он сообщил, что Австралийская металлургическая компания была тесно связана с «Металгезельшафт», чья главная контора находится во Франкфурте, и что компания, которая решала, сколько Австралия должна производить цинка и меди, и устанавливала цену и назначение добываемых металлов, тоже была немецкой. И такая же картина со свинцом.

— Все это только подтверждает мои слова, — возразил Том. — Билл Юз говорил также, что кто-то из наших промышленников продавал уголь для «Эмдена», «Гнейзенау» и «Шарнхорста». В топках этих крейсеров жгли австралийский уголь, и, значит, когда они пускали на дно английские суда, убийцами английских моряков были те, кто продал этот уголь немцам. И тот же Юз хочет предать рабочее движение в угоду этим бандитам!

— Он хочет выиграть войну! — крикнул Моррис.

— Для этого вовсе не нужна воинская повинность! — в свою очередь, крикнул Том. — Система добровольного набора пока еще не изжила себя. Кэтс, который проводил набор добровольцев в Новом Южном Уэльсе, рассказывал, что в этом году ему пришлось в некоторых районах прекратить набор, так как военные власти не в состоянии были справиться с наплывом добровольцев. Свыше пятнадцати тысяч человек более трех месяцев ожидали своей очереди попасть в армию.

Так они спорили без конца. В этом мире, раздираемом войной, среди порожденных ею хаоса и горя, среди беспорядочной грызни политических партий так важно, думала Салли, сохранить мир в семье. Но война ворвалась и в ее дом. Вопрос о воинской повинности был для Морриса и Тома вечным предметом раздора.

Моррис не мог удержаться от брани по адресу противников воинской повинности, а это заставляло Тома яростно их защищать. Никогда прежде в доме не создавалось такой атмосферы враждебности. Казалось, Моррис и Том совершенно забывают в спорах, что они — отец и сын. Они кричали друг на друга и огрызались, точно злейшие враги. У Салли голова шла кругом от их резких голосов, от этих постоянных столкновений. Она с ужасом предчувствовала, чем это кончится. Том уйдет из дому. Она видела его только по утрам и вечерам, когда он наспех глотал свой завтрак или ужин. Он возвращался домой поздно ночью, и у него почти не оставалось времени для сна: только ляжет, как надо снова вставать и идти на работу.

— Не спорь с отцом, — умоляла она. — Он старик и не может расстаться с некоторыми своими убеждениями.

— Я не хочу с ним спорить, мама, — возражал Том. — Но я не могу не отстаивать того, во что верю.

Том работал в городском комитете борьбы против введения воинской повинности. Он выступал на уличных митингах, все свободное время до поздней ночи агитировал, доказывал, убеждал людей голосовать против. Моррис же распространял листовки и расклеивал плакаты, призывавшие голосовать за всеобщую воинскую повинность.

Каждый из них пытался, насколько мог, делать вид, будто не замечает, чем занят другой, а Салли всячески старалась не допускать столкновений между ними. Том теперь был в доме совсем как чужой.

О деятельности сына Салли узнавала от Эйли. Девушка, разумеется, работала вместе с Томом в комитете: печатала на машинке письма, помогала устраивать митинги и распространять нелегальные воззвания. Но и ее тревожило, что Том работает день и ночь, не щадя себя, с неутомимой, отчаянной энергией. Он поссорился и с ее отцом, сказала Эйли: они не сошлись во взглядах на войну.

— Но Том прав, — горячо заявила девушка. — Я знаю, что он прав. Отец говорит, что Том не революционер, но ведь Том утверждает, что разгром германского милитаризма не менее важен для нас, чем разгром сторонников воинской повинности в Австралии. Какой толк в том, что мы разобьем их в нашей стране, если в войне победит держава с самой развитой в мире милитаристской системой и станет диктовать такие условия, которые повсюду превратят рабочих в рабов? Том говорит, что мы должны вести борьбу на два фронта — у себя в стране и за границей. Ведь глупо думать, что драка у нас во дворе важнее битвы, которая идет сейчас в мире и исход которой решит, будет ли у нас вообще свой двор.

— Хотела бы я так же верить в правоту Тома, как вы, Эйли, — вздохнула Салли.

Эйли посмотрела на нее с наивным сожалением.

— Это не только потому, что я люблю Тома, — сказала она. — Я и в самом деле верю, что он прав.

— Счастье Тома, что вы верите в него и помогаете ему, — сказала Салли.

— Ну, что вы! — На губах Эйли промелькнула улыбка. — Я счастлива уже тем, что я с ним и хоть что-то могу для него сделать. Кое-кто у нас в комитете не понимает этого. Они думают, что мы с Томом… ну, сливом, слишком близки… и что нам давно пора бы пожениться или что-то в этом роде. Мисс Барбери — она пацифистка, такая, знаете, чинная и добропорядочная, но в общем милая старушка — на днях сказала мне: «Дорогая моя, мне неудобно вам об этом говорить, но ведь вы не рассердитесь, правда? Не кажется ли вам, что вы слишком много времени проводите с мистером Гаугом? Я знаю, вы по горло заняты работой, но идут разные толки, а молодой девушке надо так беречь свое доброе имя». — «Не беспокойтесь, мисс Барбери, — сказала я, — мы с Томом дружим уже много лет». Тут у нее сделалось такое лицо… я сразу увидела, что она страшно шокирована. Она, видно, поняла это так, что я давно живу с Томом. Тогда я добавила, чтоб ее успокоить: «Но мы даже не влюблены друг в друга».

— Это правда?

— Да. — Ясные, улыбающиеся глаза Эйли спокойно встретили взгляд Салли. — Хоть я и хотела бы, чтоб было иначе. Когда-то Том целовал меня, провожая с танцев. Но это было до того, как он встретил Надю. Я иногда думаю, что он слишком любил ее и уже никого больше так не полюбит. Конечно, я не осуждаю его за то, что он любил Надю. Она… она была удивительная. И я знаю, что она тоже любила Тома, хотя никогда этого не говорила. Мама немного сердится на меня за то, что я «бегаю за Томом», как она выражается, — хожу за ним всюду, точно тень. Но она тоже обожает Тома. Дело в том, что с тех пор, как Клод Оуэн сидит в тюрьме, а она присматривает за его детьми. Том каждую неделю дает ей деньги на них. А мама знает, что это ему нелегко — теперь ведь у него столько расходов: надо платить типографии и посылать агитаторов в дальние районы, а у комитета очень мало средств.

— Я не знала, что Том им помогает, — сказала Салли; она поняла, почему Том, по-прежнему отдавая ей половину получки, уже не просит ее при этом положить на текущий счет часть тех денег, которые он оставлял себе.

— Да, да, — продолжала Эйли. — И он старается не тратить на себя ни пенни лишнего. Даже по субботам и по воскресеньям, когда мы весь день ходим и агитируем, он и не подумает зайти куда-нибудь поесть. Мне приходится говорить ему: «Знаешь. Том, я просто валюсь с ног. Пойдем закусим немножко или выпьем чего-нибудь холодненького». Иной раз днем мне удается уговорить его отдохнуть немножко, и тогда он тут же засыпает, а потом так сердится, что я заставила его потерять час или два! Но пускай сердится, зато потом он менее измученный.

— Я рада, что у Тома есть такой друг, как вы, Эйли, — несколько нетерпеливо заметила Салли. Она, конечно, понимала, какие прекрасные идеи лежат в основе этой дружбы, но не в состоянии была одобрить столь безрассудную трату молодости и сил. — Когда-нибудь, я уверена. Том поймет, как много вы для него значите. Во всяком случае, я буду очень рада услышать, что вы полюбили друг друга.

— Ой, миссис Гауг! — воскликнула Эйли. Голубые глаза ее сияли. — Вы будете рады, правда? Ах, если бы это было возможно!

Глава XXXV

После отъезда Дика Лора отправилась в Котсло к Эми. Она сказала, что Эми сдала свой дом в Маллингаре и собирается остаться на побережье до возвращения Дика. Как видно, она была занята всякого рода деятельностью на пользу фронта и попросила мать взять на себя заботы по хозяйству и присмотреть за ребенком.

Потом Салли месяцами не имела от них вестей, хотя изредка встречала имя невестки в светской хронике еженедельных газет. «Миссис Дик Гауг состоит в концертном ансамбле «Золотые бабочки», который выступает в лагерях, а также в благотворительных концертах в пользу Красного Креста и Комитета помощи фронту», — читала она. — «Миссис Дик Гауг была на бегах в зеленом полотняном костюме, а на балу в пользу Красного Креста в ратуше — в огненно-красном газовом платье». «Среди завсегдатаев пляжа на Северном берегу нельзя не упомянуть миссис Дик Гауг, неизменно появляющуюся в сопровождении целой группы моряков и военных».

Вернувшись в конце лета на прииски, Лора привезла с собой Билли. Он уже начинал ходить; это был крепкий, неугомонный малыш с копной темных волос и с глазами настоящего разбойника, как сказал Динни.

— Не знаю, что нашло на Эми, — плакалась Лора, придя к Салли. — Конечно, она собрала кучу денег на патриотические нужды. Но, на мой взгляд, слишком уж она много разъезжает повсюду с разными полковниками да с майорами, а главное — с Пэдди Кеваном! Эми говорит, что ей приходится быть с ним любезной, потому что он щедро жертвует на всякие благотворительные цели. Пэдди остановился в роскошном приморском отеле и вовсю швыряет деньгами, чтоб пустить пыль в глаза компании, с которой водится Эми. А Эми поет на концертах эту самую «Пчелу», знаешь: «Ты — куст душистый, а я — пчела…» Тошно смотреть, как Пэдди сидит и пялит на нее глаза с таким видом, точно это она для него поет.

После танцев на дачу является уйма молодежи, начинают среди ночи жарить бекон или рыбу, будят малыша и меня, а на другой день Эми капризничает и чувствует себя совсем разбитой. Она и слушать не хочет, когда я говорю, что это нехорошо по отношению к Дику. Заливается слезами и твердит, что я ничего не понимаю: надо же ей как-то забыться, чтобы не думать все время о том, что Дик во Франции. Но такая обстановка вредна для Билла, да и у меня уже не было сил это выносить. Эми обещала, что если я возьму малыша с собой, она все бросит и на зиму вернется на прииски.

Салли тревожилась за Дика. Она только недавно узнала, что он ранен и находится в Англии, в госпитале. Он быстро поправляется, уверял Дик, так что беспокоиться о нем нечего. Конечно, это все же какое-то облегчение — знать, что он не в окопах, думала Салли. Лишь бы только слухи о легкомысленном поведении Эми не дошли до него!

Внук оказался новым звеном, связавшим Салли и Лору. Быть может, каждая из них немножко ревновала и с опаской следила за стараниями другой завоевать привязанность малыша, но вместе с тем обе были очень довольны, что он скрепил их дружбу. Салли примирилась с мыслью, что Лора имеет преимущественные права на Билли, что он всегда ищет у нее поддержки и защиты, словно она его родная мать. Впрочем, Салли боялась, что Лора слишком потакает ему и он растет уж очень избалованным постреленком. Все же она постаралась, чтобы Билли полюбил навещать бабушку Салли: она обращалась с ним ласково, не докучала опекой, дарила занятные игрушки и позволяла разгуливать по всему дому, где ему только вздумается.

Эми заехала зимой повидаться с Билли, но ненадолго. Ей не сиделось на месте. После бурного, головокружительного лета в Перте однообразная жизнь в Калгурли нагоняла на Эми тоску; к тому же ее призывали в Перт обязанности, связанные с благотворительной деятельностью.

Вскоре после ее приезда в Калгурли прибыл и Пэдди Кеван. Он остановился в «Палас-отеле» и поражал всех и вся, разыгрывая крупного промышленного магната: давал званые обеды, с необычайной щедростью угощал всех в барах. Поговаривали, что Пэдди подарил Королевскому воздушному флоту самолет и вложил полмиллиона в военный заем. Он так нажился на различных сделках в Восточных штатах, что его считали одним из самых богатых людей в Австралии.

Салли не могла простить Эми, что она была постоянной гостьей на званых обедах, которые устраивал Пэдди в Калгурли, и всюду разъезжала с ним в его большом черном автомобиле. Лора рассказала Салли, как она стыдила Эми.

— Прежде Пэдди приманивал тебя лошадьми, а теперь уже роллс-ройсом, — сказала Лора дочери.

— А, вздор! — отмахнулась Эми. — Пэдди — семейный человек, у него жена и двое детей. Не могу же я раззнакомиться с ним просто потому, что он был когда-то в меня влюблен.

— Не заговаривай мне зубы, Эми, — возразила мать. — Пэдди и сейчас влюблен в тебя ничуть не меньше, чем прежде.

Эми звонко рассмеялась.

— Ну, а я влюблена в него не больше, чем прежде. Но не могу же я сидеть дома и хныкать, пока не вернется Дик, правда?

— Лучше бы ты была повнимательней к родным Дика, — ввернула Лора, — да не роняла бы себя, катаясь всюду с Пэдди Кеваном. Люди уже стали болтать на ваш счет.

— Пускай их болтают! — беззаботно воскликнула Эми. — На лето я снова уеду в Котсло и возьму с собой Билли.

И она вышла, напевая песенку, которую терпеть не могла Лора и которую Эми все время напевала или насвистывала в те дни:

Ты — куст душистый,

А я — пчела…

О милая моя!

Хочу всю сладость алых уст

Украдкой выпить я.

Тебя так нежно я люблю,

Люби и ты меня.

Глава XXXVI

Салли надеялась, что после референдума Моррис и Том забудут о своих разногласиях и снова станут более терпимо относиться друг к другу. Ей ненавистны были их споры и эта взаимная неприязнь, которая легко вспыхивала, едва заходила речь о том, что так волновало обоих. Дом стал ареной ожесточенных схваток, в которые они вступали со всей озлобленностью, какой была насыщена эта кампания.

Моррис все еще злился на Тома за то, что сын сыграл такую роль в провале референдума. Впрочем, на Западе, говорил он, за всеобщую воинскую повинность высказалось, благодарение богу, изрядное количество людей.

Премьер-министр заявил, что он лично согласен с мнением народа, но, по твердому убеждению Тома, последнее слово по этому вопросу еще не было сказано. Уже стали раздаваться голоса, что было ошибкой проводить референдум. Просто следовало внести в парламент законопроект об обязательной военной службе за океаном или, воспользовавшись положениями «Закона о мерах безопасности в военное время», вынести соответствующее постановление, что, в сущности, могло иметь тот же результат.

По мнению многих, Юз мог бы провести любое из этих мероприятий, если бы сумел заручиться поддержкой большинства членов парламента от лейбористской партии. Но этого он не мог добиться и боялся приблизить срок выборов. Юз был исключен из состава лейбористской партии за то, что упорно проводил политику, против которой возражало большинство ее членов. Это привело к расколу в рядах лейбористской партии и вскоре сделало выборы неизбежными.

Избирательная кампания протекала более или менее спокойно. Было, конечно, несколько бурных митингов, но почти никто не сомневался, что результаты референдума отразятся на выборах. Этого, однако, не произошло: многие члены лейбористской партии потеряли свои места в парламенте, и оппозиция получила перевес. Даже Моррис был несколько озадачен этим, хотя сторонники воинской повинности предавались бурному ликованию. Выборы рассматривались как триумф самого Юза и проводимой им политики «войны до победного конца». Значили ли эти выборы, что население пересмотрело свой взгляд на всеобщую воинскую повинность? Или же выборы лишь подтвердили, что народ Австралии пойдет на все, чтобы выиграть войну, только не на введение воинской повинности? После программной речи Юза стало ясно, что предстоит новый референдум.

Первый референдум поднял немало мути со дна, и кое-какие факты стали достоянием гласности еще до проведения второго референдума.

Разоблачение мальтийской авантюры сильно повлияло на обитателей приисков и заставило многих вторично голосовать против введения воинской повинности. Всем было известно, что еще до первого референдума сотни безработных бродили по стране в поисках заработка. Мистера Юза обвиняли в том, что он выписал в Австралию большую партию мальтийцев, которых предполагалось использовать на строительстве трансконтинентальной железной дороги. Он отрицал это. Но после референдума правда все же просочилась наружу. Французский пароход «Ганже» уже подходил к западному побережью Австралии, имея на борту двести сорок мальтийцев, когда французскому консулу в Сиднее поручили предупредить капитана судна, чтобы он не заходил ни в один из портов западного побережья. Капитан получил указание запастись углем в Аделаиде и поставить судно в карантин; распустив слух, что судно направляется в Нумею, он должен был сбавить ход и прибыть в Мельбурн не раньше, чем через два дня после голосования. У Тома имелись копии соответствующих телеграмм.

Результаты голосования в армии долго держались в тайне; на этом основании широко распространилось мнение, что данные были «подправлены» с тем, чтобы сторонники всеобщей воинской повинности оказались в большинстве.

В течение месяцев, предшествовавших второму референдуму, чрезвычайно усилились строгости цензуры. Преследования и оскорбления тех, кто выступал против воинской повинности, приняли угрожающие размеры.

«К оружию, капиталисты, священники, политические деятели, издатели газет и прочие патриоты тыла! Вы нужны стране не в тылу, а в окопах! Рабочие, следуйте примеру своих хозяев!»

Читая подобные плакаты, многие усмехались, не придавая им, однако, большого значения.

Каково же было всеобщее изумление, когда выяснилось, что автор плаката арестован и приговорен к пятнадцати месяцам тюремного заключения.

Вскоре в Сиднее было арестовано двенадцать членов ИРМ и суд приговорил их к тюремному заключению сроком от десяти до пятнадцати лет, а организация «Индустриальные рабочие мира» была объявлена вне закона. Затем на Западе десять человек были обвинены в том, что вместе с этими членами ИРМ они замышляли «вызвать возмущение и недовольство среди подданных его величества короля».

Среди обвиняемых были Монти Миллер и Майк Соутел. Салли знала обоих. Монти — восьмидесятичетырехлетний старик, седовласый борец за права трудящихся, держался с не меньшим достоинством и учтивостью, чем какой-нибудь английский аристократ. Он и Динни были старые приятели. Монти нередко сиживал у Гаугов на веранде, излагая свои взгляды на социализм и профсоюзное движение или декламируя сильным, звучным голосом отрывки из Эмерсона и трагедий Шекспира. Восемнадцатилетним юношей он был в рядах борцов «Эврики», и Салли не раз слышала от него об исторической борьбе горняков Балларата за свои права. Майк же был лишь на несколько лет старше Тома, и они дружили. Этот рыжеволосый юноша, полный пламенных идеалов, горячий сторонник «эмансипации рабочего класса», по словам Тома, довольно смутно представлял себе практическую сторону дела. Но Салли любила слушать, как Майк рассказывает Тому о прочитанных книгах. Он очень любил стихи и даже подарил Тому стихотворение молодого австралийского поэта Фернли Мориса под названием «Молитва измученных народов». Салли вспоминался голос Майка, страстно декламировавшего в вечерней тишине:

Мечтатель ждет… Безмолвствует душа

Перед безумьем этих мрачных дней.

И разве может мир хоть робкий сделать шаг

Без ведома недремлющих властей?

Всевышний! Мало их, подвижников святых,

Кто труд и сердце отдал для людей.

Коль уготовил плаху ты для них,

Грядущее спаси от палачей!

Салли запомнились эти стихи. Они преследовали ее; строка за строкой они снова и снова всплывали в ее мозгу, пока она хлопотала по хозяйству, мучимая тревожными мыслями о Дике, о войне, о референдуме.

Процесс Монти и Майка, обвиненных в заговоре с целью организации восстания, сильно взволновал ее, хотя Том и Динни находили в этом обвинении немало поводов для иронии и насмешек.

Монти отказался от защитника и сумел использовать перекрестный допрос — свой и Майка, — чтобы разъяснить суду их точку зрения.

Монти спросил Майка, согласен ли он с Эмерсоном, что «всякое правительство есть правительство силы. Никто никогда не видел правительства, которое руководствовалась бы в своих действиях принципами любви, а если бы такое правительство и возникло, то члены общества, которых прежде считали никчемными и преступными, первыми упали бы на колени, обливаясь слезами раскаяния».

Майк ответил ему цитатой из того же Эмерсона, где говорилось, что правительство — это консервативная сила. Если бы не было таких людей, которые под страхом тюрьмы или, по меньшей мере, преследований все же отваживаются идти вперед, мир не знал бы прогресса.

— А как по-твоему, Сократ был хорошим гражданином? — спросил Монти.

— Да, и это принесло ему смерть, — сказал Майк.

Так Монти и Майк пересказали всю историю борьбы за прогресс, от Платона до наших дней, цитируя по памяти Шелли, Годвина, Толстого, Кропоткина и Маркса, упомянули о переворотах, имевших место в архитектуре, музыке и эстетике, и высказались в защиту «священного права членов организации «Индустриальные рабочие мира» всемерно улучшать условия жизни во всем мире в интересах рабочего класса».

Даже газеты вынуждены были отметить «драматическую силу и красноречие обвиняемых, сумевших всецело завладеть вниманием суда». Судья Бернсайд огласил приговор: обвиняемые были признаны виновными, и суд утвердил решение присяжных. Но, заявил судья, он считает себя вправе высказать свое мнение об обстоятельствах дела. Обвиняемые люди вполне достойные, сказал судья, он не слышал ни одного показания, которое доказывало бы обратное… Им предъявлено обвинение в распространении литературы, за которую они в сущности не могут нести ответственность и содержание которой, как он полагает, они сами бы, по здравом размышлении, осудили.

Динни считал, что в словах судьи есть доля правды. Обвиняемых выпустили на свободу, предупредив, что они должны вести себя смирно, не нарушать порядка и подчиняться законам страны.

Еще до второго референдума Салли убедилась, что Том и Динни были правы. Доводы, которые они приводили, выступая против воинской повинности, подкреплялись всем ходом событий.

Она прочла книгу, разоблачающую махинации с военными займами в интересах финансовых концернов, она читала «Нейшн» и другие запрещенные издания, которые распространяли Эйли и Том. Почему эти газеты и книги запрещены? — спрашивала себя Салли. Ее возмущало, что ей не дозволено читать книги, которые так живо волнуют ее. Если те или иные факты недостоверны или ложны, их можно опровергнуть, а если это правда, — народ должен знать ее. Она, как и множество женщин, чувствовала, что на карту поставлена жизнь их сыновей и мужей, будущее их детей. Кто дал право правительству запрещать взрослым мужчинам и женщинам читать статьи, критикующие методы ведения войны, и слушать чьи бы то ни было высказывания о причинах ее возникновения? Ведь это просто оскорбительно!

Салли казалось, что пылевой ураган — столь частый гость на приисках — закружил ее в своем удушливом, обжигающем вихре и швыряет из стороны в сторону. Сперва она готова была слепо принять за истину каждое слово премьер-министра и соглашалась с Моррисом, что необходимо любой ценой пополнять ряды действующей армии. Но мало-помалу в бесконечных спорах с Томом и Динни она стала слабеть; трения между Моррисом и Томом поколебали ее, а теперь в действиях цензуры и суда она видела прямое издевательство над народом, видела, с какой бессмысленной жестокостью подвергают гонениям противников всеобщей воинской повинности, как, цинично попирая всякую законность, людей преследуют за то, что они отстаивают свои взгляды и излагают их народу.

Дик был ранен и лежал в госпитале, и Салли могла теперь собраться с мыслями. Он написал, что голосовал против воинской повинности и что в его взводе, находящемся во Франции, почти все поступили так же. Среди нас нет таких, писал он, кому жизнь в армии настолько пришлась бы по вкусу, чтобы он поверил, будто ее нужно навязать каждому австралийцу.

«Самым счастливым днем в нашей жизни, — писал Дик, — будет тот день, когда мы вернемся домой и распростимся с армией. Мы уже сыты ею по горло, Салли моя! Хорошо Билли Юзу говорить, что «союзные генералы многому научились» после наступления у Соммы и после Позьера (двадцать тысяч убитых и раненых за месяц!). А у нас почти все считают, что они нам еще должны доказать, что война ведется правильно, прежде чем мы согласимся послать на фронт наших младших братьев. Ребятам не по нутру, что в Англии рядовой солдат не имеет права закусить или выпить в ресторане, где бывают офицеры. Трудно себе представить, насколько эти правила и необходимость поминутно отдавать честь влияют на отношение австралийских солдат к английским военным, которые пользуются гораздо большими правами, чем мы. Скажи папе, что я натяну свои боксерские перчатки и хорошенько погоняю его по двору, если он будет голосовать за воинскую повинность».

Моррис был потрясен письмом Дика, но сказал, что Дик пишет так главным образом под влиянием тревоги за Тома и Дэна. Оба они по роду занятий не подлежали призыву, и Моррис уверял, что закон о воинской повинности их не коснется. Но надо быть готовым ко всему. Число добровольцев все уменьшается, а войну необходимо выиграть.

Моррис не сомневался, что Салли, как и прежде, поможет ему распространять листовки, призывающие голосовать за воинскую повинность.

— Нет, Моррис, — решительно сказала Салли. — Я больше не верю, что воинская повинность пойдет на благо австралийскому народу. Подкрепления ведь посылались. Я больше ни на грош не верю этому правительству.

Глава XXXVII

Как-то вечером Том вернулся домой весь грязный и растрепанный. На лбу — глубокий порез, лицо все в синяках. С ним была Эйли, и она тоже выглядела ничуть не лучше.

— Небольшая потасовка с пьяными солдатами, — небрежно пояснил Том матери и ушел мыться.

Эйли вся дрожала и чуть не плакала.

— Они повалили Тома на землю и начали пинать ногами, — сказала она Салли. — Не знаю, что бы с ним стало, если бы я не подняла крик. Прибежали Барней Райордэн, Петер Лалич и еще два или три рудокопа и отбили Тома. Он выступал на Хэннан-стрит, и эти солдаты весь вечер пытались сорвать митинг, но нас окружали свои люди. Кто-то крикнул: «Эй, ребята, Том Гауг — наш товарищ, и мы хотим послушать, что он нам скажет. А если вам не интересно, — скатертью дорога». Тогда солдаты кинулись на трибуну, и произошла потасовка. Председатель закрыл митинг, и мы с Томом выбрались из толпы. Но трое пошли за нами, и я все время боялась, как бы чего не случилось. Том шел спокойно и сказал мне, чтобы я не вмешивалась, если они задурят. Но разве я могла его оставить?

— Она просто вцепилась в них и вопила, пока не прибежали Барней, Тед Ли и еще кто-то из наших, — сказал Том, входя в комнату. — Ей тоже здорово досталось от этих хулиганов.

— Как вы себя чувствуете, Эйли? — с тревогой спросила Салли. — А ты, сынок?

Она вышла и принесла таз с водой, чтобы обмыть Тому разбитый лоб.

— Ничего, мама, немножко пошатывает, да ты не беспокойся, — сказал Том, стараясь преодолеть головокружение. — Хуже всего был удар в пах. Меня так и скрючило.

Салли была потрясена и перепугана. Стало быть, Том прав, когда говорит: война — войне. Том борется за интересы рабочего класса, против введения воинской повинности, а с ним обращаются, как с врагом народа и родины. Она думала было послать за врачом, но Том и слышать об этом не хотел.

— Высплюсь и завтра буду совсем здоров, — сказал он.

Том пошел к себе, но на пороге обернулся и с застенчивой улыбкой посмотрел на Эйли.

— Спасибо, товарищ, — сказал он мягко. — Она замечательная девочка, правда, мама? Оставь ее у нас ночевать, ладно?

Когда Том вышел, Эйли расплакалась.

— Это было ужасно, миссис Гауг, — всхлипывала она. — Я думала. Тома убьют. Это не солдаты, а просто какие-то хулиганы в солдатской форме. И они не с приисков. Они пришли с сержантом-вербовщиком и нарочно старались затеять драку, чтобы наших перехватали.

— Уж лучше бы Том сидел в тюрьме, если все равно этого не миновать, — хмуро сказала Салли.

На другое утро Том не мог пошевельнуться — каждое движение причиняло ему острую боль, и он мочился кровью. Салли послала за врачом. Он сказал, что у Тома внутреннее кровоизлияние. Несколько дней полного покоя могут поправить дело. Если понадобится, он сделает просвечивание и положит Тома в больницу.

Тома злило и раздражало это лежание в постели; но к концу недели кровотечение прекратилось, и он заявил, что здоров как бык и без всяких разговоров выходит на работу.

Салли знала, что он еще не здоров — не настолько здоров, чтобы работать под землей. Его еще мучили боли в спине и в отшибленных почках. Однако Том начал работать. И не только на руднике, но и в Комитете борьбы против введения воинской повинности.

— Я тоже солдат, мама, — сказал он. — Я служу народу и не могу бездельничать.

Эйли по-прежнему занималась своим делом: распространяла листовки и даже выступала вместо Тома на уличных митингах, пока он был прикован к постели.

Мужество этой девушки поражало Салли.

— О господи! — говорила она. — Ну как можете вы, такая молоденькая, заставить людей думать и действовать по-вашему?

— Право, не знаю, — просто отвечала Эйли. — Но почему не попытаться? Раз больше некому говорить людям то, что они должны знать, так нужно хоть мне постараться это сделать. Я должна делать, что могу, раз больше некому.

Это был незаметный, неблагодарный труд человека, идущего против течения. Ни цветов, ни пышных речей не приходилось ждать в награду. Проработав весь день, Эйли сидела потом полночи за машинкой, размножая отчеты о выступлениях агитаторов в Восточных штатах, а на рассвете обходила улицы и забрасывала эти отчеты и нелегальные листовки за садовые ограды. Трудная задача, которую взяла на себя Эйли, ничуть не была похожа на то, что Эми называла своей деятельностью в помощь фронту, — Салли хорошо понимала это. Эми хвасталась, как она весело проводит время: повсюду — и на танцах и на пляже — ее окружает целая свита офицеров и моряков. Ей расточают комплименты, ее появление встречают аплодисментами и восторженными приветствиями, ее все знают — ведь она организовала столько патриотических концертов!

Конечно, Том и Эйли — фанатики, говорила себе Салли. Но она не могла не восхищаться их фанатизмом. Одержимые одной идеей — служения рабочему классу, — они готовы были пожертвовать ради нее всем, даже своей любовью друг к другу.

Салли не сомневалась, что Том любит Эйли. С того памятного вечера, когда его избили пьяные хулиганы, в его глазах при встрече с Эйли появлялось новое выражение — нежность и симпатия. Эйли ног под собой не чувствовала от радости.

— Том теперь каждый вечер целует меня на прощанье, — рассказывала она Салли. — А иногда обнимет и скажет: «Моя дорогая, моя любимая девочка!»

— Я очень рада, Эйли, — отвечала Салли. — Надеюсь, вы скоро поженитесь и будете счастливы.

— Мы еще не говорили об этом, — поспешно сказала Эйли. — Может быть. Том и захочет жениться на мне, но только после войны. Он мне сказал как-то: «Мы не имеем права думать о себе, Эйли, пока все это не кончится».

— Вздор какой! — воскликнула Салли.

— Нет, вы не правы, — упрямо возразила Эйли. — Я согласна с Томом. Сейчас столько дела, а много ли таких, кто поддерживает рабочих в их борьбе против воинской повинности, против несправедливости и угнетения? Я люблю Тома, и мне бесконечно радостно знать, что и он любит меня. Но мы не можем бросить на произвол судьбы товарищей, которые сидят по тюрьмам или сражаются на фронте, только потому, что нам хочется быть счастливыми вдвоем.

— Мы, кажется, не на митинге, — сердито сказала Салли.

— О господи, я, должно быть, и вправду стала завзятым оратором… — засмеялась Эйли.

Она была такая простая и милая, что Салли положительно не могла не полюбить эту девушку; но она видела, что Эйли и Том живут и думают не так, как все, а ей хотелось, чтобы они больше походили на обыкновенных людей. Казалось, вся их жизнь состоит в кипучей напряженной деятельности в различных комитетах; Салли жаловалась, что они готовы отказаться от чего угодно ради того, чтобы пойти на многолюдный митинг или посидеть вместе за учебниками по политэкономии и истории рабочего движения.

Правда, они чувствовали удовлетворение, видя, что не зря вложили столько энергии в кампанию против введения всеобщей воинской повинности. После провала второго референдума даже те, кто голосовал за обязательную службу в экспедиционных войсках, стали говорить: «Ничего не поделаешь, приходится снимать шляпу перед противниками воинской повинности. Ведь это они спасли Австралию от чрезвычайных законов, которые совсем ни к чему в нынешних и без того тяжелых условиях!» И в самом деле, война шла своим чередом, и набор новобранцев продолжался таким темпом, что добровольная система пополнения армии вполне оправдывала себя.

И все-таки молодежь, парящая в небесах, подобно Эйли и Тому, бывает по-своему вознаграждена, убеждала себя Салли. Они смотрят на звезды и не страдают от грязи у себя под ногами. Их забрасывают тухлыми яйцами, оскорбляют, избивают — и все это не действует на них. Они готовы работать до потери сил во имя своих идей и будут счастливы, если их труды пойдут на пользу каким-то неведомым людям, которых они называют «рабочие» или «мировой пролетариат». Конечно, период борьбы против введения закона о воинской повинности был тяжелым временем для Тома и Эйли. Но, в конце концов, они могут быть довольны — ведь их взяла. А теперь еще и революция в России. Это тоже для них праздник. У Тома такой гордый вид, словно это он ее совершил. Салли давно не видела его таким сияющим и оживленным, как в тот вечер, когда они с Эйли зашли сообщить ей эту новость.

Том услыхал, что в России произошла революция, когда поднялся наверх по окончании работы. В кабачках только об этом и говорили; люди весело чокались, пели «Красное знамя» и «Вечное братство». У всех было такое чувство, что рабочие должны отпраздновать эту победу и хотя война, быть может, и протянется еще немного, однако конец ее уже не за горами.

Том прочел телеграммы, выставленные в окне редакции газеты, но никаких подробностей о революции узнать ему не удалось. Он пошел в кабачок «Прибежище», где работала Эйли. В эти обеденные часы она бывала очень занята — в кабачке было полно рабочих. Но Эйли уже слышала новость и, принимая заказы, летала от столика к столику, чуть не приплясывая от радости. Она разносила тяжелые подносы так, словно они были легче перышка, и, сияя улыбкой, говорила каждому:

— До чего же замечательно, правда? До чего чудесно!

Увидев Тома, она лишь стиснула ему руку, повторяя снова и снова: «До чего же это чудесно!»

Том сел обедать за один из ее столиков, чтобы, как только она кончит работу, пойти вместе домой.

Когда они шагали по пыльной дороге, золотые лучи заходящего солнца вдруг прорвались сквозь тучи, заволакивавшие небо. Том и Эйли видели, что надвигается гроза, но сейчас для них весь мир был озарен сиянием.

— Если бы Надя знала… — прошептала Эйли.

— Я тоже думал об этом, — сказал Том.

Казалось, произошло невероятное чудо — свершилось то, о чем они мечтали, с трудом веря, что эта мечта может сбыться. Но она сбылась! Именно за это боролась когда-то Надя в далекой стране, о которой ома столько им рассказывала. Сейчас для них достаточно было уже и того, что царизм свергнут. Они верили — сделан первый шаг к достижению той цели, к которой стремилась Надя; верили, что русские рабочие, освободившись от векового гнета, создадут новый общественный строй.

Морриса же все это ничуть не трогало. Для него имело значение лишь то, что положение на западном фронте изменилось, наступление союзников во Фландрии захлебывается.

Письма Дэна были как дуновение свежего ветерка в эти смутные месяцы, когда Моррис и Том рычали друг на друга, как только речь заходила о воинской повинности, о войне, о русской революции. Дыханием зеленого, мирного юга веяло на Салли, когда она читала горделивые рассказы Дэна о том, скольких они доят коров, сколько делают масла, и о том, что его бычки были проданы на рынке по самой высокой цене. Живут же где-то люди здоровой и полезной жизнью! А рассказы Дэна о его беседах с Чарли, о том, как он помогает Чарли, о поездках к Чарли в «Три ручья» навели ее на некоторые размышления и догадки, которым потом она нашла подтверждение в письме Фанни. Сестра писала ей, что Чарлот Мак-Лин — дочь их ближайшего соседа. Оба ее брата в армии, и она теперь ведет все хозяйство в «Трех ручьях». Когда юноши уходили на фронт, отец думал, что сумеет справиться с помощью своего гуртовщика-метиса, но ревматизм совсем скрутил его, и Чарлот засучив рукава взялась за дело.

«У них с Дэном много общего, — писала Фанни, — и они отлично ладят друг с другом, хотя со стороны может показаться, что они вечно ссорятся или, по их выражению, «цапаются». Чарлот сперва смотрела на Дэна несколько свысока и обращалась с ним как с желторотым птенцом. Но теперь Дэнис часто помогает ей и со скотом и в разных других делах, так что не удивляйся, дорогая, если тут дело не обойдется без сердечного увлечения.

Правду сказать, мы с Фил думаем, что на свете не сыщешь девушки, которая могла бы не влюбиться в Дэниса. Он такой милый мальчик, такой веселый и жизнерадостный, всегда что-то насвистывает или напевает. Не знаю, что бы мы без него делали. В сущности, он теперь всем у нас заправляет; правда, сперва мы немного побаивались дать мальчику полную волю, но все же как-то раз позволили ему купить для нас породистого скота на чрезвычайно большую сумму и остались очень довольны. И мы только рады, что нам больше не нужно выходить из дому во всякую погоду».

Из писем Дэна Салли поняла, что во время кампании за введение всеобщей воинской повинности он был немного сбит с толку и даже подумывал, не должен ли записаться добровольцем. «Я старался разобраться в этом как следует, мама, — писал Дэн. — Но ты помнишь, что говорил Лал: «Снабжение продовольствием должно быть на высоте. Ты в Ворринапе будешь делать такое же нужное дело, как если бы ты служил в армии». К тому же Чарли говорит, что тетя Фэн и тетя Фил теперь не справятся без меня, и она сама тоже не справится — я ведь помогаю ей загонять и клеймить скот и отвожу ее бидоны со сливками на завод вместе с нашими. «Ты работаешь в Ворринапе за двоих, а то и за троих мужчин, — говорит мне Чарли. — Не можешь же ты так вот бросить все и уйти в армию…»

Я и сам вижу, что не могу, — писал в заключение Дэн. — Но только иногда мне кажется, что нечестно это — сидеть тут. Как подумаешь о Лале, о том, как туго приходится Дику… да и Тому тоже».

— Вы не можете меня осуждать за то, что я хочу уберечь Дэна от армии, — запальчиво воскликнула Салли, прочитав это письмо Моррису и Динни.

— Я и сам благодарю бога за Чарли и Ворринап, — признался Моррис.

Глава XXXVIII

Ракета, взлетевшая высоко в ночное небо, принесла жителям приисков добрую весть. Мир! — возвестила она и падучей звездой вновь канула во тьму.

Салли увидела ракету в тот вечер, когда слухи о подписании перемирия уже несколько часов подряд передавались из уст в уста. Для Салли это слово — мир — было словно дождь после долгого засушливого лета. Напряжение и тревога сменились безмерным облегчением и невыразимой усталостью — казалось, уже не было сил даже радоваться. Всем своим существом она ощущала молчание, воцарившееся над далекими полями сражений, где еще так недавно грохотали орудия, а теперь земля отдыхала после промчавшейся над нею яростной бури.

Дик вернется домой! Это так хорошо, что даже не верится! В последнем письме он писал, что рана его зажила и недели через две-три его должны отправить во Францию. Но теперь ему больше уже не придется воевать! Сердце Салли трепетало от счастья при мысли об этом. Она знала, что испытывают сейчас многие и многие женщины, чьи сыновья, братья, возлюбленные и мужья скоро вернутся домой. Но она не могла забыть и о том, что испытывают те, кто никогда больше не увидит своих близких. И скорбь о Лале вспыхнула в ней с новой силой.

Наутро все гудки на рудниках неистово заливались. Рабочие привязали их, чтобы они гудели не смолкая, а сами, оставив работу, вышли из шахт и присоединились ко всеобщему ликованию. Вскоре весь город заполнился шумными толпами: мужчины, женщины, юноши и девушки высыпали на улицы, пели, плясали и веселились вовсю. Незнакомые люди обнимали и целовали друг друга.

Никогда еще прииски не видели такого бурного веселья. На каждом доме развевались флаги. В кабачках пиво лилось рекой и стоял оглушительный гомон. Так продолжалось весь день и всю ночь, пока усталость не начала валить людей с ног. Что же это такое? — недоумевала Салли. Быть может, так проявляется какая-то первобытная жажда жизни — инстинкт, столь же безотчетный, как и та истерия, что владела людьми в первые дни войны? Означает ли это всеобщее ликование, что народ узнал цену миру и сумеет сохранить его? Или это торжество — просто предлог, чтобы забыться после всех тягот войны и пошуметь, повеселиться вволю?

Моррис не пожелал принять участие в празднествах. Он был доволен тем, что перемирие подписано и союзники победили, но он не мог веселиться, когда Лала не было в живых. Такой ценой заплатил он, Моррис, за победу и мир. А Салли слишком глубоко и благоговейно радовалась наступлению мира, чтобы присоединиться к разнузданному веселью, кипевшему на улицах. Заходили друзья и соседи, рассказывали о том, что творится в городе, потешались над разными забавными случаями. Мари, Динни, Тому и Эйли — каждому было что рассказать о веселом безумстве, охватившем всех. Это был великий день для Калгурли и Боулдера.

Прошла неделя-другая, и как-то вечером Салли увидела рослого парня в форме десятого полка легкой кавалерии; солдат толкнул калитку сада и зашагал по дорожке к дому; от волнения у Салли потемнело в глазах.

В сумерках ей показалось на миг, что это Лал, и она, вся дрожа, ухватилась за перила. Но крепкой широкоплечей фигуре, которая приближалась к ней, не хватало небрежной, чуть вразвалку походки Лала… Когда солдат подошел совсем близко и Салли могла уже рассмотреть его худощавое, суровое, бронзовое от загара лицо, она узнала Перти Моллоя — его добрые карие глаза так напоминали глаза матери. Он был теперь сержант и награжден за отвагу. Об этом говорила узкая алая ленточка на его потрепанной форме. Но в ту минуту, когда глаза Перти встретились с глазами Салли, он думал только о том, что привело его сюда. Он думал о Лале — поняла она, когда он крепко сжал ее руку.

— Я был с Лалом, миссис Гауг, — сказал он. — Я подумал, может, вы захотите узнать, как это случилось.

Притащился Моррис, и в прохладе вечера, наполненной густым, пряным ароматом вьюнка, они втроем сидели на веранде, и Перти Моллой рассказывал.

— Мы с Лалом были на Галлиполи, пока на высоте Уокера нас не подкосило обоих, — сказал он. — Как только Лал вышел из госпиталя, его произвели в офицеры, и он чего только не делал, чтобы попасть обратно в полк, но нас прежде направили в лагерь для переформирования и подготовки. Немного погодя я тоже получил нашивки — думаю, потому, что Лал замолвил за меня доброе слово. Ей-богу, приятно было знать, что я буду служить под командой Лала: вместе оно куда легче.

Ребята были настроены бодро, радовались, что могут снова сесть на коней и дышать полной грудью, хотя и нелегко было продвигаться в такую жару по песку. И все же Палестина — хорошая страна: то видишь старого араба, плетущегося за деревянным плугом, то едешь полями ячменя или оливковыми рощами, иногда проезжаешь деревню бедуинов или пересекаешь вади — это вроде высохшего русла ручья.

Нам казалось, что мы расквитались за Галлиполи в сражениях под Бир-Гамисах, Эль-Ариш и Рафой, но бои под Газой оказались делом потруднее. Газа — старый город у подножия высокого холма. Холм называется Али-Мунтар; все склоны его были покрыты кактусовыми изгородями и перерыты траншеями, и, по словам наших разведчиков, укреплен он был не хуже Гибралтара.

Ночью перед нашим выступлением из Джеммы — это было накануне второго сражения под Газой — мы славно потолковали с Лалом. На рассвете артиллерия должна была в течение часа обстреливать Али-Мунтар и оборонительные укрепления Газы, а потом три пехотные дивизии Восточной группы — пятьдесят вторая, пятьдесят третья и пятьдесят четвертая — должны были идти в наступление и занять позиции противника. Имперской конной дивизии и третьей бригаде легкой кавалерии, в том числе и нашему полку, было поручено атаковать южные редуты противника, занять их и держаться, чтобы не пропустить к туркам подкреплений.

Мы подъехали к вади и спешились; лошадей оставили в вади, а сами в ожидании рассвета забрались в ячмень. Ячмень был не выше фута и не мог служить хорошим укрытием, а турецкие снайперы открыли огонь. Потом по ту сторону Газы загрохотали орудия — этот час показался мне целой вечностью, миссис Гауг. Мы попали под хороший пулеметный душ, и нам ничего не оставалось, как лежать не шевелясь, пока не пришел приказ о наступлении. Бог ты мой, видели бы вы, как вскочили ребята, когда был дан сигнал! Первый аванпост мы взяли еще среди бела дня и двинулись дальше; захватили высоту, и тут турки стали палить по нас из чего попало — прямо засыпали снарядами, шрапнелью, бомбами. Я увидел Лала в самой гуще. Людей так и косило вокруг него.

Мы выкурили турок из нескольких неглубоких траншей и одиночных окопчиков и находились уже на расстоянии примерно тысячи двухсот ярдов от позиции, которую надо было занять. Между нашей высотой и турецкими укреплениями тянулась полоса голой земли, которую пересекал вади. Турки пристрелялись к высоте и решили стереть нас с лица земли. Мы попали в мешок. Слышали бы вы, как грохотала артиллерия за Али-Мунтаром! Весь день нам пришлось проторчать на этой высоте. Если бы к нам подтащили хоть часть пушек, мы, пожалуй, разделались бы с турками. Но наши гочкисы и пулеметы до них не доставали. А тут турки получили прорву подкреплений, и к наступлению темноты нам было приказано отойти.

Я стал искать глазами Лала. Во время боя мы потеряли друг друга из виду. Кто-то сказал мне, что он убит и лежит впереди, у подножия холма. Я должен был сам убедиться в этом и, когда стемнело, пополз туда. Лал уже истек кровью, когда я его нашел, но он узнал меня. «Это ты, старина, — сказал он. — Поддайте жару, «тигры»!» Нашим футболистам приятно будет услышать, что он вспомнил про свою команду. Я стал во все горло звать носилки. Турки вели себя прилично, в наших санитаров не стреляли. Я сделал для Лала все, что мог… но было уже поздно.

— Спасибо, Перти, — промолвила Салли.

— Больше он ничего не сказал? — спросил Моррис.

— Его последние слова были: «Поцелуй за меня маму… и папу, а также ребят», — секунду помедлив, сказал Перти.

Салли поняла, что он солгал: Лал уже не мог тогда думать ни о чем — он сознавал лишь, что его товарищ и земляк здесь, рядом. Она знала: Перти трудно выразить словами свое чувство к Лалу. Но то, что он сделал, говорило сильнее всяких слов.

— Как-то не так она велась, эта вторая битва под Газой, — продолжал сержант Моллой. — То же было и на высоте Уокера. Самая кровавая бойня за всю кампанию. Я разговаривал тут на днях с полковником де Морфэ — он говорит, что план кампании был составлен спьяну. У турок разведка была поставлена куда лучше, чем у нас. Нам это обошлось в пятнадцать тысяч убитых, раненых и пропавших без вести. Кое-кого сместили в верховном командовании, и когда назначили Алленби, дело пошло по-иному. Все стало как-то организованнее — это чувствовалось во всем. Мы разгромили турок под Биршеба, отбросили их у Хейры и Тель-Эс-Шериа и разнесли к черту под Газой. Ну, остальное вы знаете — Иерусалим, Галилея, Иорданская долина и Дамаск. В Иорданской долине меня свалила малярия, и я не участвовал в последних операциях нашего полка под Дамаском. Ребята говорят, что я, должно быть, живуч как кошка, если уцелел после всего этого. Но я бы отдал большую половину жизни, миссис Гауг, чтоб только Лал был с нами у финиша! Бог ты мой, — добавил он, и голос его дрогнул, — в какие только переделки мы с ним не попадали! Да разве найдешь другого такого парня, как Лал! Ребята готовы были для него на все. Он всегда умел поднять их дух: сам брался за лопату, когда рыли окопы, шутил и всячески нас подбадривал, если приходилось туго. Я лишился лучшего друга, когда Лал погиб под Газой…

Том и Эйли отпраздновали заключение мира по-своему. Они скромно справили свадьбу — зарегистрировались в мэрии. Динни и Салли были свидетелями. Салли испекла им пирог; вечером к чаю собрались отец и мать Эйли, Марк, Эми и несколько друзей Тома — Барней Райордэн, Тони Маттина и Петер Лалич. Даница, дочь старика Петера, была подругой невесты. Еще детьми они вместе играли в Куррайонге и теперь служили в одном кабачке. Тони ухаживал за Даницей. Так что в общем, сказала Салли, свадьбу справили очень мило.

Моррис и Том забыли свои споры о воинской повинности. После посещения сержанта Моллоя Моррис снова впал в мрачное оцепенение, как в свое время после возвращения из тюрьмы. Пока шла борьба вокруг законопроекта о воинской повинности, он несколько оживился и упорно отстаивал свои взгляды; но со смертью Лала и с окончанием войны он уже, как видно, утратил всякий интерес к жизни. Он не жил, а как-то тупо влачил существование, и, казалось, каждое слово, каждое движение стоили ему огромных усилий.

Врач сказал, что у него сердце пошаливает и он не должен переутомляться. У Морриса уже не раз бывали сердечные припадки и приступы внезапной слабости с тех пор, как работа под землей подорвала его силы. Салли понимала, что события последних лет — арест и тюрьма, война и смерть Лала — были слишком сильными потрясениями для его больного сердца. И в эти дни, когда он, безучастный ко всему и словно полумертвый, сидел в своем кресле на веранде, она была очень нежна и ласкова с ним. Нередко Моррис так и засыпал, сидя в кресле, и когда однажды, заснув, он больше не проснулся, это ни для кого не явилось неожиданностью.

В последнее время Динни всегда помогал Моррису одеваться и передвигаться по дому. Услыхав отчаянный крик Салли, он тотчас выбежал на веранду. Но Моррис был уже мертв. Динни сказал, что помочь ему ничем нельзя. Салли опустилась на колени подле отяжелевшего, неподвижного тела и заплакала. В эту минуту она оплакивала не только Морриса, но и всю их совместную жизнь, в которой было столько разочарований и горя.

Глава XXXIX

В честь возвратившихся солдат устраивали вечера и танцы, их угощали в кабачках, политические заправилы обещали им и землю, и дома, и работу, оборотистые мошенники надували их, соблазняя возможностью легкого заработка, а предприниматели, связанные обещаниями, данными до войны, принимали их на прежнюю работу. Но скоро эти «благожелатели» заговорили о том, что с переходом промышленности на рельсы мирной экономики, то есть с переходом на производство менее доходной продукции, возникла необходимость сократить расходы, а солдаты-де плохие работники, им не хватает прилежания и исполнительности. «Многие из них вернулись с войны настоящими развалинами и психопатами, — заявляли эти «патриоты». — Они просто ни на что не годны, а воображают, будто мы еще должны делать им всяческие поблажки. Ведь они способны в любую минуту бросить работу и уйти, хлопнув дверью».

Первоначальные восторги по адресу возвратившихся солдат сильно поостыли к тому времени, когда вернулся Дик.

Салли едва узнала его. Он очень постарел, исхудалое лицо прорезали морщины, в темных глазах застыли боль и ужас, которые он пытался скрыть от тревожного взгляда матери, улыбаясь ей своей нежной, чуть лукавой улыбкой и, как всегда, пытаясь шутить.

В нем не осталось и следа от того красивого беззаботного Дика Гауга, который несколько лет назад женился на Эми Брайрли. Он ходил теперь, еле передвигая ноги в тяжелых солдатских сапогах, и так сутулился, словно привычка укрываться в окопах и таскать солдатское снаряжение вошла в его плоть и кровь. Голос у него огрубел, стал хриплым.

— Что ж, я все-таки уцелел, Салли моя! — сказал он небрежным тоном.

— Это самое главное, родной мой, — сияя от счастья, отвечала Салли.

— Не уверен, что Эми тоже так думает. — Дик говорил слегка запинаясь, точно не был уверен, что и как сказать. — Для нее, знаешь ли, было большим ударом увидеть меня таким потрепанным… Она-то ждала «раненого героя».

— Я думаю, на первых порах вам обоим трудновато будет снова войти в колею и привыкнуть к простой, будничной жизни, — поспешила заметить Салли.

— Ты не представляешь себе, как я мечтал именно о такой вот простой, будничной жизни, — устало сказал Дик. — Я думал, что она уже никогда не вернется. Это кажется совершенно невозможным, когда со всех сторон рвутся снаряды и каждый день кого-нибудь из друзей разносит в клочья. Мне до сих пор еще не верится, что я дома и все позади. До чего же хорошо в нашем маленьком домике с Эми и малышом — в раю и то, должно быть, во сто крат хуже.

Прежде чем приехать повидаться с матерью, Дик провел несколько дней с Эми в Котсло. Эми хотела, чтобы он вернулся туда и пожил еще некоторое время с ней на побережье. Но Дику не терпелось выяснить, возьмут ли его на прежнее место, и приняться за работу, как только его демобилизуют.

— Не по душе мне вся эта публика, которая вертится вокруг Эми, — с какой-то кривой усмешкой сказал он Салли. — Они, кажется, даже огорчены, что война кончилась. Только и говорят о том, как они тогда роскошно проводили время.

Сын удивил Дика и привел в восторг. Дик привез Билли с собой, и они поселились у Салли на то время, пока Эми найдет, кому сдать дачу на побережье.

— Чудный парень, правда? — восклицал Дик. — Я и забыл, что детишки так быстро растут. Билли ко мне сразу привязался. Не думал я, что это так приятно, когда тебя называют папой.

Эми ожидали к концу недели, поэтому Дик отправился в Маллингар и отпер дом. Он хотел проветрить комнаты и все прибрать к ее приезду.

С возвращением на Боулдер-Риф получилась заминка. Работу Дика выполняли двое молодых служащих, и дирекция, как бы в виде одолжения, подыскивала теперь для него другое место. Дику хотелось только одного — вернуться к нормальному образу жизни, но оказалось, что бывшим солдатам не так-то легко войти в прежнюю колею. На предприятиях шли сокращения. Сотням солдат пришлось убедиться, что хозяева и думать забыли про свои обещания новобранцам; планы обеспечить работой всех возвратившихся на родину провалились. Работы для демобилизованных не хватало.

Получив работу, Дик считал, что ему очень повезло. Уходя по утрам из дому в дешевеньком, плохо сшитом костюме — из тех, что были выпущены специально для демобилизованных, — он, казалось, был так же полон энергии, как и в тот день, когда впервые пошел на рудник.

Нелегко Дику, думала Салли, привыкать к тому, что кое-кто стал смотреть на него свысока, — ведь он работал теперь в плавильной; нелегко приспособиться и к тому домашнему укладу и светскому образу жизни, какие нравятся Эми. Дик не мог примириться с тем, что в годы войны люди жили здесь так, точно ничего не произошло.

В лавках было вдоволь фруктов и овощей, мяса и бакалейных товаров; все так же пестры и легкомысленны были женские наряды. На улицах кишела смеющаяся, говорливая толпа. Люди заполняли кабачки и рестораны, кинотеатры, поезда и трамваи, как будто каждый день — это праздник, как будто война не оставила никаких последствий, которых нельзя скинуть со счета, как будто нет ни безработицы, ни госпиталей, наполненных истерзанными, страдающими существами, слепыми, изувеченными, хворыми и потерявшими рассудок, но все же цепляющимися за жизнь.

Война ничего не изменила в жизни обывателя, говорил Дик. И Салли соглашалась с ним. Об этом свидетельствовал и девиз дельцов — «дела прежде всего» — и та «увлекательная» жизнь, какую вели во время войны девушки и молодые женщины вроде Эми и о которой они хвастливо вспоминали теперь. Были люди, откровенно жалевшие, что война кончилась, — к числу их принадлежали биржевики и спекулянты, разбогатевшие на военном займе и на поставках государству продовольствия, обмундирования, строительных материалов, боеприпасов и всего прочего, в чем нуждалась армия.

Железная дорога, соединившая восток Австралии с западом, была достроена, и сотни людей, получив расчет, хлынули на прииски. Они слонялись здесь в поисках работы, пытали счастья, отправляясь на разведку золота, и вскоре оказывались без гроша в кармане и не знали, как им выбраться с приисков. Вернувшиеся домой солдаты возмущались наплывом приезжих и иностранцев, которые во время войны заняли их места.

Демобилизованные пополняли армию безработных. Разочарованные и отчаявшиеся, они искали выхода из создавшегося тяжелого положения и видели его только в одном: добиться, чтобы им оказывали предпочтение на рудниках и вообще при найме на любую работу. Это должно было привести к увольнению иностранных рабочих. Том говорил, что профсоюз горняков не допустит дискриминации рабочих по расовому признаку, не согласится ни с какими мерами, которые могут ослабить профсоюзы. На работу в первую очередь должны принимать членов профсоюза — таков был ответ организации на разговоры о том, что иностранные рабочие пришли на готовое, что они не участвовали в борьбе австралийских горняков за повышение заработной платы и улучшение условий труда.

Дик от души сочувствовал демобилизованным, но он разделял и точку зрения Тома: демобилизованные, в какой бы отрасли промышленности они ни работали, должны опираться только на профсоюз. Рабочие — члены профсоюза и демобилизованные — должны объединиться, чтобы встретить надвигающийся кризис.

У Дика было неприятное ощущение, что его снова взяли на рудник, лишь уступая общественному мнению, и в ближайшее время постараются под любым предлогом избавиться. Месяц спустя записка, вложенная в конверт с жалованьем, известила Дика, что в связи с сокращением производства возникла необходимость уменьшить расходы и сократить штаты, а посему компания доводит до сведения мистера Гауга, что с начала нового года она вынуждена будет, к сожалению, отказаться от его услуг.

Не теряя времени. Дик попытался устроиться на другом руднике. Но везде было одно и то же: у горнопромышленников Золотой Мили не было работы для несчетного множества демобилизованных, искавших место металлурга или конторского служащего, механика или рудокопа.

Забастовка на лесоразработках прервала регулярный подвоз топлива к рудникам, и они закрылись. Тысячи людей остались без работы, и это еще больше обострило отношения между рабочими, членами профсоюза, иностранными рабочими и демобилизованными.

Дик выглядел совсем больным и подавленным все эти месяцы, пока был без работы. Эми хотела, чтобы он уехал и попытался найти работу где-нибудь в другом городе. С тех пор как кончилась война, она вечно была всем недовольна и не находила себе места. Она твердила, что ненавидит Калгурли, ненавидит унылую и однообразную жизнь на приисках. Да и Дик, говорила она, стал совсем другим.

Она никогда не думала, что Дик может так измениться, жаловалась она Салли. Он всегда был такой милый и добрый со всеми. А теперь стал нервный, раздражительный, бывает даже просто груб с некоторыми ее друзьями, не позволяет ей приглашать их к себе и ходить с ними на танцы.

— Просто Дик расстроен тем, что остался без работы и ему приходится рассчитывать каждый грош, — успокаивала ее Салли.

— Пусть так, — капризно отвечала Эми. — Все равно нечего превращаться в какое-то пугало и нагонять на всех тоску своим угрюмым видом. Нет, прежде он был совсем другой.

— Да, до войны, — сказала Салли с горечью; она-то понимала, что сделала с Диком война. — Как ты можешь ожидать от него прежней веселости и беззаботности?

— Другие же не изменились так, — упрямо отвечала Эми. Она считала себя обиженной, и ее хорошенькое личико стало злым и плаксивым. — Недавно вечером я встретила в «Паласе» полковника де Морфэ. Он лишился глаза, но война не сломила его, как Дика.

Она помолчала минуту, потом прибавила как бы между прочим:

— Дик страшно разозлился на меня за то, что в субботу вечером я там обедала с Пэдди Кеваном. Конечно, Пэдди пригласил нас обоих, но Дик, видите ли, не пожелал пойти. Ну, а я не могла отказаться — ведь раньше я столько раз обедала с ним, не могу же я теперь послать Пэдди к черту только потому, что Дик вернулся. И потом я хотела попросить его, чтобы он как-нибудь помог Дику устроиться.

— Эми! — охнула Салли.

— А почему бы и нет? — вызывающе спросила Эми. — Он обещал сделать что-нибудь.

— Да разве можно быть такой наивной? — с досадой и горечью воскликнула Салли. — Неужели ты не понимаешь, что уж кто-кто, а Пэдди Кеван ничего не сделает, чтобы помочь Дику! Думаешь, он простил тебе, что ты вышла замуж за Дика?

Гримаса раздражения исказила лицо Эми.

— Надоело мне это до смерти! — крикнула она. — Мама вечно зудит все об одном и том же. Пэдди вовсе и не ухаживает за мной. Он просто хочет, чтобы мы были друзьями.

— Вот как?

Салли сказала это таким тоном, что Эми передернуло.

— Пэдди клянется, что он не имел никакого отношения к той истории с краденым золотом, когда арестовали мистера Гауга и Тома, — с жаром продолжала Эми. — Хотя, конечно, вы никогда этому не поверите, говорит он.

— Пэдди опаснее всего, когда он врет, — спокойно сказала Салли.

Она обрадовалась, узнав вскоре после этого разговора, что Пэдди уехал в Восточные штаты. Теперь он собирался жить преимущественно в Мельбурне; у него был великолепный дом в Тураке и другой в Македонии — об этом Фриско рассказал Мари. Жена у Пэдди — тихая, довольно некрасивая и очень набожная женщина, гораздо старше него. Пэдди женился на ней ради денег, которые были вложены в пивоваренное предприятие. У нее две дочери, близняшки. Отношения с женой у Пэдди сложились как будто бы неплохие, хотя он и разочарован тем, что миссис Кеван пока не выполнила свой долг — не подарила ему сына.

По словам Фриско, Пэдди нажил уйму денег во время войны. Он вложил полмиллиона в военный заем, подарил боевой самолет Королевскому воздушному флоту и пожертвовал несколько тысяч фунтов стерлингов на различные «патриотические» нужды. Правительство обязано ему ценным советом по части реорганизации металлургической промышленности, в которой к началу войны господствовал германский капитал. Пэдди уж конечно рассчитывает кое-что получить за это. По мнению полковника де Морфэ, Пэдди Кеван никогда не стал бы зря стараться и сорить деньгами.

Фриско пришел повидать Динни, после того как был опубликован новогодний список награждений.

— Сэр Патрик Кеван! — хохотал он громко и заразительно, совсем как в былые времена. — Я так и знал, что Пэдди готовит нам какой-нибудь сюрприз. Вот что значит быть пламенным патриотом и филантропом, а, Динни?

Финансовые дела самого Фриско были изрядно запутаны. Он рассказал Динни, что пострадал во время войны, да к тому же Пэдди ухитрился вытеснить его из крупного предприятия, в котором они были компаньонами. Их тяжба должна была разбираться в суде, и Фриско надеялся, что ему удастся посадить сэра Патрика Кевана на мель, когда станут известны обстоятельства дела.

— Пэдди совсем не так твердо стоит на ногах. Придется ему выложить тысчонку-другую, — торжествовал Фриско.

— Когда надо выкрутиться из трудного положения, тут Пэдди стоит на ногах не хуже сороконожки, — предостерег его Динни.

— Знаю, знаю, — уверенно и самодовольно отозвался Фриско, с улыбкой поглядывая на Салли. — Но на этот раз он мне попался.

В тот день Салли впервые увидела Фриско с черной повязкой на глазу, и сердце ее сжалось. Он все еще был в мундире и хотя немного постарел и обрюзг, но держался все с той же бесшабашностью и небрежным изяществом, которые были ей так хорошо знакомы. И тем не менее, подумала Салли, бои на Галлиполи и в Палестине наложили свой отпечаток и на него. Смуглое лицо его, от носа к углам рта, прорезали глубокие морщины. В плотно сжатых губах появилась какая-то суровость. Усы поредели.

Салли знала, что Фриско пришел повидаться не столько с Динни, сколько с нею. Впрочем, когда ему не везло, он всегда являлся потолковать с Динни и с Моррисом, рассчитывая получить от старых приятелей немного дружбы и тепла в то время, как все другие холодно отворачивались от него. Жена бросила его, и несколько месяцев назад он развелся с нею.

Когда Салли провожала его до калитки, он сказал ей немного резко, но с оттенком прежней веселой насмешки:

— Только не вздумайте жалеть меня, Салли. Возможно, война и подкосила меня. Все остальное казалось мне таким ничтожным, когда я был там с ребятами. Но зато я стал теперь больше похож на того, кого вы хотели во мне видеть, — если это имеет еще для вас значение.

Глава XL

— К председателю лесозаготовительной компании Ною Хеджесу пришла депутация лесорубов, — сообщил Динни, — и он поздравил их со «славным списком наград». Служащие компании получили на войне награды всех степеней — от медали «За доблесть» до креста Виктории. «Ни на одном предприятии страны рабочие не могут поспорить с вами в доблести», — сказал он. Но тем не менее повысить им заработную плату или как-либо улучшить условия их труда он отказался.

— Рабочие хотели обсудить все пункты нового договора по отдельности, — напомнил Том, — но никто даже не пожелал выслушать их требования. Тогда они отказались подписать его.

— И правильно сделали, — горячо сказала Эйли. — Папа работал на лесоразработках в Куррайонге, и он говорит, что у рабочих был договор с лесозаготовительной компанией на три с половиной года. Компания за это время сильно повысила цены на инструменты и продукты, которые она продает лесорубам в отдаленных лагерях. Всем известно, что жизнь за время войны непомерно вздорожала и что лесорубы дальних лагерей находятся всецело в руках у лесозаготовительных компаний, которым принадлежат там все лавки. И вот теперь, когда рабочие, прежде чем подписать новый договор, просят увеличить им жалованье, поскольку жизнь вздорожала, никто не желает пойти им навстречу.

— Это ведь не забастовка — просто кончился срок договора, — заметил Том.

— Какая разница? — воскликнула Салли нетерпеливо. — Тысячи людей остались без заработка, а лавочники говорят, что они больше не могут кормить всех безработных Калгурли и Боулдера. Демобилизованные винят иностранцев в возникших беспорядках, а членов профсоюза — в том, что они поддерживают иностранцев.

— Мы организуем безработных, — сказал Том. — Мы добились государственного пособия для нуждающихся семей, но его сильно урезали. А когда мы созвали перед Рабочим клубом митинг протеста, демобилизованные сделали попытку сорвать его.

— Это потому, что вы пели «Красное знамя» и выкрикивали революционные лозунги, — заметила Салли.

— Ну и преступление! — усмехнулся Динни. — Да ведь и среди демобилизованных были такие, которые пели и выкрикивали революционные лозунги. Всю эту кашу заварила компания из Калгурлийской ассоциации демобилизованных. Знаете, мэм, я отлично понимаю демобилизованных, когда они говорят: «Нам обещали все, а не дали ничего». Но рабочие-то в этом не виноваты. Солдаты просто слепы, они не понимают собственных интересов, не понимают, что борьба за лучшую оплату и условия труда — это в такой же мере их борьба. А все дело в том, что жизнь очень дорога и люди боятся, что на всех не хватит работы.

— Да, я знаю, — сказала Салли. — Но на приисках никогда не бывало так плохо, Динни! Никогда рабочие Калгурли и Боулдера не враждовали так между собой — члены профсоюза и неорганизованные, иностранцы и наши.

— Есть такой Эдмунд Бёрк. Так вот он говорит: «Люблю, когда вокруг зла и несправедливости подымается шум. Набат в полночь нарушает ваш сон, зато благодаря ему вы не сгорите заживо в постели», — пробормотал Крис, сидевший в углу.

Все засмеялись, и разговор перешел на золотую лихорадку, вспыхнувшую в районе Хэмптон-Плейнза и немало взбудоражившую умы во время конфликта на лесоразработках. Не часто случались теперь такие находки, которые привлекали бы в заросли толпы старателей.

Том и Эйли еще не обзавелись собственным домом и жили пока у Салли. После смерти отца Тому не хотелось оставлять мать одну, а Эйли с удовольствием помогала Салли по хозяйству, когда у нее оставалось время от работы в недавно созданном Комитете помощи безработным. Том сидел без работы потому, что забастовка лесорубов продолжалась. Это по-прежнему называлось забастовкой, но как бы оно там ни называлось, горняки сидели без работы.

Иногда комитет собирался у Салли, и она была теперь в курсе всех перипетий борьбы между иностранными рабочими и демобилизованными солдатами: она узнала, с каким возмущением комитет отнесся к тому, что секретарь Калгурлийской ассоциации демобилизованных принял всерьез какое-то анонимное письмо, узнала о стычках между недовольными солдатами и горячими иностранцами.

На лесных участках работало много итальянцев, и они выполняли всю тяжелую работу по лесозаготовкам. Австралийцы и англичане получали более легкую работу. Демобилизованные неохотно брались за этот низкооплачиваемый труд; они вовсе не стремились забраться в глубь зарослей, за сотни миль от населенных мест, и лишить себя каких бы то ни было удовольствий и развлечений. Пускай иностранные рабочие поставляют топливо для рудников, но на более высокооплачиваемую работу в самих рудниках пусть не рассчитывают.

Эти раздоры между рабочими-иностранцами на лесных участках и поддерживающими их членами профсоюза, с одной стороны, и калгурлийскими демобилизованными — с другой, продолжались уже несколько месяцев, причем взаимное озлобление и обида все возрастали. Том рассказывал, что в Боулдере солдаты выступают заодно с профсоюзом, так как почти все они сами бывшие горняки, тогда как Калгурлийской ассоциацией демобилизованных заправляют консерваторы, не члены профсоюза, а также бывшие чиновники; впрочем, там есть и горняки.

Атмосфера становилась все более накаленной и зловещей, словно перед грозой. От правительства требовали принятия каких-то мер, чтобы солдаты не прибегли к насилию и не выполнили угрозу выгнать иностранцев с приисков. Малейший пустяк легко мог послужить поводом к самочинству со стороны демобилизованных — это все чувствовали. Достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло возмущение, вызванное безработицей и тем, что иностранцы имеют сносный заработок.

— Демобилизованным задурили голову, и они не видят своих собственных интересов и играют на руку хозяевам, — говорил Том. — Их внимание отвлекают от основной проблемы — безработицы — и науськивают их на итальянцев и славян. Кто привез мальтийцев для работы на железной дороге? Правительство, которое действует по указке предпринимателей. А зачем? Чтобы подорвать силу профсоюзов, помешать им добиваться более человеческих условий труда и оплаты. Разве один предприниматель не заявил недавно в парламенте, что «по его глубокому убеждению, любой иностранец за те же деньги выполнит работу куда лучше англичанина». В качестве примера он привел кафров на рудниках Рэнда. Он, видите ли, считает, что если бы у нас тут была та дешевая рабочая сила, какую можно получить в Южной Африке, так многие белые сразу стали бы хозяевами.

— Все люди равны перед богом, — пробормотал Крис.

— Добрые христиане говорят, что они верят в это, — сказал Динни. — Да что-то не похоже. Правительство вроде бы держится христианского принципа, что все равны перед богом, но и правительство и все, кто считает, будто их власть от бога, что-то не торопятся признать за рабочими такие же права, как за хозяевами.

— В том-то и вся суть, — согласился Том.

В этот вечер Чарли О'Рейли и Клод Оуэн зашли к нему, чтобы обсудить создавшееся положение.

— Меня вот воспитали добрым католиком, — с обычным своим веселым, добродушным юмором заметил Чарли, — и я знаю, что на этот счет говорится в священном писании: легче, мол, верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу попасть в царствие небесное. Вот почему церкви и приходится тратить все свое время на то, чтобы протаскивать богачей на небеса. А бедняк может прямиком идти в рай. Отними у него бедность — и он лишится этой возможности!

— Меня посадили в тюрьму, потому что во время войны я был пацифистом, — заметил Клод своим мягким, ровным голосом. — Священники говорят, что вся мораль человечества основана на десяти заповедях. Христиане должны следовать закону: «Не убий!» Но, оказывается, бывают особые обстоятельства, когда христианам незачем придерживаться заповедей. А кто же должен решать, когда именно возникают эти особые обстоятельства? Одно из двух: либо это закон, либо нет!

— Вопрос о том, что считать особыми обстоятельствами, решает капиталистическая экономика, — сказал Том.

— Господствующими идеями каждой эпохи всегда были идеи господствующего класса, — пробормотал Крис.

— Вот я и разошелся с некоторыми моими друзьями-теософами, — продолжал Клод, — потому что они уверяли, будто немцы — «юные души». Смерть для них — возможность перевоплотиться, возродиться к жизни в других людях и постепенно дойти до понимания, что лишь творя добро ближним, можно достичь блаженства.

— Отличный повод, чтобы прикончить капиталистов, — захохотал Чарли. — Будем считать их «юными душами», а себя благодетелями: стукнем их по башке и откроем им путь к вечному блаженству.

— Все это хорошо, только едва ли поможет нам сплотить рабочих, — заметил Том с обычной для него трезвостью и деловитостью. — А ведь это для нас сейчас главное. Вот если мы сумеем образумить демобилизованных, которые грозятся выгнать иностранцев с приисков, сумеем втолковать им, что иностранцы как члены профсоюза ни в чем не могут ущемить наши права, да и сами демобилизованные, вступив в ряды профсоюза, смогут решительнее и настойчивее требовать от правительства, чтобы оно приняло меры против безработицы, — вот тогда мы кое-чего добьемся. Иностранцы не станут мириться с тем, что их вышвыривают вон, и если мы не вмешаемся, страсти могут разгореться — да так, что как бы не получилось худо.

Забастовка окончилась, и матери и жены, которые, подобно Салли, прекрасно понимали, что может произойти, когда люди доведены до отчаяния и готовы на все, вздохнули с облегчением. Для разработок был выделен новый лесной район близ Виджимулты, в четырехстах милях от Калгурли, причем правительство сообщило компаниям, производящим лесозаготовки, что оно снижает стоимость перевозок по голденгейтской ветке. Лесорубы вернулись на работу на тех же условиях труда и оплаты, какие были предусмотрены старым соглашением, но лесозаготовительные компании должны были снабжать рабочих припасами и инструментами по существующим ценам.

Рудокопы, по словам Тома, не оказали поддержки лесорубам, так как рудничное начальство заявило, что, если вода в некоторых шахтах поднимется еще выше, едва ли вообще удастся возобновить работы; либо золотодобывающая промышленность будет в ближайшее время обеспечена лесом и топливом, либо прииски закроются. И лесорубы вынуждены были уладить разногласия с лесозаготовительными компаниями.

Новый кризис уже маячил темным призраком на горизонте, и горняки приходили в ужас при одной мысли о том, что у компаний может оказаться какой-то дополнительный повод для свертывания работы на рудниках.

В начале года рудничное начальство утверждало, что золотодобывающая промышленность Запада в большой опасности. Призыв рудокопов в армию, повышение цен на материалы и введение закона об обложении прибылей военным налогом привели к тому, что добыча золота за годы войны угрожающе снизилась. Число работающих на рудниках сократилось с шестнадцати тысяч примерно до девяти. Предприниматели требовали снять эмбарго с экспорта золота; они настаивали также на том, чтобы федеральное правительство субсидировало добычу золота: субсидии эти пошли бы на оплату демобилизованных, занятых на обработке низкосортных руд, добыча которых не окупалась, и на организацию старательских разведывательных партий.

Война стоила Австралии колоссальных денег, особенно если учесть, сколь незначительно ее население, на которое легло бремя долгов. Задолженность можно было покрыть, лишь увеличив выпуск продукции. Повысить же производительность рудников, как утверждали их владельцы, можно только с помощью государства.

— Всякие там авантюристы пользовались законом о добыче ископаемых, чтобы подрывать нашу золотопромышленность, — заметил как-то Динни в разговоре со старыми друзьями. — Посчитайте-ка, сколько миль золотоносной земли держит под спудом компания, орудующая в Хэмптон-Плейнзе или Вилуне. Вся земля к югу от Золотой Мили почти не тронута. Почему бы не заставить крупные компании, которые выплачивают пайщикам большие дивиденды, вложить часть обоих доходов в изыскательские работы на еще не эксплуатируемых участках. А они вкладывают прибыли, полученные на наших приисках, в добычу золота в Ашанти, Никарагуа и Мексике.

— Компания «Большой Боулдер», например, открыла рудник на Аляске, — вставил Джонс Крупинка.

— Министр горной промышленности сказал на днях, что рудники Запада принесли пайщикам двадцать пять миллионов фунтов стерлингов дохода, и этот капитал почти целиком утек за границу, — продолжал Динни. — Теперь компании хотят, чтобы правительство помогло им, а они и дальше будут ездить на рабочих и еще больше денег сплавлять за океан.

— Сердце кровью обливается, когда слышишь, как наши воротилы выклянчивают у правительства премии за добычу золота, — пробормотал Сэм Маллет, уставясь в пространство.

— Опытные старатели — вот кого надо привлечь, чтоб отыскать новые месторождения, — задумчиво сказал Тэсси Риган, выпустив синее облако дыма из своей черной прокуренной трубки. — Кто открыл месторождения золота, которые разрабатываются сейчас в нашей стране? Пионеры-старатели. «Люди, которые, — по словам Марта Уолша, — отправились в чащу с киркой в одной руке и брезентовым мешком для воды в другой, прихватив лишь собственную жизнь в придачу». И ведь шли они, черт возьми, в такую дичь и глушь, где «единственными признаками жизни были кости тех, кто побывал там раньше».

— В самую точку попал, Тэсси. — Голос у Эли Нанкэрроу звучал надтреснуто, хотя сам он был все такой же бодрый и живой, как двадцать лет назад. — Опытные старатели вроде нас с тобой да Динни, Сэма и Крупинки нашли бы золото там, где нынешние растяпы пройдут по нему и даже не заметят!

Все это время Том молча сидел на ступеньках веранды, прислушиваясь к разговору стариков.

— Мы считаем, что нужны не только изыскательские работы, — сказал он. — Правительство могло бы построить на приисках заводы для производства химикалий и взрывчатых веществ, необходимых в горном деле. Это значительно сократило бы расходы по снабжению рудников материалами и дало бы возможность поднять жизненный уровень рабочих Калгурли и Боулдера скорее, чем все эти премии за добычу золота или повышение цен на него. Безработные получили бы работу, сократились бы затраты на добычу золота и возросла бы сама добыча. Правительство уже показало на примере военной промышленности, чего можно достичь при контроле со стороны государства. Мы считаем, что теперь самое время для него пойти навстречу нуждам народа.

— Когда у нас установили государственные рудодробилки, это было правильно сделано, — заметил Сэм. — Благодаря этим рудодробилкам старатели могли сами извлекать добытое ими золото, добыча возросла, да и деньги перестали утекать с приисков.

— Это верно, Сэм, — продолжал Том. — Если нам удастся сплотить безработных, мы потребуем не только немедленной выдачи пособий, но и субсидирования партий старателей, постройки дорог, сооружения плотин и колодцев для лучшего снабжения водой отдаленных районов, а также создания государственных предприятий. Это даст работу многим и в Калгурли и в Боулдере.

— Что ни говори, а владельцы рудников начинают кое-что понимать, — заметил Динни, который не мог отказать себе в удовольствии посмешить старых друзей. — Поняли наконец, что рабочие — члены профсоюза — хорошие вояки. Слыхали вы, что сказал Старая Перечница на днях в Боулдере, когда встречали ребят, вернувшихся из-за моря? Хотел, видно, подмазаться к рудокопам, я так считаю. Так вот, значит, как он сказал: «Подавляющее большинство тех, кто сражался на фронте, были членами профсоюза». И еще: «Члены профсоюза брали высоты на Галлиполи. Они научили немцев уму-разуму и в Германии и в Месопотамии».

— Пусть меня повесят! — задыхаясь от смеха, еле вымолвил Тэсси. — Как это его вдруг осенило? А все-таки он неплохой малый — наш Старая Перечница.

Глава XLI

Была холодная, ненастная ночь. Поздно, уже за полночь, пришел Дик и сразу направился в комнату к Тому и Эйли.

До Салли донеслись их голоса.

— Что случилось. Дик? — спросила Эйли.

— Демобилизованные подрались с кучкой итальянцев, — ответил Дик.

Том что-то пробормотал со сна.

— Мне очень жаль беспокоить тебя, старина, но нужно что-то предпринять, — настойчиво сказал Дик.

— В чем дело? — Теперь Том совсем проснулся, и в голосе его звучала тревога.

Салли услышала ответ Дика:

— Я был на вечеринке футболистов и, возвращаясь домой, проходил мимо кафе «Мажестик». На тротуаре стояла целая толпа. Кто-то сказал, что в кафе драка. Потом выбежал итальянец с ножом в руке, а за ним с полдюжины демобилизованных. За ними — еще несколько итальянцев и следом — целая толпа. Ты, наверно, в жизни не видал такой свалки! Итальянцев было меньше, и их били, пинали, сбивали с ног, на каждого навалилось по двое, по трое.

Потом с Аутридж-террейс подоспело еще несколько итальянцев, они закидали солдат кирпичами и камнями, и толпа разбежалась. Но напротив пивоваренного завода драка разгорелась снова. Кто-то крикнул, что солдата пырнули ножом. Оказалось, ранили Тома Нортвуда, сына мясника; когда его увозили, кровь так и хлестала из раны. И еще одного парня ранили. Потом явилась полиция — и все разбежались: итальянцы кинулись в сторону Аутридж-террейс, а солдаты, которые были в самой гуще схватки, повернули к городу.

Том начал одеваться.

— Пойду поговорю с секретарем профсоюза, — сказал он. — Среди иностранцев есть хорошие профсоюзники, нам надо защищать членов своей организации.

— Этого ты мне мог не говорить, — сказал Дик. — Я к тебе для того и пришел, чтобы ты занялся этим делом.

— Вот видишь, кое-кто оказался весьма проницательным, предсказав, что демобилизованных хотят натравить на профсоюзы, — сказал Том. — Это стало ясно уже во время забастовки портовых грузчиков, верно? Один полковник внес резолюцию, одобряющую действия правительства по защите штрейкбрехеров на верфях. Но тогда солдаты отвергли ее. Они стали на сторону грузчиков.

— У нас здесь несколько иное положение, Томми, — возразил Дик. — Ведь и я и многие другие демобилизованные — все мы знаем, что газеты и политические заправилы всячески стремятся посеять рознь между рабочими и демобилизованными. Но я понимаю калгурлийцев. Как не прийти в ярость? Солдат провел два-три года в проклятых окопах во Франции, возвращается домой — и сидит без работы, еле сводит концы с концами. Пока его тут не было, итальянцы процветали; их теперь сотни на рудниках. У них свои винные и фруктовые лавки, кабачки, рестораны. Достаточно поглядеть на них в городе в субботний вечер, как они, разряженные, катаются с девушками. А у солдат нет ни гроша, они не в ладах ни с хозяевами ресторанов, ни с девушками — те на них и смотреть не хотят. В отместку наши лезут в драку, ругают итальянцев последними словами, задевают при каждом удобном случае — то спихнут с тротуара, то вытолкают из пивной. Теперь же для них что динги, что даго — все одно. Сегодня в кабачке-то они выпили, кровь вскипела — вот и подрались. Но если Том Нортвуд умрет…

— Будем надеяться, что не умрет, — сказал Том.

Они вышли вместе. Том вернулся только под утро и едва успел вздремнуть часок-другой перед уходом на работу. Кто-то из соседей окликнул Салли через забор и спросил, знает ли она, что Том Нортвуд умер. Эйли кинулась в Рабочий клуб. Динни пошел поглядеть, что делается в городе; но вести о беспорядках распространились, как лесной пожар, еще до его возвращения.

Он пришел усталый и растерзанный.

— Ну, мэм, если б я собственными глазами не видел, ни за что бы не поверил, что в Калгурли может твориться такое, — еле переводя дух, сказал он.

— Да расскажите же Христа ради, что случилось? — нетерпеливо воскликнула Салли. — Надеюсь, Дика там не было? До меня доходят самые нелепые толки, будто солдаты громят итальянские лавки и кабачки, а хозяев выгоняют из города.

— Так оно и есть, — сказал Динни. — И с ними заодно орудует целая ватага бродяг и хулиганов. Я мимоходом видел Дика. Он и еще двое солдат пытались приостановить погром.

Динни помолчал, стараясь отдышаться.

— Дик сказал, что это началось сегодня утром, после митинга Ассоциации демобилизованных в Калгурли. Орава солдат двинулась оттуда к гостинице «Глен-Дэвон» — там живет несколько итальянцев, которые участвовали во вчерашней драке. Вход охраняла полиция. Тогда толпа обошла дом и ворвалась с черного хода. Итальянцы успели скрыться, но толпа выбила окна и двери, растащила спиртное и принялась грабить все, что попадало под руку. Они выпустили из клеток попугаев, которые разлетелись по всему дому, открыли конюшни и выпустили лошадей на улицу. Еще до этого дебоша в гостинице солдаты приняли резолюцию, в которой настаивали, чтобы федеральное правительство и правительство штата выслали итальянцев с приисков, — продолжал свой рассказ Динни. — Они требовали, чтобы итальянцам предложили убраться до субботы, и просили правительство штата выделить специальные поезда, которые отвезли бы их во Фримантл. Помните, Дик говорил, сколько было болтовни о том, что солдаты-де «поддерживают закон и порядок». Но всем было ясно, что должно произойти.

— Булочник рассказал мне, будто какой-то молодой парень, по имени Готти, сам явился в полицию и признался, что это он пырнул ножом Тома, — прервала Салли. — Готти думал, что после этого признания перестанут преследовать его земляков и погром прекратится.

— Это верно, — продолжал Динни. — Но толпа к этому времени уже успела ошалеть от водки: громилы кидались от одной итальянской таверны к другой, выбивали двери и окна, забирали с собой все бутылки, какие только попадались на глаза, вывозили бочонки с вином. Хозяев гостиницы «Для всех стран и наций», мужа и жену Орсатти, перепугали до полусмерти: толпа к тому времени уже выросла до трех-четырех тысяч человек. Орсатти вышел было на балкон и хотел сказать им несколько слов, но его стащили вниз и, верно, придушили бы, если б не подоспел фараон.

Дик рассказывал, что к гостинице подошли полковник де Морфэ и два-три офицера из Калгурлийской ассоциации демобилизованных. Им удалось увести с собой сотню-другую солдат на площадку за гостиницей «Шэмрок». Фриско и эти офицеры старались образумить солдат. Однако погром продолжался весь день. Итальянцев выгоняли из домов; мужчины, женщины и дети бежали в заросли, спасая свою жизнь.

— Стыд какой! Какой позор! — воскликнула Салли. — Ну скажите, Динни, как могут у нас происходить такие вещи?

— Понятно, Калгурлийская ассоциация демобилизованных во всех беспорядках винит толпу бездельников и хулиганов, которые увязались за солдатами, — сказал Динни, вытирая лицо грязным носовым платком. — Но ясное дело — кашу заварили сами солдаты.

В это время пришел с работы Том, а вслед за ним и Дик. Том сообщил, что профсоюз горняков и Боулдерская ассоциация демобилизованных собираются выступить против принятых в Калгурли резолюций о высылке итальянцев с приисков. Дик сказал Тому, что бился целый день, пытаясь хоть немного обуздать зачинщиков беспорядков, но они ликовали и хвастались, что вышибли итальяшек из города. В ту ночь был намечен поход на Боулдер. Гостиницам было предложено закрыться в половине восьмого: лихорадочная жажда разрушения и насилия все еще обуревала большинство тех, кто в тот день громил и грабил итальянские таверны. Том не стал дожидаться обеда. Он тут же отправился обратно в Боулдер, чтобы попытаться как-то организовать защиту иностранных рабочих.

Вернулся он около полуночи и привел с собой трех перепуганных женщин; у одной на руках был ребенок.

— Это мои друзья, мама, — сказал он. — Ты не могла бы приютить их на ночь? Их выгнали из дому. Десятки женщин с детьми ночуют сегодня в зарослях и скрываются среди отвалов.

— Да, конечно, сынок, — сказала Салли немного растерянно, но стараясь быть как можно приветливее. — Пожалуйста, заходите, — обратилась она к женщинам. — Я так рада чем-нибудь помочь вам!

Она узнала только Даницу, которая бывала иногда у Эйли. Том часто говорил об ее отце, Петере Лаличе, жившем в Куррайонге. Салли вспомнила, что Даница с отцом были на свадьбе у Тома и Эйли. Это была прелестная девушка с темными жгучими глазами и высокой грудью; но в этот вечер лицо ее было бледно от гнева, черные волосы растрепаны, платье испачкано и порвано.

— Миссис Гауг, это моя сестра Мариэтта, — сказала Даница. — Она замужем за Адамо Фиаски, у него винная лавка рядом с «Золотой подковой». А это бабушка Тони Маттина. Мы с Тони скоро поженимся. Спасибо вам за приют. Сегодня в Боулдере многие побоялись бы впустить к себе в дом итальянцев.

— Скверная история вышла, мама, — сказал Том, пока Салли и Эйли суетились, готовя чай и поджаривая хлеб.

Мариэтта кормила ребенка и тихонько всхлипывала; старая миссис Маттина, раскачиваясь взад и вперед, бормотала что-то и вздыхала: «Тони, Тони…»

Никто не понимал, что она говорит, кроме Даницы, которая пыталась успокоить старуху.

— Толпа вломилась в гостиницы, — рассказывал Том. — Камни так и летели, повсюду валялось битое стекло; больше всего досталось гостиницам «Подкова» и «Золотая подкова». Их разгромили и разграбили в пять минут. Вся эта орава перепилась и прямо совсем взбесилась. Громилы орали, вопили и грозились избить всех даго, какие только попадутся им на глаза. Мужчины скрылись, поняв, что дело плохо. Женщины и дети, до смерти перепуганные, побежали прятаться в заросли и среди отвалов. Я обнаружил Даницу, Мариэтту и миссис Маттина в яме за винной лавкой Фиаски. Кто-то пустил слух, что солдаты перебьют ночью всех итальянцев, которых застанут в Боулдере. Тони раньше работал вместе со мной, пока не закрыли рудник. Он славный малый, родился и вырос на приисках, хороший член профсоюза. Но он молодой и неженатый, а как раз от таких-то калгурлийская шайка и хочет избавиться.

Эйли разлила чай, подала поджаренные и намазанные маслом ломтики хлеба. Она всячески старалась подбодрить и успокоить Мариэтту и Даницу.

— Выпейте чаю — сразу почувствуете себя лучше, — ласково говорила она. — Ничего нет лучше чая, когда что-нибудь не так. Не плачьте, Мариэтта! Это вредно для малыша. Том позаботится о Тони. Все будет хорошо, Даница.

Салли была рада, что у нее есть свободные комнаты в бараке. Даница помогла Эйли постлать постели, и вскоре нежданные гости были удобно устроены на ночлег.

Даница хотела на другое утро отвезти свою сестру и бабушку Тони в Куррайонг, но Том отговорил ее.

— Вам лучше побыть здесь, у мамы, пока все не успокоится, — сказал он.

— Оставайтесь, дорогая, я буду очень рада, — добавила Салли.

Ей приятно помочь Тому и Эйли, сказала она Динни, и пусть все видят, как она относится к тому, что тут творят с иностранцами. Правда, нелегко ей было эти три дня — шутка ли иметь в доме трех посторонних женщин и младенца. Бабушка Тони сидела на диване, неумолчно стеная и бормоча что-то; слезы так и струились по ее смуглым морщинистым щекам.

— Миссис Маттина говорит, что это был настоящий погром, — пояснила Даница. — Она видела такие в России, когда была еще ребенком. Оголтелая толпа избивала тогда евреев.

Бабушка Тони, русская еврейка, в юности была балериной. Она вышла замуж за Луиджи Маттина, удачливого золотоискателя, который, продав рудник, отправился пошататься по чужим краям. Жизнь на широкую ногу и спекуляции разорили его; он вернулся на прииски и снова стал старателем. С ним приехала и его молодая жена. Но удача изменила ему. Он умер вскоре после того, как его единственный сын погиб при обвале на руднике «Золотая подкова». Невестка, мать Тони, вторично вышла замуж и оставила сына на попечение бабушки. Бабушка посвятила ему всю свою жизнь, и он очень любил ее.

— Вот и я тоже так думаю, — сказал Динни, довольный, что нашел объяснение, почему так много рабочих выступало против иностранцев и участвовало вместе с солдатами в беспорядках. — Конечно, это был погром. Когда царское правительство хотело найти козла отпущения, оно натравливало народ на евреев. А у нас тут взбудоражили демобилизованных и безработных и натравили на иностранных рабочих, чтобы не дать им доискаться настоящей причины всех своих несчастий.

— Правильно говоришь, Динни, — заметил Том. — Но подстрекают их не только против иностранных рабочих, а и против членов профсоюза и против всех, кто отстаивает интересы рабочих. Социалистов и членов ИРМ предупредили, что их выгонят из города, если они будут и впредь проявлять «симпатии к большевикам».

— Американский миллионер Джей Гулд сказал как-то: «Я всегда могу купить одну половину рабочих, чтоб они перебили другую половину», — напомнил Динни. — Не забывайте к тому же, что солдаты в армии отвыкли сами думать.

— Однако этому сброду, орудовавшему в Калгурли, все-таки не удалось добиться своего, — заметил Том. — В воззвании, которое только что выпустила Боулдерская ассоциация, осуждаются вчерашние «беззакония и грабежи». Ассоциация единодушно заявляет о своей непричастности ко всему этому безобразию.

— Вот это дело, Томми! — с воодушевлением сказал Динни.

— Воззвание профсоюза тоже разрядило атмосферу, — продолжал Том. — Профсоюз осуждает неспособность правительства защитить итальянских граждан, требует немедленно отменить распоряжение о том, чтобы итальянцы покинули район приисков, и призывает всех членов профсоюза оказать своим товарищам-итальянцам всемерную защиту и поддержку.

— Все эти дни я просто не могла смотреть в глаза иностранцам, — призналась Салли. — К счастью, хулиганам дали понять, что порядочные люди в городе не станут их поддерживать и потакать безобразиям.

— Так говорят очень многие, мама, — сказал Том.

Большинство жителей приисков было, конечно, возмущено беспорядками, особенно старожилы. Соседи рассказывали Салли, что одну больную девочку пришлось унести в заросли, потому что на улице, где она жила, никто не хотел приютить даго. В эту ночь, в жестокий холод, одна итальянка, мать семерых детей, родила восьмого прямо под открытым небом, когда вокруг неистовствовала пьяная толпа.

Возмущение жителей Калгурли заставило Ассоциацию демобилизованных изменить тон. Представители ее в беседе с Орсатти и несколькими другими итальянцами выразили сожаление по поводу того, что жены и дети некоторых итальянцев были так напуганы слухами, будто солдаты собираются напасть на их дома, что стали искать убежища в заброшенных карьерах или ночевали в зарослях. Семейным итальянцам, особенно тем, кто женат на австралийках, разрешат остаться на приисках, если только они «будут вести себя достойно и прилично»; но одинокие итальянцы должны будут уехать.

Некоторые итальянцы с женами и детьми уже выехали на побережье. Но немало одиноких людей, бежавших в заросли, не имело средств и возможности уехать. Тогда директор одной из лесозаготовительных компаний пообещал дать им в кредит палатки, инструменты и провизию, если они пойдут лесорубами на Куррайонгские лесоразработки, далеко в зарослях, и они согласились.

— Это его вполне устраивает, — пояснил Динни. — Получил рабочих по дешевке и будет теперь тянуть из них жилы.

На допросе у следователя в связи со смертью Тома Нортвуда Джим Готти показал:

— Я схватил нож в рыбной лавке. Мне пришлось взять его для самозащиты… потом я выбежал на улицу. Увидал на Паркер-стрит толпу. Смотрю, на мостовой лежит Мадалина. Я крикнул: «Оставьте его, ему и так досталось». Кто-то заорал: «Еще один даго!» Меня ударили по зубам и сбили с ног. Я вскочил и сказал: «Отстаньте, я вас не трогал». Меня опять сбили с ног. Я крикнул: «Отстаньте, а не то я вам выпущу кишки», — вытащил нож и побежал. Они за мной. Слышу, товарищ мой, Запелли, зовет на помощь. Он лежал на тротуаре, и на него навалились четверо или пятеро. Я подумал: убьют Запелли, — схватил его за ноги и попытался вытащить из свалки. Тут какой-то здоровенный детина сгреб меня за шиворот, пихнул, и я упал на колени, и все навалились на меня. Я вытащил нож и ударил того, который меня держал. Он выпустил меня. Я бросился бежать и укрылся в гостинице «Глен-Дэвон».

Готти было предъявлено обвинение в предумышленном убийстве, но совет присяжных в Перте вынес решение, что убийство было непредумышленное, и настаивал на помиловании.

Сославшись на право самозащиты, суд признал обвинение необоснованным. Специальный раздел уголовного кодекса берет под защиту того, кто действует при наличии «несомненной угрозы смерти или увечья». Совет присяжных рекомендовал помиловать Готти на том основании, что он «воспользовался ножом, будучи убежден, что его жизнь в опасности».

Глава XLII

— Вот чудесно, правда? — радостно воскликнула Эйли, узнав, что у нее будет ребенок. — Хотя я понимаю, конечно, что мне не надо бы заводить малыша сейчас, когда столько дел.

Волнение, вызванное погромом, утихло. Эйли продолжала работать в Комитете помощи безработным и по организации союза официанток.

Она была такая маленькая, худенькая, хрупкая, — вконец изнурила себя, работая официанткой да еще вкладывая столько сил и энергии в общественные дела. Но теперь в ее судьбу решительно вмешалась Салли. Она сказала Тому, что Эйли уже несколько недель чувствует себя совсем больной и ей необходимо отдохнуть. Она сама позаботится о том, чтобы невестке не о чем было беспокоиться и чтобы она хоть немного окрепла и пополнела. Салли очень привязалась к жене Тома и была в восторге, когда Эйли начала расцветать благодаря ее заботам.

Радость Эйли наполнила весь дом. После смерти Морриса в нем царила гнетущая тишина. Увеличенная фотография Лала, висевшая в гостиной, непрестанно напоминала Салли о другой невозвратимой утрате. Хотя Мари и Тереза Моллой по-прежнему заходили под вечер поболтать и пошутить за чашкой чая и по-прежнему Динни рассказывал всякие истории и смеялся на веранде со старыми друзьями, но лишь с тех пор, как с нею поселились Эйли и Том, Салли вновь обрела способность улыбаться и смеяться от души.

Эйли и Том были так счастливы и так любили Друг друга, что Салли не могла нарадоваться, глядя на них. Словно двое скитальцев, нашедших убежище в бурю, они были счастливы и довольны уже тем, что они вместе. А какая радость, что у них будет ребенок! Никогда еще, думалось Салли, не видела она двух людей, так крепко связанных не только любовью, но и общими духовными интересами, как эта юная пара. Эйли и Том обладали таким запасом бодрости и душевных сил, что это передавалось и окружающим, и рядом с ними у каждого появлялось чувство покоя и довольства.

Том, как обычно, уходил на работу то рано утром, то в ночную смену. Потом Тед Ли, в паре с которым он работал, помог ему стать забойщиком. Том стал лучше зарабатывать и подумывал о постройке дома.

Эйли говорила, что у нее первый раз в жизни отпуск. Как приятно, когда можно не бегать целый день сломя голову по трактиру. Помогая Салли в хозяйстве, Эйли распевала революционные песни; она подметала и вытирала пыль с таким видом, словно это доставляло ей истинное удовольствие. Фигура у Эйли округлилась, и это забавляло ее и наполняло гордостью, так же как и шитье распашонок, которые кроила Мари. Ей нравилось сидеть с шитьем на веранде, говорить о Томе и слушать рассказы Салли о детстве ее сыновей, об их мальчишеских проказах. Салли с удовольствием читала Эйли письма Дэна, и Динни, когда ему хотелось поболтать, всегда находил в ней внимательную слушательницу.

Однако Эйли не желала забрасывать свои привычные дела. По воскресеньям она ходила с Томом на собрания и каждый вечер читала какую-нибудь серьезную книгу и старательно делала выписки. Особенно приятно было Эйли, когда Дик спрашивал: «Ну, сестренка, как поживаешь?»

Вот только с Эми ей не удалось поладить. По словам Салли, они как-то ощетинивались при виде друг друга; да этого и следовало ожидать — ведь они такие разные. Впрочем, обе были очень вежливы при встречах, улыбались и разговаривали самым ласковым тоном, хотя, вероятно, предпочли бы не встречаться вовсе. Если бы они не скрывали причин взаимной неприязни, это было бы лучше — может быть, они все же поняли бы друг друга, думала Салли. Она все еще любила Эми и, несмотря на свою привязанность к Эйли, готова была понять и извинить резкость Эми и ее слегка высокомерное отношение к жене Тома.

Салли сказала Эйли, что Эми, должно быть, чуточку ревнует: ведь она всегда, еще до того, как они с Диком поженились, была как своя в этом доме и, верно, ей не нравится, что другая заняла ее место. К тому же Эми сейчас выбита из колеи: ей недостает того оживления и кипучей деятельности, к которой она привыкла во время войны. А вдобавок еще ее пугает, что Дик сидит без денег и без работы.

Бедная Эми, у нее словно подрезали крылья, говорила Салли. Надо быть к ней снисходительнее. Конечно, она ведет себя, как капризный ребенок, но это так понятно. Ей трудно пока еще привыкнуть жить скромно, экономить и обходиться без развлечений. А Дик нервничает, раздражается, и от этого ей еще труднее.

Салли хотелось по-прежнему верить Эми и сохранить ее доверие. Она дала себе слово поговорить с Диком, сказать ему, чтобы он был более чутким и не забывал даже в мелочах проявлять любовь и заботу — это хоть отчасти вознаградит Эми за те лишения, которые она сейчас испытывает. Молодые люди так легко отдаляются друг от друга, когда их начинают одолевать денежные затруднения. Впрочем, убеждала себя Салли, быть того не может, чтобы между Диком и Эми грозил возникнуть какой-то серьезный разлад.

Она пришла в ужас, когда Дик сказал:

— Боюсь, мама, что кончились наши золотые сны. С самого моего возвращения Эми ни одного дня не была со мной такою, как прежде. Она говорит, что я изменился и больше не люблю ее, а по-моему, она хочет сказать, что сама разлюбила меня. Впрочем, может быть, просто у нас за войну нервы развинтились, а теперь еще нужда…

Дик на минуту умолк, не находя слов, чтобы выразить тревожившие его мысли.

— У меня сейчас только одно на уме — как прокормить ее и малыша. И любовь у меня стала какая-то другая — более глубокая и сильная.

— Смотри только, чтобы ничего не встало между вами, — умоляла Салли. — Эми славная девочка… но ей трудно было не потерять головы, пока тебя не было: вокруг нее увивалось столько народу, и все с ней нянчились и льстили ей напропалую. Ты только будь терпелив и постарайся помочь ей пережить этот кризис… и в ваших отношениях и в делах.

Дик слабо улыбнулся.

— Понимаю, но я не уверен, что Эми хочет, чтобы ей помогли.

Недели через две после этого разговора их постигло большое горе: Лора, проходя по главной улице, попала под автомобиль и умерла по дороге в больницу. Это было тяжелым ударом для всех. Салли помнила Лору молодой, красивой девушкой, вместе с которой она впервые приехала на прииски… Какой несчастной стала она потом, когда ей пришлось привыкать к жизни без Олфа! Олф… рудник Леди Лора, названный им так в честь жены… Все эти воспоминания промелькнули в уме Салли, пока она говорила с Эми, безутешно оплакивавшей смерть матери. Салли не хотелось вызывать в памяти образ миссис Мак-Суини — красивой, но обрюзгшей женщины, которая всегда говорила плаксивым голосом и от которой частенько попахивало коньяком.

По словам Динни, и в атом несчастном случае частично был повинен коньяк. Шофер утверждал, что дама была навеселе: остановилась, пошатываясь, а когда он хотел объехать ее, кинулась вперед. Эми никогда не понимала Лоры и не прощала ей того, что считала недостойной слабостью, делавшей мать такой нелепой и жалкой.

— Но все равно, ведь это моя мать и я любила ее, — рыдала теперь Эми. — Бедная мамочка! И надо же, чтобы с ней случилось такое несчастье! Вот я и осталась совсем одна.

— У тебя есть Дик и Билли, — напомнила Салли.

— Ну да, — нехотя согласилась Эми. — Но это не то, что мать. Даже если мы и не всегда ладили, я ведь все-таки знала, что мама меня поддержит, что бы ни случилось.

— Я бы хотела, чтобы ты так же думала и обо мне, — мягко сказала Салли.

— Вы хотите, чтобы я была другой, чем я есть, а я не могу, — всхлипывала Эми. — Мама это понимала.

У нее был очень жалкий и убитый вид, слезы градом катились по лицу, задорный носик покраснел и распух. Но на похороны она надела глубокий траур и даже слегка подвела глаза, чтобы подчеркнуть свое горе. Теперь она уже не плакала, только прикладывала к глазам кружевной платочек и тихонько всхлипывала.

Дик был воплощенная нежность и забота. Он был уверен, что, несмотря на эту почти бессознательную рисовку, которая очень удивила Салли, Эми глубоко потрясена смертью матери. Впрочем, и его поразило то, что Эми могла так радоваться обилию цветов на могиле матери и множеству сочувственных писем. Никто не думал, и меньше всех сама Лора, что ее будут вспоминать так тепло и доброжелательно. Эми могла гордиться некрологом в «Горняке». Его перепечатали и газеты Восточных штатов, потому что Лора была родом из хорошо известной мельбурнской семьи. В некрологе упоминалось о том, что покойная «украшала своим присутствием прииски на заре их существования» и «доставила немало удовольствия многим и многим слушателям своим музыкальным талантом. Все, кто знал миссис Тим Мак-Суини, будут оплакивать ее трагическую кончину».

Казалось, смерть Лоры сблизила Дика и Эми. Лора всегда старалась предотвратить трения между ними: она принимала сторону Дика, когда что-либо угрожало прочности их брака, но в то же время и Эми всегда находила у нее поддержку и ласку. Теперь Эми будет искать опоры и любви у Дика, думала Салли. Дик же лихорадочно метался в поисках работы, стремясь наладить свою жизнь с Эми и хоть в малой доле вернуть былое счастье.

Глава XLIII

Том нанял коляску и пару лошадей, чтобы съездить в Куррайонг на свадьбу Тони и Даницы. Эйли уселась рядом с мужем; она сильно располнела и двигалась крайне осторожно, но радовалась поездке как маленькая. Динни и Салли тряслись и подскакивали на заднем сиденье.

Свадьбу справляли в доме Петера Лалича. И какая тут собралась веселая, дружная компания! Никогда бы не поверила, сказала Салли, что столько народу может втиснуться в одну комнату; впрочем, гости заполняли и веранду, и двор, где жарились на вертелах над раскаленными углями козленок и молочный поросенок, распространяя вкусный аромат жаркого. А какой стоял шум! То и дело раздавались взрывы смеха, звучали веселые возгласы на разных языках или вдруг разливалась песня, почти заглушая пронзительные, задорные звуки тамбуринов. Петер очень гордился оркестром, который он организовал для всяких торжественных случаев и в котором его соотечественники играли на славянских инструментах, похожих на гитару.

Даница сидела рядом с Тони за свадебным столом, сияя от счастья. На ней был праздничный наряд югославской крестьянки: широкая белая юбка, расшитая алыми розами, с зеленой и красной каймой по подолу и пестро вышитая кофта. Пышный, похожий на диадему венок из ярких цветов и пшеничных колосьев очень шел к ее оживленному личику; ленты, вплетенные в венок, струились по спине разноцветным потоком. Это платье когда-то, еще до переезда в Австралию, носила мать Даницы, а потом Мариэтта тоже надевала его в день своей свадьбы.

Давние раздоры и религиозные распри подчас приводили к столкновениям между итальянцами и славянами на приисках. Но никто не вспоминал о них в этот вечер — быть может, потому, что друзья Петера и Тони не придавали значения этим расхождениям во взглядах и обычаях среди товарищей по работе. К тому же погромы сблизили их — и те и другие были здесь иностранцами, и все радовались, празднуя свадьбу такой красивой пары, как Тони и Даница. Свадьба эта как бы символизировала новое сближение между итальянцами и славянами.

Недавние беспорядки еще ни у кого не изгладились из памяти; многие побаивались новых вспышек вражды, угрожавшей их спокойному существованию в этой стране, где они нашли прибежище от преследований и тяжелой жизни в Старом свете. Том, Эйли, Салли и Динни были единственными гостями-австралийцами. Их пригласили, сказал Том, потому что он и Петер — старые друзья и потому что Даница очень благодарна Салли за то, что та приютила ее, Мариэтту и бабушку Тони в ту страшную ночь погрома. Петеру, Данице и Тони хотелось, чтобы все увидели, какие у них есть добрые друзья среди австралийцев — не все же австралийцы повинны в случившемся. И сердечные дружеские приветствия, которыми встретили Тома Гауга и его родных, были вполне искренни.

Свадебный пир был пышный и шумный. Груды маринованных огурцов, свеклы, лука и маслин возбуждали аппетит; каждому гостю было подано по целому цыпленку и еще по хорошей порции жаркого. Шум и жара оказались не под силу Эйли. Она вышла на веранду, где несколько молодых женщин с детьми оживленно беседовали, ожидая своей очереди сесть за свадебный стол, после того как насытится первая партия гостей. Салли ела с аппетитом все блюда, пока не почувствовала, что не может больше проглотить ни крошки, даже если хозяева обидятся, то, что она не отведала еще какого-нибудь замечательного кушанья. Ее изумляло обилие еды, которую поглощали гости: тут были спагетти и равиоли, желе и консервированные фрукты, мороженое и пирожные, и все это запивалось стаканами красного вина, три большие оплетенные бутыли которого стояли у стены. Земляки Петера, у которых были виноградники на Суон-ривер и на побережье, прислали ему это вино к свадьбе дочери. То и дело раздавались веселые восклицания и тосты в честь новобрачных.

После ужина стол вынесли, чтобы освободить место для Даницы, которая должна была исполнить народный танец; все друзья и родственники уселись вокруг, подпевая и притопывая в такт.

Таков был обычай в той деревне, откуда были родом отец и мать Даницы. Этим танцем невеста как бы прощалась со своей девичьей свободой. Потом внезапно выбегал жених, он присоединялся к ее пляске и вдруг подхватывал невесту на руки и уносил. Семья Даницы, конечно, знала, что перед свадьбой Петер обучил Тони этому танцу. Все дружно засмеялись и зааплодировали, когда Тони устремился вслед за гибкой, завертевшейся в быстром танце Даницей, преследуя ее по пятам и не хуже любого юноши из ее народа исполняя эту свадебную пляску.

На узкой веранде, куда гости вышли подышать свежим воздухом, Салли разговорилась с Мариэттой и ее мужем.

Муж Мариэтты все еще сокрушался по поводу убытков, понесенных во время погрома. Он разорен, говорил он миссис Гауг. Его выгнали из собственной лавки, запасы вина разграбили. Решение правительства не возобновлять иностранцам патентов на торговлю остается в силе, и вот он, Адамо Фиаски, работает теперь лесорубом вместе с Тони.

— Это будет ему только на пользу, — объявил Петер, который предпочитал иметь зятем рабочего, нежели владельца винной лавки.

Бабушка Тони горько жаловалась, что ей пришлось расстаться со своим домом в Боулдере, когда внук вынужден был уйти с рудника. До женитьбы Тони она жила у Лаличей.

— Ничего, бабушка, — сказала Даница. — Скоро у нас в Куррайонге будет славный домик, увитый виноградом, и свой садик и козы.

А пока она собиралась поселиться вместе с Тони в лагере лесорубов и жить в палатке. Миссис Маттине ничего не оставалось, как взять на себя заботы о хозяйстве Петера и побыть у него, пока Тони не построит собственный дом.

Старуха мрачно пробормотала что-то, покачала головой, и в такт закачались большие золотые серьги, уже не красившие ее увядшего лица.

— Она говорит, что Тони бросил ее, — засмеялась Даница. — Что ей некуда деваться, негде найти приют для своих старых костей. Но вы не верьте ей, миссис Гауг. Когда солдаты ворвались в дом, бабушка успела взять шкатулку с деньгами и со всеми драгоценностями, так что она у нас богатая, и, право же, ей не на что жаловаться!

Одета миссис Маттина была скромнее всех, пировавших на свадьбе Даницы. На ярком фоне полосатых шелков и цветастых тканей резко выделялась ее худенькая фигурка в старомодном черном шелковом платье с высоким воротником, узким корсажем и длинной юбкой. Зато украшениями миссис Маттина была увешана, как цыганка. На груди у нее сверкало ожерелье, на руках браслеты. Костлявые смуглые пальцы были унизаны кольцами.

Она сидела у двери, разговаривая сама с собой, когда к ней подбежал Тони.

— Ну-ка, бабуся, покажи им, как надо плясать! — крикнул он весело.

Миссис Маттина ворчливо запротестовала, но Тони наклонился, заглядывая ей в глаза смеющимися и ласковыми глазами.

— Нет, ты обещала потанцевать на моей свадьбе, — сказал он и, подхватив ее, вытащил на середину комнаты.

Тамбурины заиграли веселый мотив, и миниатюрная черная фигурка двинулась по кругу рывками, словно марионетка. Но мало-помалу движения ее стали живее и увереннее. И вот уж миссис Маттина, приподняв юбку, закружилась по комнате, забыв обо всем на свете. Увлеченная ритмом музыки, она плясала весело, непринужденно и с необыкновенным изяществом.

Салли знала, конечно, что бабушка Тони в молодости была балериной, но она никогда не представляла себе, что эта худая, неприметная женщина в старом черном платье может вложить столько очарования в свой танец. Миссис Маттина преобразилась, и ее пляска увлекла пылких иностранцев, восторженно следивших за каждым ее движением. Как они кричали, хлопали, стучали ногами, в то время как бабушка Тони раскланивалась, словно на сцене, и посылала им воздушные поцелуи! Потом Тони подхватил ее на руки, расцеловал и снова усадил на стул у двери.

Танцы и песни сменяли друг друга, но Эйли выглядела утомленной, и Том решил, что пора домой.

— Давно я так не веселилась! — воскликнула Салли, когда они возвращались по широкой пыльной дороге при свете бледной луны.

— А хорошо, что мы по-прежнему друзья с иностранными рабочими и они не злобятся на нас за недавние безобразия, — сказал Динни.

— Петер Лалич и Тони не помнят зла, потому что понимают, в чем дело, — отозвался Том. — Но и среди иностранцев тоже немало олухов, как и среди нас.

— Вот чему иностранцы могут нас поучить, так это умению веселиться, — заметил Динни. — Мы что-то не умеем так развлекаться и радоваться от всей души по всякому поводу. Не можем дать себе волю и чувствовать себя так легко и беззаботно, как они нынче.

— Да, хотела бы я, чтоб мы умели так радоваться жизни и чувствовать себя такими счастливыми, — вздохнула Салли.

— А разве мы не счастливы? — спросил Том.

— Я, например, счастлива, — тихо сказала Эйли.

— Мы этого не показываем, — настаивала Салли. — Мы сидели сегодня с натянутыми улыбочками и старались казаться общительными, но чувствовали себя очень скованно и не были такими оживленными и естественными, как они. А мне бы хотелось пить не стесняясь, целоваться с кем-нибудь и плясать, как миссис Маттина.

— Так почему же ты этого не делала, мамочка? — рассмеялся Том.

— Не знаю. Наверно, боялась, что у меня будет глупый вид, — призналась Салли.

— Ну, разве я не то же самое говорю? — обрадовался Динни. — Много бы я дал, чтобы делать, что хочется, а раздумывать потом.

— Непосредственность — вещь хорошая, — сказала Эйли таким тоном, будто это был слишком серьезный предмет для шуток, — но она может принести немало вреда. Я предпочитаю сперва думать, а потом действовать.

Впереди засверкали огоньки Калгурли и Боулдера. Том и Эйли ахнули от восхищения, а за ними и Салли с Динни — так красиво и удивительно было открывшееся им зрелище: вся равнина казалась усыпанной мириадами мерцающих золотых звезд, а вдали в туманной дымке простиралась на сотни миль вглубь серая полоса девственных зарослей.

Глава XLIV

Сумятица международных событий эхом отдавалась и здесь, в этих удаленных городках западных приисков. Каждый рабочий читал ежедневную газету «Калгурлийский горняк» и, хотя центры международных политических бурь находились далеко, чувствовал, что от клубка заокеанских интриг, завязавшихся в борьбе за экономическую гегемонию, тянется сюда, на прииски, золотая нить. Пусть он всего лишь труженик, добывающий золото, но ведь оно играет такую большую роль в судьбах народов. Это сознание заставляло его внимательнее следить за всем, что происходит в других странах, и задумываться о том, какое влияние эти события могут иметь на его собственную жизнь.

Всякое колебание и изменение международного барометра глубоко волновало людей вроде Тома Гауга, Теда Ли и Барнея Райордэна, так как оно указывало, какая погода — ясная или бурная — наступает для трудящихся всего мира. На рудниках во время обеденного перерыва, в кабачках и на уличных перекрестках они старались заводить разговор на международные темы, разъяснять значение происходящих событий и их влияние на местные дела.

Японские требования, предъявленные Китаю; угроза, которую представляют собой для Австралии острова, захваченные Японией на Тихом океане; создание республики в Германии; грызня держав-победительниц за столом мирной конференции; этот фарс, именуемый Лигой наций, в которую не входят Соединенные Штаты Америки и Советская Россия, — все это было постоянной темой разговоров. Забастовки и разгул расовой дискриминации в Америке, подавление всеобщей забастовки в Англии и стачки, вспыхивавшие по всей Австралии, вызывали жаркие споры.

Все понимали, что безработица и дороговизна жизни ставят перед трудящимися не только Золотой Мили, но и всего мира чрезвычайно важные проблемы и нужно быть готовым к борьбе.

Обстановка для переустройства жизни общества на принципах справедливости и гуманности, обещанного союзными державами своим народам по окончании войны, создавалась весьма мрачная. Разве лишь кое-кто из предпринимателей или профсоюзных деятелей верил, что эти обещания будут хоть в какой-то мере выполнены.

— Нужно быть таким оптимистом, как миссис Салли, чтобы думать, что из этих обещаний может выйти что-то путное, — заметил Динни. — Она все вспоминает слова одного члена английского парламента, который заявил, что «война уничтожит различие между классами и для Великобритании наступит новая эра».

— Он сказал, — оправдывалась Салли, — что «чувство братства, возникшее между солдатами, было оскорблено тем, что принесла рядовым людям цивилизация тысяча девятьсот четырнадцатого года, и потому вполне возможно, что утопии, зародившиеся в грязи бесчисленных окопов или под палящим солнцем Востока, будут подвергнуты испытанию на практике, дабы в завтрашней Великобритании, равно как и в ее доминионах, стало лучше и радостнее жить».

— Как похоже на правду, а? — Ироническая усмешка скользнула по лицу Динни. — И это когда рабочим всюду угрожает безработица и голод, а Ллойд Джордж говорит об «астрономических» капиталах, нажитых военными промышленниками в первые же годы войны.

В Калгурли и Боулдере самым жгучим вопросом было будущее рудников. От добычи золота зависело существование этих заброшенных городков, столь удаленных от влияния международной дипломатии. Калгурли и Боулдер поставляли то, что считалось жизненно необходимым для стабильности экономической системы, существовавшей на протяжении столетий. Но золото с введением бумажных денег обесценилось во время войны. По мнению экономистов, стоимость денег теперь составляла лишь две трети того, что они стоили десять лет назад. Материальное благосостояние должно измеряться не количеством выпущенных банкнот и не цифрами банковских отчетов, а количеством произведенных товаров. Для расцвета золотодобывающей промышленности прежде всего необходимо было оживить другие отрасли производства и возвратиться к золотому паритету. Но способна ли одряхлевшая финансовая система на такой акробатический трюк?

Западные прииски дали огромное количество золота для отправки в Соединенные Штаты в счет военного долга Великобритании. Многие рудокопы и старатели помнили слова Уинстона Черчилля, что в Соединенные Штаты было отправлено на четыреста миллионов фунтов стерлингов золотых слитков и на миллиард ценных бумаг. Сейфы американских банкирских домов и государственного казначейства Соединенных Штатов были забиты огромными запасами золота, но военный долг Великобритании был еще далеко не покрыт. А Соединенным Штатам все было мало золота. Там была даже создана комиссия для изучения вопроса о повышении оплаты за золото, добываемое в самих Штатах.

Биржи всего мира были встревожены предсказаниями о предстоящем понижении добычи золота. Говорили, что это неизбежно повлечет за собой сокращение кредитов и торговли, снижение заработной платы и рост безработицы.

На рудниках и во всех прирудничных городках Запада широко обсуждалась статья из одного южноафриканского горнорудного журнала, перепечатанная в «Калгурлийском горняке».

В ней говорилось: «Сокращение добычи золота поставит под угрозу мирное развитие промышленности». Далее шли комментарии корреспондента «Горняка»: «Автор статьи призывает все золотодобывающие компании добиваться государственных субсидий для эксплуатации рудников с низкосортной рудой, чтобы добыча золота не упала процентов на двадцать. Нужны время и осторожность, чтобы изъять часть банкнот из обращения. Чрезмерные требования, предъявляемые рабочими, подрывают доверие, тормозят инициативу предпринимателей, порождают безработицу и создают угрозу революции. Вопрос о меновой стоимости золота еще должен быть изучен экспертами с тем, чтобы стабилизировать цены, обеспечить привилегированное положение квалифицированным рабочим по сравнению с отсталыми туземцами и оградить себя от обесценения денег».

— Похоже, этот чудак хотел сказать: укрепите положение в золотодобывающей промышленности — и вы предотвратите революцию, — заметил Динни.

— И что только при социализме можно разрешить проблему золота, — спокойно сказал Том. — Для нас это означает, что надо крепить организацию трудящихся: укреплять профсоюзы и расширять участие рабочих в политической жизни страны. Нам скоро предстоят тяжелые бои.

— Вот когда портовые грузчики выступили против объединения штрейкбрехеров, они действительно выиграли большое сражение, — напомнил Динни.

— Правильно, Динни, — подтвердил Том. Лицо его стало серьезным и сосредоточенным: он думал о том, что на приисках назревает борьба за самые основы профсоюзного движения. — Тем, кто пытался сорвать забастовку на верфях, так ничего и не удалось добиться; надо думать, у них ничего не выйдет и на рудниках.

Под воскресенье Сэм Маллет, Эли Нанкэрроу я Тэсси Риган заходили потолковать с Динни, и Салли слышала, как они рассуждали о международных событиях — совсем свободно, словно речь шла о местных приисковых новостях. Они говорили о Ллойд Джордже и Вильсоне, Ленине и Клемансо словно о своих давнишних знакомых вроде Пэдди Хэннана, Мэллоки О'Дуайра, Фардауна Мика или Флори О'Дрискола. После нескольких метких замечаний по поводу мирного договора разговор переходил к слухам о крахе советской власти в России, или о вновь вспыхнувшей в Хэмптон-Плейнзе золотой лихорадке, или о том, что между профсоюзом горняков и демобилизованными в Калгурли снова назревает глухая вражда. Крис из своего угла негромко вставлял словечко.

Салли нередко вспоминала последний вечер, когда он сидел у нее на веранде вместе с Динни и его приятелями.

Крис декламировал вполголоса какое-то длинное стихотворение — она и прежде не раз слыхала, как он бормотал про себя эти стихи. Он сказал, что их написал римский поэт Лукреций, живший в первом веке до нашей эры.

В тот вечер он возвысил голос и прочел:[12]

Земля передо мной и небосклон,

Их красотой, творец, я восхищен;

Но вечная основа всех времен —

Лишь Атомы, Пространство и Закон.

Услышь, Земля, узнай, о свод небес!

Богов на свете нет — и нет чудес!

Кто созидал, а сам был лишь созданьем, —

Тот, словно тень, рассеялся, исчез!

А три дня спустя Динни пришел из Булонга и сообщил Салли, что Крис умер.

— Должно быть, разрыв сердца, — печально сказал Динни. — Мы с ним сидели у костра, как всегда по вечерам, и Крис рассказывал о своих старинных дружках-старателях. Я поднялся, чтобы идти спать. Крис тоже встал было — и опять сел на свой складной стул. «Пошли, Крис, — сказал я. — Пора вздремнуть». Он не ответил. Я понял, что с ним что-то неладно. Подхожу, а он откинулся назад, и рот открыт…

Динни принес Тому и Эйли кое-какие книги Криса и одну — для Салли. В ней были отмечены любимые стихи Криса и на заглавном листке сделана надпись: «Миссис Гауг от Кристофера Монтгомери». Вот, значит, как его настоящее имя — и это было все, что они узнали о Крисе.

Динни очень не хватало старого друга; он продал участок, на котором они работали, и совсем переселился к Гаугам.

Изгнание итальянцев-одиночек из Калгурли и Боулдера после погрома мало что изменило в положении демобилизованных. Некоторые из них получили работу на рудниках, но многие все еще оставались без места. К тому же стали прибывать рабочие с большой трансконтинентальной железной дороги; они бродили от рудника к руднику, перехватывая то тут, то там какую-нибудь случайную работу. Они жили в Долине Нищеты в лачугах из ржавой жести и дерюги или в карьере заброшенного рудника Маритана; они оседали в этих краях, надеясь, что рудники опять начнут работать на полную мощь и тогда найдется дело и заработок для всех.

Дик был в отчаянии. Динни узнал, что, пытаясь раздобыть хоть немного денег, он стал играть в ту-ап и в прочие азартные игры с другими безработными, которые собирались на площадке среди песчаных холмов близ гостиницы «Солнце». Дик взялся бы за любую работу — на поверхности или под землей, — но работы не было. Динни дал ему взаймы денег, чтобы он не сбился с пути, и предложил отправиться вместе в очередной поход за золотом.

— Дику полезно будет уйти на время из города, правда, Эми? — сказала Салли.

— Мне совершенно все равно, что он делает, — вызывающе крикнула Эми. — Я по горло сыта всем этим.

— Эми! — Салли не могла скрыть изумления — такое раздражение и неприязнь прозвучали в голосе Эми.

— Дело не только в том, что нам трудно приходится, — смутившись, пояснила Эми. — Просто мы с Диком не можем ужиться. И пытаться нечего.

Глава XLV

Дик был без работы уже полгода, когда ему предложили место в Вилуне. Это был богатый прииск возле озера Уэй, за триста шестьдесят с чем-то миль от Калгурли; его открыли еще в 1896 году, но так как руда там была низкосортная, при обработке ее встретились трудности. Несколько компаний пытались с помощью новой технологии все же двинуть разработку этого месторождения, но понесли большие убытки и прекратили работы. Не только среди рудокопов, но и среди акционеров и промышленных магнатов о прииске шла дурная слава из-за того, что в породе содержалось много мышьяка.

Дику предстояло ехать одному. О том, чтобы взять с собой Эми и Билла в эти дикие, необжитые места, не могло быть и речи.

Недавно созданная компания намеревалась возобновить работы на старой фабрике и провести опыты с вилунской рудой, и Дику предложили место младшего инженера-металлурга. Динни пытался отговорить его.

— Да что ты, Динни! — удивился Дик. — Я ни за что на свете не откажусь от этого.

— Послушай, Дик, — сказал Динни. — Вилуна — самая паршивая дыра во всей стране. Помню, Джордж Вудли с товарищами отправился из Кью на верблюдах попытать счастья близ озера Вайолет. Погода стояла хорошая, озеро — как зеркало, и на нем полно диких уток, кроншнепов и ибисов. Джордж говорил, что там даже чайки попадались. Первое золото нашел Леннан — жила выходила на поверхность на полмили восточнее того места, где потом раскинули главный лагерь. Он застолбил участок и назвал его Черный Лебедь. Партия собрала четыреста унций россыпного и открыла несколько золотоносных жил. Ребята застолбили участки, где потом был рудник Монарх, а Джорджу Вудли достался тот, что теперь под Призом. Потом началась лихорадка и туда ринулись капиталисты. Лагерь стали называть Вилуна — многие считали, что это по-здешнему значит «место, где гуляет ветер». Но мне один старик туземец сказал, что так кричат кроншнепы — Вии-луу-на! Вии-луу-на! — а кричали они там день и ночь. Первую дробилку поставил Джек Кимбер на Эссексе — она работала вручную с помощью лебедки. А потом Перси Мартин откопал кусок кварцевой руды в шестьсот унций, из них четыреста — чистого золота, и мы решили, что Вилуне предстоит блестящее будущее — куда там Калгурли и Боулдеру! Упряжка верблюдов притащила из Кью машины. Сколотили небольшой синдикат, пустили в ход первую обогатительную фабрику. Симми Дарлинг — мистер Дарлингтон Симпсон, он потом стал владельцем Черного Лебедя — принимал раз губернатора, сэра Джерарда Смита, так даже извинялся перед ним, что обед подают не на золоте. Ребята потом рассказывали, что кузнец с одного его рудника на Пик-Хилле в самом деле смастерил Симми тарелки из золота. Только скоро в окисленной руде золото пошло на убыль, и вилунские компании захирели.

— Знаю, — нетерпеливо сказал Дик. — Там дело не только в сульфидной руде. Попытки обогащать вилунскую руду при помощи обжига провалились. Бен Хау заявил, что ему удалось усовершенствовать процесс очистки за счет возгонки, но его способ осаждать золото оказался очень невыгодным. Добыча трех унций обошлась бы в тридцать тысяч фунтов стерлингов. Тогда работы прекратили и рудники забросили. Но у этой публики, к которой я нанимаюсь, есть какие-то новые идеи и пропасть денег. Даже если эта затея ничего не даст, у меня хоть будет возможность провести несколько интересных опытов.

— Это все очень хорошо, — проворчал Динни. — Только если бы ты видел, как мучаются люди, отравившись мышьяком, ты бы туда не рвался.

— Я таких видел сколько угодно, — сказал Дик. Салли ахнула от ужаса, и он поспешил прибавить: — Но я сумею позаботиться о себе. Не забывайте, что я привык возиться с цианидами.

Динни опять пустился в воспоминания, чтобы отвлечь Салли от тревожных мыслей.

— Помните вилунские наводнения, мэм? — спросил он. — О них там до сих пор еще вспоминают. Это было в девятисотом, озера тогда вышли из берегов, равнину залило кругом на много миль. А теперь, когда видишь этот бесплодный, высохший край, так просто не верится, что все это в самом деле было. Но что правда, то правда — у них на озере даже лодки были, и они завели яхт-клуб в тот год и устроили гонки. Можно было плыть под парусами полтораста миль. Яхты и лодки везли шестьсот миль поездом от побережья до Кью, а дальше переправляли на верблюдах. Только это было уже после, когда вода малость спала, а сперва на рудниках остановили работу, и лагерь оказался совсем отрезанным. Почтовая карета не могла проехать. Кучер, который вез последнюю почту, пробовал было пробраться, но в конце концов ему пришлось выпрячь лошадей и бросить карету. Она так и увязла посреди дороги, а в ней были мешки с почтой и тысяча унций золота! Припасы подходили к концу, и дело было совсем плохо, но тут Тому Твиди как-то удалось все же провезти инспектора с целым фургоном муки, сахара и чая. Года два или три погода в этих местах держалась на редкость хорошая. Травы и дичи было сколько угодно, и туземцы развоевались. Между двумя племенами произошел настоящий бой неподалеку от озера Вайолет. От трупов шло такое зловоние, что инспектор посулил Чарли Гусю, приехавшему из Кью, по тринадцать монет с головы, чтоб он только похоронил их. Чарли сделал недурное дельце: он зарывал трупы, а потом тут же сам их выкапывал, пока инспектор не догадался, в чем дело.

— Не везет некоторым, — усмехнулся Дик.

— Чарли Гусю и Микки Святоше очень даже повезло, когда в бурные девяностые годы они открыли в Кью несколько игорных притонов, — задумчиво сказал Динни. — Но уж если говорить, кому удача, а кому нет, так вот Джеку Карлсону действительно чертовски не повезло в Вилуне… Он искал золото миль на пятьдесят восточнее и набрел на останки Боба Мак-Кензи и его товарища, погибших в тех местах. Джек решил привезти тело Боба в Вилуну. Он взвалил его на верблюда и стал навьючивать туда же и пожитки, как вдруг ружье покойника выстрелило, и пуля пробила Джеку ногу. Ну и худо же ему пришлось, насилу выбрался. А все-таки Боба он не бросил и позаботился, чтобы товарищи устроили ему похороны как следует.

Скоро после этого я отправился в Внлуну, но там уже нечего было делать — кварцевые жилы совсем иссякли. В то лето приехал Герберт Гувер. Они с Джоном Эгнью решили, что лучшие дни Вилуны миновали. И я тоже так думаю.

— Не уезжай, Дик, — молила Салли. — Вилуна всегда была проклятым местом.

— Темнокожие издавна боятся раскидывать там лагерь, — заметил Динни. — А ведь там были дикие, свирепые племена! Бывало, нахлынут к озеру, как муравьи, а потом уйдут. Кэннинг раз попал в переделку — столкнулся с одним северным племенем, когда разведывал дорогу для перегона скота от Холл-Крика. Это было нешуточное дело, Дик, — прокладывать путь на восемьсот миль по таким пустынным местам! Но Кэннинг всегда умел найти воду и недурные пастбища для своих лошадей и верблюдов. Он странствовал полтора года и за это время потерял только одного из своих людей — Майка Тобина: темнокожие пронзили его копьем.

— Помню, помню, — вмешалась Салли. — С ними еще был тогда Длинный Билл Мэтьюсон, правда?

— Вот именно, — усмехнулся Динни. — Билли никому не давал забыть об этом! К каждому слову припутывал Кэннинга, уверял, что в жизни не видал лучшего следопыта. Но первым гуртовщикам, которые перегоняли потом стада по этой дороге, пришлось туго. Их было двое: одного звали Томпсон, другого — Шусмит, и с ними было еще несколько туземцев из Кимберли, двести голов рогатого скота и два десятка лошадей. Шусмит почти ослеп от песчаной болезни и как-то упустил стадо, и оно разбежалось. Томпсон кинулся собирать его и наколол руку на шип акации. А когда наколешься на акацию — это мука адова, сами знаете, она ведь ядовитая, царапина гноится, начинается заражение. Ну вот, Томпсону с товарищем стало совсем худо, и темнокожие знали это и напали на них. Они закололи их копьями подле того родника, где в свое время погиб Майк Тобин. Весь караван пропал — и стадо, и люди, и лошади. Годом позже другой гуртовщик прошел этой дорогой и подобрал записную книжку Томпсона. Но с этим гуртовщиком шло больше народу, и он запасся оружием. И все равно, скотоводы и гуртовщики говорят, что на дороге Кэннинга им приходится смотреть в оба и спать подальше от костра.

— Слава богу, что Дэн в безопасности на Юго-Западе, а то ведь ему все хотелось гонять скот на северные фермы, — воскликнула Салли.

Но тревога за Дика, который собирался в Вилуну, не покидала ее. Она хорошо знала, что такое отравление мышьяком. Ей приходилось видеть людей с разъеденной переносицей и слышать, что мышьяк лишил их способности иметь детей. Дику предстоит применить новый технологический процесс, цель которого — не только удешевить обработку вилунской руды, но и с выгодой использовать для производственных нужд содержащийся в ней мышьяк.

— Мне страшно подумать, что ты идешь на такой риск, — сказала Салли.

Дик улыбнулся, и сердце ее больно сжалось от этой улыбки.

— Риск? — переспросил он. — Я сейчас в таком тупике, что пойду на любой риск, лишь бы выбраться из него. Во Франции в окопах мне было не так тяжко, Салли моя, как эти последние месяцы, когда я из кожи вон лез, чтобы получить работу, видя, что Эми и малыш нуждаются в самом необходимом.

В его голосе было столько горечи, что у Салли слезы подступили к горлу.

— Не горюй, мама, — тепло сказал Дик. — Все будет хорошо, я не пропаду. Честное слово, это большая удача для меня! Подумай, ведь я могу найти способ сделать вилунскую руду доходной.

— Рудник Великий Фингал в Дэйдоуне давал отличный доход, — сказал Динни. — Хозяевам он принес полтора миллиона, а рабочие мерли, как мухи. Даже до женщин и детей, которые жили вокруг, добиралась белая пыль — она всегда столбом стояла в воздухе, когда на руднике шли работы. А ведь это была кварцевая пыль, не мышьяк. Теперь большой отвал стоит, как снеговая гора, и, говорят, песок дает всего-навсего четыре унции с тонны. Ну и город, конечно, опустел. Когда я в последний раз был там, я видел, что на старом копре главной шахты пара орлов свила себе гнездо.

— Ну, если мне хоть немного повезет, орлы не скоро станут вить гнезда в Вилуне, — весело сказал Дик.

— Лучше бы ты пошел со мной на разведку, — проворчал Динни.

Но Дик твердо решил отправиться на вилунский прииск. Он выехал на этой же неделе; первый день ему предстояло ехать автомобилем, а дальше, где дорога становится уж слишком плохой, он рассчитывал пристроиться к торговцам, перевозящим продовольствие на верблюдах. Караваны шли через густые заросли к рудникам и рудничным поселкам, разбитым на плато у озера Вайолет. Близ государственного толчейного стана еще работало на маленьких участках несколько партий золотоискателей, но большинство рудников уже много лет было заброшено.

— Боюсь, дорогая, что в последнее время Эми и малышу неважно жилось по моей вине, — сказал Дик матери. — Но теперь они сразу поедут на побережье. Эми приятно будет пожить там летом.

Глава XLVI

В августе у Эйли родилась дочка.

Том, всегда такой степенный, пребывал в непривычном для него состоянии восторга — и от ребенка и от того, что Эйли стала мамой.

— В больнице говорят, что Эйли было очень плохо, но теперь все в порядке, — сказал он Салли. Том выглядел усталым после бессонной ночи, но лицо его так и сияло. — А малышка точь-в-точь ты, мама! Впрочем, волосы у нее светлее и такие хорошенькие лапки!

— Только не называйте ее Сарой! — воскликнула Салли, обнимая и целуя Тома. Появление на свет внучки взволновало и обрадовало ее даже больше, чем в свое время рождение Билла. — Знаешь, я никогда не могла простить родителям, что они назвали меня в честь какой-то почтенной тетушки. Лучше бы меня звали Дафной.

— Вот она и будет Дафна, — расплылся в улыбке Том. — Эйли это понравится.

Городская больница по-прежнему помещалась в большом нескладном строении из гофрированного железа, но там были опытные сестры и умелые доктора. Придя навестить Эйли, Динни и Салли нашли ее в палате, где было еще несколько молодых матерей. На Эйли приятно было смотреть: она сидела на постели в розовой шерстяной кофточке, держа ребенка на руках, и лицо ее светилось улыбкой, полной бесконечной нежности и изумления. Салли знала — на всех приисках не было человека счастливее Эйли Гауг.

— Нам с Томом так хотелось дочку, — сказала она Салли. — Мы назовем ее Дафной.

Выйдя из больницы, Эйли с ребенком снова поселилась у Салли. Из-за кризиса кругом пустовало немало домов. Многие из них предполагалось разобрать и по железной дороге переправить на побережье, и Том приглядывался к одному домику, намереваясь купить его, когда Эйли достаточно окрепнет, чтобы заняться собственным хозяйством.

Динни опять улыбнулось счастье. Вскоре после отъезда Дика в Вилуну он отправился на разведку с Тэсси Риганом. Они покопали немного в одном местечке, которое уже давно облюбовал Динни. Найдя несколько «дичков», они поняли, что напали на след, и стали копать во всех направлениях, пока не наткнулись на выход жилы. Она постепенно расширялась и на глубине пятнадцати футов доходила до двух футов в ширину. Восемь тонн этой руды дали при обработке по тридцать пять унций с тонны. Песок показывал хорошие пробы, а порода по сторонам пласта тоже давала двенадцать унций на тонну.

Ничего необычайного не было в этой находке; но в ту пору разработка руд с низким содержанием золота становилась все выгоднее, к тому же носились слухи о том, что правительство все-таки установит премии за добычу золота, а потому всякая новая жила возбуждала волнение и надежду. Вокруг Динни и Тэсси скоро начался ажиотаж, и они продали свой участок за приличную сумму.

— Землю застолбили на полторы мили к югу от Брейкэуэй и чуть не на милю к северу, — ликуя докладывал Динни. — Надо быть стреляным воробьем, мэм, чтоб найти такое местечко! Господи, как бы я хотел, чтоб Дик пошел со мной, когда я его звал, а не сидел бы в своей Вилуне!

Однако Дик писал, что очень доволен работой. Он проводит интересные опыты, хотя, возможно, изыскания придется приостановить, пока не будут получены дополнительные средства и оборудование. Но он надеется все же, что в ближайшие месяцы этого не случится и Эми с Билли смогут оставаться на побережье до конца лета.

А потом пришло письмо от Дэна с известием, что он на днях собирается жениться!

Они с Чарли решили объединить два хозяйства. Когда они поженятся, он думает установить дополнительные доильные машины и доить коров с обеих ферм в Ворринапе. Тетушки охотно соглашаются, они считают, что это великолепная мысль.

Салли должна приехать на свадьбу. Она необходима ему для полноты счастья, да и тетушкам до смерти хочется ее повидать. И конечно, он будет кричать «ура» и кувыркаться от радости, если и Динни приедет с ней. «Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на старого ворчуна и показать ему Дартигана, — писал Дэн. — Скажи ему, мама, что крестный отец обязан присутствовать на свадьбе крестника, и, кроме того, он будет моим шафером, если приедет».

Динни скорее был испуган, чем обрадован такой перспективой — оказаться шафером на свадьбе. Но он все-таки спросил взволнованно:

— Как, по-вашему, мэм, может, съездим? Пожалуй, съездим, а? Черт возьми, хотел бы я повидать парнишку.

— Что до меня, то и говорить об этом не приходится, — грустно сказала Салли. — Но вы поезжайте, Динни. Почему бы вам не поехать?

— Без вас не поеду, — сказал Динни.

— А почему ты не хочешь ехать, мама? — спросил Том. — Непременно поезжай. Подумай, как огорчится Дэн, если ты не приедешь, и потом это нужно сделать ради тетушек. Мы с Эйли тут за всем присмотрим, если тебя это беспокоит.

— Конечно, присмотрим, — подхватила Эйли. — Поезжай, мама! Пошлем телеграмму, что вы с Динни будете.

— О господи, — нерешительно сказала Салли, — мне бы очень хотелось поехать, но…

— Никаких «но», — решительно заявил Том. — Укладывайся!

Следующая неделя пронеслась с головокружительной быстротой. Динни расфрантился, как только мог: купил новый костюм, рубашки, носки, ботинки, пижаму, полдюжины галстуков и фетровую шляпу. Он так суетился и волновался, что Эйли и Том от души забавлялись и поддразнивали его, глядя на эти сборы.

Динни побывал у Мари и попросил ее купить Салли несколько платьев, которые могли ей понадобиться для столь торжественного визита.

— Было время, когда я все свои деньги тратил на выпивку, — объяснил он, как бы оправдываясь. — Если теперь этого не бывает, так только благодаря миссис Салли, вот пускай она и пожинает плоды своих трудов.

Том хотел купить матери железнодорожный билет, но Динни очень огорчился, услыхав об этом.

— Ты уж не порти мне удовольствие, а, Томми? — сказал он. — Я все устрою как полагается — поедем первым классом. До вокзала и вообще, когда захочется, будем брать машину. Твоя мать столько лет мечтала о такой поездке, о том, чтобы повидаться с родными. Она это заслужила. А я никогда и не думал, что мне так посчастливится — поехать с ней и поглядеть, как Дэн хозяйничает на ферме.

И они уехали. Они сами были похожи на новобрачных, отправляющихся в свадебное путешествие. Том и Эйли проводили их на вокзал и пытались заставить дочку помахать на прощанье пухлой ручонкой.

— Шикарно провели время, — сказал Динни, когда они вернулись через две недели. — Это были лучшие дни в моей жизни.

Он долгое время только и говорил, что о свадьбе Дэна, о мисс Фэн, мисс Филлис и Чарли, о лошадях и коровах, с которыми возится Дэн… И Салли тоже снова и снова рассказывала обо всем, что произошло за то недолгое время, которое она провела в отчем доме.

Выехав, когда свечерело, из Калгурли, они на другое утро прибыли в Перт, на следующий день сели в первый поезд, идущий на Юго-Запад, и к вечеру были в Ворринапе. Там их ждал Дэн с коляской, запряженной парой резвых молодых лошадок. Салли была уверена, что Дэну не терпелось показать, как он хорошо правит.

— И тут ваша мамаша вдруг стала нюхать воздух, как собака, напавшая на след, — посмеиваясь, сказал Динни.

— Знал бы ты. Том, как славно пахнет на юге в зарослях после дождя! — сказала Салли. — Папоротником пахнет, диким тмином… Каждый поворот дороги вызывает в памяти столько воспоминаний! Река вдали, а потом старый дом, приютившийся на склоне лесистого холма, и из труб вьется дымок — совсем как тогда, когда я видела все это в последний раз! Мне прямо не верилось, что все так мало изменилось, хотя, конечно, появились новые дороги и мосты, и куда больше стало ферм кругом.

— Замечательное место, уж это верно, — объявил Динни.

— Дэн отлично выглядит — румяный, загорелый, — рассказывала Салли. — Растолстел чуть не вдвое. Но, в сущности, он все такой же, наш милый, самоуверенный мальчишка! И все так же хитрит, чтобы добиться своего, и почти всегда добивается. Фэн и Фил считают, что он просто чудо. Он может из них веревки вить. А вот Чарли не даст ему чересчур собой командовать. И Дэн это понимает. Она славная девушка, хотя и не особенно красивая и очень уж деловитая. Впрочем, в подвенечном платье она выглядела даже хорошенькой. Они с Дэном говорят все больше о коровах и о ценах на масло. Не знаю даже, когда это они успели влюбиться. А все-таки успели!

— Дэн теперь видит, что хозяйничать на молочной ферме не шутка, — подхватил Динни. — И, скажу я вам, он отлично с этим справляется и думать забыл, как раньше хотел работать на большой скотоводческой станции. В Ворринапе ему приходится иной раз и загонять скот, и клеймить, и объезжать лошадей, но главная его забота — это коровы. И здорово же он работает! Ей-богу, Том, он здорово работает! И Чарли тоже. Но им это нравится. Так что все к лучшему.

— Свадьбу устроили такую старомодную, в маленькой ворринапской церкви, — весело подхватила Салли. — Чарли была в белом шелковом платье, под фатой и с флердоранжем, и у нее были две подружки. И Динни не забыл про кольцо, а когда шел с невестиной подружкой по приделу, так можно было подумать, что ему это вовсе не в диковинку.

— Не верь ей, Том, — запротестовал Динни. — У меня коленки подгибались от страха. Еле добрался до выхода из церкви. Столько народу там было, и все смотрели и удивлялись — кто этот старый чудак, которого Дэн Гауг взял себе в шаферы.

— А после в «Трех ручьях» был свадебный завтрак, — перебила его Салли, — потом вынесли все столы и стулья и устроили танцы. Это была настоящая деревенская свадьба, Эйли. Фил играла польки и народные танцы, совсем как в те времена, когда мы были девочками, и все старые знакомые подходили и спрашивали: «Неужели это в самом деле вы, Салли?» И я бы их тоже никогда не узнала: почти все так растолстели и постарели. Я и не представляла себе, какая я стала старая, пока не увидала их. Господи, это и смешно и так грустно! Но Фанни и Фил были ужасно милые и ласковые. Так приятно было, когда они говорили мне: «Добро пожаловать, Салли, вот ты и дома!» И приятно было увидеть, что каждая вещь в доме стоит на прежнем месте, совсем как когда-то.

Фэн и Фил пришли в восторг от Динни. Они говорили, что Дэн им без конца про него рассказывал, так что теперь им даже кажется, будто они давным-давно с ним знакомы. Знаешь, Том, они хотят, чтобы ты с Эйли и Дик с Эми приехали к ним на время отпуска. Динни может поехать, когда ему вздумается, и я тоже обещала как-нибудь еще разок навестить их.

Динни слушал и улыбался во весь рот. Он был вне себя от радости, что его приняли как друга семьи и Дэн на свадьбе представил его так: «Мой крестный отец мистер Дэннис Квин, старый друг моего отца, один из первых старателей на Кулгардийских приисках».

Все в жизни Ворринапа было ново для Динни. Зелень просторных выгонов, обилие воды, тяжелый, упорный труд фермеров и садоводов — все удивляло его и наполняло уважением; и вместе с тем ему было как-то не по себе среди этих обступивших его лесов и холмов, и он с радостью готов был пуститься в путь, как только Салли начала беспокоиться о доме.

В письме, которое написала им Эйли, мельком упоминалось, что Дик вернулся из Вилуны. Компания, где он служил, свернула работы. «Но вы не расстраивайтесь, мама, — бодро продолжала Эйли. — Дик нашел в Боулдере другую работу».

Однако Салли встревожилась; кроме того, она все-таки чувствовала себя здесь белой вороной и не находила общего языка с сестрами. И мысли и привычки у нее были теперь совсем не такие, как у них. Из газет она поняла, что на рудниках, видимо, ожидается забастовка. А она знала, что это значит. Сотни людей останутся без работы и без заработка. Жильцы не смогут платить ей, и Том будет нуждаться в деньгах. Она чувствовала, что надо возвращаться домой, чтобы быть ближе к событиям. И притом после того, как она обсудила с Фанни и Фил все семейные новости, выслушала все подробности о детях Сесили и Грейс, о всех рождениях, смертях и браках в округе, ей больше не о чем было говорить с сестрами, если, конечно, не считать Дэна, его свадьбы и Ворринапа.

Вечером накануне ее отъезда Фил заявила:

— Мы считаем своим долгом сказать тебе, Салли, что Дэн избавил нас от тяжелой заботы. Несколько лет назад мы очень боялись, что потеряем Ворринап. Ты ведь знаешь, нам пришлось заложить землю, чтобы завести доильные машины. А когда я заболела, стало трудно выплачивать проценты. Фанни не могла бы долго с этим справляться. Но теперь, когда Дэн нам помогает, мы без труда все уплачиваем. Как был бы доволен наш милый папа, если бы знал, что его внук хозяйничает на ферме!

— Филл хочет сказать, — прибавила Фанни, — что после нашей смерти Ворринап перейдет к Дэну. Но мы хотим провести остаток дней здесь.

— Когда мы узнали, что он женится, мы думали уехать и оставить ему дом, — словно оправдываясь, пояснила Фил. — Но Дэн и слышать об этом не хотел. Милый мальчик! Конечно, мы не будем вмешиваться в дела молодежи. И Чарли говорит, что она будет очень рада жить с нами.

— Если бы вы только знали, — сказала им Салли, — какая это радость для меня, что Дэн обосновался здесь!

Они такие милые, простые старушки, сказал матери Дэн, — совсем не от мира сего. Он положительно не представляет себе, как это они ухитрялись почти двадцать лет вести хозяйство в Ворринапе. Ведь им обеим куда приятнее хлопотать по дому и возиться в саду, варить джем или варенье, чем во всякую погоду загонять коров и отвозить сливки на маслобойный завод.

Да, это была замечательная поездка, и Динни был в восторге. И все же он был рад вернуться на прииски.

— Там мыслям тесно, — сказал он. — Деревья так и налезают на тебя со всех сторон, и кругом только и разговору, что о коровах. А тут, в наших местах, привыкаешь к простору и сам думаешь широко.

И у Салли было такое же чувство. Она столько времени прожила в этом ветхом доме на Боулдерском шоссе, что просто не может ни спать, ни отдыхать в каком-либо другом месте, призналась она. И кроме того, ее тревожила забастовка: что теперь будет с Томом и Диком?

На обратном пути они на день остановились в Перте, Динни нанял такси, и они поехали на побережье навестить Эми на даче в Котсло. Но Эми они не застали. Женщина, стоявшая у калитки соседнего дома, крикнула им, что миссис Гауг «уехала с толстым джентльменом в большом черном автомобиле».

— И мальчика взяла с собой? — спросила Салли.

— Нет, нет, она его никогда не берет, — во все горло закричала соседка. — Она его оставляет у бакалейщика, вон там за углом.

Салли отправилась в бакалейную лавку, объяснила, что она бабушка Билла Гауга, и спросила, нельзя ли его повидать. Она нашла его на заднем дворе, где он играл с двумя другими мальчуганами. Он был весь перепачканный, но здоровый и веселый.

— Миссис Гауг часто оставляет Билла у меня, — сказала жена лавочника. — Я не против. У меня трое своих малышей, так один лишний не помешает. К тому же она мне платит за то, что я за ним присматриваю.

Салли очень хотелось схватить Билла и увезти с собой в Калгурли, но она ограничилась тем, что накупила ему яблок и сластей.

Сказав: «Здравствуй, бабушка» и дав ей поцеловать свою чумазую рожицу. Билли тотчас стал рваться обратно — играть с мальчишками — и убежал, что-то весело выкрикивая.

— Да что это нашло на Эми? — воскликнула Салли, когда они с Динни возвращались в Перт, на поезд.

Динни попытался ее успокоить.

— Нечего вам расстраиваться из-за того, что наговорила соседка, — сказал он. — Сразу же видно, что это просто сплетница, каких мало.

Они оба догадывались, что это за «толстый джентльмен в большом черном автомобиле», и обоих беспокоила дружба Эми с Пэдди Кеваном.

Глава XLVII

Вернувшись домой, Салли узнала, что Дик работает под землей на Боулдер-Рифе. Мало того — работает дробильщиком: разбивает молотком руду перед бункеровкой.

Салли тяжело было сознавать, что он взялся за простую, черную работу. Но Дик относился к этому юмористически или, по крайней мере, делал вид, что относится так.

— Это ведь только временно, Салли моя, — беспечно говорил он. — Мне это полезно — укрепляет мускулы. Вилунские хозяева сейчас стараются раздобыть побольше денег. А когда работы возобновятся, они с удовольствием возьмут меня обратно.

Но и Дику предстояло оставить работу в связи с забастовкой.

— Борьба-то ведь все та же, прежняя, — заметил Динни. — Первый раунд, если можно так выразиться, был у нас на приисках за право добывать россыпное золото, а это пошел уже второй раунд.

— Сейчас на карту поставлен самый основной принцип профсоюзного движения, — сказал Том. — И вот теперь снова вытащили на свет старый кулгардийский союз — это просто трюк, чтобы отвлечь внимание от главного.

— Правильно, — подтвердил Динни.

— Да что тут у вас произошло, пока нас не было? — с тревогой спросила Салли.

— Очень важная вещь, — сказал Том, — голосование. Подавляющее большинство горняков на Золотой Миле голосовало за то, чтобы не допускать к работе на рудниках не членов профсоюза. Все наши, понятно, — члены союза горняков, входящего в Австралийский рабочий союз, и они говорят, что капиталисты возродили и поддерживают сейчас кулгардийский союз для того, чтобы провалить это решение, помешать рудокопам укрепить свою организацию. Кулгардийский союз принял резолюцию, осуждающую решение Австралийского рабочего союза как «шантаж, подстроенный кучкой большевиков с целью запугивания». В резолюции говорится, что кулгардийский союз намерен твердо стоять на своем и, если нужно, выступит с оружием в руках на защиту горняков и своей страны от иностранных агитаторов.

— Нетрудно угадать, откуда ветер дует.

— Вот это же и мы говорим, мама, — сказал Том. — Мы думаем, что не один горняк, у которого есть хоть капля здравого смысла, не попадется на эту удочку и не позволит, чтобы его использовали для подрыва профсоюзного движения. Это все некоторые наши старожилы. Вообразили себя патриотами, потому что голосовали за всеобщую воинскую повинность, а ведь сами гроша не дали, чтобы помочь своим товарищам рабочим во время забастовки портовых грузчиков. Но факт остается фактом: эта шатия играет на руку хозяевам, которые хотят сломить единство рудокопов и заставить нас работать вместе со штрейкбрехерами.

— Знаешь, Томми, ведь кулгардийский союз был зарегистрирован не в федеральном арбитражном суде, а в суде штата — вот, похоже, в чем загвоздка, — сказал Дик.

— Но у него нет ни фондов, ни достаточного количества членов, чтобы выиграть дело, а мы сейчас добиваемся разбора дела в арбитражном суде, — заметил Том. — И у нас хватит и сил и средств.

— Ну, тут прохвостов разных найдется немало, — прервал его Динни. — Любителей чужими руками жар загребать — пускай-де за них другие дерутся и раскошеливаются.

— Гады, предатели! — с сердцем сказала Эйли. — Ни один честный рудокоп не захочет взглянуть в их сторону.

— В начале года, — продолжал Том, — все профсоюзы Запада, входящие в Австралийский союз горняков, постановили влиться в Австралийский рабочий союз. Все — за исключением кулгардийского союза. Уже много лет он фактически не существовал: у него было слишком мало членов даже для того, чтобы проголосовать и Припять решение о самоликвидации в ту пору, когда другие профсоюзы вливались в Австралийский рабочий союз. Тогда была сделана попытка организовать Всеобщий рабочий союз, чтобы воспрепятствовать рудокопам вливаться в Австралийский рабочий союз. Тот в свою очередь заявил о незаконности регистрации этого вновь созданного союза в федеральном арбитражном суде на том основании, что Австралийский рабочий союз охватывает всех приисковых рабочих. Тогда вытащили на свет кулгардийский союз и создали в Боулдере его отделение: оно должно было стать на приисках рупором тех, кто выступал во вред интересам рабочего класса.

— Ну, а демобилизованные? — спросила Салли. — Как они настроены?

— Боулдерские — на нашей стороне, — сказал Том. — А от калгурлийских молодчиков известно, чего можно ждать.

— Ничего не видят дальше собственного носа, — буркнул Динни. — У них одно на уме — «привилегии демобилизованным». Они ведь не понимают, что только крепкий профсоюз может обеспечить им сносные условия существования. А должны бы понимать, если они рабочие.

— Мы настаиваем на том, чтобы закрыть боулдерское отделение кулгардийского союза, потому что какой же это союз горняков, — продолжал Том, возвращаясь со свойственной ему последовательностью к разговору о борьбе горняков. — В этот союз принимали и лавочников, и трактирщиков, кого угодно — людей, не имеющих никакого отношения к горной промышленности. Отделение не представило в регистрационное бюро ни списка членов, ни списка должностных лиц, не отчитывалось ни в годовых доходах, ни в расходовании средств. Да и, кроме того, в Боулдере уже существовал профсоюз, когда там создали эту липу — отделение кулгардийского союза.

— Мне кажется, ты прав. Том, — со вздохом сказала Салли. — Надо раскрыть на это людям глаза. Но только бы демобилизованных не втягивали в эту историю.

— Нам бы тоже этого не хотелось, — сказал Том. — Мы считаем, что это наша задача, задача рудокопов — разобраться в своих делах. И демобилизованным нечего сюда соваться.

Салли с ужасом думала о лишениях, которые забастовка несла рудокопам, их женам и всем близким. Для нее забастовка была большой трагедией, главных действующих лиц которой всегда оскорбляли и поносили те, кто не имел ни малейшего понятия о ее подлинных причинах, о том, сколько мужества и выдержки нужно рабочим, чтобы бороться за свои права. Салли достаточно хорошо знала рудокопов, чтобы понимать, как нелегко им сложить инструменты, лишиться заработка и видеть, что их жены и дети голодают. Условия, в которых приходилось работать рудокопам, были на редкость тяжелые: мрак, духота, зловоние и что ни день — несчастные случаи из-за неисправного оборудования, плохо укрепленного грунта и страшного напряжения, с каким работали даже те, чьи легкие уже разъела кварцевая пыль, работали из последних сил, тянули из себя жилы, чтобы заработка хватало на жизнь. Ясно было, что горняки доведены до полного отчаяния, если они решились выступить против хозяев.

«Печать обреченности и смерти лежит на их челе — они работают под землей», — написал про своих собратьев поэт-рудокоп Джейбец Эдвард Додд. Все, кто много лет гнул спину в зловонных лабиринтах Золотой Мили, знали, что они обречены. От туберкулеза умирало так много народу, что была создана специальная комиссия для изучения и выявления способов борьбы с распространением этой болезни.

Доклад доктора Кампстона внес ясность в вопрос о чахотке или «горняцкой болезни», как ее называли на приисках. Теперь многие рудокопы поняли, что туберкулез это одно, а фиброз или силикоз — другое, но они с содроганием узнали также и о том, что достаточно поработать под землей года два, а то и меньше, подышать пылью и вредными газами, образующимися при отпалке, чтобы получить фиброз. Туберкулез — заболевание заразное, быстро распространяющееся в удушливой атмосфере подземелья, а фиброз или силикоз — заболевание, вызываемое попаданием в легкие мельчайших частиц пыли или кварца, которые разъедают легочную ткань я неизбежно создают предрасположение ко всякого рода заболеваниям, включая туберкулез.

Салли охватывал панический страх всякий раз, как она думала о том, сколько уже времени Том работает под землей. Она умоляла его попытаться найти какой-то другой заработок. Страшилась она и за Дика — он был худ, как щепка, и выглядел совсем больным, с тех пор как вернулся с войны.

Но насколько тяжелее было положение других рудокопов! Недавно опубликованные данные свидетельствовали, что большинство горняков в той или иной степени страдает силикозом или туберкулезом. А ведь это все люди семейные, с детьми, которых надо кормить. Смертность от туберкулеза устрашающе возросла, но многие боялись расстаться с привычной работой, так как не очень-то надеялись найти другую. Поговаривали, что рудокопам, потерявшим трудоспособность, будут платить пенсию, но пока что дальше разговоров дело не шло. Сами рудокопы всегда поддерживали заболевшего товарища: пренебрегая опасностью заразиться, выполняли за него половину работы, так как знали, что иначе он получит расчет и может дойти до крайнего отчаяния.

Все знали, что хотя кое-какие предложения комиссии по улучшению вентиляции и санитарного состояния шахт и были — в урезанном виде — включены в трудовое законодательство, однако самое существенное все же осталось без внимания.

Рудокопы считали, что, опираясь на сильный профсоюз, они могут настоять на включении в трудовое законодательство пунктов, требующих более действенных мер по охране здоровья рабочих, и могут заставить хозяев улучшить условия их жизни и труда. Вот почему они сейчас собирались бастовать.

— Никогда не видел, чтоб наши парни были такими стойкими и решительными, — сказал Том.

Что же тут удивительного, подумала Салли. Ведь они борются за свое существование и за такую организацию, которая дала бы им возможность добиваться признания их роли в горной промышленности.

Когда Том внезапно вернулся домой в полдень, Салли поняла: началась забастовка.

— Перед началом работы в дневной смене, — рассказывал он, — наши уполномоченные обошли рабочих и проверили профбилеты. Тех, кто состоит в кулгардийском союзе, мы не считали членами профсоюза. Потом наши выборные пошли к рудничному начальству и заявили, что ни один человек не начнет работать до тех пор, пока у каждого рудокопа не будет членского билета Австралийского рабочего союза. Начальство сказало, что не собирается делать различия между профсоюзами и обращать внимание на то, к какому профсоюзу принадлежит тот или иной рудокоп. Тогда мы ушли, и сейчас на всех рудниках работы прекращены.

На следующий день был рабочий праздник — День труда. Под палящим солнцем демонстранты шли по городу, в воздухе развевались флаги, весело гремел духовой оркестр. На спортивном стадионе руководителей горняков встретили с большим энтузиазмом. Они говорили о том, что борьба уже началась, предупреждали горняков и их жен, что она может быть долгой и тяжелой, разъясняли, что ведется она за основные принципы профсоюзного движения. Они говорили, что только сплоченностью и организованностью можно добиться более высокой заработной платы и лучших условий труда, и большинство рабочих и их жен сами понимали это. Справедливость требует, чтобы все те, чьи интересы отстаивает профсоюз горняков, разделили с ним трудности и помогли нести расходы. Штрейкбрехер — это подлец из подлецов, ибо, пользуясь всеми преимуществами, добытыми профсоюзом в борьбе, он в ответ помогает хозяевам сорвать забастовку и одержать победу над его же товарищами рабочими.

Почти все мужчины и женщины, которые всю жизнь прожили и проработали на приисках, прекрасно понимали это; они понимали и то, что владельцы рудников всегда препятствовали росту профсоюзного движения, так как оно мешает их безраздельному господству в горной промышленности, которая столько лет дает им колоссальные прибыли, высасывая, подобно гигантскому спруту, все соки из рабочих и из населения этих заброшенных городков.

В конце дня разразилась гроза, омрачившая праздничное настроение толпы. Сотни мужчин, женщин и детей под проливным дождем кинулись по домам. Это было как бы предзнаменованием бурных и тяжелых дней, ожидавших жителей приисков.

Калгурлийская ассоциация демобилизованных, слившаяся с Империалистической лигой и называвшаяся теперь Лигой демобилизованных, выступила с резолюцией, которая ясно показывала, какая глубокая пропасть образовалась между этой группой и всеми остальными рабочими.

В этой резолюции прямо говорилось, что все демобилизованные должны стоять друг за друга и добиваться, чтобы лига имела во всех вопросах решающий голос. «Местное отделение лиги приветствует вступление всех демобилизованных в ряды профсоюза, но отказывается иметь что-либо общее с Австралийским рабочим союзом до тех пор, пока он не признает, что демобилизованным должно быть отдано предпочтение перед остальными рабочими».

— Мы должны поддерживать закон и порядок, — заявил один оратор. — Калгурлийская лига демобилизованных сплотила свои ряды на борьбу с большевизмом и прочими силами, поставившими себе целью подрыв жизненных устоев Австралии.

— При чем тут большевизм? — спрашивали рудокопы. — Мы защищаем наше право объединяться в профсоюзы.

Они смеялись над этими обвинениями, но смех их звучал резко и горько. Почему люди, которые в своих собственных интересах должны были бы бороться заодно с рудокопами, подпевают рудничным магнатам и их политическим прихлебателям? Удивление, возмущенна и гнев охватили рабочих Боулдера, когда Калгурлийская лига предложила свои услуги полиции и двести ее членов добровольно пошли служить полицейскими особого назначения.

Эта новость тотчас облетела все прииски, и калгурлийские демобилизованные созвали митинг на Хэннан-стрит, дабы разъяснить гражданам свою точку зрения в этом вопросе.

— Солдаты должны положить конец существованию Австралийского рабочего союза, иначе Австралия станет второй Россией, — сказал один оратор. — Нужно вырвать с корнем большевизм.

Сторонники лиги встретили его слова криками одобрения, противники — насмешками.

— Иностранные агенты посеяли у нас на приисках семена раздора, — заявил другой оратор.

Толпа отозвалась негодующим гулом, в котором потонуло «слушайте, слушайте!» друзей оратора.

Но вот выступил Гарри Эксфорд и заявил, что демобилизованные должны не подкачать и сейчас. Они-де сражались за всех граждан — патриотов своей родины, грудью защищали честь своих матерей, жен и сестер… Тут рудокопы пришли о ярость. Подлый намек на то, что забастовщики могут угрожать чести женщин, был оскорбителен для каждого рудокопа и старателя, которые с первых дней существования приисков рыцарски относились к женщинам и гордились этим. В едином порыве рудокопы кинулись к трибуне, и Эксфорд поплатился бы жизнью, если бы полиции не удалось вывести его из толпы. Митинг закрыли, а толпу, кипевшую от возмущения, разогнали.

Союз горняков отказался нести какую-либо ответственность за поведение своих членов во время этого митинга, равно как и в первый день забастовки, когда некоторые из них пустили в ход кулаки, расправляясь со штрейкбрехерами. Союз заявил, что он не поощряет самочинной расправы, и призвал горняков соблюдать спокойствие и дисциплину и не поддаваться ни на какие провокации.

— Разнузданные речи на митингах и вербовка полицейских особого назначения — все это делается для того, чтобы вывести вас из себя, — сказал горнякам секретарь их союза Том Брэдли. — Вам известно, что ни русские большевики, ни иностранные агитаторы не имеют ни малейшего отношения к нашей забастовке. Вы знаете, за что мы боремся — за стопроцентный охват рабочих профсоюзом, и Горная палата да и демобилизованные знают об этом не хуже нас. Но они всячески стараются раздуть вражду между горняками и демобилизованными и вызвать беспорядки. Мне не надо вам говорить, что нужно делать. Вы это и сами знаете. Но не попадитесь в ловушку, не давайте полиции повода для преследований и арестов: это отвлечет внимание от забастовки и позволит неправильно истолковать тактику, которой придерживается профсоюз.

Кроме того, профсоюз выступил с протестом против вооружения граждан, подчеркивая, что выдача оружия одной части общества для борьбы с другой его частью может пагубно повлиять на умонастроение горняков. Поскольку с обеих сторон было немало головорезов, всегда готовых полезть в драку, руководители горняков обратились к Калгурлийской лиге демобилизованных с предложением не устраивать процессий и демонстраций, которые могут привести к беспорядкам; союз горняков, в свою очередь, также воздержится от устройства каких-либо процессий и демонстраций. Тем не менее вербовка полицейских особого назначения продолжалась.

— Член городского магистрата, который, казалось бы, должен держаться нейтрально, сидит сейчас в Калгурлийской лиге и приводит к присяге новых полицейских, — сказал однажды Том. — Джордж Кэлленан говорит, что в полицию теперь набирают мальчишек семнадцати-восемнадцати лет. Но между прочим взяли и одного семидесятилетнего старца. Самые отъявленные бандиты расхаживают по городу с ружьями и револьверами.

— Во времена борьбы за россыпи они не доходили до такой наглости! — воскликнул Динни.

— Только вооружили полицию, а уже поговаривают, что вызовут отряды гражданской милиции из Йорка, — напомнила Салли.

На другое утро после рабочего праздника, в семь часов, две тысячи горняков собрались в Фимистоне, у поселка за шахтами. Все три смены на шахтах дежурили члены профсоюза, следившие за тем, чтобы не допустить к работе штрейкбрехеров. Через несколько часов по городу разнеслись самые дикие слухи: говорили, что члены профсоюза ворвались на рудники и стали избивать и сбрасывать штрейкбрехеров в шахту, и тогда, во избежание дальнейших беспорядков, рудники якобы закрыли.

Эйли с лихорадочным нетерпением ждала возвращения Тома, а Салли тревожилась за Дика. Он скорее, чем Том, может ввязаться в драку. Дик стал безрассудно смелым и непримиримым во всем — это война сделала его таким. Салли очень обрадовалась, увидев Тома и Дика, направлявшихся к ней по садовой дорожке.

Они только посмеялись над этими слухами — как якобы неистовствует профсоюз. Кое-где, правда, доходило до потасовки, но в целом они довольны положением дел.

— Надо сказать, — заметил Том, — что наш план вполне удался. Собрание в поселке прошло организованно и оживленно. У каждой шахты были выставлены пикеты. Пикетчики убеждали рабочих вступать в профсоюз, стыдили их, что они хотят работать, когда мы бастуем. И очень многие присоединились к нам, а остальные ушли.

Конечно, не везде все обошлось гладко. На одном руднике рудокопы пришли в ярость, увидев, что один парень работает, как ни в чем не бывало. Они предложили ему убраться подобру-поздорову. Этот парень после погромов похвалялся, что задаст жару всякому, кто предложит ему бросить работу. Вот, значит, он и полез в драку, и, надо признаться, ему солоно пришлось. Кто-то даже выхватил револьвер, однако ему не дали пустить его в ход и натворить беды.

— А один штрейкбрехер попробовал выкинуть такую же штуку на Упорном, — сказал Дик. — Он в свое время грозился, что демобилизованные разнесут в щепы соседнюю лавчонку, потому что хозяин выкрасил ее когда-то в красный цвет. Мы тогда сказали, что на руднике ему делать нечего, и предложили отправиться восвояси. Ему это не понравилось. Видали бы вы, как он отбивался и брыкался! Ну, мы загнали его на край насыпи, и он полетел оттуда кувырком.

— Ничего — умнее будет! — фыркнул Динни.

— На Боулдере вышло похуже, — сказал Том. — Том Брэдли наткнулся на каких-то безмозглых идиотов, которые схватили штрейкбрехера и подтащили к устью шахты, угрожая сбросить его вниз. Брэдли призвал их к порядку и велел парню убираться подобру-поздорову. Но слух об этом быстро разнесся по шахтам и напугал других штрейкбрехеров. На Боулдере пять таких парней все околачивались возле шахты, выжидая случая спуститься под землю, хотя им давно советовали отправиться по домам. Так после этого они одумались и ушли.

— Всегда найдутся горячие головы, скорые на расправу, — заметил Динни.

— Знаю, — отозвался Том; лицо у него было серьезное, суровое. — Но это оборачивается против нас.

Когда к представителям Горной палаты пришла делегация горняков, они обещали, что впредь будут советовать рабочим вступать в члены Австралийского рабочего союза. А потом, когда к ним явились делегаты Калгурлийской лиги демобилизованных, представители палаты отреклись от своих обещаний, заявив, что горняки, угрожая оружием, вырвали у них эту уступку. Здание палаты было, мол, окружено разъяренной толпой и кто-то даже бросил камень в окно. Это-то и был тот «пистолетный выстрел», который так напугал владельцев рудников. Толпа-де ворвалась в палату с главного и с черного входов. Представитель Горной палаты заявил, что обещание было дано горнякам только для того, чтобы заставить разъяренную толпу покинуть здание.

— Похоже, что рудокопов хотят довести до белого каления, чтобы они совсем потеряли голову и уже сами не знали, что творят, — воскликнула Эйли.

— Мы так и думаем, — сказал Том. — Люди предупреждены. Если начнется драка, — кто знает, к чему это приведет. Мы безоружны — мы ведь лишь отстаиваем свои права членов профсоюза, а вот правительство только и ищет повода, чтобы выпустить против нас особую полицию.

С каждым днем атмосфера накалялась все сильнее. Было предложено закрыть гостиницы. «Калгурли готовится к войне», — говорили в народе. Лигу демобилизованных называли не иначе, как «военное министерство». Отряды полиции особого назначения маршировали по улицам с примкнутыми штыками, нагоняя страх на горожан. Симпатии населения все больше и больше склонялись на сторону Австралийского рабочего союза. Горная палата отказывалась вести дальнейшие переговоры с союзом горняков и согласилась оплатить две трети расходов на содержание полицейских особого назначения. На Упорном засела полиция, вооруженная винтовками с примкнутыми штыками. Ремонтная мастерская была превращена в пункт первой помощи. На большом митинге, где собралось свыше двух тысяч человек, горняки, взбешенные попытками запугать их и помешать достижению намеченной цели, еще раз решительно подтвердили, что не станут работать с теми, кто не состоит в профсоюзе. Были созданы Комитет защиты и Фонд обеспечения питанием семей рудокопов, оставшихся без заработка в связи с прекращением работ на рудниках. Деньги в этот фонд поступали от рабочих организаций со всей Австралии. Члены профсоюзов и отделений союза горняков на северных приисках организовали сбор пожертвований в помощь горнякам Боулдера.

Но больше всего поддержала в них мужество и решимость резолюция, принятая боулдерскими демобилизованными.

Том так и сиял, читая матери и Эйли ату резолюцию:

«Митинг осуждает действия исполкома Калгурлийской лиги демобилизованных, считая, что они играют на руку Горной палате и действуют во вред интересам рабочих, а следовательно, и нашим. В связи с этим мы создаем комитет бдительности для защиты наших товарищей рабочих и борьбы за их права. Мы, собравшиеся на этот митинг — самый многолюдный из всех, когда-либо созывавшихся демобилизованными на восточных приисках, — призываем всех наших товарищей демобилизованных, работающих сейчас на рудниках, примкнуть к Австралийскому рабочему союзу. Мы полностью солидарны с Австралийским рабочим союзом и заявляем, что окажем ему всемерную поддержку. Митинг осуждает исполком Калгурлийской лиги демобилизованных за вмешательство в профессиональную борьбу рабочих, отстаивающих свои права».

— Вот это дело! — возликовал Динни.

— Это здорово подбодрило ребят, — сказал Том. — Никто теперь не может сказать, что калгурлийская шайка выступает от имени всех демобилизованных и что профсоюз занял неправильную позицию.

И вот потянулись дни бездействия, выматывающие душу дни. Возмущение рудокопов достигло предела, в массах угрожающе нарастал гнев, и столкновение казалось неизбежным. Ходили слухи, что у рудокопов припрятано оружие и оно будет пущено в ход, если полиция тронет кого-нибудь из них или если по ним будет сделан хоть один выстрел. К работе на рудниках по-прежнему не был допущен ни один штрейкбрехер, и было хорошо известно, что рудокопы не дадут штрейкбрехерам выйти на работу, даже если они явятся под охраной вооруженных солдат.

Рудокопы добивались совещания с Калгурлийской лигой демобилизованных, чтобы прийти к какому-то соглашению. Но руководители горняков считали, что вопрос о дальнейших действиях должен быть решен членами профсоюза путем голосования, а лига настаивала на том, что нельзя делать различия между членами и не членами профсоюза, и поэтому переговоры ни к чему не привели.

Однажды Том пришел домой совершенно взбешенный.

— Просто сил нет смотреть, как ведут себя эти полицейские «добровольцы», — сказал он. — Вытаскивают из карманов револьверы и у нас на глазах начинают их чистить. Расхаживают повсюду, задрав нос, издеваются и лезут на скандал. Так и дал бы им в зубы, чтобы больше не ухмылялись.

— Смотри, Томми, чтобы они и впрямь не довели тебя до этого, — сказал Динни.

Том бросился в кресло. Никогда еще Салли не видела своего спокойного, уравновешенного сына таким взволнованным и измученным.

— Я знаю, нужно сохранять спокойствие, твердо держаться плана, намеченного профсоюзом. Нельзя допустить, чтобы эти свиньи одержали верх. Я все время твержу это ребятам. Мы будем драться, если понадобится, но только организованно. Солидарность во всем и всегда! Но, черт побери, как это трудно, Динни!

— Конечно трудно, сынок, — подтвердил Динни. — Но народ на нашей стороне. Всякому ясно, что происходит. Люди диву даются, как это рудокопы сохраняют спокойствие. Если бы у профсоюза не было хороших руководителей, тут бы уже такое творилось!

— Это все так, — признался Том. — Но в понедельник собираются возобновить работы. Начальство говорит, что к этому дню они приведут все в полную готовность, Если они только попробуют использовать штрейкбрехеров…

— Не дай господь! — охнул Динни. — Уж тогда потасовки не миновать!

— Да, дело будет, — устало согласился Том.

Глава XLVIII

Салли проснулась, услышав тяжелый топот множества ног на шоссе. Она выглянула в окно и в смутном сиянии предрассветной луны увидела ряды людей: они шагали в военном строю, перекинув через плечо винтовки с примкнутыми штыками, по направлению к Боулдеру.

Том и Дик тоже увидели их. Салли слышала, как сыновья стали торопливо одеваться.

— Что это значит? — тревожно спросила она, когда к ней подошел Том.

— Это значит, что на шахтах сегодня будет кровопролитие, если нам не удастся остановить эту проклятую провокацию, — сказал он. — Люди поклялись, что если против них будет пущено в ход оружие, они тоже вооружатся.

Том и Дик тут же ушли, ничего не поев, не выпив даже чашки чая. Салли вспомнила об этом, когда их уже не было, и попеняла на себя.

Несколько часов спустя Динни пошел узнать, что происходит. Вскоре он шел уже обратно, торопливо ковыляя по дороге; глаза его гневно сверкали.

— Арестовано одиннадцать профсоюзных руководителей, — крикнул он. — Их взяли дома врасплох.

— А Том? — еле выговорила Эйли.

— Ребята говорят, что его не поймали, — сказал Динни. — Он был в поселке — пытался навести там порядок.

— Ну, а Дик? — спросила Салли.

— Он явился на Боулдер-Риф и вместе со всеми собирался приступить к работе, если на шахтах не будет штрейкбрехеров, но они тут же повернулись и ушли, потому что там работал один парень — не член профсоюза.

— Была драка?

— Нет. Все шло как по писаному, точно на прогулке учеников воскресной школы, так что охранники остались в дураках.

Когда Том вернулся в полдень домой, он подтвердил то, что рассказал Динни: на каждом руднике, за исключением Австралии, работают двое-трое не членов профсоюза. На Айвенго и Подкове начальство посоветовало рабочим вступить в профсоюз. На всех шахтах представители горняков заявили управляющим, что не будут работать вместе со штрейкбрехерами, после чего горняки разошлись по домам. Только на Австралии, где поголовно все рудокопы члены профсоюза, работы возобновились.

— Они теперь, конечно, поймут, что нас нельзя сломить, — воскликнула Эйли.

— Наших будут судить в Перте, — сказал Том. — Выдать их на поруки отказались и уже сегодня днем отправят туда.

Он был возмущен и подавлен арестом такого большого числа активных профсоюзных деятелей и бесцеремонным обращением с ними местных властей.

— Их обвиняют в уголовном преступлении из-за того, что произошло в то утро, когда ребята выкурили с рудников двух или трех штрейкбрехеров, — сказал Том. — Им вменяют в вину, что в такой-то день и в таком-то месте они «учинили беспорядки и нарушили общественное спокойствие».

Салли взялась присматривать за ребенком, чтобы Эйли могла пойти с Динни и Томом на вокзал проводить арестованных.

— Все было точь-в-точь, как во времена борьбы за право на разработку россыпного золота, — сказал Динни. — Поверьте, мэм, я еще не видывал такой уймы народу! Наши прямо на стену лезли, так им хотелось стукнуть как следует этих треклятых охранников, которые там выстроились и никого не подпускали к арестованным.

На той же неделе вернулась домой Эми. Дик написал ей, что на рудниках забастовка и потому он не может больше платить за дачу на побережье. Дик был счастлив увидеть снова ее и Билла. Он отпер домик в Маллингаре и надеялся, что в их жизни с Эми начнется новая страница. Он говорил Салли, что знает, как тяжело было Эми, пока он был без работы, и что теперь хочет искупить свою вину перед ней. Конечно, очень неудачно, что Эми пришлось вернуться домой в разгар забастовки, но сейчас у него на счету в банке лежит немного денег, так что им не придется зависеть от пособия, которое выдает Фонд помощи бастующим.

Хотя Дик уже около месяца работал под землей, настроение у него было бодрое. Он слышал, что вилунская компания предполагает вскоре возобновить работы и собирается пригласить его. А пока он участвовал в общей борьбе вместе с Томом и рудокопами, и это было для него хорошей встряской. Великое мужество этих людей, их стойкость и преданность делу, высокая цель их героической борьбы придавали им силы переносить лишения, связанные с безработицей; они готовы были голодать вместе со своими семьями ради защиты того, что считали «основным принципом профсоюзного движения». И это заставило Дика забыть обиду, которую он затаил с тех пор, как вынужден был стать чернорабочим. Дик признавался, что прямо ожил, когда рудокопы приняли его как своего. Он восхищался их выдержкой и упорством. И он сказал Тому, что до конца жизни будет стоять за них и делить с ними радость и горе, где бы ему впоследствии ни пришлось работать.

Но Эми не слишком обрадовалась, узнав, что Дик бастует и сидит без работы вовсе не потому, что администрация решила закрыть рудники и распустить рудокопов на все четыре стороны.

Она была поражена, что Дик работает «простым рудокопом» и участвует в забастовке. Это унизительно и ужасно опрометчиво с его стороны, восклицала Эми. Что скажут ее друзья?

Дик думал, что, разъяснив ей причины и смысл забастовки, он завоюет ее сочувствие. Эми только пожала плечами — это ее не интересовало.

Она по-прежнему была в наилучших отношениях с управляющими рудниками и их женами — с людьми, которые делали все возможное, чтобы добиться поражения горняков. Дик сказал ей, что это ставит его в неловкое положение.

— Ты сам себя поставил в неловкое положение, — со злостью ответила Эми.

Она пришла в ярость, поняв, что все ее прежние друзья охладели к ней — жене бастующего горняка. Это означало, что она должна почти все время сидеть дома, скучать и хандрить.

— Бедняжка Эми, — печально говорил Дик, — ей очень обидно за себя и нестерпимо стыдно за меня.

Он изо всех сил старался примирить Эми с ее тяжкой участью, ухаживал за ней и баловал ее так, как никогда прежде, помогал ей по хозяйству, присматривал за Биллом, когда ей хотелось пойти в гости или на танцы. Салли восхищалась терпением Дика, его добродушием. Сынишка, как видно, вознаграждал его за недовольство и брюзжание Эми. Дик выглядел таким счастливым, когда играл с малышом. По вечерам он часто приезжал к Салли на велосипеде — при этом впереди него на велосипедной раме нередко восседал Билл.

Эми никогда не приходила с ними, поэтому Салли сама навещала ее, решив, что между ними не должно быть отчуждения. Но Эми была с нею холодна и сдержанна, как если бы Салли была случайной знакомой.

— Можно подумать, будто это я виновата, что Дик работает под землей, — возмущенно говорила Салли при встрече с Мари. — «Да что с тобой, Эми, скажи на милость, — спросила я ее, так меня рассердило ее поведение. — Тебя-то почему эта забастовка так волнует и огорчает?»

Салли поколебалась с минуту, потом продолжала:

— Знаешь, Мари, она курила и страшно важничала и кривлялась. «Не говорите мне о забастовке, — сказала она. — Меня просто тошнит от нее. Если Дик намерен ввязываться в такие дела, пусть не надеется, что я стану киснуть тут с ним всю жизнь. Теперь он никогда не найдет приличного места. Мои друзья считают, что он просто сумасшедший».

— Боже мой, — воскликнула Мари. — Что она имела в виду?

— Вот это и я хотела бы знать, — сказала Салли задумчиво, с тревогой в голосе. — Но тут как раз вошел Дик, и я не могла спросить ее.

Глава XLIX

Как-то в первую неделю забастовки Салли вышла рано утром за щепками для растопки и наткнулась на Калгурлу, скорчившуюся возле поленницы.

Калгурла сидела на корточках на земле и казалась издали просто грудой грязного тряпья. Она с усилием поднялась — рваная мужская шляпа скрывала ее лицо, но темные глаза под слипшимися ресницами блеснули, встретив взгляд Салли.

— Нашла его, Фреда Кэрнса, — пробормотала Калгурла.

Салли была озабочена судьбой забастовки, волнениями последних дней и не сразу сообразила, что это за имя и какое отношение оно имеет к Калгурле. Но она тут же вспомнила про смерть Маританы, как горевала тогда Калгурла, как исчез Фред Кэрнс, а детей Маританы отправили в государственные приюты… Потом Калгурла отыскала тело дочери в стволе заброшенной шахты. Теперь, очевидно, она выследила Фреда Кэрнса и собирается свести с ним счеты.

— Где же он? — спросила Салли. Интересно, подумала она, что станет теперь делать Калгурла.

У Калгурлы могут быть свои представления о правосудии. По ее понятиям, кто-нибудь из племени вправе разделаться с Фредом Кэрнсом ловко брошенным копьем. Но Салли слишком хорошо знала, что туземцы поплатятся за это. Калгурле и ее сородичам дорого обойдется убийство белого.

— Ходила кругом старого участка, — сказала Калгурла. — Там был большой крик. Два парня там работали. Говорили Фреду ходить к чертям — он не платил деньги. Фред говорит: «Пожалуюсь полиции». Парни говорят: «Жалуйся, висельник!»

— И он еще там? — спросила Салли.

— Уайя, — угрюмо насупившись, отвечала Калгурла. — Следила: солнце вставало — солнце садилось, солнце вставало — солнце садилось. Нашла на Пинджине.

Салли послала ее мыться, а сама вытащила старое платье. Когда Динни и Том поднялись на веранду завтракать, Калгурла была уже там; волосы ее еще не высохли, лицо блестело, синее ситцевое платье Салли болталось вокруг тощих, как палки, ног.

Радостные возгласы и шутки, которыми приветствовали ее Динни с Томом, несколько развеяли мрачные думы Калгурлы. Ей нравилось, что ее встречают как старого друга. Динни прекрасно умел разговаривать с нею, а то, что Том с детства привязан к ней, это Калгурла всегда чувствовала.

— Нашла его, Фреда Кэрнса, — сказала она Динни и Тому и принялась рассказывать все сначала: видно было, что она не в силах думать ни о чем другом.

Динни и Том, обсудив за завтраком этот вопрос, решили, что на след Фреда Кэрнса нужно навести полицию. Но у Калгурлы, как и опасалась Салли, были свои соображения на этот счет.

— Ничего не скажу полиции, — упрямо твердила она. — Полиция не нашла Мири. Полиция не нашла Фреда.

— Но они искали его, — объяснял Динни. — Если полицейские схватят теперь Фреда Кэрнса, они, может, скажут, что это он убил Маритану. Но если кто из вас, темнокожих, прикончит Фреда Кэрнса, они просто-напросто убьют темнокожего.

Калгурла отвела глаза. Она знала, что Динни говорит правду, но помнила и то, как прежде обходилась с ней полиция. С той поры у Калгурлы осталась подозрительность и обида, и она не могла поверить, что полиция воздаст Фреду Кэрнсу по заслугам. Она больше доверяла правосудию своего племени. Что значит для белых убийство одной туземки, — погибали ведь и другие туземные женщины, и белые никогда не несли за это никакой кары. Калгурла помнила резню в Менанкили и к тому же подозревала, что каким-то могущественным людям выгодно защищать Фреда Кэрнса.

— Если меня схватят, уж я постараюсь, чтоб кое-кому солоно пришлось, — пробормотала она, словно извлекая из памяти чьи-то тщательно сбереженные там слова.

— Это он так сказал? Это Фред сказал? — спросил Динни.

— Угу. Сказал Большому Джо на старом участке.

— Похоже, что он может кое-кого выдать, — заметил Том. — Лучше пусть полиция займется этим, Калгурла, — мягко прибавил он. — Тебе это не под силу.

Калгурла подняла на него тусклые глаза. Нелегко ей было отказаться от мысли о мщении. Но Салли никогда не видела в ее глазах столько доверия и преданности, как в ту минуту, когда они были обращены к Тому.

— Говоришь, сказать полиции, Томми, — раздумчиво произнесла Калгурла. — Я скажу.

Динни пошел с ней в полицейский участок и помог сделать заявление.

Много дней Салли и Динни ждали известий об аресте Фреда Кэрнса. Том был слишком поглощен забастовкой, и лишь изредка у него мелькала мысль, что, как видно, Фреда Кэрнса предупредили и он успел улизнуть. Калгурла раньше всех узнала о том, что произошло. После того как они с Динни побывали в полиции, она ушла в заросли, а через неделю приплелась во двор и устало опустилась на землю возле дров; в глазах ее была угрюмая ярость. Она прошла пешком всю дорогу до Пинджина и назад.

— Полиция — никуда! — И она презрительно сплюнула. — Он удрал…

Забастовка тянулась почти два месяца. И в Калгурли и в Боулдере только о ней и говорили. Она волновала всех. Деловая жизнь обоих городков почти замерла. О забастовке заговаривали при встречах и знакомые и незнакомые. В лавках, на улицах, в трамваях и кабачках — повсюду только и слышно было, что о забастовке да о предстоящем суде над арестованными рудокопами.

Все местное население принимало деятельное участие в борьбе горняков и, несмотря на то, что Горная палата по-прежнему старалась восстановить против них общественное мнение, рядовые граждане все больше сочувствовали рудокопам и их женам — людям с хмурым взглядом, которые, стиснув зубы, упорно сопротивлялись всякой попытке уладить дело в ущерб тому, за что они боролись.

Из специально созданных фондов помощи горнякам выдавали продовольствие, так что им теперь было немного легче, чем в первые недели забастовки, когда они буквально валились с ног от голода и истощения. А жены рудокопов в разговорах между собой и роптали подчас на лишения, которые приходится терпеть им и их детям, однако в любую минуту готовы были яростно стать на защиту и забастовки и своих мужей.

Глава L

— Слыхали: сэр Патрик Кеван собирается осчастливить прииски кратким визитом, — заметил Динни, оторвавшись от утреннего выпуска «Горняка» и взглянув поверх очков на Салли.

— Чем короче будет этот визит, тем лучше, — отрезала Салли.

Динни снова взялся за газету.

— «Сэр Патрик обеспокоен положением на рудниках и полагает, что, обладая большим опытом работы в горной промышленности, он может сделать некоторые полезные предложения для урегулирования конфликта», — прочел он.

— Он и урегулирует, да еще как, дай ему только волю. — Салли мыла посуду, гремя тарелками. У Динни вошло в привычку читать ей утреннюю газету, сидя в кухне, пока она убирала со стола после завтрака.

Забастовка продолжалась уже два с лишним месяца. На собраниях и массовых митингах рудокопы твердо отстаивали свои требования, в защиту которых они прекратили работу. Но им не удалось добиться, чтобы арбитражный суд штата вычеркнул из списков кулгардийский союз,[13] и они потеряли всякую надежду на то, что его деятельности удастся положить конец.

Приходилось признать, что по этой линии они потерпели поражение, и с этим трудно было примириться. Впрочем, профсоюз горняков по-прежнему отказывался считаться с существованием кулгардийского союза. Кроме того, бастующие добились от Горной палаты обещания не увольнять рудокопов за участие в забастовке и потому с легким сердцем приступили к работе, когда в начале нового года были вновь открыты рудники.

— Нечего падать духом. Том, — сказал Динни. — Эта забастовка была самой долгой и упорной из всех, какие бывали на приисках. Профсоюз теперь окреп, в нем стало больше народу, да и организованности прибавилось, а это пригодится в будущих боях. Стало быть, ваши дела не так уж плохи.

— И мы так думаем, — сказал Том и, как всегда, задумчиво улыбнулся. — В самых глухих районах страны — от Вестонии и до Вилуны — у каждого горняка есть билет нашего союза, а на Золотой Миле только каких-нибудь двадцать ослов еще упорствуют и не желают вступать в наши ряды.

Наконец, после трехмесячной волокиты, неоднократных требований и митингов протеста, уголовный суд приступил к слушанию дела арестованных горняков. Каждый день эти люди, на которых горнозаводчики хотели выместить зло, проезжали в тюремном фургоне по улицам Перта из камеры в суд. Они громко пели, а толпы народа, собиравшиеся на пути их следования, горячо приветствовали их. Раз как-то фургон сломался, и подсудимых погнали пешком. За ними следовала толпа мужчин и женщин, и все громко выкрикивали добрые пожелания и выражали им сочувствие.

Но настоящей сенсацией была речь защитника, обращенная к присяжным заседателям. Никогда и никто не защищал горняков с большей решимостью, чем Дикки Хайнз. Он беспощадно бичевал судью, который не стал рассматривать дело в своем округе, а направил его «с кучей улик» в другой округ.

Мистер Хайнз указал, что впервые в Западной Австралии слушается дело такого рода. До сих пор дела об оскорблении действием разбирались в полицейских судах и кончались штрафом от тридцати до сорока шиллингов. Теперь же из обыкновенной потасовки сделали мятеж. Причина ясна. Члены Горной палаты — прислужники иностранных компаний. Они игнорируют интересы своей страны. Их задача — выжать из рудников как можно больше прибылей для своих хозяев. Горная палата имеет весьма достойную вывеску, но ее пора сорвать и показать, что под ней скрывается.

Еще до забастовки бедняги-горняки сидели без работы месяца полтора, а может быть, и больше, из-за волнений на лесозаготовках. Они исчерпали все средства к жизни. А Горная палата с недели на неделю откладывала рассмотрение в арбитражном суде требований горняков об улучшении условий их существования и делала это, рассчитывая добиться их поражения. Она всемерно старалась ослабить горняков, всячески поощряя деятельность этого ублюдка — кулгардийского союза.

Возможен ли мир в золотопромышленности, пока на приисках существуют два союза: один — поощряемый и опекаемый Горной палатой и другой — вечно находящийся под угрозой разгона? Со змеей не приходится церемониться — ее убивают на месте; и потому, когда рудокопы увидели, что этот липовый профсоюз вмешивается в их жизнь, они решили довести дело до схватки. Они пытались вернуть заблудшую овцу в стадо.

Мистер Хайнз никогда не слышал и не читал, чтобы какое-либо учреждение, кроме Горной палаты, прибавляло к жалованью жрецов правосудия еще «чаевые» — посылало бы им в конце года своего рода бакшиш. Это нарушает важнейший принцип конституции, подрывает самые основы правосудия. Но разве сыщики станут привлекать к ответственности правонарушителей из Горной палаты? Нет. Если они это сделают, они лишатся своего рождественского подарка. Величайшая подлость — оказывать давление на служителей правосудия. Горной палате подчиняется весь Калгурли. Здесь ни один предприниматель не осмелится задеть ее, не то ему придется в два счета уложить чемоданы и убраться подобру-поздорову.

— Помните: обвиняемые — ваши братья, — обратился мистер Хайнз к присяжным. — То, что случилось с ними, может в любой день случиться и с вами, если вы не положите этому конец. Если же мы сравним поступки обвиняемых с поступками членов Горной палаты, то это сравнение будет весьма невыгодным для последних. К этому делу, — продолжал мистер Хайнз, — привлекли двух или трех иностранцев только для того, чтобы выставить их в роли зачинщиков беспорядков. Представители властей дали показания, нимало не надеясь добиться осуждения обвиняемых, а просто чтобы заставить их пройти крестный путь судебного процесса. Тайная цель властей — создать дело о мятеже.

Судья в заключительном слове поддержал обвинение, но присяжные разошлись во мнениях, и их пришлось распустить, а заключенных оставить под стражей до следующей сессии суда. Однако власти решили отказаться от обвинения, и, когда обвиняемые снова предстали перед судом, они были оправданы.

В тот же вечер весть об этом достигла приисков и все были вне себя от радости. Впервые за много лет Динни напился. Они с Дэлли притащились домой в обнимку. Через каждые два шага они останавливались и надтреснутыми старческими голосами затягивали «Вечное братство». Пели во всех кабачках Золотой Мили, и громкое пение разносилось по пыльным приисковым улицам. Люди кричали «ура» в честь Дикки Хайнза, с таким блеском выигравшего дело, и в честь тех, кто больше трех месяцев выдерживал эту игру в кошки-мышки.

С тех самых пор, как в девяностых годах были освобождены борцы за право старателей на разработку россыпей, никого не чествовали на приисках столь торжественно. Том сказал, что эту забастовку 1919 года будут помнить на Западе как великую битву за профсоюзы. Она займет важное место в истории рабочего движения.

Когда Том с Диком явились домой, беззаботно смеясь и перекидываясь шутками, как бывало в детстве, Салли заподозрила, что даже они в этот день немножко хватили лишнего. Давно она не видела их такими веселыми и беззаботными. Эйли тоже, как бабочка, порхала по всему дому и засыпала всех бесчисленными вопросами.

А на другое утро, когда Дик зашел к матери по дороге на работу, он привел с собой Билли. В руках у Дика был небольшой чемодан; лицо его потемнело от гнева и горя.

— Ты посмотришь за малышом, мамочка? — попросил он Салли. — Эми сбежала с Пэдди Кеваном.

— Дик!

Салли допускала, что Эми могла кокетничать с Пэдди, но чтобы она бросила Дика ради него… Это было невероятно!

— Ошарашил я тебя, правда? — морщась, как от боли, спросил Дик. — А я вот понемногу привыкаю. Сперва не мог поверить, думал — это шутка. Вчера вечером пришел домой и нашел в спальне на туалетном столике записку… Ну точь-в-точь как покинутый супруг из кинофильма. «Дик, милый, я уезжаю за границу с Пэдди. Не могу больше выносить эту жизнь. Не старайся удержать меня, это бесполезно. Береги Билли. Целую, Эми».

— Но это невозможно! — воскликнула Салли. — Ее надо удержать хотя бы ради нее самой, если не ради тебя. Я поеду в Перт и попробую разыскать ее.

— Нет, мама, — сказал Дик. Салли увидела, что он уже все решил бесповоротно и бесполезно пытаться его уговорить. — Если Эми этого хочет, пусть так и будет.

Глава LI

Замерли отзвуки забастовки, и мирно потекли месяц за месяцем. Как говорил Динни, только штрейкбрехеры считали, что игра не стоила свеч. Теперь ни один порядочный член профсоюза не согласился бы распить с ними стаканчик и вообще не желал иметь с ними никакого дела; все избегали их, и где бы они ни появлялись, их встречали насмешками и презрением. В раздевалках исчезала куда-то их одежда, сапоги, сумки с едой, и что ни день, под землей с ними приключались какие-нибудь неприятности. Вскоре почти все они под тем или иным предлогом покинули прииски.

Том с Эйли подыскали свободный домик на длинной унылой улице, застроенной маленькими дощатыми хибарками горняков, и переселились туда. Дик с Билли остались у Салли. Дик, казалось, несколько оправился от удара, разрушившего его семейную жизнь, свыкся и со своей работой под землей, а в свободное время с явным удовольствием и интересом наблюдал, как его сын из шумливого неугомонного малыша превращается в крепкого, уверенного в себе парнишку.

Билли уже ходил в школу и приставал ко всем с бесконечными вопросами. Он висел на калитке и катался взад и вперед, с нетерпением дожидаясь возвращения Дика с работы: он знал, что отец всегда выберет часок, чтобы поиграть и повозиться с ним. Каждый вечер Дик купал мальчугана и читал ему перед сном. Они были большими друзьями.

Дик не делал никаких попыток устроиться на другую работу.

— Не все ли равно, кем я работаю, лишь бы заработать на хлеб, — говорил он.

— Все равно, конечно, — отвечала Салли, — если тебе не хочется работать головой.

— Да кому она нужна — эта голова, Салли моя, — небрежно, но не без горечи отзывался Дик.

— Вот для этого и нужно работать головой — чтобы она стала нужна, — возражала Салли. — Ничего не дается без труда, сынок. В этой жизни приходится воевать за все мало-мальски ценное.

Вскоре после этого разговора Дик навел справки насчет работы в Вилуне. Его сильно интересовали опыты с рудой, содержащей мышьяк. Салли очень не хотелось отпускать Дика в Вилуну, но ей пришлось скрыть это и подавить свой страх, так как она надеялась, что эта работа поможет ему восстановить свое положение на рудниках и преодолеть боль и унижение, причиненные изменой Эми. О Билли она, конечно, позаботится, пообещала Салли, и Эйли тоже предложила присматривать за мальчиком, если Дик уедет в Вилуну.

Желая успокоить любопытство соседей и досужих сплетниц, Салли неопределенно говорила, что жена Дика получила небольшое наследство после родственников своей матери и поехала в Англию, чтобы выправить кое-какие бумаги. Салли надеялась, что если Эми когда-нибудь вернется, эта маленькая ложь поможет объяснить ее отсутствие, но Дик отказался поддерживать эту версию. Первое время казалось, что удастся избежать пересудов, но вскоре, как сообщил Динни, всему городку стало известно, что жена Дика удрала с Пэдди Кеваном.

Динни уверял всех, что в этой болтовне нет ни крупицы правды. Он даже себе не мог признаться, что это правда, и был ужасно расстроен.

— Ей-ей, я всегда любил Эми, — говорил он Салли, вытирая платком вспотевший лоб. — Может, она и была малость ветреная, но все равно я никогда бы не поверил, что она выкинет такую штуку. Да и никто бы не поверил, что дочь Олфа решится на такое, ведь правда, мэм?

— Если бы она была сильно влюблена в Пэдди, я бы еще могла это понять, — сказала Салли, взволнованная промелькнувшим воспоминанием. — Но этого не может быть. Эми нужны только его деньги да развлечения.

На той же неделе к Гаугам зашла Вайолет, и тут Салли поняла, откуда пошли разговоры об Эми и Пэдди Кеване.

Вайолет расцвела, располнела, от нее веяло благополучием. Теперь она была миссис Айзек Поттер, мать двоих детей. Она казалась спокойной и довольной, но Салли чувствовала, что в этой зрелой Вайолет жива та девушка, которую она когда-то знала, — горячая, волевая, независимая.

— Вам, конечно, известно, почему весь Калгурли говорит об Эми и Пэдди Кеване, — сказала Вайолет. — Жена Арчи Мэллисона и жена Боба Доусета останавливались в Перте в одном отеле с ними. Они говорят, что Эми и сэр Патрик отплыли на «Орионе» в Лондон.

— Неужели они не могли придержать язык? — с огорчением сказала Салли.

— Эмми — дрянь, — напрямик заявила Вайолет. — Всем известно, что она последнее время вовсю крутила с этим старым боровом. Надеюсь, Дик даст ей развод и поставит на этом крест.

— Не думаю, — сказала Салли. — Дик необычайно верен всему, что ему дорого, а Эми — единственная женщина, которую он по-настоящему любил. Мне кажется, он думает, что когда-нибудь может снова понадобиться Эми, и потом — ради ребенка…

— Все вы такие, — нетерпеливо прервала ее Вайолет. — В вас сидит какой-то нелепый идеализм. Я вот уже давно отбросила все свои возвышенные бредни… Ну, не все, конечно… — прибавила она, и напускное самодовольство, казалось, слетело с нее. — Во всяком случае, я старалась их отбросить, хотя некоторые еще и держатся. Не могу вот забыть, как я хотела стать примадонной и что помешало мне. Но я уже больше не расстраиваюсь. Я люблю Айка и детей — и ведь я по-прежнему могу петь здесь для рудокопов. Я могла бы петь в Ковент-Гардене или в парижской Опере, но разве это дало бы мне такое удовлетворение? Знаете, это многое искупает, когда поешь для наших горняков и видишь, как эти угрюмые, измученные люди слушают тебя, затаив дыхание, и как светлеют их лица!

— Здесь все обожают вас, — сказала Салли. — Для всех вы по-прежнему маленькая Вайолет О'Брайен.

— На том концерте в пользу забастовщиков я думала, что они разнесут весь зал, — с довольной улыбкой сказала Вайолет, отдаваясь приятным и лестным для нее воспоминаниям. — Вы бы послушали, как они орали, топали, кричали: «Браво! Бис!»

— Я была там, — засмеялась Салли, — и тоже орала и топала. Вы никогда не пели лучше, Вайолет.

— Мы с Айком сильно повздорили из-за этого, — задумчиво сказала Вайолет. — Но я ему прямо сказала: «Я всегда пела для рудокопов и буду петь. Я слишком хорошо знаю их жизнь и знаю, что рудокоп заслуживает, чтобы каждый сделал для него что может. Так что, когда забастовка — я с горняками. Придется тебе примириться, друг мой, даже если это тебе и не по вкусу».

— И он примирился? — спросила Салли.

— Конечно, — улыбнулась Вайолет. — Айк очень добр ко мне. Теперь мне даже нравится, когда он берет на себя все заботы, но это не значит, что у меня не бывает собственного мнения — и тогда Айку приходится с ним считаться. Я столько лет прожила на приисках, и, знаете, миссис Гауг, просто нельзя не сочувствовать рудокопам, когда они восстают против этой жизни.

— Да, я это понимаю, — сказала Салли. — Особенно теперь — ведь у меня два сына работают под землей. Сердце так и обрывается каждый раз, как заслышу сирену скорой помощи. Но, слава богу, Дик надеется вернуться к прежней специальности, как только вилунская компания возобновит работы.

— Я поговорю об этом с Айком, — пообещала Вайолет. — Он сейчас помогает этой компании наскрести деньжонок.

Глава LII

В то черное утро, услышав издалека пронзительный вой сирены, Салли бросила все и опрометью кинулась к калитке.

На дорожке в саду она столкнулась с Томом. Лицо Тома, его глаза сказали Салли то, чего он не мог выговорить. Это Дика повезли в карете скорой помощи под истошные гудки сирены.

— Он умер? — спросила Салли, и собственный голос донесся до нее словно издалека. Она увидела, как в палящих лучах солнца промелькнула мимо новенькая белая карета.

— Да, — сказал Том.

Все потемнело у Салли в глазах. Она очнулась у себя в комнате, около нее были Том и Мари. Ей дали коньяку, он обжег ей губы и развеял черную пелену, обволакивавшую мозг. Она слышала, как вполголоса переговаривались Том и Мари. Потом прозвучал вопрос Динни:

— Ну как, пришла она в себя? Может, сходить за доктором?

— Нет, — через силу сказала Салли. — Не нужно доктора.

Она приподнялась, помутившимися глазами уставилась на Тома.

— Скажи мне, как это случилось, — сказала она.

Том сел на стул возле кровати, сжал матери руку; он весь дрожал, но старался говорить спокойно.

— Не знаю точно, — сказал он. — Мы вместе спустились в шахту и пошли работать. Я больше не видел Дика, пока за мной не прислали. Говорят, в том месте, где он работал, осыпалась порода — он потерял равновесие и упал…

— О господи! — простонала Салли. — Это слишком. Я не вынесу этого, Том!

— Мне тоже очень тяжело, мама, — сказал Том.

— Как могло это случиться! — стонала Салли. — Почему это случилось как раз теперь, когда Дику стало легче и он, наверно, получил бы работу в Вилуне!

Том надеялся, что она не захочет видеть тело Дика. Сам он видел немало людей, искалеченных и раздавленных при катастрофах в шахтах, но когда он увидел разбитую, залитую кровью голову Дика, его переломанные руки и ноги, бессильно болтавшиеся в синей спецовке, это так его потрясло, что он потерял самообладание. Он зашатался, как пьяный, и не смог сдержать рвавшихся из груди рыданий.

— Надо сообщить матери. Том, — сказал ему Барней Райорден.

Это привело Тома в чувство.

— Я скажу сам, — ответил он и бросился домой, чтобы успеть предупредить Салли прежде, чем проедет карета скорой помощи.

Салли настояла на том, чтобы пойти в больницу. Перед дверью мертвецкой, где лежало тело Дика, Том стал умолять ее не подымать простыни, которой оно было накрыто.

— Я должна проститься с ним, — сказала Салли.

Она приподняла простыню и расширенными глазами уставилась на кровавое месиво, в которое превратилось любимое лицо. Только по пряди блестящих черных волос могла она узнать Дика.

— Родной мой! Родной мой! — шептала она без слез.

Так сидела она подле покрытого простыней тела, стиснув руки, в невыразимой тоске. Ее любимый сын, ее первенец лежит здесь бездыханный, чуждый всех радостей и горестей, которые они так долго делили друг с другом! Салли знала, что с ней остается Том, что он страдает и за нее и за Дика, но сейчас она сознавала Только одно: Дик умер.

— Пойдем, мама, надо идти, — сказал наконец Том.

Салли вышла с ним из больницы; теперь ей было безразлично, что с ней будет дальше.

На другой день рано утром со двора послышался леденящий душу вой. Салли поняла — это Калгурла пришла, чтобы вместе с нею оплакать Дика, и сидела теперь возле поленницы. Том хотел выйти и попросить ее замолчать. Слишком мучительно было слушать эти пронзительные вопли и причитания. Но Салли остановила его:

— Оставь ее. Том. Я и сама готова завыть.

Похоронная процессия двинулась со двора в тот же день, но Салли не смогла подняться. Эйли позаботилась обо всем необходимом. Зашла Вайолет и забрала к себе Билли, чтобы он побыл несколько дней с ее детьми. Салли не захотела ни пойти на кладбище, ни взглянуть на процессию рудокопов, провожавших Дика в последний путь по Боулдерскому шоссе. Сотни людей шагали за старым катафалком, рядом с которым столько раз шагал на кладбище Моррис. Они хоронили Дика со всеми почестями, какие положено воздать другу и хорошему товарищу, погибшему в шахте.

— Не все ли равно? — устало сказала Салли. — Теперь все — все равно. Дик умер. Это все.

Она попросила принести ей одежду Дика, которая была на нем в тот день, прежде чем он переоделся в спецовку, чтобы спуститься под землю.

У нее сидела Мари, когда она стала осматривать карманы темно-синего костюма и доставать оттуда всякие мелочи: чистый носовой платок, записную книжку, мундштук, огрызок карандаша и несколько писем.

Одно из писем, в распечатанном конверте, было сильно скомкано. Салли разгладила его и прочла.

Мари увидела, как выражение ужаса и гнева вдруг исказило ее лицо.

— Что такое? — спросила она.

— Письмо от Эми, — отвечала Салли. — Дик его получил накануне. Я чувствовала, что он был чем-то расстроен, но я бы никогда не подумала…

— Она хотела вернуться к нему?

— Нет. — Салли заглянула в письмо. — Она пишет, что Пэдди хочет жениться на ней. Леди Кеван умерла. Она просит, чтобы Дик дал ей развод.

Мари тотчас догадалась, о чем думает Салли. Она, как и Салли, сразу поняла, сколь тягостна была бы для Дика процедура развода, во время которого неизбежно обнаружилась бы связь Эми с Пэдди Кеваном. Но Мари не могла знать, как знала Салли, что Дик жил несбыточной мечтой: он надеялся, что Эми поймет свою ошибку и вернется к нему.

— Только не думай, что это не был несчастный случай, дорогая, — воскликнула Мари. — Дик никогда бы этого не сделал. Нет, никогда не мог бы он причинить тебе такое горе.

— Я не думаю этого! — горячо сказала Салли. — Я не могу так думать. Но я уже тогда видела, что он чем-то очень расстроен. У него было такое лицо… как в тот день, когда он привел ко мне Билла… растерянное и убитое.

Позже, когда пришел Том, она спросила его, не заметил ли он чего-нибудь в то утро, в те несколько минут, когда разговаривал с Диком перед спуском в шахту.

— Он был, пожалуй, молчаливее обычного, — сказал Том. — Я его спросил, в чем дело. «Ничего, — сказал он. — Во всяком случае, ничего особенного. Я тебе как-нибудь после расскажу».

— Дик так сказал. Том? Правда, он так сказал?

— Да, — отвечал Том. — Он казался озабоченным, и откатчики рассказывали, что он был какой-то рассеянный; как видно, он не слышал, когда они закричали ему. Он отступил на шаг, каким-то образом потерял равновесие и упал…

Салли протянула Тому письмо Эми.

— Оно пришло накануне, — пояснила она.

Том прочел письмо и выругался в сердцах.

— Том, — с запинкой проговорила Салли, — это был несчастный случай?

— Конечно, — сказал Том. — Не думаешь же ты, что Дик мог загубить свою жизнь из-за Эми? Я уверен, что нет. Но, конечно, это письмо и было у него на уме, именно из-за него он и был так неосторожен. Все ясно, мама. Да, теперь все понятно. Дик не стал бы говорить мне, что расскажет, в чем дело, «как-икбудь после», если бы думал, что никакого «после» не будет.

— Да, — согласилась Салли. — Только… так ведь все выходит куда проще для Эми.

— Забудь про это, мама! — Том разорвал письмо в клочья. — Я никогда не поверю, что мы так мало значили для Дика — и ты, и я, и, главное, маленький Билли, — чтобы он пошел на это в угоду Эми, Но если я когда-нибудь еще встречу ее, я скажу все, что думаю о ней и об этом стервеце Пэдди Кеване. Бог мой, чего бы я только не дал, чтобы добраться до него!

Глава LIII

— Смерть Дика — страшный удар для твоей матери, Том, одно только время может смягчить его, — сказал Диини.

А время медленно тянулось для Салли. Прошли иссушающе знойные дни лета, настала зима с проливными дождями и неистовым леденящим ветром. Салли было все равно — пламенеет ли багрово-красная земля в лучах летнего солнца или люди после дождя натаскивают в комнаты грязь, налипшую на башмаках. Она ела, работала, спала как автомат: ведь Дика больше не было на свете. Никогда уже его появление не наполнит ее сердце неизъяснимой радостью, никогда не встретятся их взгляды и они не посмеются вместе, поняв друг друга без слов… Как отзвук песни, звучал в ее ушах любимый голос, слова веселого и ласкового привета: «Ну, Салли моя, как живем?»

Салли слегла. Казалось, она стала такой же холодной и неподвижной, как Дик, когда она видела его в последний раз. Все в ней застыло, мысль бездействовала. Она лежала у себя в комнате и даже не пыталась справиться со своим отчаянием. Потом в ее омраченное сознание проник взгляд Мари: черные глаза Мари делили ее муки и тосковали вместе с нею. Мысль, что Мари, измученная работой и волнениями, заботится о ней, заставила Салли сделать над собой усилие и побороть свое горе.

Том с Эйли взяли Билли к себе. Динни и Мари общими усилиями готовили на жильцов и хлопотали по хозяйству. А ведь у Мари был еще старик свекор, о котором она должна была заботиться. Когда Салли поправилась и принялась снова за хлопоты по дому, она упрекнула себя, что доставила Мари столько тревог и забот.

— Дорогая моя, — воскликнула Мари, — я так рада быть с тобой и видеть тебя опять здоровой.

Из месяца в месяц она ежедневно забегала к Салли, стараясь рассеять ее печаль разговорами о Томе и Дэне, о том, как они нуждаются в ней и как беспокоятся да нее. Но Тому и Дэну она не так нужна, как была нужна Дику, отвечала Салли. А она, видно, не сумела помочь ему, не сумела понять, как сильно он любил Эми и как глубоко его ранила ее измена.

Лицо у Салли стало суровым и словно окаменело; она совсем перестала улыбаться. Она слушала разговоры Дэлли и Динни и не слышала, что они говорят. Голоса их отдавались в ее мозгу бессмысленным шумом. Все время она думала о Дике. Она спрашивала себя, зачем женщина родит сына, растит и лелеет его, всеми силами готовит к жизненной борьбе, старается обеспечить ему какую-то долю спокойствия и счастья, — а потом видит, как он лишается всего, ради чего стоит жить.

Дику пришлось пережить больше несчастий и разочарований, чем его братьям. Лал все-таки достиг кое-чего. Он всегда стремился стать солдатом и за свою краткую военную карьеру все же успел насладиться почетом и славой. Салли и сейчас еще горевала о Лале, и все восставало в ней при мысли о том, что его жизнь оборвалась так рано. Но Лал умер в бою, и она верила, что это было логическим завершением избранного им пути. Он не дожил до зрелости, не знал свойственных этому возрасту радостей и свершений, зато не знал и приходящих со зрелостью горьких разочарований. Страдания же, которые причинила Салли смерть Дика, были куда мучительней тех, какие она испытала в час его рождения.

Возможно, будь Эми другой, и вся жизнь Дика сложилась бы иначе, думала Салли. Или будь Дик другим, менее чувствительным и уязвимым, его не так бы ранили неудачи в работе и в семейной жизни. Быть может, спрашивала себя Салли, она недостаточно закалила Дика для жестокой борьбы за хлеб насущный? В юности он, пожалуй, был ленив, беззаботен и чуточку эгоистичен. Но не после войны! Не после того, как ужасы и страдания войны пробудили его сознание и он понял причины, породившие ее. Не после того, как он понял, что значит иметь ребенка — сына, которого ты должен вырастить по возможности здоровым и счастливым. Да, вот что получил Дик от жизни, в чем нашел радость — в маленьком Билли! И любовь к Эми, и первые годы их брака тоже принесли ему много светлого счастья.

Но эти воспоминания мало утешали ее теперь, когда Дика не было в живых. Какой тоскливой стала ее жизнь без надежды когда-нибудь снова увидеть его, снова испытать радость дружеских и необычайно теплых отношений — отношений не только матери и сына, но двух товарищей-старателей, идущих одним путем, отыскивающих некое таинственное сокровище, которое они разделят по-братски.

Шли месяцы. Салли все так же была погружена в скорбь по Дику, когда однажды Динни сказал:

— Говорят, дела Фриско плохи — подхватил инфлюэнцу и валяется в какой-то хибарке в Долине Нищеты.

— Что? Что вы сказали? — переспросила Салли, как видно не расслышав толком слов Динни.

Динни повторил.

— Что же он там делает? — спросила Салли.

— Труба его дело, говорят, — ответил Динни. — Судился с Пэдди Кеваном, проиграл и теперь остался гол как сокол. Это мне все Тэсси рассказал. Говорит, Фриско опять перебрался в палатку, прошли те времена, когда он ходил барином: он ведь теперь слепой.

— Как слепой?

— Да он еще на войне потерял правый глаз — с той поры и стал слепнуть, — сказал Динни. — Когда я его видел в последний раз, он все шутил, что ему нужна собака-поводырь. Думаю пойти узнать, нельзя ли ему чем-нибудь помочь.

Динни говорил так, словно еще не решил, как поступить. Он не мог простить Фриско его поведения во время борьбы за право на разработку россыпного золота, в дни погромов и во время забастовки на приисках: Фриско всегда становился на сторону хозяев, против рабочих. Впрочем, кое-кто из безработных, обитателей Долины Нищеты, рассказывал, что Фриско не меньше их возмущается прогнившей системой, которая выжимает из человека все соки, а потом выкидывает его на свалку. Динни не слишком доверял таким разговорам, но думал все же найти в этом оправдание себе, если Том и Чарли О'Рейли станут ругать его, что он, как дурак, нянчится с Фриско.

В конце концов, Тома и Чарли не было среди тех, кто в давние дни прокладывал путь к Кулгарди, а Динни был верен закону пионеров-старателей — выручать товарища в беде. И хоть Фриско, в сущности, не был ему товарищем, Динни чувствовал, что должен как-то помочь. Нельзя же дать человеку подохнуть точно собаке, если судьба круто обошлась с ним.

Ребята говорили, что Фриско, больной и разорившийся дотла, лежит в хибаре из ржавых расплющенных жестянок из-под керосина, которая во время дождя протекает как решето. Было бы просто бесчеловечно не пойти к нему и не попытаться устроить его в больницу. В конце концов у Фриско были свои достоинства. Когда у него водились деньги, он помогал многим старожилам. Динни знал, что попади он сам в такое положение, Фриско примчался бы и сделал для него все, что в его силах. Фриско всегда был великодушен и готов помочь товарищу в тяжелую минуту—этого у него не отнимешь.

В своем намерении навестить Фриско Динни признался Салли не без опаски: он помнил, как возмущалась она поведением полковника де Морфэ, когда судили Морриса и Тома, помнил, какое отвращение вызывали в ней его деловые связи с Пэдди Кеваном. Динни вовсе не предполагал, что своим рассказом выведет Салли из ее глубокой апатии, и очень удивился, когда она воскликнула:

— Я пойду с вами!

— Это ни к чему, — сказал Динни, перепугавшись при мысли, что миссис Салли войдет в одну из этих грязных, полуразвалившихся лачуг в Долине Нищеты, где можно заразиться инфлюэнцей. Эпидемия свирепствовала вовсю, больница была переполнена, говорили даже, что несколько человек умерло. — Незачем вам идти туда, мэм, вы сами не очень-то здоровы, — запротестовал он. — Я и один управлюсь.

— Нет, не управитесь, — упрямо сказала Салли. — Вы забыли, сколько сделал для меня Фриско, когда туземцы притащили меня в Калгурли с Дарлотской дороги. Идем сейчас же, Динни. Одну минуту, я только возьму пальто и прихвачу с собой кое-что.

Динни был зол на себя за то, что упомянул о Фриско и его плачевном состоянии; но когда миссис Салли разговаривает таким тоном, спорить бесполезно.

Они зашагали по дороге к Боулдеру, потом свернули в боковую улочку, обрывавшуюся у опушки зарослей за ипподромом. Динни смотрел на Салли и глазам своим не верил: она шла легкой, быстрой походкой и разговаривала с таким оживлением, какого он давно уже не замечал в ней.

Она забросала его вопросами. Давно ли Фриско ослеп и живет в Долине среди безработных и нищих? Почему никто не сказал ей, что Фриско проиграл процесс против Пэдди Кевана и оказался без гроша? Сколько там безработных? Помогают ли им чем-нибудь?

— Может, мы и толковали об этом, но вы в последнее время не очень-то интересовались тем, что происходит в городе, мэм, — заметил Динни.

— Я жила точно в дурном сне, Динни, — сказала Салли. — Сегодня я, кажется, впервые проснулась с тех пор… с тех пор, как умер Дик.

Голос ее дрогнул, и на лицо снова легла тень.

— Но теперь вы опять такая, как были, — поспешно сказал Динни, желая поскорее прогнать эту тень. — И готовы, как всегда, помогать другим.

— Да, Динни, верно, — сказала Салли.

Динни пришел в ужас от грязи, в которой утопали эти лачуги, в беспорядке разбросанные среди тощих деревьев, — шаткие, залатанные закутки из дерюги и ржавых расплющенных жестянок из-под керосина. Многие из них больше походили на туземные вурли — такие низкие, что внутри едва можно было выпрямиться; в них приходилось заползать через дыру сбоку, а очаг находился снаружи. Кое-кто пытался вымести и расчистить мусор у своего жалкого жилища, но вокруг большинства хижин высились кучи гниющих отбросов, распространяя зловоние.

Белая дворняжка, глодавшая кость, неистово залаяла при виде чужих, и в щель между крышей и подобием двери, лишь до половины закрывавшей вход в одну из лачуг, просунулась голова какого-то старика.

— Обождите тут, я узнаю, где Фриско, — сказал Динни.

Он подошел к старику, голова которого с коротко остриженными, совершенно белыми волосами торчала над дверью, и заговорил с ним. Салли озиралась по сторонам, пораженная тем, что человеческие существа могут жить в таких ужасных берлогах. Ведь это куда хуже курятника или козьего хлева! Никогда, даже во время золотой лихорадки, не видала она, чтобы люди жили в таких условиях. Правда, она знала, что в Долине Летучих Мышей десятки рабочих-иностранцев соорудили себе лачуги из ржавой жести, кусков парусины и гофрированного железа, но те лачуги хоть отдаленно походили на человеческие жилища, а здесь были просто какие-то норы, куда разве что зверь, спасаясь от непогоды, может залезть.

Динни отошел от старика и нырнул в груду мешковины и ржавой жести в нескольких шагах от Салли; она тоже подошла ко входу в это «жилище» и заглянула внутрь, где было темно, как в пещере.

Она увидела топчан. На нем, покрытый грязным одеялом, лежал Фриско; волосы его были взъерошены, лицо обросло лохматой бородой, Салли услышала хриплый, дрожащий голос. Фриско стонал, бредил, жалобно просил воды и невнятно ругался.

— Ну, ну, Фриско, — сказал Динни, зачерпывая банкой из-под джема воду из жестянки побольше, стоявшей подле топчана. — Крепись, брат.

Фриско потянулся за водой. Напившись, он откинулся на спину, и из его горла вырвался странный булькающий звук — должно быть, он смеялся.

— Боже мой, Динни!.. Кто бы подумал!

— Помолчи-ка! — проворчал Динни. — Я решил вытащить тебя из этой свалки, Фриско, и устроить в такое место, где бы за тобой приглядели.

Салли, пригнувшись, вошла в хижину и стала возле него.

— Подите достаньте машину, Динни, — распорядилась она. — Я побуду здесь, пока вы вернетесь.

— Салли! — Фриско порывисто закрыл лицо руками. — Будь ты трижды проклят, Динни! — заорал он. — Уведи ее отсюда! Убирайтесь оба! Мне крышка. Что это за шутки, спрашивается? Черт бы вас побрал, что за шутки? Пришли порадоваться, что человеку худо, а? Здесь не цирк — нечего на меня глазеть. Убирайтесь вон! Вон!

Фриско разразился скверными ругательствами. Не помня себя от ярости, беспомощно всхлипывая, он в изнеможении упал на топчан, а Динни вытащил Салли на улицу, залитую тусклым солнцем.

— Мы заберем его к себе, Динни, — сказала Салли.

— Нет, нет, что вы! — запротестовал Динни. — Я лучше попробую устроить его в больницу.

— Больница переполнена, — сказала Салли. — Ходить за больными некому, даже объявление сделали — обращаются за общественной помощью. Достаньте машину, Динни, — или, может быть, мне самой пойти?

— Но, мэм… — неуверенно возразил Динни.

Салли вернулась в лачугу, а Динни зашагал в город. Из первого же кабачка он вызвал по телефону машину и вернулся в Долину Нищеты.

Заглянув в лачугу, где лежал Фриско, Динни увидел, что Салли сидит на ящике возле больного. Она положила ему на лоб мокрый платок, и Фриско уснул. Салли махнула Динни рукой, чтобы он не входил, и через минуту сама вышла к нему.

— Я дала Фриско аспирину, — сказала она. — Когда придет машина, вы завернете его в одеяло, Динни, и устроите на заднем сиденье, шофер вам поможет. Дома мы его вымоем и переоденем во все чистое.

Господи, мысленно простонал Динни, что я наделал!

Спору нет, Салли совершенно преобразилась — давным-давно не видел он ее такой оживленной, напористой и энергичной. До Динни, конечно, доходили слухи, что у миссис Салли был когда-то роман с Фриско, но он не верил этому. А если даже и было что-нибудь, так давно уже умерло и похоронено. Однако разве миссис Салли могла бы с таким участием смотреть на это жалкое, полуживое существо и взялась бы самолично его выхаживать, если бы между ними ничего не было?

Динни бы очень расстроен, он беспокоился за Салли и злился на себя за то, что втравил ее в эту историю со спасением Фриско, а теперь, когда она так горячо взялась за дело, был уже бессилен ее удержать. Что скажет Том? Динни знал: Тому не понравится, что его мать будет ухаживать за полковником де Морфэ. Но что может сделать Том или кто бы то ни было, раз Салли так решила?

Фриско устроили в спальне Тома, и Салли усердно выхаживала его до тех пор, пока он не оправился настолько, что смог подняться на ноги.

Выбритый, в чистой рубашке и отутюженном костюме, который Салли извлекла для него из своих сундуков, Фриско вновь обрел что-то от прежней веселости и непринужденности, хотя ему и приходилось передвигаться осторожно, ощупью, прислушиваясь к голосу Салли или опираясь на ее руку. Черная повязка на глазах напоминала о том, что полковник де Морфэ никогда уже больше не будет прежним красавцем-повесой, но Динни боялся, что в этом человеке еще осталась какая-то чертовщина, которая делала его опасным для женщин.

Салли без стеснения высмеивала Фриско, когда он пытался льстить ей или убеждать ее, что в его взглядах произошел коренной перелом и он стоит горой да рабочих и считает необходимым навести порядок в горной промышленности, чтобы добиться справедливости для горняков и мелких акционеров. Но этой черной повязкой на глазах и своей беспомощностью он постепенно завоевывал привязанность миссис Салли, и это доставляло Динни сильнейшее беспокойство.

Динни было просто не под силу смотреть, как она прислуживает Фриско, предупреждает малейшее его желание или хлопочет, радуясь, что может что-то для него сделать. Впрочем, Динни и сам охотно оказывал Фриско любую услугу, пока тот был еще слаб после болезни. Он помогал ему умываться и одеваться, брил его, водил повсюду. Но Фриско быстро научился сам обслуживать себя. Освоившись в доме, он стал расхаживать по нему почти так же свободно, как зрячий. И это было хуже всего.

Выздоровев, Фриско не проявил ни малейшего желания уехать; он расположился у миссис Гауг и вел себя как невесть какой важный постоялец. И Динни негодовал. Он ревниво наблюдал, сколько внимания миссис Салли расточает Фриско, и это и злило и огорчало его. По всему было видно, что Фриско занял его место в доме.

Глава LIV

По городу сразу пошли сплетни, когда стало известно, что полковник де Морфэ поселился у миссис Гауг. Все, а особенно старожилы, хорошо помнили слухи, которые ходили много лет назад насчет того, что Фриско неравнодушен к хорошенькой молоденькой жене Морри Гауга.

Разумеется, сейчас Фриско был уже человек пожилой, к тому же слепой и разорившийся, но он ухитрился сохранить свою всегдашнюю самоуверенность и щегольство. Его высокую худощавую фигуру часто можно было видеть теперь рядом с миссис Гауг — то он, смеясь и болтая с прежней беспечностью, шагал рядом с ней, опираясь на ее руку, то сидел с ней в парке — маленьком оазисе, устроенном недавно посреди города. Словно молодые влюбленные, они совершенно не замечали окружающих.

Очень хорошо, конечно, болтали досужие языки, что миссис Гауг взяла на себя роль доброй самаритянки, пока полковник де Морфэ был болен и нуждался, — старожилы всегда поддерживают друг друга в трудный час. Даже Динни готов был забыть о том, как вел себя Фриско в дни своего процветания. Но не может же миссис Гауг рассчитывать, что порядочные люди одобрят ее теперешнее поведение в отношении полковника де Морфэ. Да она и не рассчитывает на это, призналась Салли, когда Динни, набравшись храбрости, сказал ей, что «люди стали судачить».

Динни был обижен и оскорблен, что Салли отнеслась к его словам и заботе о ней равнодушно и даже посмеялась над ним.

— Если вы так на это смотрите, может, мне лучше убраться отсюда? — сказал он.

— Бросьте глупить, Динни. — нетерпеливо сказала Салли. — Этот дом всегда был вашим домом и всегда будет, надеюсь. Но это и мой дом, и я хочу жить в нем, как мне нравится.

Никогда еще не были они так близки к ссоре, и Динни струхнул при мысли, что у него может выйти серьезный разлад с миссис Салли. Это просто немыслимо — слишком долго связывали их узы взаимной привязанности и симпатии. Динни чувствовал себя несчастным и сказал с убитым и сконфуженным видом:

— Мне и в голову не приходило, что вы не можете поступать как хотите, мэм. Да только мы с Фриско никогда не ладили, — нам, пожалуй, нелегко будет ужиться под одной крышей.

— Но он очень изменился, вы же знаете, — заступилась за Фриско Салли.

— Поздновато он научился уму-разуму, — проворчал Динни. — Уверен, что он только шкуру сменил. Если ему хоть малость повезет, он опять будет подпевать заправилам.

— Может быть, вы и правы, — согласилась Салли. — Но для меня так много значит, что Фриско живет здесь. Я уже давно не была так счастлива. Ведь мы с вами старые друзья, Динни, и я могу вам это сказать. Вы столько раз выручали меня, я просто не знаю, что бы я без вас делала. Я и думать не могу о том, чтобы вы уехали. Мне очень грустно, что вы почувствовали себя чужим в этом доме только потому, что…

— Раз вы хотите, чтобы я остался, — ладно, — сказал Динни. — Не надо огорчаться из-за меня, мэм. Я всегда буду рядом на случай, если понадоблюсь вам.

Салли рассказала обо всем Фриско. Он расхохотался и заявил, что не ревнует ее к Динни и вовсе не собирается посягать на его права в этом доме и постарается задобрить старика. Уверен, что они поладят — лишь бы Динни понял одно: Фриско и Салли любят друг друга. Единственное право, на которое претендует он, Фриско, — это право держать ее в своих объятиях. Он понимает, что в его положении нельзя требовать слишком многого. Если Динни не влюблен в миссис Гауг и может примириться с тем, что у нее впервые есть возлюбленный, — что ж, Фриско возблагодарит судьбу и оставит за Динни все, что принадлежит ему по праву: привилегию быть советчиком Салли, ее, так сказать, наставником и правой рукой в хозяйстве.

Уладив вопрос о мирном существовании под одной крышей Фриско и Динни, Салли почувствовала себя счастливой и беззаботной, как девочка. Она необычайно расцвела в это запоздалое лето своей любви к Фриско. Стала больше заниматься своей наружностью, тщательно одевалась и слегка подкрашивала губы, выходя с Фриско из дому. Она помолодела на несколько лет и была очень хороша: седые волосы нисколько не портили ее, огромные карие глаза радостно сияли под тонко вычерченными бровями, на губах играла счастливая улыбка.

Динни и Фриско в общем поладили: Динни делал вид, что не замечает того, что не нравилось ему в этой новой жизни миссис Гауг, а Фриско старался поддерживать с ним хорошие отношения. Он был, как казалось Салли, очень добродушен и даже внимателен к Динни, неизменно поддакивал ему, беседуя о старых временах, и по любому поводу спрашивал его совета. А Динни был суетлив и раздражителен, как никогда. Салли подчас теряла терпение, но Фриско умел отвечать шуткой на все его придирки и подковырки. В романе Салли и Фриско не было ничего вызывающего. Они решили «соблюдать приличия», как говорила Салли, и старались, чтобы их отношения никому не бросались в глаза.

Разумеется, Динни понял создавшееся положение и покорился. Он проводил много времени с Эйли и Томом и рано ложился спать. Он старался закрывать глаза на то, что происходило у него под носом, и делать вид, что это его не касается. Однако все эти «любимая» и «дорогой», случайно слетавшие у Фриско и Салли с языка, неимоверно раздражали его.

Не всегда у Фриско с Динни все шло так гладко, как хотелось бы Салли. То Динни придет в ярость, увидев, что Фриско уселся в его кресло на веранде, то Фриско вспылит из-за того, что Динни переложил куда-то его трубку и кисет. Фриско досадовал, если Салли оставляла его работать с Динни в саду, а Динни мрачнел, если Салли два вечера кряду уходила куда-нибудь с Фриско.

— Вот глупые старики! — жаловалась Салли Мари. — Что мне с ними делать?

— Не по каждой женщине твоего возраста сразу, двое мужчин сходят с ума, — шутила Мари. — По-моему, ты должна за одного выйти замуж, а другому дать отставку.

— Да я ни за кого из них не хочу выходить замуж, — объявила Салли.

— О-ля-ля, моя милая! Тогда ты станешь темой для сплетен!

— Для анекдотов, ты хочешь сказать, — невесело улыбнулась Салли. — Посмотрела бы ты, как все подмигивают и ухмыляются, когда мы с Фриско идем по улице или заходим в кабачок. А ведь мы уже седые и старые, и не стоило бы людям подымать шум из-за того, что мы живем вместе. Динни столько лет был в доме как свой, однако про него никто слова не сказал.

Больше всего Салли огорчало неодобрение Тома. Он не мог преодолеть свое недоверие и неприязнь к Фриско; ему неприятно было, что Фриско засиживается у них в гостиной, точно у себя дома, что он допускает фамильярности в разговоре с Салли.

— Просто не понимаю, как ты можешь терпеть этого человека, — с раздражением сказал Том матери.

— Мне и не нужно терпеть его, — твердо отвечала Салли. — Мне приятно быть с ним. Это не так просто объяснить, сынок. Как-то раз я ведь уже рассказывала тебе об этом. Я очень долго делала то, что должна была делать. Теперь я хочу делать то, что мне нравится.

— Прекрасно, мама, пусть будет по-твоему, — сказал Том.

— Вот именно, — подтвердила Салли.

Однако Том стал реже навещать ее. Эйли же с детьми каждую неделю приходили к ней на часок-другой. У Тома с Эйли было уже трое детей — девочка и два мальчика. И Билли часто забегал после школы с криком: «Здравствуй, бабушка!». Это был крепкий, смышленый, неугомонный мальчишка, вечно голодный и способный в любую минуту уплести пирожок или яблоко, которые Салли всегда припрятывала для него.

Салли вздохнула с облегчением, услышав от Эйли, что Том думает бросить работу под землей. Последнее время он неважно выглядел, и Салли пришла в отчаяние, узнав, что на первом же медицинском осмотре в диспансере Том получил «черный билет». Диспансер этот был недавно открыт федеральными властями в Калгурли для борьбы с ростом заболеваний среди работающих в горной промышленности.

После 1905 года четыре раза назначались королевские комиссии для обследования условий работы на рудниках и влияния их на здоровье рудокопов. Показания горняков и сообщения комиссий вскрыли, какое ужасающее количество человеческих жизней ежегодно губят газы и пыль, образующиеся после отпалки динамитом, антисанитарные условия труда и плохая вентиляция. В официальных отчетах союза горняков эти случаи заносились в рубрику «смерть от естественных причин». А сколько еще гибло от несчастных случаев!

Салли помнила, что заявил однажды председатель одной из комиссий:

— Нас интересуют не заболевания горняков и не то, как это отражается на интересах хозяев, — мы подходим к проблеме с государственной точки зрения. Потеря каждого взрослого рабочего наносит государству материальный ущерб.

Узнав об этом, Динни пробурчал:

— Рудокопы мрут как мухи, а некоторые господа думают при этом только о потере прибылей.

Салли многое узнала из фактов и цифр, опубликованных комиссиями. И прежде всего — как губительна сама по себе работа рудокопа, не говоря уже о несчастных случаях. Мысль об опасности, грозящей всем, кто работает под землей, никогда не покидала Салли; она вечно была в страхе за Тома и уже давно умоляла его бросить работу в забое.

Почти каждая женщина — жена или мать рудокопа — знала из отчетов комиссий, что «всякий, кто в двадцать лет начинает работать под землей на прииске, где имеется кремнистая порода, — а она есть почти везде, — лишится трудоспособности к пятидесяти годам, а то и гораздо раньше, если будет продолжать работать в забое. Иначе говоря, он потеряет треть, а возможно, и больше половины нормальной трудовой жизни».

По мнению врачей, почти у каждого, кто работает под землей, где воздух насыщен минеральной пылью, неизбежно развивается фиброз. «Уж если фиброз начался, вы не расстанетесь с ним до конца дней своих», — сказал как-то доктор Митчел. На первых порах фиброз не дает себя знать, даже не отражается особенно заметно на здоровье и не мешает работать под землей, однако продолжительная работа в атмосфере, насыщенной пылью и газами, убивает медленно, но верно.

— Рудокоп обычно работает до тех пор, пока не свалится. Его подтачивает не туберкулез, а силикоз, — заявил один из врачей, выступавших перед комиссией. Страшные вещи происходили на некоторых рудниках. На Великом Фингале в Дэйдоуне, например, за пять лет умерло около половины всех работавших там молодых итальянцев. Один рудокоп под присягой заявил, что за последние десять лет перемерли почти все рабочие Великого Фингала, которых он знал, особенно итальянцы, работавшие в вертикальных выработках. Кремнистая пыль на больших отвалах губит также здоровье жен и детей горняков. Не менее вредна и пыль белого кварца, разбиваемого толчейным станом; в Бопи-Вейл, например, она, как облаком, окутывает жилища горняков и впивается в легкие мужчин, женщин и детей.

Породу в районе Боулдера считали не такой вредной для здоровья, но все же отвалы, громоздившиеся близ рудников серыми и желтыми холмами и остроконечными пирамидами, были проклятьем для города. Малейший ветерок подымал здесь тучи пыли, осыпая ею дома и людей на улицах. На Калгурли, Лейк-Вью и Стар стали делать отвалы в виде длинных баррикад, вместо того чтобы нагромождать их высокими холмами, но женщины по-прежнему проклинали отвал у Золотой Подковы, горою возвышавшийся над городом, так как их квартиры и кухни при малейшем ветерке оттуда засыпало песком. Они трудились, не покладая рук, безуспешно стараясь поддержать чистоту в доме.

Как указывал в своем отчете санитарный инспектор, неудивительно, что рабочие плохо проветривают свои жилища и почти не открывают окон. Женщины всячески борются с зараженной миазмами пылью, несущейся из мусорных ящиков и с улиц, заплеванных сотнями чахоточных горняков; они стараются оградить свои жилища и пищу от этой пыли. На участках близ разработок свыше четырех тысяч иностранных рабочих с женами и детьми жили в лачугах, сооруженных из старой жести и мешковины. Говорили, что они прилично зарабатывают и могли бы построить себе лучшие дома, но строительные материалы были дороги, а рудокоп никогда не может быть уверен, сколько еще он протянет и долго ли будет у него хоть какой-то заработок.

Почти все иностранцы стремились поднакопить денег, уехать с приисков — либо к себе на родину, либо на побережье, — и там завести какое-нибудь собственное дельце. Когда они все же строились, то воплощали в своих домиках заветные мечты: веселые, причудливые маленькие виллы резко выделялись среди унылой монотонности горняцких жилищ, которые тянулись вдоль бесконечных улиц, — совсем одинаковые коробки из досок и гофрированного железа, выбеленные известкой, облупившиеся от дождей и бурь, изъеденные красной пылью.

Хотя условия жизни и труда рудокопов несколько улучшились после отчета первой комиссии, производившей обследование, однако рабочие не были удовлетворены тем, как проводятся в жизнь ее предложения. Лишь некоторые из них включили в новое трудовое законодательство, но очень многие важные предложения были либо видоизменены, либо вообще оставлены без внимания. В соответствии с указаниями комиссии были переоборудованы подземные уборные, а также площадки, где рудокопы завтракают и отдыхают во время перерыва; в раздевалках были установлены умывальники; несколько улучшена — хотя далеко не достаточно — вентиляция. Люди жаловались, что ширина стволов шахт оставлена прежней. В некоторых шахтах главный ствол, по которому спускалась клеть, служил единственным каналом для доступа воздуха на дюжину горизонтов и на соответственное количество забоев. Рудокопы могли бы назвать немало горизонтов, лишенных вообще какой бы то ни было вентиляции, где приток воздуха был не ближе трехсот футов от места работы и не было ни одного гезенка, ни одной выработки, по которым могли бы отходить пыль и газы. Весь дым от взрывов оставался в забое. Запах газа еще чувствовался в дыхании рудокопов, когда они выходили из шахты после смены.

Теперь о рудниках Золотой Мили шла дурная слава. Прежде, когда рудники были меньше и на них применялся лишь ручной труд, они не были такой западней, говорили старики рудокопы. Темп работы теперь ускорился, разработки велись на большей глубине, возрастало применение пневматических сверл и взрывчатых веществ, — все это пагубно отражалось на здоровье рудокопов и увеличивало смертность. Длительная работа на глубоко залегающих горизонтах выматывала людей несравненно быстрее, чем работа ближе к поверхности. К тому же чем больше динамита, тем больше пыли, как говорят горняки. Они немало ворчали на то, что гезенки и скаты забиты пустой породой: гезенки, в которых не велось работ, использовались для спуска породы, вместо того, чтобы оставаться открытыми для притока воздуха.

Известно, что в забоях с магазинированием руды образуется особенно много пыли. Когда в отсеке породу разбивают на куски, чтобы переправить затем на рудодробилку, в воздухе стоит сплошное облако пыли. По мнению многих, при диагональной выемке пыли образуется гораздо меньше и метод этот безопаснее для рабочих, менее вреден для их здоровья и обходится компаниям дешевле. Однако опасность несчастных случаев при диагональной выемке резко возрастает, если край пласта недостаточно укреплен. По этой причине на Большом Боулдере этот метод применять было нельзя.

На Фингале и на других рудниках люди работали в вертикальных выработках, уходивших вверх на сто, а то и на двести футов. Это значило, что они работали все время в пыли, сыпавшейся на них сверху; к тому же глухой конец находился подчас на расстоянии семисот — восьмисот футов от места притока воздуха. Работа в таких выработках убивает людей, говорил Том. От этого метода следует отказаться, за исключением тех случаев, когда он совершенно неизбежен. С введением лебедки Холмена почти исчезла необходимость производить выемку вверх более чем на двенадцать футов. Но работы велись совершенно так же, как прежде, и всем было известно, что нужда заставляет людей работать в вертикальных выработках, превышающих установленную правилами высоту.

Том резко осуждал систему сдельщины, так как она принуждала рабочих идти на риск. Большинство забойщиков работает сдельно, тогда как откатчики и навальщики получают поденно. Те, кто работает сдельно, подчас наговаривают друг на друга, чтобы получить хорошее место. Если место плохое, им приходится выбиваться из сил, чтобы свести концы с концами. Иногда они вырабатывают несколько больше, но чаще всего куда меньше того, что необходимо для жизни. Вот почему они вечно гонятся за количеством и очертя голову бросаются обратно в глухие забои и вертикальные выработки, когда дым и пыль от взрыва еще висят там такой густой пеленой, что с трудом можно разглядеть зажженную свечу на расстоянии вытянутой руки.

Люди, больные туберкулезом, кашляя, отхаркивая мокроту, продолжают работать под землей в тяжелом, насыщенном вредными газами воздухе — рассаднике заразы. Существовало правило, запрещавшее больным работать под землей, но оно вошло в силу лишь недавно.

Зная, что у товарища нет другой возможности заработать на жизнь, рудокопы не выдавали его администрации и протестовали против применения правила о больных, пока ему и его семье не гарантируют пенсию или подходящую работу.

Обычно в день получки рудокопы по подписке собирали деньги для надорвавшегося на работе товарища и каждый день помогали тому или другому больному, доведенному до отчаяния труженику справиться с непосильной для него работой. Положение настолько осложнилось, что наконец был принят декрет по борьбе с туберкулезом среди горняков, который предусматривал обязательное медицинское обследование всех рудокопов и выдачу пенсий или предоставление подходящей работы туберкулезным больным, признанным непригодными для работы под землей.

На диспансер, открытый федеральными властями, Салли возлагала немало надежд. Большинство тех, кто долгие годы работал под землей, со страхом в душе пошли на первый медицинский осмотр. Молодые и сильные горделиво размахивали справками, в которых значилось: «Здоров»; другие уходили пришибленные: рентгеновские снимки их легких показали зачатки фиброза. Люди постарше угрюмо ворчали, получив подтверждение самых тревожных своих опасений. Но по крайней мере, хоть что-то было предпринято, чтобы приостановить распространение туберкулеза и сколько-нибудь продлить жизнь больным силикозом.

Том был в числе тех, кому поставили диагноз «силикоз». Эйли была очень расстроена этим, Салли пришла в отчаяние, но Том смеялся над обеими.

— Мне чертовски повезло, могло быть и похуже, — сказал он. — Я двенадцать лет проработал под землей, из них больше шести лет забойщиком. Конечно, я был очень осторожен; а все-таки у меня мог быть туберкулез, и тогда гнить бы мне на свалке. Теперь же я доработаю до срока, предусмотренного контрактом, а потом начну подыскивать место на поверхности.

И Салли и Эйли знали, что частицы мельчайшей пыли, несомненно, разъели его легкие — тут уж ничем не поможешь. Однако если он больше не будет работать в этой пыли, он сможет прожить еще долгие годы.

Том вел себя очень разумно: при первой же возможности ушел из забоя. Но не так-то легко было получить работу на поверхности. Столько людей оказалось в таком же положении, как он. У толчейных станов и на шаровых мельницах тучей стояла та же смертоносная пыль; работа у обжиговых печей, чанов с цианидом и фильтрпрессов едва ли пошла бы на пользу его уже пошатнувшемуся здоровью. Под конец Том нашел работу на платформе, куда подвозили руду: он подкатывал полные вагонетки к бункерам и опрокидывал их. Но всю зиму он кашлял, постоянно простужался и выглядел таким усталым и изнуренным, что сердце Салли сжималось, когда она думала о нем.

Что же можно было предпринять, чтобы свести до минимума опасности, подстерегающие рядового горняка в его короткой, тяжелой жизни?

Том и его товарищи требовали, чтобы силикоз считали профессиональным заболеванием и чтобы обеспечение рудокопов, лишившихся трудоспособности, взяли на себя предприниматели. До сих пор с работы снимали лишь тех, кто болен туберкулезом, и правительство выплачивало им пособие. Однако рудокоп, лишившийся трудоспособности и существующий на средства, выдаваемые Фондом помощи горнорабочим, редко мог протянуть больше года-двух. Теперь правительство рассматривало вопрос о том, чтобы горнякам, больным туберкулезом, давать другую работу на поверхности; это касалось тех, кому нельзя было работать по специальности, но чья болезнь еще не носила угрожающего характера.

Профсоюз настаивал на ликвидации системы работы в три смены и требовал, чтобы работа в забоях, отпалка в глухих забоях или вертикальных выработках производилась в две смены и с четырехчасовым перерывом между сменами — тогда рабочие не будут вдыхать столько пыли и дыма. Профсоюз требовал также назначения инспектора по труду, который следил бы за соблюдением существующих правил.

Владельцы рудников возражали против этого, заявляя, что они не в состоянии поддерживать добычу золота на таком уровне, который оправдал бы работу в две смены.

— Здоровье рудокопов важнее добычи золота, — сказал один рудокоп кому-то из членов комиссии.

Глава LV

Динни купил у одного старого приятеля, от которого отвернулось счастье, разбитый автомобиль и решил научиться водить.

Этот автомобиль наделал ему немало хлопот. То он застревал в своей машине где-нибудь на полдороге из-за прокола в шине или течи в радиаторе, то его заносило в канаву, и он вываливался из перевернувшейся машины на обочину. Раз как-то сорвавшаяся заводная ручка едва не перешибла ему ключицу. Не прошло и недели, как Динни стал клясться, что продаст эту дрянь на лом или отдаст кому-нибудь даром и не будет больше валять дурака — пусть кто-нибудь другой попробует совладать с этой чертовой рухлядью.

— Я буду водить машину, Динни, — сказала Салли. — Бывало, я неплохо правила лошадьми, и мне всегда хотелось иметь машину.

— Вы не сядете за баранку, дорогая, пока машину не приведут в порядок. — Фриско любил показать свою власть возлюбленного, и это безмерно раздражало Динни. — Вот что я тебе скажу, Динни. Я знаю одного малого, он прямо волшебник — чудеса делает со старыми машинами. Пусть-ка он отремонтирует эту штуку, и если все будет в порядке, Салли, пожалуй, может попробовать.

«Волшебник» вдохнул в машину новую жизнь и научил Салли управлять ею. Динни почти жалел об этом. Он был не совсем спокоен, даже когда управлял сам; когда же он сидел на заднем сиденье, а Салли — за рулем, у него и вовсе душа уходила в пятки. Салли отважно неслась вперед, срезая углы и выбирая ту сторону дороги, которая в данную минуту ей почему-либо больше нравилась. Динни всякий раз вздыхал с облегчением, когда она под торжествующий скрежет тормозов останавливала наконец машину.

Фриско, конечно, не мог видеть, что происходит, хотя он и подшучивал над Салли или пытался предостеречь ее, когда машину подбрасывало и кидало из стороны в сторону, точно корабль в бурю, или когда они с Динни чуть не вылетали из машины от толчка на выбоине. Вскоре жители приисков научились уже издалека узнавать о приближении миссис Гауг и очищать ей дорогу. Динни был убежден, что только поэтому она и не натворила больших бед.

Салли признавалась, что когда она ведет машину, то предпочитает иметь в своем распоряжении всю дорогу. Пускай другие машины держатся подальше, пока она не приспособится к нраву «Попрыгуньи Джейн». Они назвали так машину в честь одной особы, которая была хорошо известна всем в давнюю пору возникновения приисков. Будь это строптивый жеребенок, она бы знала, как с ним справиться, говорила Салли. Но всякие иные средства передвижения, кроме лошадей, были выше ее понимания. Однако в ней возродился дух юношеской отваги; она с увлечением училась управлять машиной, и ее привело в восторг предложение Фриско съездить на дальние прииски, как только погода установится и дороги станут проезжими.

— Что вы на это скажете, Динни? — спросила Салли.

Мысль о том, чтобы отправиться без опытного механика куда-то далеко, где нет гаражей, смутила Динни.

— Если ты покажешь нам дорогу, старина, и поможешь в случае поломки, все будет отлично, — сказал Фриско.

После долгих расспросов и споров насчет дороги они установили маршрут, который должен был привести их к Леоноре и Лейвертону, откуда они надеялись выбраться на дорогу, ведущую к Вилуне, и вернуться в Кулгарди через Дэйдоун, Кью, Сэндстон, Пэйн-Файнд, Золотую Долину и Южный Крест. Они захватили с собой продукты и все необходимое для ночлега на случай, если «Джейн» закапризничает и посадит своих пассажиров на мель где-нибудь глубоко в зарослях и им придется проторчать там несколько дней. Салли рассчитывала пробыть в отъезде недели две-три, и Эйли согласилась на это время взять на себя заботу об ее постояльцах.

Динни не устоял перед искушением и засунул в багажник кое-какой старательский инструмент. Фриско же предвкушал возможность разузнать на месте о руднике Закат в Лоулерсе, несколько акций которого он недавно приобрел. Вспомнив былое, он присоединил к старательскому снаряжению Динни свою гитару.

Ярким солнечным утром они с великим шумом промчались по улицам Калгурли и, выбравшись из города, свернули на север; Салли радовало и волновало это путешествие по тем местам, где когда-то пронеслась золотая лихорадка. Сколько раз она слышала эти названия, но они оставались для нее почти такими же далекими и романтическими, как Париж, Нью-Йорк или Лондон.

Динни и Фриско тоже были в приподнятом настроении от того, что им предстояло вновь посетить места первых золотых месторождений, где и они в свое время столбили участки и долгие дни гнули спину без особого толку. Приятно было мчаться по дорогам, по которым они шагали когда-то пешком или погоняли лошадей и верблюдов, мечтая о том, чтобы вдоволь поесть и напиться воды и не погибнуть здесь в серых колючих зарослях боярышника, акации и солончакового кустарника. Они без устали болтали о минувших днях, вспоминали стычки с чужеземцами-азиатами, загрязнявшими водоемы близ Широкой Стрелы, или столкновения с туземцами неподалеку от Бардока, где жило одно воинственное племя, нередко метавшее копья в неосторожных старателей. Динни смеялся от удовольствия и бурно выражал свой восторг, наслаждаясь скоростью, с какою автомобиль пожирал расстояние — ведь когда-то на этот путь у них уходило несколько недель.

— Эх, Фриско, если бы мы могли так двигаться в прежние времена, нечего было бы волноваться насчет жратвы и воды! — орал он, стараясь перекричать треск и фырканье «Джейн», подскакивавшей на ухабах.

— Зато мы бы уж наверняка проскочили мимо многих хороших местечек, — кричал в ответ Фриско.

Ослепительно яркая зелень окружала выбеленные известкой рудничные строения в Комет-Вейл. Листва молодых деревьев блестела в лучах солнца, как стекло, высокие, стройные стволы их казались то красноватыми, то бронзовыми. Кирпично-красную землю покрывала голубовато-серая поросль солончаковых кустарников, кое-где виднелись желтовато-зеленые купы сандалового дерева местной породы, а дальше, вплоть до горбатых темно-синих холмов, резко вычерченных на бледной синеве неба, простирались заросли серо-зеленой и серебристой акации.

— Почему мы говорим, что это серый край? — воскликнула Салли. — Смотрите, сколько красок!

Проехав еще несколько миль, она остановила машину, чтобы подвезти человека, шагавшего со своими пожитками за спиной по направлению к Юндаге.

Усевшись на заднем сиденье, человек тотчас сообщил, что он рудокоп и последние два года работал на Комете.

— Мало, по-моему, сыщется рудников хуже этого, — рассказывал он Динни. — У меня по всему телу пошли язвы и чирьи, и почти у всех то же самое. Это от воды, она так и течет по стенам. Да и опасно: того и гляди вода стены подмоет. За последнее время очень уж много было обвалов и несчастных случаев, мне это совсем не по душе. А тут пришибло моего приятеля, ну я и сказал себе: «Пора уносить ноги, Боб». Вот и все. А обидно, как подумаешь: я работал на богатом участке. Но приходилось залезать на кучу камня, под самый потолок, а до забоя чуть не ползком ползти добрую четверть мили. И такое у меня было чувство, что недолго еще я поработаю, если не выберусь оттуда.

В нескольких милях от Мензиса у них лопнула шина. Салли считала, что им еще очень повезло, так как попутчик-рудокоп помог Динни снять колесо, наложить заплату и поставить колесо на место.

— Мало ли я возился с ними! — весело сказал он. — У моего приятеля тоже была такая колымага — мы ее каждую субботу заводили и отправлялись в ближайший кабачок. Когда добирались, а когда и нет. Иной раз весь день проторчишь на дороге, ковыряясь в чертовой машине. Замечательный парень был этот Берт Паркер…

Боб, как видно, любил поговорить. Он без умолку болтал, пока возился с колесом, да и потом, когда забрался на заднее сиденье и Салли повела машину дальше.

— Сперва мы были откатчиками на Подкове, — доносилось до Салли. — Ну и вонь же стояла в этой дыре! А по стенам полно тараканов, того и гляди сожрут твой завтрак. И от тебя самого так и несет сыростью и плесенью. Вымоешься с головы до ног, побудешь наверху, на чистом воздухе, а все равно воняешь, как крыса. Берт просто не мог этого вытерпеть, и мы убрались оттуда и пошли на Комету.

Он не сказал, что случилось с Бертом, но Салли догадалась, что Берт, должно быть, тот самый приятель, которого «пришибло», и воспоминание о его смерти еще слишком свежо, чтобы Боб мог говорить об этом.

Они с шиком вкатили в Мензис, и Боб простился с ними в кабачке, выпив сперва с Динни и Фриско.

Мензис был расположен на ровной, плоской вершине невысокого кряжа. Кругом голая красная земля да отвалы и копры, четко вырисовывающиеся на фарфорово-синем небе. Отвалы — ярко-желтые, серо-зеленые, коричневые, молочно-белые — вздымались возле шахт высокими валами, холмами, огромными островерхими пирамидами; за ними разбросаны были лачуги рудокопов. Покрытые ржавчиной от времени или выбеленные известкой, они были словно вычерчены в слепящем солнечном мареве. Кругом — ни листика, ни травинки. На главной улице изредка возникали на фоне яркого неба черные силуэты прохожих да вороны выписывали на нем черные иероглифы своего полета; их хриплое карканье звучало зловещим предостережением.

Фриско помнил те времена, когда Мензис соперничал с Калгурли, оспаривая у него право считаться центром приисков; Он сказал, что немцы вложили в местные рудники немалые деньги; впрочем Флори О'Дрискол тоже сумел отхватить себе изрядное количество акров. Динни собственными глазами видел самородки с Квинсленда и с других рудников, видел и источник чистой ключевой воды в восьмидесяти футах от участка Пиктона.

Два кабачка, красная кирпичная ратуша и ряд лавок вдоль улицы придавали городку самодовольный и процветающий вид.

— Хотел бы я иметь сейчас ту пачку акций рудника Леди Шентон, что я сбыл в свое время с рук, — мрачно проговорил Фриско. — По началу дела тут шли неважно, уйма богатой породы пропадала зря, потому что в ней было слишком много ртути, или она была забита грязью и песком. Но при новом управляющем дела поправились; говорят, теперь эта шахта — надежда всего города.

Они остановились на ночлег в кабачке — домике из красного кирпича. Им некуда было торопиться. Динни и Фриско хотели побродить вокруг рудников, а Салли собиралась хорошенько выспаться и отдохнуть.

На другое утро они снова спозаранку двинулись в путь, направляясь к Леоноре. Миновали Ниагару, где на месте некогда процветавшего городка остались лишь груды щебня и осколки пивных бутылок. То тут, то там еще стояла какая-нибудь уцелевшая стена из грязного кирпича, и перечные деревья длинным рядом ярко-зеленых крон отмечали то место, где прежде была улица. Когда-то здесь по вечерам вокруг лавок и кабачков толпились рудокопы. Теперь же только высокие белые отвалы, словно снеговые горы, громоздились возле покинутых построек у старых рудников, свидетельствуя о былой кипучей жизни города.

Не в лучшем состоянии был и Кукини — те же груды щебня и стекла, те же стены из грязного кирпича, осыпающиеся на красную землю. Отвалы вокруг заброшенных рудников были то ядовито-желтые, то серовато-сиреневые, то терракотовые, а иногда и белые. На одной из таких груд Динни увидел пожилого старателя, который сказал, что ему все-таки удается добыть на отвалах кое-какое золотишко. Кроме него, его коз и собаки, кругом не было ни души.

Весь этот день «Джейн» честно катила все вперед и вперед и как раз вынырнула из-за крутого черного утеса — горы Леоноры, — когда с Сынов Гвалии, большого рудника в дальнем конце кряжа, выходила смена. Рудокопы, толпой поднимавшиеся на поверхность, были насквозь мокрые и покрыты грязью с головы до ног; в ярком свете солнца они казались черными призраками с восковыми, мертвенно бледными лицами. Одни валились на землю тут же возле шахты, не в силах двинуться дальше, другие направлялись в раздевалку и оттуда по домам — к белым хижинам, ряды которых тянулись вдоль дороги у подножия горы. Странно чужими казались здесь эти нарядные домики с выкрашенными в яркую краску дверями, сплошь обвитые зеленью — диким виноградом и бугенвиллеей. Белые козы возвращались домой — наступал час доения.

— Этот поселок называют «Маленькой Италией», — сказал Динни. — Почти все рудокопы на Гвалии — итальянцы или сицилийцы.

Наземные постройки большого рудника громоздились высоко на склоне горы. Выбеленные известкой, иссеченные дождем и ветром сараи и конторы, обогатительные фабрики, бункера для руды и плавильные цехи, гигантские штабели дров и груды серого шлама возвышались над высохшим соленым озером; оно блестело в предвечернем свете, точно до краев наполненное чистой водой.

Скалистый красновато-коричневый гребень кряжа поднимался над черным железняком долины. Леонора растянулась по обеим сторонам кряжа почти на две мили. Убогий городишко, в котором было несколько лавок, два-три кабачка, церковь, школа, больница, кинематограф и карусель на площади, являлся своеобразным аванпостом цивилизации для рудокопов Гвалии и старателей, приходивших сюда с участков, разбросанных на много миль к востоку среди зарослей акации и голых, плоских равнин.

Фриско помнил другую Леонору — шумный старательский лагерь, вокруг которого расстилались превосходные пастбища. После хорошего дождя озеро обычно разливалось на целую милю и равнины устилал пышный ковер трав и полевых цветов. Несколько предприимчивых людей, любителей жизни на лоне природы, устроили здесь скотоводческие фермы; кое-кто из них еще и сейчас владеет сотнями акров, причем на тридцать акров приходится одна овца, а то и меньше. Фермеры могут считать себя счастливцами, если после долгой засухи им удается прокормить хоть несколько голов скота.

Фриско рассказал, что в былые времена гуртовщики пригоняли скот в Леонору из Квинсленда. Путь их тянулся больше чем на две тысячи миль по северным районам страны. Теперь, когда земля здесь сухая, точно плиты, которыми вымощен ад, трудно представить себе, как могли осилить такую дорогу люди и животные. Это возможно было лишь в благоприятное время года. После десяти лет засухи этот край превратился почти в пустыню, дюны наступали на дороги, песком засыпало колодцы.

— Был один гуртовщик, который командовал всей Леонорой, стоило ему только попасть сюда, — со смехом припоминал Фриско. — Бешеный был негодяй, никакого удержу не знал, все его боялись — и пьяного и трезвого. Расхаживал по лагерю с револьвером и готов был палить во что попало, лишь бы набить себе руку. Я видел раз, как он пристроил на голове туземца консервную банку и выстрелил. Он выстрелил бы и в муху, если бы она ему надоедала.

У первых поселенцев по леонорской дороге кто-то угонял скот, и они догадывались, кто этим занимается. Этот самый Джек Ястреб, как его прозвали, появлялся со стадом, распродавал его по скотоводческим станциям, оставляя себе лишь несколько животных получше, и возвращался по тракту восвояси. По пути он прихватывал не клейменный еще молодняк, ставил свое клеймо и через несколько месяцев появлялся с новым стадом. Все знали про дела Ястреба, но никто не решался взяться за него. Здешний полицейский выпивал с ним в кабачке. Ястреб пел, веселился, угощал всех посетителей, потом вдруг исчезал. Он был приятный малый, умел, когда нужно, расположить к себе, и старику Доли, полицейскому, не хотелось рисковать своей шкурой, чтоб только доставить удовольствие поселенцам. Так оно и шло из года в год.

Дорога на Лейвертон, пыльная, изрезанная колеями, вилась и петляла по красной равнине, усыпанной черной галькой железняка, по бесконечным пространствам, поросшим отцветающей акацией, красной от придорожной пыли. Кисти коричневых и желтых цветов торчали в небо.

Кое-где в зарослях были расчищены участки под пастбища, и раз Динни заметил двух овец, которые тыкались носом в каменистую почву в поисках семян или клочка сухой травы. Непонятно было, как они уцелели. Жители Леоноры, пришедшие сюда с первыми старательскими партиями, говорили, что никогда город не был в таком запустении. Динни тяжело вздыхал, глядя на расстилавшуюся перед ним иссушенную зноем равнину.

«Джейн» эти места тоже пришлись не по вкусу. Она все чаще фыркала и явно протестовала. Динни вылез из машины, осмотрел радиатор, обнаружил в нем течь и возблагодарил судьбу за то, что в багажнике у него припасен бачок с водой. Проехали еще немного, и раздался звук, похожий на пистолетный выстрел: опять лопнула шина. Динни и Салли бодро принялись исправлять повреждение. Оказалось, что в шину вонзился острый шип акации, крепкий, как сталь. Фриско хохотал во все горло, когда им пришлось возиться со вторым и третьим проколами. Салли и Динни снимали колесо, накладывали заплату и опять ставили колесо на место. Потные и грязные, они все же не теряли хорошего расположения духа, весело перебранивались с Фриско и поддразнивали друг друга.

Они надеялись найти в Малколме какого-нибудь мастера, который починил бы им радиатор. Но и здесь они увидели лишь развалины обезлюдевшего рудничного городка. От большой гостиницы из красного кирпича остался один остов без крыши; уцелевшую стену, возвышавшуюся над грудой щебня, еще украшала вывеска банка, и куда ни глянь — только заброшенные рудники и битые бутылки.

В Мэррине было не лучше. Когда они подъезжали к Моргансу, «Джейн» уже ковыляла, как хромая утка, хотя они и останавливались то и дело, чтобы дать ей охладиться, а Динни в это время возился с радиатором. Морганс тоже опустел, и только в одном руднике на горе, по-видимому, еще шла работа. О некогда процветавшем городке напоминали лишь груды щебня и стекла да стоявшие без крыши облупленные стены гостиницы с уцелевшими кое-где в бывших номерах, вылинявшими обоями. Розовый дом пустыми синими глазницами смотрел на окружающее запустение.

Динни и Фриско, вскарабкавшись по склону к руднику, встретили старика рудокопа, который сказал им, что работы под землей почти не ведутся. Он сейчас занимается тем, что следит, чтобы козы не свалились в чаны с цианидом, Козы остались здесь после того, как рудники закрылись и рабочие с семьями уехали из городка. Теперь тут развелось целое стадо коз, и это форменная напасть. Старик считал, что здесь едва ли кто-нибудь сумеет починить им радиатор, кроме разве парня, который водит грузовик к руднику, но он как раз уехал в город.

Оставалось только наполнить бачок водой и тащиться дальше, чтобы до ночи добраться до Лейвертона.

Они проехали по скалистым кряжам, пересекли многомильные заросли акации, казавшиеся с высоты огромным серым озером. На горизонте появилась гряда холмов; издали голубоватые, они, по мере приближения к ним, становились все более темными, густо-синими. Салли, усталая и сердитая, все же нашла, что на эти синие холмы отрадно смотреть. Она решила добраться до вершины. Там, на плато, дремал городок Лейвертон.

Ближе к вечеру загрохотал гром, и Динни вдруг встревожился. Он был уверен, что они сбились с тракта. Тут «Джейн» подскочила и замерла на месте. Что за черт! Динни обследовал машину и не мог найти никаких повреждений. Фриско высказывал различные предположения. Динни и Салли заползли под машину и, лежа на спине, разглядывали ее сложное запыленное механическое нутро. Но было уже почти совсем темно, да и выходки «Джейн» им опротивели.

— Придется тут ночевать, а утром посмотрим, что можно сделать, — хмуро сказал Динни.

Салли сочла, что это хорошая мысль. Они разожгли костер, вскипятили котелок воды для чая, испекли в золе пресные лепешки и разогрели мясные консервы на ужин — совсем как в былые времена. Чувствуя себя совершенно счастливой, Салли прилегла, постелив плед, и стала смотреть в темную синеву ночного неба, осыпанную алмазной звездной пылью. Динни нарвал листьев акации и сделал для Салли «перинку» на ночь. Можете быть уверены, бывалый старатель уж как-нибудь устроит вас с удобствами, сказал Фриско. Он попросил Салли принести ему гитару. Когда он начал перебирать струны и запел, Салли уже не сомневалась, что это лучшая часть их путешествия.

— В конце концов, — лениво сказала она, — я не прочь, чтобы «Джейн» продержала нас тут денек-другой.

Фриско пел: «Славная девушка, милая девушка, косы, как смоль» и, не закончив, затягивал другую песенку:

Малютка Джейн, красотка Джейн,

Я жду, не бойся встречи,

Приди на луг, малютка Джейн.

В душистый летний вечер.

— Все это очень хорошо, — буркнул Динни, — но, по мне, куда лучше двигаться в самую засуху с караваном верблюдов.

Поднявшись пораньше, он сразу взялся за машину и провозился с ней все утро. Салли помогала ему как могла, пробуя все средства привести «Джейн» в движение. Она старалась задобрить ее и взять лаской. Динни пускал в ход пинки и брань. Но, как доложил он Фриско, эту «упрямую бабу» невозможно заставить сдвинуться с места.

— Ничего страшного, — беспечно сказал Фриско. — Кто-нибудь проедет и поможет нам или подвезет до Лейвертона.

— На этой дороге можно проторчать неделю — и ни одной живой души не увидеть, — проворчал Динни.

— Если вся беда в том, что нет воды…

— Потише, — пробормотал Динни, — миссис Салли услышит.

Следующий день они провели на том же месте и не видели ни одной машины — ни легковой, ни грузовика. После полудня загремел гром и упало несколько капель дождя. Весь день, в нестерпимую жару, Динни сидел под палящим солнцем, не сводя глаз с дороги, и Салли начала догадываться, что его тревожит. К вечеру опять загромыхал гром и молния сверкнула над холмами. Когда гроза замерла вдали, Динни, молчаливый и угрюмый, присел на корточки в темноте, у последних угольев догоревшего костра. А Фриско все так же пел и бренчал на гитаре, любезничал с Салли и подшучивал над их великолепным путешествием.

На четвертый день положение стало серьезным: в бачке оставалось совсем мало воды, а в мешках с провизией набралось муки лишь на небольшую лепешку. Но в этот вечер с устрашающей силой прозвучали раскаты грома, ослепительные молнии прорезали небо. Потом хлынул дождь; он хлестал пересохшую землю, низвергаясь сплошной стеной. В нескольких шагах уже ничего не было видно.

Динни мгновенно выставил под дождь бачок, а заодно и все котелки и тарелки, какие только нашлись. Салли и Фриско забрались в машину, потом туда залез и Динни, промокший до костей но «Джейн» оказалась ненадежной даже в качестве убежища. Дождь захлестывал внутрь и просачивался сквозь потрепанный верх. Он лил всю ночь, но Динни только ухмылялся и радовался.

— Давай, давай пуще! — кричал он, по обычаю всех старателей Кулгарди и Хэннана.

Салли и Фриско, промокшие и озябшие, скорчившись на переднем сиденье, прижались друг к другу и просидели так до рассвета. Салли пыталась вздремнуть, положив голову на плечо Фриско, а Динни мирно храпел, лежа на груде вещей, наваленной на заднем сиденье.

Поутру он разжег костер. Салли с Фриско стояли у огня, стараясь обсушиться; в это время на дороге показался грузовик, и они услышали веселый оклик:

— Все в порядке?

— Черта с два! — заорал Динни и кинулся к шоферу с расспросами.

Молодой парень окинул «Джейн» опытным глазом, заполз под нее и вылез через минуту, весь покрытый красной грязью.

— Похоже, что-то с карданом, — сказал он. — Попробую взять вас на буксир, чтобы дотащить хоть до Лейвертона.

Так он и сделал. И это было жестоким испытанием для нервов Салли — следить за грузовиком впереди и приноравливать «Джейн» к изменчивой поступи их добросердечного спасителя.

Салли испытала огромное облегчение, оставив Джейн у кузницы и условившись с помощником кузнеца, который был «отчасти и механиком», что он приведет машину в порядок.

Вся прелесть придорожного ночлега поблекла. Даже Фриско и Динни радовались ванне и удобной постели в лейвертонской гостинице. Прошло несколько дней, прежде чем «Джейн» опять готова была двинуться в путь. Но Салли неплохо провела это время, гуляя по широкому плоскогорью, откуда открывался вид на сотни миль вокруг—на привольно раскинувшиеся равнины и курчавую поросль кустарников, которые после дождя окутывались туманом и становились дымчато-лиловыми. Громадный синеватый утес, служивший ей ориентиром в пути, теперь был у нее под ногами. Глубоко в недра его зарылся рудник Ленсфилд. За ним рассыпались хижины рудничного поселка.

Фриско и Динни почти все время проводили на окрестных участках, беседуя со старыми золотоискателями. Салли слышала их разговоры о Ручье Черепов, получившем это название потому, что немало туземных черепов было омыто его струями. Когда-то, в давние времена, туземцы убили копьями лошадей у старателей, и старатели жестоко отплатили им.

Кто-то вспомнил Джимми Пьяницу, туземца, которого повезли в Леонору вскоре после того, как была построена железная дорога. Скованный по рукам и ногам, он выскочил из окна вагона и удрал—скрылся в зарослях, в еще не исследованных горах на севере. По словам Фриско, туземцы в окрестностях Лейвертона всегда были жестоки и вероломны.

Теперь не могло быть и речи о поездке в Вилуну. Дождь размыл дороги, и озеро Вайолет наверняка разлилось. Кроме того, Салли утратила доверие к «Джейн», Динни сомневался даже, не рискованно ли возвращаться на ней в Калгурли.

— Конечно, она может завязнуть в трясине, или у нее сломается ось, — весело заявил Фриско. — Но не забывай, старина, что мы поехали забавы ради. И мы все-таки повеселились за свои денежки. Во всяком случае, Салли это дело понравилось.

— Это правда, вам понравилось? — спросил Динни.

— Я ни за что на свете не отказалась бы от этой поездки, — заверила его Салли. — Так приятно было побывать на Лейвертонских холмах и проехаться по всем этим золотым краям! А ведь за этими холмами еще столько миль золотоносных земель!

— Я и сам впервые забрался так далеко, — признался Динни. — И ей-богу, охотно остался бы тут и поразведал насчет золота.

— Но это невозможно, Динни, — запротестовала Салли. — Нам с Фриско вдвоем не управиться с «Джейн».

На другое утро они пустились в обратный путь. «Джейн» летела, как птица. Повсюду среди акаций уже проросли пучки дикого шпината. То и дело через дорогу проносились стайкой похожие на ласточек черноголовые пичуги, или стая маленьких зеленых попугаев с пронзительным криком взлетала в серебристо-серой и зеленой листве, дочиста вымытой дождем. Бледно-голубые дальние холмы превращались вблизи в красную землю. На горизонте их волнистая линия прочерчивала небо, а в глубоких лощинах между ними залегала пурпурная дымка.

В нескольких милях от Леоноры дорога пошла низиной, и «Джейн» увязла в мягкой красноватой грязи. Динни хотел уж было идти в город за грузовиком, чтобы вызволить злополучную машину, но тут на дороге показался караван верблюдов. Динни попросил старшего погонщика-афганца дать ему пару самых сильных верблюдов, чтобы вытащить машину из грязи. Афганец отказался. Он пробурчал, что верблюдов можно вьючить, но не запрягать. Динни сказал, что он лучше знает: они отлично вытянут машину, как только сзади них заревет мотор. Бумажка в фунт стерлингов убедила погонщика. Перед колесами «Джейн» постелили брезент и одеяло, и когда заработал мотор, верблюды с перепугу одним рывком вытащили ее из грязи.

В Леонору и в Гвалию приехали, когда солнце уже село. Равнины были синие, как море, белые хижины рудокопов на скалах вокруг рудника розовели в отсветах закатного неба.

В городе все ликовали по случаю дождя. В гостинице, где они остановились на ночлег, Динни и Фриско рассказывали всем о том, что видели в глубинке. На утро поднялись пораньше и пустились в путь. Салли была рада возвращению домой.

— «Джейн» бежит к дому, как двухлетка, — ликовал Динни.

— Сплюньте, чтоб не сглазить, — умоляюще сказала Салли.

— Я буду петь, чтоб она не сбавила ходу, — смеялся Фриско. — Это отличный способ подбодрить лошадь, когда она вымоталась.

Но ни пение Фриско, ни сплевывание Динни не помогли: в этот день у «Джейн» девять раз лопалась шина, а миль за пять до Калгурли сломалась ось.

Это было постыдное возвращение из дальних странствий: повозка дровосека тянула их на буксире, и «Джейн» ковыляла по Хэннан-стрит еще более неуклюжая, чем всегда, и такая перемазанная, точно ее нарочно вываляли в красной грязи; все прохожие провожали ее хохотом и грубоватыми насмешками.

— Ладно уж, — со вздохом облегчения сказал Динни, вылезая из машины. — Она сделала почти все, что могла, разве только шеи нам не сломала.

— Не чересчур ли ты строг к старушке, Динни? — засмеялся Фриско. — Что ни говори, а разве плохо было немножко прокатиться по диким местам?

— Да, да! — весело воскликнула Салли, когда Эйли, Том и дети вышли и обступили ее. — Мы замечательно провели время! Только дожди слишком размыли дороги и нельзя было съездить в Вилуну. Месяца через два мы опять прокатимся на север.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал Динни.

Глава LVI

— Смэттери говорил мне, что сыщик сержант Питмен решил покончить с незаконной торговлей золотом, — сказал Тэсси, сидя с Динни, Дэлли и Фриско на веранде у Гаугов.

— И до него были такие хвастуны, — сухо заметил Фриско. — Вот Кейна и сместили, когда он стал очень уж рьяно выполнять свои обязанности.

— А все-таки кому надо сплавить кусочек-другой, те струхнули, — пробормотал Динни. — На приисках говорят, что Уолш с Питменом заставили недавно наших воротил почесать в затылке.

— Прошло то время, когда это могло меня беспокоить, — протянул Фриско. — Теперь я не собираюсь проводить бессонные ночи, раздумывая, за кем охотятся шпики.

Тэсси и Динни отлично понимали, что Фриско знает о тайных связях скупщиков золота больше, чем любой из них; но хоть он теперь и вышел из игры, а все же помалкивал об атом — так безопаснее. Фриско испытал слишком много неудач, чтобы теперь навлекать на себя гнев Большой Четверки, дав волю языку.

— Парочка ловкачей как-то сыграла скверную шутку с Пэдди Кеваном, — вспомнил Дэлли. — Они даже постарались подстроить так, чтобы Пэдди не мог позвать шпиков. Пэдди тогда часто уезжал в заросли, чтобы подцепить мешочек-другой. Ну вот, похоже, что он возвращался в город, порядком нагруженный, как вдруг его остановили посреди дороги и отняли золото. Грабители прострелили ему шины, и он застрял в зарослях. Но Пэдди запомнил их и выследил в городе. Еще до утра он выкрал свое золото обратно.

— Пэдди не одолеешь, — усмехнулся Тэсси.

— А многим хотелось бы, — с горечью сказал Фриско, — да очень уж он прочно стоит на ногах.

— Говорят, он отхватил домище в Лондоне и живет, как лорд. Женился во второй раз и…

Салли, поливавшая в теплых сумерках сад, услыхала шарканье сапог на веранде и приглушенный возглас Дэлли:

— А, черт, я и забыл!

Она догадалась, что Динни оборвал сплетню о Пэдди и новой леди Кеван. Салли не могла простить Эми ее последнего письма к Дику, не могла избавиться от мысли, что это письмо имело какое-то отношение к его смерти. Она продолжала с горечью размышлять об этом, осторожно поливая из нового шланга, которым очень гордилась, тощую герань и розовые кусты, окаймлявшие садовую дорожку. Могила Дика еще, как говорится, травой не поросла, а из Лондона уже сообщили о бракосочетании сэра Патрика Кевана и миссис Ричард Фитц-Моррис Гауг.

Динни вернул беседу в прежнее русло.

— Я слыхал, что Шарпи Эйр с Упорного на днях чуть не засыпался, — сказал он. — Шарпи вынес кусочек золота в сумке с харчем. Не так уж много вынес, но месяца четыре отсидел бы. Стоит он в душевой и думает, что дело плохо, шпики его уже дожидаются; а тут как раз входит в раздевалку его сменщик — заступать на работу. Они быстро прикинули как быть. Сменщик Шарпи взял его сумку, отдал ему свою и вышел из раздевалки, чихая и сморкаясь. Ну, видать, что простыл малый, худо себя чувствует и по зрелом размышлении решил не идти на работу. Прогулялся он в контору, помахивая сумкой, сдал наряд и отправился домой. А Шарпи предстал перед шпиками, невинный, как ягненочек. Теперь вместо четырех месяцев отсидки во Фримантле без курева и без выпивки он месяца четыре будет тратить денежки, вырученные за это золото.

— Он устроился куда лучше старины Динга — тот на днях рассказывал мне про свои беды! — посмеиваясь, сказал толстяк Тэсси.

— Пусть меня повесят, ну и в переделку же он попал! Вы слышали, мэм? — повторил Тэсси, широко улыбаясь Салли, которая подошла и села на свое место рядом с Фриско. — Уж он и плевался-то, и бранился, и шипел, когда рассказывал про это, — кругом просто стон стоял. Оказывается, какая-то шайка мошенников недавно стала мастерить на приисках пятифунтовые билеты, и у них застряла на руках целая пачка. Билеты были не так уж хороши, чтобы сбывать их в открытую. Вот эти молодчики и надумали обменять свои бумажки на золото.

Один из них прослышал, что старина Динг хочет продать немного золота, и предложил купить у него. Они условились встретиться темной ночью в глухом месте. Золото было что надо. Эти парни с деньгами посветили на него фонариком и показали Дингу свои пятерки. Он был очень рад получить хорошую цену за свое золото, забрал эти пятерки и пошел. Ну, а те парни не стали терять зря время и тут же, говорят, убрались из города.

Динг заявился со своими бумажками в банк, но кассиру не понравилось, как они выглядят. «Вы откуда их взяли?» — спрашивает. Динг ответил, что этого он не может сказать. «Очень жаль, — говорит кассир, — потому что они фальшивые».

Тэсси так громко и заразительно расхохотался, что засмеялись не только Динни и Фриско, но и Салли, хотя она и воскликнула: «Бедняга! Вот осрамился!»

— А мне рассказывал Спад Дивайн, как он с двумя приятелями чуть не засыпался, — заговорил Динни. — Молодого Баггинса застукали с кусочком золота. У него в зарослях была небольшая установка, и Спад с приятелями решили его выручить — раздобыть немного теллурида с Мулгаби, чтобы отвести подозрение, что Баггинс плавит теллурид с Большого Боулдера. Говорят, Мулгаби — единственное место на Золотой Миле, где руда точь-в-точь как боулдерская.

Ехать до Мулгаби далеко. Спад с приятелями двинулся через Кэноуну коротким путем, — они думали, что он мало кому известен. Паршивая дорога, но им не хотелось привлекать внимание к своим делишкам.

Скверная была ночь — ветер, дождь, холод. Но они шли, не останавливаясь: им надо было потолковать с ребятами из Мулгаби раньше, чем туда явятся шпики. Спад догадывался, что за молодым Багом и его компанией следят, и шпики двинутся по пятам, как только прослышат о поездке Спада.

И вот рано утром они видят, что от Курналпи скачет полицейский. У Спада был с собой полевой бинокль, он подкрутил винт и увидал, что это Мелони, участковый из Курналпи.

Спад и его ребята воображали, что они большие друзья с Мелони. Когда они бывали в Курналпи, он с ними играл в карты и пил пиво. Так что они решили рискнуть и двинулись дальше.

Мелони поравнялся с ними и спрашивает: «Какого черта вы здесь делаете?»

«Такого же, что и ты, — отвечает Спад. — Идем, куда нам надо».

«В Курналпи вам нечего делать», — говорит Мелони. Сам он направляется в Калгурли, сказал он. Его, мол, туда вызвали накануне.

Поехал он дальше, а ребята решили, что путь свободен, так можно зайти в старую хижину, которая им попалась, и вздремнуть. Развели костер, чтобы вскипятить чаю, глотнули коньяку. Только не успел котелок закипеть — вваливаются два шпика, которые следили за ними от самого Калгурли, — и Мелони с ними. Схватили они Спада и его ребят, обыскали их.

«Пошли обратно в Калгурли!» — говорят.

«Ну нет! — отвечает Спад. — Убирайтесь лучше подобру-поздорову». Ну, шпики видят, что Спад шутить не будет, и ушли, а Мелони оставили. Только сперва поглядели, заряжены ли у ребят револьверы, и вынули патроны.

Мелони подумал, что внять сумеет поладить со Спадом и с его товарищами.

«Ты тоже убирайся», — говорят они ему.

Он стал спорить.

«Шагай!» — сказал ему Спад и вложил парочку зарядов в револьвер. Тут Мелони не стал терять время. А Мик Томас говорит:

«Дай-ка мне револьвер, я всажу пулю в эту свинью, пускай вперед умнее будет».

Спад раза два пальнул в воздух, так у Мелони только пятки засверкали.

Но в Мулгаби народ был напуган, и никто не хотел давать теллурид. Спад рассказывал, что ему с товарищами не удалось раздобыть ни крошки. Они вернулись в Калгурли, зашли в бар на Призе опрокинуть по стаканчику — и на кого, по-вашему, наткнулись? На одного из шпиков, которых выгнали из хижины около Курналпи.

«Нечего старое поминать, — говорит им шпик. — Выпьем, ребята!»

«Вот это правильно?» — отвечает Спад.

Выпили они со шпиком, и Спад решил, что надо отплатить Мелони.

«Я на вас не в обиде, — говорит он. — Вы бы кое-что у нас нашли, если бы не Мелони. Он нас предупредил, что вы нагрянете, так мы успели все сплавить до вашего прихода».

Шпик живо выскочил из бара. Спад видел, как он помчался к Уолшу, который вроде как бы любовался видом на брошенном участке. Они пошептались и пошли прочь. Мелони скоро убрали из этих мест.

«Знаешь, Спад, — говорит Джим Талли, — по-моему, мы не очень-то хорошо поступили с Мелони».

«К чертям! — отвечает Спад. — А он как с нами поступил, двуличный гад? А как бы с нами эти чертовы шпики поступили, если бы нашли у нас теллурид?»

Рассказ Динни был встречен веселым смехом, как всякая хорошая шутка, которую удается сыграть над сыщиками из Комиссии по борьбе с хищениями золота. Потом Фриско сообщил еще одну новость.

— Я был сегодня в «Звезде Запада», — сказал он. — Сижу, пью — вдруг врываются Уолш с Питменом и говорят, что нашли Фреда Кэрнса. Сначала-то, когда неподалеку от Гунгари обнаружили труп белого с копьем в груди, так думали, что это Фред. Но, как видно, темнокожие подстрелили его товарища. Фред божится, что кто-то на днях стукнул его по голове, когда он работал возле своего старого участка на Празднике. Это слишком близко от дороги, чтобы такие вещи могли случаться в наши дни. Фред говорит, что там как раз проезжала машина, и молодчики, которые собирались прикончить его, удрали. Ему удалось выползти на дорогу. Какой-то грузовик вез руду на толчею, подобрал его и доставил в больницу. Фред очень плох, и Питмен прямо на стену лезет — вдруг Фред испустит дух раньше, чем его заставят заговорить.

— Иисус, Мария и святой Иосиф! — захлебнулся Тэсси. — Если Фред даст волю языку, кое-кому солоно придется… не хочу только называть имен.

Глава LVII

Рысцой примчался Тэсси и выпалил:

— Слыхали? Уолш с Питменом исчезли!

— Исчезли? — переспросил Динни. — Заблудились в зарослях или прихватили золота и удрали?

— Только не Уолш! — сказал Фриско. — Он слишком давно в этих краях, чтобы сбиться с пути. И его не подкупишь. Мне как-то пришлось в этом убедиться.

— Правильно, Фриско, — торжественно изрек Тэсси, и его совиные глаза еще больше округлились. — Похоже, что полиция в тревоге. Питмен, кажется, напал на след солидной шайки, которая занимается кражей золота. Может, он успел кое-что разузнать насчет этого у Фреда Кэрнса, прежде чем тот помер… Хотя сержант Гордон говорил мне, что шпикам не много удалось выведать у Фреда. Ну, как бы там ни было, а Уолш с Питменом на той неделе выехали на велосипедах из города, и с той поры о них ни слуху ни духу. Гордон говорит, что сыщики из Комиссии по борьбе с хищениями золота не обязаны докладывать полиции о своих действиях. Они, когда находят нужным, отчитываются перед Горной палатой, которая ими ведает. Поэтому никто не знает, куда направились Уолш с Питменом и каким делом они занимались. Полиция с ног сбилась, отыскивая их следы, и все впустую. Только и выяснилось, что Питмен с Уолшем выехали в сторону Праздника.

— Боже милостивый! — Фриско резко откинул голову, точно на него пахнуло отравленным воздухом.

— Все это неважно выглядит, — пробормотал Динни. — Как, по-твоему, Тэсси, в чем тут дело?

— Пусть меня повесят!.. — Тэсси затянулся сигаретой, напряженно раздумывая. — Ведь известно, что кое-кто из молодцов, греющих руки на золоте, грозился прикончить Питмена. Он им порядком досаждал: запугивал жен и переворачивал все в доме, когда подозревал, что где-нибудь припрятано немножко теллурида. Он мог стащить женщину с постели, даже если она только что родила и лежит беспомощная, как котенок. Случалось ему допрашивать и малышей: «Папка не приносил домой этакой желтой штуки?» Уолш — другое дело, про него никто худого не скажет; все знают, что он порядочный малый, делал свое дело без лишнего крику и заступался за людей, когда мог.

Почти три недели город был в волнении, взбудораженный слухами и сплетнями о пропавших сыщиках. Полицейские отряды с темнокожими проводниками обшарили всю местность вдоль дороги на Праздник и до самой горы Робинсон. Были обысканы все тропы и рудники между Калгурли и Биндули. Особая группа сыщиков прибыла из Перта, чтобы помочь в розысках. Полицейские на семи грузовиках выехали за город и принялись прочесывать заросли. Улицы и бары кишели шпиками, которые старались хоть что-нибудь выведать. Газеты утверждали, что тут пахнет преступлением. За каждым, кто пытался выехать из района приисков, тщательно следили.

— Им надо было послать за Калгурлой, — сказала Салли. — Ведь это она нашла Маритану.

Рудокопы и старожилы, знавшие кое-что о широко разветвленной системе незаконной торговли золотом, втихомолку обменивались меткими догадками и соображениями. Всем было известно, что на приисках есть люди, которые многое могли бы рассказать полиции, если бы пожелали. Но приисковая этика запрещала сообщать полиции что-либо о краже золота.

Однако, когда найдены были изувеченные тела сыщиков, всех охватил ужас и гнев. Позор совершенного преступления навис над Калгурли и Боулдером.

На приисках не без удовлетворения говорили, что два старых рудокопа сделали больше, чем все сыщики вместе взятые: они помогли обнаружить останки инспектора Джона Уолша и сержанта Александера Питмена.

Эти рудокопы ехали в двуколке по Боулдерскому шоссе и обсуждали случившееся. Несколько дней назад, как им говорили, машинист, водивший поезд на лесоразработки, сообщил, что в ночь после отъезда сыщиков он видел на шоссе свет автомобильных фар. Когда поезд подошел к переезду, фары погасли. «Ого, кто-то тут занимается нечистыми делами», — подумал машинист.

«Если тем, кто был в машине, надо было что-то скрыть, не попадаясь никому на глаза, — в какую бы сторону они направились?» — спрашивали себя рудокопы. И затрусили в своей двуколке по той дороге, которая показалась им наиболее вероятной. Она привела их к проселку, ведущему в Калгурли, южнее главного шоссе. Они уже собирались было отказаться от этой охоты вслепую, которой занялись совершенно случайно, но тут их внимание привлекло громкое жужжание мух в чаще. Тропа привела их к руднику на заброшенных разработках Красавицы Калгурли на участке Миллера. Огромные бронзовые и зеленые мухи тучей висели над рудником. Вокруг стояло ужасающее зловоние.

На другое утро привезли на грузовике лебедку, и два опытных рудокопа спустились в шахту. Там они нашли тела Уолша и Питмена. Обезглавленные, разрубленные на куски, полуобгоревшие, они были засунуты в мешки и сброшены в шахту. Трупы уже разложились, и вытаскивать этот страшный груз на поверхность было просто невмоготу, говорили рудокопы. На дне шахты нашли также печь для обжига руды, огнеупорный кирпич, весы для взвешивания золота и старое пальто.

В ожидании следователя и понятых эти разрубленные на куски тела были уложены на клеенке на склоне холма, поросшего голубоватым кустарником и тонкими деревцами. Было такое ясное солнечное утро, таким мирным казался этот уголок — отвал у Золотой Подковы белел в отдалении, точно вершина снеговой горы, дым из высоких труб на рудниках Золотой Мили поднимался в синее небо, — и просто не верилось, что кто-то мог совершить подобное злодеяние.

Население Калгурли и Боулдера было потрясено случившимся; всех приводила в ужас мысль, что среди них нашлись люди, способные на такое преступление. Убийство сыщиков стало почти единственной темой разговоров. И даже такой толстокожий малый, как Тэсси Риган, признавался, что у него от этого «кишки переворачивает» — не столько даже от самого убийства, сколько от чудовищного издевательства над трупами.

Прошла неделя, полиция рьяно разыскивала виновных, расследование велось во всех направлениях; всякого, кто вызывал подозрение, подвергали строжайшему допросу. Были опрошены даже наиболее видные местные жители, взят под наблюдение каждый шаг скупщиков золота, содержателей гостиниц и всех темных личностей, которые могли быть замешаны в любом грязном деле.

— Ничего, все главари шайки, занимающейся темными делишками с краденым золотом, в полной безопасности, — саркастически обронил Фриско.

— Хотела бы я знать, неужели те же мерзавцы убили и Маритану? — в раздумье промолвила Салли.

— Бога ради, к чему опять ворошить эту старую историю! — раздраженно вскричал Фриско, вскочил и вышел из комнаты.

Газеты по всей Австралии подняли шум вокруг преступления на западных приисках. «Строже наказывайте за кражу золота, и преступления прекратятся!» — кричали они. Но все знали, что за кражу золота под суд попадают главным образом рудокопы, хотя в отчете Королевской комиссии было прямо указано, что мелкие кражи, совершаемые горняками, ничто по сравнению с тем, какое количество золота уплывает с рудников, нанося серьезный ущерб доходам компаний. И все же крупным грабителям почти всегда удавалось избежать разоблачения. Жители Калгурли и Боулдера возмущались тем, что главную вину за хищение золота на приисках взваливают на рудокопов. Они были крайне взволнованы и потрясены убийствами, совершенными в их среде, но не верили, что, строже карая рудокопов, которые иной раз выносят из шахты какие-то крохи, можно обуздать заправил незаконной торговли золотом.

— Это горнорудные компании положили всему начало своей политикой «кто больше хапнет», — ворчал Динни. — Тот, кто хочет выяснить причину всех преступлений в Калгурли и в Боулдере, пусть начинает с промышленников.

Велосипеды, принадлежавшие убитым сыщикам, были найдены в зарослях, у дороги на Литл-Уонги. А в пятистах ярдах были обнаружены следы небольшой обогатительной установки. На земле вокруг виднелись пятна крови и части наспех разобранного оборудования. Участок Миллера, где были найдены тела убитых, находился всего в нескольких милях оттуда.

С этой минуты розыски людей, причастных к преступлению, пошли быстрее. Воронка и труба с шахты Тайник, найденная на месте обогатительной установки, скрытой в зарослях, были, как выяснилось, переданы Филу Трефени, бармену из отеля «Корнуолл». Один молодой рудокоп сознался, что отдал Трефени в «Корнуолле» мешок с теллуридом. Трефени был арестован, а с ним и Ивен Кларк, владелец отеля. Пятна крови в его шестицилиндровом автомобиле и найденные у него в доме остатки золотоносной руды послужили серьезными уликами против Кларка, которого признали виновным в такой же мере, как и Трефени.

Когда был арестован Билл Коултер, Тэсси сказал:

— Вот теперь они кое-чего достигнут.

Толстый, набитый спесью Коултер был известный всему городу букмекер и ростовщик, которому всегда и во всем везло; он держал скаковых лошадей, но многие давно подозревали его в незаконной торговле золотом.

На первом допросе Коултер попытался втереть очки полиции. Он разыгрывал рубаху-парня, простодушно-откровенного, но и малость себе на уме. Сперва он отрицал, что имел дело с краденым золотом, потом признался, что получал от Кларка кое-какое золотишко на пятнадцать шиллингов за унцию ниже установленной стоимости и понимал, что Трефени тоже замешан в этом деле. Но он, Коултер, хоть и принимал золото, однако никогда не имел отношения к обработке золотоносных руд. Он клялся, что ни разу в жизни не бывал на обогатительной установке. Ему, правда, случалось несколько раз охотиться с Трефени в зарослях. Им обычно удавалось подстрелить парочку кроликов, большенога или ржанку.

Динни и Тэсси так и покатились со смеху, услышав об этом. Так Коултер ездил с Трефени в заросли на охоту! Недурно! Девушка, служащая в отеле, показала, что при этих поездках один и тот же кролик по три раза служил украшением автомобиля.

Дом Коултера сгорел дотла на другой день после убийства сыщиков. Пытаясь замести следы, Коултер заявил, что у него все пропало во время пожара. Жене пришлось купить ему даже новые носовые платки.

В полиции ему не сказали, что совсем новенький носовой платок лежал в кармане запачканного кровью пальто, найденного вместе с телами убитых сыщиков в шахте на участке Миллера. Этот платок, как и многое другое, привел Коултера на скамью подсудимых. Коултер дал показания о своей связи с Кларком и Трефени и о том, как он провел день, когда, судя по предположениям, были убиты сыщики, но в его показаниях были зияющие провалы.

Динни и Фриско знали всех арестованных. Каждое утро они присутствовали на дознании, которое вел инспектор Джири. Дело привлекло к себе еще больше внимания, когда Ивен Кларк решил выдать других и дал показания в полиции.

Кларк заявил, что Трефени и Коултер занимались незаконной обработкой и сбытом золота. В зарослях к югу от Боулдера у них была обогатительная установка, и они рассказали ему, что инспектор Уолш и сержант Питмен наткнулись на них, когда они возились с рудой. Кларк сообщил, что Питмена застрелил Трефени, а Уолша — Коултер; они разрубили трупы на куски и безуспешно пытались сжечь их. Потом взяли машину Кларка и сбросили тела в шахту на участке Миллера.

— Изворотливый тип, этот Кларк, — сказал Фриско. — Англичанин, щеголь и хитрая бестия. Впрочем, отсидел уже полгода за торговлю золотом! Он из тех, кто пойдет на любую пакость, лишь бы самому выпутаться из беды. Но убивать и разрезать трупы на куски — это не по его части.

— Сгори он совсем! По-моему, Фил Трефени тоже не мог этого сделать! — возразил Тэсси. — Он ведь славный малый, этот Фил, простодушный и добрый, но тряпка. Да разве он способен на такое!

— Это верно, — согласился Динни, — Фил бывший горняк; наглотался рудничной пыли и стал разливать пиво. Золотишко-то он, видно, все-таки переплавлял вместе с Кларком и Коултером. Но когда на допросе помянули Уолша, так Фил чуть не разревелся.

— Из-за Питмена он не пролил ни слезинки, — сказал Фриско.

— Фил и не скрывал, что ему было не до Питмена, — возразил Тэсси. — Вот я и думаю, что Кларк говорит что-то не то. Сыщиков они подстрелили, можно сказать, случайно, под горячую руку, когда те подошли к плавильне. Но за дальнейшее Фил не отвечает, слово даю!

— Коултер уверяет, что он был дружен с Питменом и в неплохих отношениях с Уолшем. Он, видите ли, ничего не имел против сыщиков. Они ведь только исполняли свой долг, — с усмешкой проговорил Динни.

— Похоже, Кларк и Коултер решили, что за все должен отдуваться Трефени, — сказал Фриско.

— А тот ведет себя так, будто он готов все принять на себя, — подхватил Тэсси. — Он не отбивается, как бы следовало. Говорят, будто он взял на себя вину тех двоих, потому что он все равно стоит одной ногой в могиле: у него рудничная пыль съела все легкие, а Коултер обещал обеспечить его детей.

— Денег у Коултера достаточно, — напомнил Фриско.

— Да и виданое ли это дело, чтобы такая шишка, как Билл Коултер, у которого нахальства хватит на десятерых и денег куры не клюют, ходил под началом у мямлей вроде Кларка или Фила Трефени? — заметил Тэсси.

— Верно, Тэсси, — сказал Динни. — В полиции Кларк показал, что убийцы — Коултер и Трефени. А Коултер говорил, что показания Кларка его прямо ошарашили. Он только расхохотался, когда друзья сказали ему, что он взят под подозрение. Единственное, что его всегда заботило, — это собственная репутация.

— Единственное, что его заботило, — это побольше выплавить золота, — вставил Тэсси. — Так сказал обвинитель, и, по-моему, он прав.

— Коултер заявил, что на первом допросе в полиции он солгал «из чувства товарищества к Кларку и Трефени», — насмешливо заметил Фриско. — Ему, оказывается, было очень жаль Фила Трефени.

Динни и Тэсси зафыркали и заворчали, точно угрюмые старые псы.

Такие разговоры велись по всем приискам. Улики разбирались, оценивались и взвешивались с точки зрения местных сведений и сплетен, которые никогда не достигают слуха судей. Долгие месяцы убийство сыщиков и процесс Коултера и Трефени, представших перед уголовным судом в Перте по обвинению в преднамеренном убийстве, были главной темой разговоров, которые велись на кухнях, во дворах через забор, на верандах, на перекрестках, в кабачках и клубах, на рудниках во время обеденного перерыва. Филу Трефени очень сочувствовали. Похоже было, что он запутался, как муха в паутине, пал жертвой злосчастных обстоятельств.

Кларк вызывал презрение, гадливость, потому что стал доносчиком ради спасения своей шкуры и позарился на тысячу пятьсот фунтов, предложенные в награду за сведения, которые помогут арестовать настоящего преступника. Однако подлинным заправилой все считали Коултера. Именно он, как указывал прокурор и как думали почти все на приисках, был главою предприятия.

Трефени и Коултер были признаны виновными и приговорены к смертной казни, и тут поднялась такая волна сочувствия к Трефени, что союз горняков обратился к правительству с ходатайством заменить смертный приговор долгосрочным тюремным заключением, ибо «пусть лучше виновный понесет неполное наказание, чем невинный пострадает из-за недостаточно проверенных улик».

Ходатайства о смягчении приговора были отклонены. И тогда, перед самой развязкой этой ужасной драмы, заговорил сын Трефени. Это была печальная и трагическая история, связанная с тем, что юноша дал слово не выдавать отца.

Том знал молодого Трефени. Он работал под землей на руднике компании «Лейк-Вью энд Стар». Это был, по словам Тома, славный, прямодушный паренек. Обещание, данное отцу, поставило его в ужасное положение; но после того, как апелляция была отклонена, Джек Трефени счел своим долгом открыть то, что он знал.

Джек ждал, что Коултер под конец сознается во всем. «Я никак не думал, что он пойдет на смерть с такой ложью на устах, — сказал он. — Мой отец всегда говорил: что бы ни случилось, а я буду стоять за Коултера».

Итак, Джек Трефени сообщил о том, что рассказывал ему отец.

«Я не знал, что делать, — объяснял юноша. — Я бы против отца ни за что не пошел. А пастор Мелвил сказал, что я сам должен решать, как быть».

Газеты писали, будто Трефени слышал, как Коултер сказал юристу, мистеру Хайнзу, что все свое состояние он оставляет жене и ребенку. «Но, как я понял, вы обещали Трефени обеспечить также и его детей», — сказал мистер Хайнз. «Это Трефени выдумал», — ответил Коултер и предложил юристу выполнить его указания.

«Что ж, мистер Хайнз, — сказал потом Трефени юристу, — я все время поддерживал Била Коултера, а он под конец надул меня».

Фил Трефени дал в конце концов показание потому, что Коултер обманул его, не сдержав обещания обеспечить его детей, — так думали почти все. Заявление Трефени в основном совпадало с показаниями его сына и убедило жителей приисков, что в действительности все именно так и было.

И вот все это написано черным по белому и похоже на корявый рисунок, сделанный дрожащей, неопытной рукой, — он вскрывает всю беспомощность рисовальщика и, однако, он реален, ему веришь. После заявления Трефени, как сказал Динни, стал ясен характер его соучастников, и теперь все поняли, на ком лежит ответственность за убийство.

«Мы с Кларком были компаньонами в этом деле, — заявил Трефени полиции. — Он часто бывал там, когда я загружал руду в печь, а потом я возвращался с ним и, случалось, на другой день опять уходил, уже с Коултером. Или мы с Коултером шли и загружали руду и на другой день приходили и размельчали ее. Коултер почти всегда ходил со мной загружать руду в печь.

Мы сидели и толкли руду, и тут нас накрыли Питмен и Уолш. Коултер всегда говорил, что, если они нас найдут, нам придется убрать их. Я первый их увидел и сказал Коултеру: «Вон Питмен». А у куста стояло ружье. Коултер говорит: «Бери ружье». Я схватил его. Питмен закричал: «Не стреляй, Фил!» Он поднял руку, и тут я выстрелил. Питмен старался левой рукой вытащить револьвер из кобуры, а я бросил ружье. Я совсем не хотел никого убивать. Если бы я хотел, я бы мог убить. Оба ствола были заряжены.

Питмен двинулся на меня, и я побежал в сторону дороги. Не успел я отбежать немного, как услышал выстрел, но не остановился, пока не выбежал на дорогу. Коултер спросил меня, где патроны, я сказал, что в машине. Я видел, что Питмен ходит вокруг, но Уолша не видел. Я пошел подальше в заросли и услыхал еще два или три выстрела. Потом стало тихо. Коултер был у печей. Я подошел к нему. Он сказал, что Питмен умер, а Уолш жив, потом вытащил из кармана револьвер и куда-то пошел. Скоро раздались еще три выстрела, и Коултер крикнул мне, что покончил с Уолшем. Он хотел, чтобы я помог ему сжечь тела, но я отказался. Он сказал, что надо разрезать их на куски и сжечь, но я снова отказался, сказал, что не хочу в этом участвовать. Он смыл следы крови.

Мы приехали домой, и Коултер заставил Кларка поехать с ним. Кларк забрал мои штаны и башмаки. После Кларк сказал, что они пробовали сжечь трупы и под конец бросили их в шахту. Кларк сказал, что Коултер разрубил их на куски. Коултер всегда заставлял меня делать то, что ему было выгодно. Я говорил ему, что Питмен напал на наш след, а он говорил, что сумеет с ним расправиться. Он еще два года назад велел мне достать нож, пилу и топор и держать их под рукой, чтоб было чем искрошить шпиков, но я тогда не обратил на его слова внимания. Коултер все время хотел, чтобы я взял вину на себя. Он говорил, что у него денег много и он позаботится о моих детях… наобещал мне всего на свете — вот я и согласился».

Отвечая на заявление Трефени, Коултер сказал:

«Я никого не убивал. Бог покарает Трефени за его страшную ложь. Одному богу известна вся правда».

Его ссылки на бога никого не тронули.

Коултера и Трефени повесили. Коултер отбивался до последней минуты, а Трефени встретил свой конец с покорностью человека, которого смерть уже не страшит.

Население приисков долго не могло прийти в себя после этой трагедии. Но у нее был еще и эпилог — мрачный фарс, разыгранный Ивеном Кларком, который потребовал причитающееся ему вознаграждение. То, что это была цена крови, и то, что он сам едва не разделил судьбы своих сообщников, не помешало ему возбудить процесс против властей.

Суд отказал ему в иске на том основании, что он дал полиции требуемые сведения не из желания помочь правосудию, а по необходимости, ради спасения своей шкуры. Этот приговор доставил всем мрачное удовлетворение.

Кларк вернулся в Боулдер, но для него больше не нашлось места на приисках.

Убийство сыщиков и казнь Коултера с Трефени набросили слишком мрачную тень на торговлю краденым золотом, и Салли надеялась, что теперь этому положат конец.

Но Фриско смеялся над ее оптимизмом.

— Новых сыщиков и полицейских наняли еще целую ораву, — сказал он, — а торговля краденым золотом по-прежнему процветает вовсю.

Глава LVIII

Когда по субботам вечерами миссис Гауг и мадам Робийяр гуляли по городу, старожилы провожали их глазами и пускались в воспоминания.

Раздобрели и постарели, а все-таки выглядят моложе своих лет, — замечал Тэсси Риган Янки Ботеролу, а Чесси Мак-Клерен и Джонс Крупинка припоминали, какими живыми, веселыми были эти женщины тридцать лет назад. Ну, как не посплетничать о них обеих — о том, почему Мари так и не вышла второй раз замуж и какого черта миссис Салли связалась с этим Фриско Джо Мэрфи.

Глядя, как обе женщины, беззаботно смеясь и болтая, проходят в субботний вечер по Калгурли, соседи догадывались, что домашние дела обеих идут неплохо. Без сомнения, мадам Робийяр теперь сильно ссутулилась. Матовая кожа ее потемнела, и на лице было больше морщин, чем у миссис Гауг; зато в ее черных волосах не проглядывало ни одной серебряной нити, а миссис Гауг совсем поседела. Но старые друзья говорили, что миссис Гауг в пятьдесят лет стала даже красивее, чем прежде.

Салли эти субботние прогулки с Мари давали возможность обсудить все осложнения ее личной жизни. Дома разговор в любую минуту могло прервать появление Фриско или Динни. И вот в один из таких жарких субботних вечеров в конце года Салли, направляясь с Мари в город, рассказала ей, в какое нелепое положение попала она на днях из-за очередной ссоры между Динни и Фриско, и Мари от души посмеялась ее рассказу.

Они были в отличном настроении. Сделав закупки, вернее поглядев на витрины и купив немного фруктов и кое-какую мелочь из галантереи, они пошли в бар на Призе выпить пива, чем обычно завершались их еженедельные экскурсии. В зале, отведенном у Ады специально «для дам», наверняка можно было застать Сару-Господи Помилуй и поболтать с нею, распив кружку-другую, — это оживляло лишенную других событий прогулку. И там всегда было чему посмеяться, слушая, как Рози-Эни Плэш и Эмилия Грин сплетничают о городских происшествиях.

Все они, конечно, были в сборе и оживленно обсуждали недавние убийства, когда Салли и Мари уселись за столик у двери.

— Брат мужа знает одного из рудокопов, которые доставали трупы из шахты, — говорила миссис Грин, — так он целую неделю не мог есть мяса. Его прямо-таки выворачивало наизнанку, как только он принимался за еду.

— Если б меня так легко выворачивало, я бы каждый день напивалась, — проворчала Сара.

— Сколько раз я видела Билла Коултера, когда он заходил сюда выпить, — вставила миссис Плэш. — По виду вы никогда бы не сказали, что он может убить человека. Он всегда был веселый, хорошо одевался, играл на скачках и приказывал Аде угощать всех, точно он тут хозяин. Его постоянно встречали с одной метиской…

— Билл Коултер еще не самый главный из тех, кто греет руки на золоте.

Головы сдвинулись теснее, голоса упали до хриплого шепота: потихоньку судачили, кто из видных горожан может быть в числе Большой Четверки, которая заправляет незаконной торговлей золотом. Опасаясь, как бы кто-нибудь не подслушал их, собеседницы искоса поглядели по сторонам и тут заметили Мари и Салли.

Раздались шумные дружеские приветствия, и Ада влетела в «Дамский зал», чтобы принять заказ.

— Маме сегодня немного лучше, — сказала она, отвечая на вопрос Салли о здоровье Терезы. — Она будет рада, если вы зайдете к ней на минутку.

Тереза последнее время прихварывала, и, бывая в баре, они всегда навещали ее.

— Конечно, мы зайдем, — пообещала Салли.

Веселость Ады стала теперь несколько развязной и профессиональной; но она любила мать и искренно радовалась, когда кто-нибудь проявлял к Терезе внимание.

Дверь в коридор была открыта, и со своего места Салли и Мари могли видеть мужчин и женщин, пьющих за столиками в баре напротив.

Когда Ада пошла за пивом, Салли заметила группу мужчин, остановившуюся у входа в бар; среди них были мистер Доусет и мистер Мэллисон. Они разговаривали с двумя другими представителями горной администрации и еще каким-то важным и хорошо одетым незнакомцем. Затем послышался взрыв смеха и чьи-то громкие, резкие голоса. Салли увидела трех женщин; они шли по коридору, направляясь к мужчинам, и те с любопытством смотрели на них. Одна из женщин приостановилась и улыбнулась Мэллисону, но он отвернулся, и женщина прошла мимо. Она села за столик в баре, как раз напротив двери в коридор, где стояли мужчины.

Салли узнала ее. Это была Белл, а с нею — Берта Кувалда и Лили. У всех трех был вид жалких неудачниц — они казались карикатурами на тех здоровых, бойких, миловидных девушек, которых Салли видела однажды во время своего неосторожного посещения мадам Марсель в Кулгарди, а потом встретила у Лили в «Звезде Запада». Лили потолстела и расплылась; волосы ее были выкрашены в яркий соломенный цвет, щеки небрежно нарумянены. Берта тяжело опустилась на стул рядом — вялая, бледная, в дурно сшитом черном платье. Только Белл держалась уверенно; на ней был дешевенький готовый костюм, она была туго затянута в корсет, на жестких седых волосах, испорченных хной, — лихо заломленная набекрень зеленая фетровая шляпа. Фарфорово-голубые глаза дерзко смотрели из-под сильно накрашенных ресниц, вздернутый костлявый нос вызывающе торчал на исхудалом лице.

Мари и остальные женщины видели сценку в коридоре и теперь наблюдали за Белл, Бертой и Лили, которые уселись за отдельный столик выпить, задетые тем, что мистер Мэллисон отвернулся от них. В конце концов, всем были известны отношения, много лет связывавшие Белл и Арчи Мэллисона. Правда, Мэллисон стал теперь преуспевающим, видным дельцом, но Белл, Берта и Лили привыкли, что и к ним все относятся с известным уважением, как к чему-то неотделимому от далекой поры основания приисков.

Видно было, что Белл в бешенстве от оскорбительного поведения Арчи Мэллисона. Она упорно не сводила с него своих голубых глаз, и ее взгляд был точно кинжал, направленный ему в спину. В «Дамский зал» доносились ее гневные возгласы. Она залпом выпила рюмку коньяку, которую принесла ей Ада, и встала из-за столика.

Миссис Плэш и миссис Крэбб возбужденно захихикали, когда Белл твердым шагом вышла в коридор. Они поспешили туда же, чтобы лучше видеть, что произойдет.

— Мистер Мэллисон, — позвала Белл, — на минутку!

— А, Белл! — несколько смущенно отозвался Арчи Мэллисон. — Как вы поживаете? Вы великолепно выглядите! Каждая жилка так и играет!

— Не так уж хорошо по вашей милости, — сказала Белл. — По правде говоря, я сильно нуждаюсь. Была бы очень признательна, если бы вы вернули хоть часть денег, которые вы очень давно у меня заняли.

Доусет поспешил улизнуть, остальные собеседники Арчи Мэллисона насторожились. Но Белл не собиралась понижать голос после того, как Мэллисон так ее оскорбил.

— Ради бога, тише, Белл, — умоляюще сказал он.

— Вот как? Тише? — Голос Белл был слышен во всех концах гостиницы. — Я достаточно долго молчала, мистер Мэллисон. Вы теперь богатый человек и можете уплатить свои долги. У меня есть кое-какие расписки, и я сумею ими воспользоваться, если мне придется подать в суд.

Собеседники Арчи Мэллисона удалились, чтобы ему было легче разговаривать с этой разъяренной особой.

— Ты не сделаешь этого, Белл, — негромко сказал Мэллисон. В его приглушенном голосе звучала настойчивая мольба.

Он дотронулся до ее локтя; Белл отдернула руку.

— Нечего подмазываться ко мне и поминать, что было раньше, — сказала она. — Вы будете посылать мне по пять фунтов каждую неделю, пока не выплатите те четыреста фунтов, за которые я для вас заложила свой дом. И вы прекрасно знаете, черт побери, что вы должны мне вдвое больше.

Белл резко повернулась и пошла обратно к Берте и Лили, но миссис Плэш и миссис Грин перехватили ее на полдороге.

— Выпейте с нами, Белл, — предложила миссис Плэш. — Здорово вы его проучили!

— Вы разговаривали с ним так холодно и гордо, Белл, прямо как королева! — с восхищением заявила миссис Грин.

Белл вошла с ними в «Дамский зал» и увидела Салли и Мари.

— Да ведь это миссис Гауг и мадам Робийяр! — воскликнула она и подсела к их столику. — Слыхали, как я отделала этого негодяя?

— Конечно! — засмеялась Мари. — И он это заслужил.

В это время к столику подошли Берта я Лили.

— Еще как заслужил! — подхватила Берта тоном, не допускающим возражений.

Лили восторженно защебетала, радуясь встрече с Салли и Мари.

— Мы с вами так давно не видались! Но вы молоды и очаровательны, как всегда. А я… я стала такая толстая, не осталось ни огонька, ничего…

Да, эта сирена заметно постарела; она была уже сильно под хмельком и держалась не слишком чопорно, но ее серо-голубые глаза по-прежнему теплились ласковым светом, и прежний лукавый дух, как видно, все еще обитал в ее дородном теле.

— Ерунда, Лили! — вступилась Белл. — К Лили благоволит один из наших «стариков», — с гордостью объявила она. — Он председатель в полудюжине правлений и, говорят, настоящий сердцеед.

— Фу, и что только женщины находят в этом святоше, не понимаю, — захихикала Лили. — Не на что посмотреть, сморчок какой-то!

Она показала кончик мизинца, и все засмеялись.

— Ох, Лили! — взвизгнула миссис Плэш.

— Вот злой язык! — сказала миссис Грин.

— Всякий знает, что у меня всегда был приличный дом, — продолжала Белл. — Но дела идут плохо, миссис Гауг. Совсем не то, что в прежние времена: тогда старатель приходил ко мне с тысячами в кармане и не задумывался, сколько прокутит за ночь. А теперь парень скорее погубит какую-нибудь бедную девушку — лишь бы только не пришлось ему раскошеливаться. Подпольные лекари зарабатывают больше нашего. А старики все никуда не годятся или уж стали такие важные и почтенные, что и знать нас не хотят.

— Вроде Арчи, — вполголоса коварно заметила Лили.

— Черт с ним! — вспыхнула Белл.

— У Арчи с Белл был настоящий роман, — как всегда, медлительно и сонно сказала Берта. — Он вечно твердил, что Белл его настоящая жена, а та — только экономка. И ведь ты содержала всю его семью, когда он разорился, правда, Белл? Платила по счетам врачу, лечившему его жену, и раздобыла денег, чтобы его дочь могла закончить школу в Перте.

— Дурой была, — резко сказала Белл. — В нашем деле не до сантиментов. Потому-то я сегодня и не спустила Арчи, когда он вздумал меня не узнать.

Она схватила кружку пива, которую принесла Ада, и жадно, большими глотками выпила его. Берта сдула пену и тоже с наслаждением стала тянуть пиво.

— Мужчины все такие, — сказала она своим глубоким, печальным голосом. — Когда-то Арчи Мэллисон и вся его бражка слетались к нам, как мухи на мед. Но только ты им надоешь, и они бросят тебя как старую тряпку.

— Я не осуждаю мужчину, если он хочет стать почтенным человеком и занять положение получше, — объявила Белл. — Но это еще не значит, что надо втаптывать в грязь старых друзей. Если женщине не повезло, а у него дела хороши, тут-то он и должен поступить как порядочный, так я считаю. Только и всего. Я могу поставить мистера Мэллисона в очень щекотливое положение, если дам теперь волю языку. Можно ведь порассказать не только насчет денег, которые он мне должен. Он это отлично знает.

— О-ля-ля! — Лили звонко рассмеялась. — Мы не раз помогали ему сбывать золото, и он провернул не одну выгодную сделку. Это будет довольно неприятным сюрпризом для Арчи и для Бобби Доусета, если мы что-нибудь сболтнем!

— Помолчи, Лили, — буркнула Белл.

— Ну, мне пора, — неохотно сказала Берта. — Я обещала одному парню приготовить ему на завтра чистую рубашку.

И она заковыляла из комнаты, переваливаясь, как утка, в своем порыжелом черном платье.

— Бедняга Берта, — вздохнула Белл, понурив голову. — Она больше не работает. Стала прачкой в Боулдере. Только по субботам приходит сюда выпить с нами.

— А как Нина? — спросила Салли.

— Умерла, — ответила Белл.

— Придавило ее, как ребята говорят, — пояснила Лили. — Самым тяжким грузом на Золотой Миле.

Салли удивилась про себя, как это Белл и Лили избежали той же кары… да и избежали ли? Белл перевела разговор в более безопасное русло.

— В нашей игре тоже может здорово повезти, как во всякой другой, — оживленно сказала она. — И нам с Лили иной раз везло — не в одном, так в другом… Да, вы слышали, на старых россыпях в Курналпи опять лихорадка! Чук Дин добыл на одном участке шестьсот унций!

Белл сообщила это с таким торжеством, словно это она нашла золото.

— Вот болтают, что Калгурли создан горной промышленностью и только ею и держится. А по-моему, пока в наших краях есть россыпи, нам нечего бояться нового кризиса.

— А я верю в горные акции, — вздохнула Лили.

— У нее большущая пачка, — засмеялась Белл. — Старик Бэнни дает ей иной раз дельный совет и парочку-другую акций.

— О да. «Ты должен дать мне несколько акций этого рудника, мой старикан, это принесет тебе счастье», — с ужимкой проворковала она.

Угостив, в свою очередь, всех пивом, Салли и Мари извинились, что покидают компанию, и прошли к Терезе. У нее был домик в глубине двора. Тереза говорила, что чувствует себя здесь куда уютнее, чем в номере гостиницы, где хотела поместить ее Ада. Салли чуть не расплакалась, увидев свою старую приятельницу: Тереза была совершенно изнурена страданиями и все же находила в себе силы шутить насчет рака, который «гложет ее нутро».

— Рожать куда легче, милочка, — прохрипела Тереза. — Наверно, дети доставались мне слишком легко, раз на мою долю выпали эти адские мучения.

— Нет, нет, Тереза! — горестно воскликнула Салли. — Вы не заслужили таких страданий.

— Ну-ну, милая, — прошептала Тереза. — Не принимайте это так близко к сердцу. Скоро все кончится, и я не собираюсь жаловаться. Я прожила хорошую жизнь со своим стариком и с детишками. Может, я была страшной грешницей и это мне кара за грехи, как говорит отец Флин. Но в моей жизни было столько радостей — все, каких мне только хотелось. Так о чем же тужить?

— Ну, этот пастор говорит то, что ему положено, — мягко возразила Мари. — А мы-то знаем, какая вы всегда были хорошая, миссис Моллой. На приисках все любят и уважают вас.

— Правда? — Тереза, казалось, была удивлена: неужели люди в самом деле хорошо думают о ней?

— Ну еще бы! — горячо воскликнула Салли.

— Подумать только! — обрадованно сказала Тереза; в ее страдальческих глазах засветилась улыбка. — Вы, пожалуй, совсем меня захвалите.

Они поцеловали ее и ушли. Им было грустно, что такие тяжкие страдания выпали на долю этой сильной духом женщины с горячим сердцем, так великодушно помогавшей другим переносить беды и несчастья.

Им пришлось пробыть у Терезы всего несколько минут, и Салли почувствовала себя виноватой, что потратила столько времени на болтовню и выпивку с Белл, Бертой и Лили.

Когда они с Мари, возвращаясь домой, переходили Боулдерское шоссе, мимо промчался большой черный автомобиль, обдав их пылью и щебнем.

— Боже мой! Ты видела? — спросила Мари.

— Нет, — равнодушно ответила Салли.

— Пэдди Кеван, — задыхаясь от волнения, сказала Мари. — И с ним женщина. Кажется, Эми.

Глава LIX

Салли открыла дверь и застыла от неожиданности при виде элегантно одетой молодой женщины, стоявшей на пороге.

Услышав громкий стук дверного молотка, она удивилась — только чужой мог поднять такой грохот. Жители приисков обычно стучали в дверь костяшками пальцев и окликали: «Есть кто дома?» В дверях стояла Эми — она очаровательно улыбалась и всем своим видом выражала живейшую радость.

Не ожидая приглашения, она скользнула мимо Салли в гостиную; от нее исходил аромат тонких духов.

— Ах, миссис Салли! — воскликнула она. — Как я по вас соскучилась! Как я рада, что вижу вас снова! Вы должны выслушать меня. Вы должны позволить мне рассказать…

Все в Салли кричало: «Уходи! Я не хочу тебя видеть! Не хочу говорить с тобой!» — но она не могла вымолвить ни слова.

Эми опустилась на стул и, вскинув голову в модной черной шляпке, задорно сидевшей на ее золотистых волосах, завитых мелкими локонами, посмотрела на Салли. Она инстинктивно старалась произвести на Салли впечатление, понравиться ей. Эми знала, что все еще молода и хороша, хотя лицо ее несколько осунулось и утратило былую живость. Какая-то неудовлетворенность и грусть таились в выражении ее губ и глаз. Эми искала сочувствия Салли, хотела, чтобы Салли поняла, что с ней происходит; она принялась объяснять, почему ей тоскливо и одиноко.

Но молчание Салли и ее холодный взгляд обескуражили Эми. Она резким движением стянула перчатки — унизанные кольцами пальцы беспокойно затеребили платочек. На мгновение она вдруг превратилась в смущенную и растерянную девочку, стоящую перед строгим судьей. Но почти тотчас Салли снова увидела перед собой очаровательную и самоуверенную леди Кеван, которая старалась завоевать ее симпатию, чтобы вернее добиться своего в предстоящем поединке.

— Я не надеюсь, что вы простите меня, миссис Гауг, — сказала Эми. Она старалась казаться удрученной горем, но голос ее прозвучал неуверенно и неискренне. — Я сама не могу себе простить. Не знаю, как могла я поступить так… испугаться трудностей, которые мы переживали тогда, и бросить Дика и Билли. Должно быть, я была просто не в своем уме. Да, конечно, я была не в своем уме!

Она умолкла, но Салли ни словом не помогла ей.

— Я любила Дика. Ах, вы же знаете, что я его любила. Я больше никого никогда не любила, и теперь я понимаю, как я была глупа, что разбила наше счастье. Меня просто совесть заела, и все эти годы я так тосковала по Билли. У меня было все, чего только я могла пожелать, но веселой светской жизни недостаточно для счастья, не правда ли? Последнее время я так хандрила, прямо не находила себе места. Пэдди не знал, что со мной делать. О, разумеется, он меня обожает. Он просто удивительный. Готов для меня на все. Но меня ничто не радует.

Эми было очень жаль себя. На ресницах у нее блеснули слезы. Но Салли не верилось, что Эми несчастна и страдает. Скорее всего это только проявление безмерного эгоизма, который требует новой пищи, а кстати и отпущения грехов. Салли видела, что Эми хочет сыграть на тех дружеских отношениях, которые связывали их когда-то, но что ей нужно? Просто успокоить свою совесть или она добивается еще чего-то?

Салли начинала догадываться, чего хочет Эми, но оставалась холодна и сурова. Если Эми задумала завладеть Биллом, пусть не рассчитывает на ее помощь! Дик стал жертвой Эми, но с его сыном ничего подобного не случится, если только она сможет этому помешать, сказала себе Салли.

А Эми делала вид, что глубоко взволнована своей новой ролью и пробудившимися материнскими чувствами.

— Все эти годы я тосковала по Билли, мне так хотелось, чтобы он был со мной, — говорила она. — Вы ведь знаете, миссис Гауг, каково материнскому сердцу. Конечно, я понимаю, что была плохой матерью. Но теперь мне ничего на свете не надо, кроме Билли. Без него мне нет счастья.

В душе у Салли нарастала глухая ярость. Она не верила ни одному слову. За лепетом Эми скрыты другие побуждения. Это о своем счастье говорит она все время — не о счастье Билли, не о том, что будет лучше для мальчика.

— Пэдди страшно мил, — продолжала Эми, совершенно забыв, что неприлично хвалить Пэдди Кевана в разговоре с матерью Дика. — Ему очень хочется, чтобы Билли был со мной, он пошлет его в одну из лучших английских школ и потом в университет, — словом, сделает для него все, как для собственного сына. Вы ведь знаете, что у нас нет детей. С нами живут Пэт и Пэм, дочери покойной леди Кеван, — милые девочки, я их обеих очень люблю. И они в восторге, что у них будет брат. Вот зачем я сюда приехала. Вот почему я хочу, чтобы вы поняли…

— Ясно, — сказала Салли. Ей было ясно только одно: Эми хочет снова заполучить Билли, потому что ей неприятно чувствовать свою вину и хочется избавиться от ощущения внутренней пустоты.

— Где он? На кого он похож? — жадно спрашивала Эми. — Я до смерти хочу его видеть. Маленьким, я помню, он был довольно несносный — беспокойный, вспыльчивый. Он был больше похож на меня, чем на Дика. Но теперь мне все равно, какой бы он ни был. Мы скоро привыкнем друг к другу, и я сделаю все на свете, лишь бы он полюбил меня. Со мной он будет весело проводить время, у него будет все самое лучшее, что только можно купить за деньги… Наверное, он сейчас в школе? Он скоро придет домой?

— Билли не живет у меня, — сделав над собой усилие, отвечала Салли. — После смерти Дика я была больна, Том взял Билли к себе. С тех пор он живет с Томом и Эйли.

По-видимому, это известие не понравилось Эми.

— И Том, верно, рассказывал Билли обо мне? — спросила она.

— Мальчики в школе рассказали ему, что его мать сбежала с Пэдди Кеваном, — ответила Салли.

Эми передернула плечами, как бы желая сказать, что нечего обращать внимание на то, что болтают дети.

— Я хочу сегодня же повидаться с Билли. Как вы думаете, может быть, мне послать записку Тому, что я приеду?

— Не спрашивайте меня, — сказала Салли. — Я и пальцем не шевельну, чтобы свести вас с Биллом.

— Вы против того, чтобы я взяла Билли? — воскликнула Эми. — Вы не хотите, чтобы я увезла его, миссис Гауг? Но вы должны понять мои чувства. В конце концов, это мой ребенок и…

— Билли уже почти тринадцать лет, и он совсем не такой ребенок, как вам кажется, — отвечала Салли. — Я полагаю, он сам решит, что ему делать. Во всяком случае, я уверена, что Том предоставит ему решать самому.

— Но ведь я мать! — жалобно воскликнула Эми. — Имею же я какое-то право…

— Не говорите мне ни о каких ваших правах на сына Дика, — сказала Салли.

Уверенность и самодовольство Эми разом исчезли. Она приготовилась к неприятному разговору с матерью Дика, к обвинениям, упрекам, быть может, даже к оскорблениям. Но она не сомневалась, что, говоря о Дике и взывая к сочувствию Салли, сумеет преодолеть ее враждебность. Однако Салли слушала ее совершенно безучастно, с каменным лицом. Эми пришлось убедиться, что миссис Салли не обманешь громкими фразами — она видит в ней чужого человека, который посягает на то, что ему не принадлежит. Салли винит ее в смерти Дика и считает, что ей нельзя доверить собственного сына.

Эми почувствовала себя разоблаченной, и ей стало неловко. Какое невыносимое положение, с этим же невозможно мириться. Она нетерпеливо поежилась — ей пришла в голову утешительная мысль: она богата, у нее положение в обществе. Пусть миссис Гауг и не пробует отнять у нее Билли, сказала она себе. Она твердо решила вновь заполучить сына в полную собственность. Так же твердо, как когда-то решила выйти замуж за Дика и завладеть всем, чего ей захочется в жизни.

Эми поднялась, шелестя жестким шелком платья.

— До свиданья, миссис Гауг, — сказала она с преувеличенным достоинством. — Я надеялась, что вы не будете так суровы.

С возмущенным видом она быстро направилась к калитке. Шофер в белых перчатках подскочил, поспешно распахнул перед нею дверцу сверкающего автомобиля Пэдди Кевана, и машина тотчас плавно понеслась к Боулдеру. Салли хотелось бы предупредить Эйли о посещении Эми; впрочем, она была уверена, что Том и Эйли сами сумеют справиться с этим.

Эми помнила улицу, где жили Том и Эйли, хотя вдоль ее, вплотную друг к другу, выстроилось теперь еще много точь-в-точь таких же домишек. Эти длинные, протянувшиеся по плоской красной равнине улицы, застроенные тесными, убогими жилищами, были с детства знакомы ей. Эми с отвращением смотрела на них, на садики возле домов, на пожухшие, пыльные плети дикого винограда, свисающие с узких веранд, на коз, роющихся в отбросах, сваленных в придорожную канаву, на зловонные уборные, вытянувшиеся в ряд позади домов. Она знала, каково в этих домах летом, в жару и духоту, когда нещадно палит солнце и то и дело налетают вихри, принося ядовитые газы с рудников и поднимая в воздух клубы красной пыли.

«Господи, как я счастлива, что вырвалась из этой дыры!» — воскликнула про себя Эми, окончательно утверждаясь в своем намерении забрать отсюда Билли.

Нечего и пытаться разжалобить Тома разговорами о скуке и материнской тоске, решила она. Нужно выставить на первый план те преимущества, которые получит Билли, уехав с нею: ведь для него же важно закончить образование за границей, поступить в Оксфорд или Кэмбридж. Том не может не считаться с тем, что мальчика ждет блестящая карьера, если он не упустит открывающуюся ему возможность.

Нет, уверяла себя Эми, она не жалеет о том, что сделала. Разумеется, печально, что Дик принял их разрыв так близко к сердцу и что он умер. Но нелепо со стороны миссис Гауг винить ее в смерти Дика. Она была вовсе не так уж необходима Дику, как, по-видимому, думает его мать. И она вовсе не хотела бросать свое дитя — только ради того же Дика и оставила здесь Билли: ведь он был всецело поглощен ребенком. Однако это вовсе не значит, что она такая уж бессердечная и что ее не мучила разлука с Билли. Но просто смешно было бы тащить его с собой в Лондон.

А теперь ей нужен кто-то, кого можно любить и баловать, кто будет ей благодарен за все, что она может для него сделать. Ей нужен кто-то, с кем она будет связана узами симпатии и взаимопонимания, — это вознаградит ее за то, что ей приходится терпеть от Пэдди, который действует ей на нервы и доводит ее иногда чуть не до исступления. Правда, на его преданность и сейчас можно положиться, но подчас он бывает невыносимо гадок и изводит ее своей ревностью, стоит ей на кого-нибудь ласково посмотреть. Билли заполнит пустоту, придаст ее жизни новую прелесть и новый интерес.

Воспитание Билли, его занятия спортом, его карьера — все это будет так увлекательно! Конечно, это захватит ее целиком. Они будут вместе строить планы на будущее. Она постарается стать самой снисходительной матерью на свете, и Билли будет обожать ее. Они с сыном будут товарищами, друзьями и ни в чем не будут друг другу мешать. Она подружится со всеми его приятелями. Конечно, Пэт и Пэм начнут вмешиваться и, чего доброго, захотят командовать Билли. Но мать, разумеется, всегда будет у него на первом месте.

Впрочем, совсем ни к чему, чтобы Билли называл ее матерью. Это будет только вызывать неприятные воспоминания.

Лучше придумать какое-нибудь забавное имя. Пэт и Пэм с первой же встречи стали звать ее Эми, хотя Пэдди считал такое обращение непочтительным. Он настаивал, чтобы они называли ее мамой. Эми приняла их сторону и так и осталась для них просто Эми — кроме тех случаев, когда они разговаривали о ней с отчимом. Быть может, Билли будет звать ее Эмэ? По-французски это значит любимая. Да, так, пожалуй, лучше всего, думала Эми, подъезжая к домику Тома. Какая это будет волнующая минута — встретить сына, уже школьника! Все думают, что мать его забыла, а она, наоборот, решила совсем забрать его к себе, как бы неодобрительно ни относилась к этому миссис Гауг и сколько бы ни возражал Том.

Эми дала себе слово поставить на своем и завоевать сына, точно это был юноша, в которого она без памяти влюблена. Не может быть, чтобы ей это не удалось. Пленила же она стольких мужчин! Не может быть, чтобы собственный сын не поддался на ее уловки. Разве что он слишком глуп и его ничем не проймешь. Нет, Эми никак не могла допустить, чтобы ее сын оказался глупым. Когда он был еще малышом, в нем чувствовалось какое-то своенравное обаяние. У него глаза Дика, те же повадки и черты, и Эми надеялась, что Билли вырастет стройным, изящным молодым человеком. Он обещал быть если не красивым, то уж, во всяком случае, привлекательным.

Эйли рассказала Салли, что произошло, когда леди Кеван явилась к ним в тот же день к вечеру.

— Том как раз только что вернулся домой и уселся в кресле на веранде немножко отдохнуть. Он чувствовал себя страшно разбитым все эти дни. — О чем бы Эйли ни говорила, у нее всегда прорывалась тревога за Тома. — Я так беспокоюсь за него, мама, с тех пор как он получил «черный билет». Его работа не считается тяжелой, но, как видно, человеку на поверхности работать не легче, чем под землей.

Ну вот, сидит Том на веранде и видит, что в калитку входит шофер, в форме и в белых перчатках. Поднялся на веранду и спрашивает: «Здесь живет мистер Том Гауг?» — «Здесь», — говорит Том.

Через минуту появилась и сама Эми — бежит по дорожке, протягивает Тому руку:

«Ах, Том, я так рада тебя видеть».

Но Том не заметил ее руки.

«Как мне благодарить тебя! — засуетилась Эми. — Твоя мама сказала мне, что вы с Эйли заботились о Билли. Вы очень добры, я до того вам благодарна. Не смотри на меня так, Том. Ты не знаешь, что я выстрадала. Как я была несчастна. Я не виню тебя за то, что ты не можешь меня простить. Я сама не могу простить себе…»

— Она и мне это сказала, — заметила Салли.

— Понятно, она захотела увидеть Билли. Он колол дрова на дворе. Том позвал его, и Билли вошел в гостиную, как был: растрепанный и, признаться, грязноватый. Он еще не успел почиститься перед чаем.

«Это твоя мать, Билли», — сказал Том.

Эми кинулась к Билли и заключила его в объятия.

«О мой дорогой, — говорила она и, как видно, была страшно взволнована, — мой дорогой, дорогой мальчик!» — и все обнимала и целовала его.

— Мне жаль, что Том не подготовил его хоть немножко, — продолжала Эйли. — Это было слишком для Билли — очень уж большое потрясение, я хочу сказать. Он весь побелел. На него просто страшно было смотреть, мама, — так он разволновался. А потом лицо у него сделалось какое-то странное, жесткое — как будто он сразу стал старше на несколько лет. Видно, он уже решил, что он ей скажет.

«Вы леди Кеван?» — спрашивает он.

«Ну конечно, Билли, — говорит Эми. — Теперь меня так зовут, но…»

«Моя мать была миссис Ричард Гауг, — говорит Билли. — А вас я не знаю. И знать не хочу!» — И вышел из комнаты.

Эми залилась слезами.

«Что вы сделали с моим ребенком? — обратилась она к Тому. — Что вы ему наговорили?»

Я вышла взглянуть на Билли; он лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Знаешь, мама, он был в ярости, просто вне себя.

«Зачем она вернулась, Эйли? — спросил он. — Для чего только она вернулась? Чтобы все опять стали болтать? Ребята в школе зовут меня «ничей сын». Они говорят…»

Мне пришлось долго успокаивать его, я старалась объяснить ему, в чем дело.

«Ты никогда не был «ничьим сыном». Билли, — сказала я. — Ты же знаешь, как Том и твой отец были привязаны друг к другу. Том любит тебя так же, как любил Дика. По-моему, он любит Дафну и маленьких Дика и Лала не больше, чем тебя. А бабушка, да ведь ты же просто свет ее очей».

«Ах, Эйли, — говорит бедный малый, — ты не знаешь, как я люблю Тома. Он лучше всех на свете, а ты для меня настоящая мать — не то, что она».

«Будь с нею помягче, Билли», — сказала я.

«Помягче? — повторил он. — Я совсем не хочу ее видеть. Ведь когда я в первый раз услыхал… Теперь мне уже не так паршиво, я, знаешь, Эйли, даже как-то забыл про это. Но для чего она лезет к нам снова? Не желаю, чтобы она приходила и дурачила меня. Ребята называют ее «девка Пэдди Кевана». Я знаю. Тому не до того, чтоб заниматься этим Кеваном, но я слышал, что про Пэдди рассказывали Динни и Сэм Маллет. И она связалась с такой грязной свиньей. Я ее ненавижу. Не хочу с ней дела иметь, вот и все!»

— Молодец, Билли, я этого от него и ждала, — сказала Салли. — Но он еще ребенок. Может случиться, что Эми уговорит его.

— Мы никогда не толковали с ним про Эми, — сказала Эйли, — никогда ни словом не пробовали восстановить его против матери. Раз, когда Билли был еще совсем малышом, он пришел к Тому и спросил, правда ли, что его мать сбежала с Пэдди Кеваном. Том ответил только: «Да, Билли, но это не наше дело. Не важно, что делают другие. Важно, что мы сами делаем. Твоей матери не нравилось на приисках, и она хотела жить в другом месте. Вот как все было».

— Как видно. Билли знал больше, чем мы думали, и размышлял над этим, — сказала Салли.

— Том говорит, что Эми хочет забрать Билли с собой, послать его в английскую школу, а потом в университет, — продолжала Эйли. — Том считает, что Билли должен отчетливо уяснить себе, что Эми хочет для него сделать. Том поговорил с Билли и взял с него слово, что он выслушает Эми. Мы не хотим, чтобы Билли когда-нибудь упрекнул нас, что мы стали ему поперек дороги. А вдруг он почувствует, что может принять предложение Эми и поехать с ней в Лондон? Билли согласился встретиться с ней, но поставил свои условия: он не хочет идти к ней в гостиницу, не желает встречаться с Пэдди Кеваном, так что в воскресенье утром она поедет с ним кататься.

— Уж Эми постарается использовать эту прогулку наилучшим образом, — проворчала Салли.

— Билли обещал мне вести себя образцово, — сказала Эйли, — быть таким же милым и вежливым, как с Мари или с миссис Поттер. «Помни, Билли, — сказала я ему, — если ты будешь грубить, Эми подумает, что это мы с Томом виноваты. Что мы тебя плохо воспитали».

«Какая чепуха! — отвечал наш милый мальчишка. — Кто бы мог меня воспитать лучше?»

Билли поцеловал меня и сказал: «Не бойся, Эйли, я тебя не подведу». И знаешь, мама, мне даже стало как-то жаль Эми.

— Хотела бы я знать наверное, что Билли не поддастся на ее уговоры, — хмуро сказала Салли.

— Я думаю, не поддастся, — уверенно сказала Эйли, но это не успокоило Салли. — Мы любим Билли ничуть не меньше своих ребят. Как и наши ребята, он научился ненавидеть все плохое и несправедливое, И он на все смотрит глазами рабочих. Это Эми не понравится. Том говорит, что хотя Билли еще совсем мальчишка, а очень любит поговорить с ним о серьезных вещах и всегда задает ему разные вопросы.

— Может, ты и права, — сказала Салли. — Но это большой соблазн для мальчугана, а Эми будет лезть из кожи вон, чтобы отвоевать его у нас. Станет говорить, какая она одинокая и несчастная, скажет, что она тогда была молода и глупа и что «каждый может ошибиться», и как чудесно будут они проводить время, если Билли позволит ей делать для него все, чего бы она хотела… Ну и разные там слова — «к чему все деньги на свете, если нельзя разделить их с тем, кто тебе всех ближе и роднее…».

— Да, я знаю, трудно будет осуждать Билла, если он не устоит перед Эми. Но я верю, что он устоит, — упорствовала Эйли.

Глава LX

Билли пришел рассказать Салли об этой поездке с матерью.

— Она сама вела машину, — сказал он. — Иногда и мне давала баранку, и знаешь, бабушка, до чего же хороша у нее машина! Летит, как птица. Не то что у Динни — старая трясучка. По дороге в Кулгарди мы делали семьдесят миль в час. Леди Кеван только смеялась, но я немножко струхнул.

Салли отметила про себя, что Билли не называет Эми матерью.

— Она… она сказала, что хотела бы подарить мне маленький двухместный автомобиль, и спросила, какая марка мне больше всего нравится. Потом она говорила, что во время каникул мы будем с ней вдвоем путешествовать на машине — поездим по Франции, Италии, Испании. Тут я понял, чего она добивается. И мне пришлось признаться, что я знаю от Тома про ее желание забрать меня отсюда. Я ей прямо сказал, что это не выйдет. Я хочу поступить в Горное училище и стать инженером.

— Я рада этому. Билли, — сказала Салли.

— Потом она понесла какую-то околесицу, — смущенно продолжал Билли, словно его все еще озадачивало такое поведение Эми. — Стала объяснять, почему она оставила папу, каким ударом была для нее его смерть и как ей всегда хотелось, чтоб я был с ней. А вы с Томом не отдавали меня. Ох, бабушка, до чего это было нехорошо — как она плакала и просила, чтоб я простил ее и пожалел и дал бы ей загладить прошлое.

— Могу себе представить, — сказала Салли.

— Жалко было ее все-таки, — продолжал Билли. — Я вспомнил, бабушка, что Эйли просила меня быть помягче и что я сам должен разобраться во всем, и сказал: «Если вы и вправду хотите опять стать моей матерью, перестаньте быть леди Кеван, переезжайте сюда, и мы будем жить вместе на приисках. Скоро я начну сам зарабатывать и смогу позаботиться о вас, даже если нам и трудно придется и у нас не будет автомобиля».

— Неужели ты так сказал, Билли? — Салли расцвела в улыбке. — Неужели ты в самом деле так сказал?

Билли кивнул.

— Но тут она вдруг страшно рассердилась, — продолжал он все с тем же озадаченным видом. — Она сказала: «Кто вбил тебе это в голову? Уж, конечно, Том или твоя бабушка! Не будь смешным, мой мальчик. Они настроили тебя против сэра Патрика. А ведь он самый добрый и великодушный человек на свете. Конечно, он выбился в люди из низов и не очень воспитан и всякое такое… и кое-кто из здешних не может простить ему, что он разбогател и занял такое видное положение в финансовом мире. Но он с радостью заменит тебе отца и даст тебе все, что должен иметь мальчик твоих лет».

«Чтоб эта грязная свинья заменила мне отца!» — вот что я ей ответил, бабушка. Я уж тут забыл и про вежливость и про все на свете. Выложил ей все, что думаю про Пэдди Кевана и про всех таких, как он, и сказал, что когда-нибудь с ними расправятся, как с уголовниками, потому что они и есть уголовники. Я не приму от него ни гроша и вообще не желаю иметь с ним ничего общего, сказал я.

«О, да ты стал совсем красный, как я посмотрю, — сказала она и как-то странно засмеялась. — Это, конечно, дело рук твоего дядюшки. Мне следовало этого ожидать. Том Гауг всегда был этаким шутом гороховым в семье».

Тут, бабушка, я заставил ее остановить машину и вылез. «Не смейте так говорить со мной про дядю Тома, — сказал я. — Сэм Маллет говорит, что Том Гауг один из самых лучших и самых честных людей на свете. Такие, как он, рождаются раз в сто лет». — И я пошел домой прямо через заросли.

Сердце Салли наполнилось гордостью за внука. Ее привело в восторг, что он так прекрасно выдержал это испытание и сам нашел правильное решение — предложил матери заботиться о ней, если она уйдет от Пэдди Кевана, и потом без колебаний оборвал разговор.

— Конечно, она звала меня, — сказал Билли. — Но я не вернулся. Ох, черт, до чего же я устал, бабушка, пока добрался домой. Я вышел из машины у рудника на кулгардийской дороге, пришлось идти зарослями добрых тридцать миль. Том с Эйли думали, что леди Кеван похитила меня. Поглядела бы ты, какой у них был вид, когда я вошел. Ну прямо как в театре!

Билли расплылся в радостной улыбке и громко расхохотался.

— Но, по-моему, я должен был оставить ее и пойти домой пешком, чтоб она поняла. Ведь верно, бабушка?

— Я думаю, верно. Билли, — ответила Салли. — Если все мальчики и девочки будут так отстаивать то, что они считают правильным, все, о чем мечтает и ради чего работает Том, осуществится.

— Так оно и будет, бабушка, — горячо сказал Билли. — Когда рабочие будут сами владеть и управлять рудниками, все прибыли пойдут на выполнение больших планов по орошению и постройке новых предприятий. Тогда будут у нас и клубы, и спортивные площадки, и новый бассейн для плавания. Мы с дядей Томом все обдумали. Какая сейчас людям польза от золота? Миллионы тратятся на то, чтобы добыть его из земли, а потом оно опять идет под землю — в сейфы американских банков. Уж если пользоваться золотом, так мы сумеем получше им распорядиться. Ленин говорил, что когда-нибудь из золота будут делать уборные, — это мне дядя Том сказал. Ну как, бабушка, хотела бы ты иметь золотую уборную?

— С меня хватит и хорошей канализации, — рассмеялась Салли.

Билли вскочил на велосипед, и лицо его засветилось озорной улыбкой.

— Вот верно! — крикнул он. — Уж об этом я позабочусь!

Он обогнул угол дома и помчался по дорожке к калитке. Салли слышала, как он насвистывал, катя по шоссе. Это звучало, как радостная, ликующая птичья песня, и в сердце Салли она пробудила ответную радость.

Глава LXI

— И что только будет с этим городом, понять невозможно, — проворчал Дэлли.

Теперь многие частенько говорили так, да Салли и сама так думала, но когда Дэлли плохо отзывался о ее городе и ее земляках, этого она не могла стерпеть.

— Что это на вас нашло? — спросила она. — Голова болит с похмелья?

— Да не без этого, хозяюшка, — признался Дэлли.

Фриско расхохотался, а Динни насмешливо одобрил Дэлли:

— Не поддавайся, Дэлл, не вешай носа.

Дэлли сидел на ступеньках веранды, обхватив руками колени; глаза его слезились, худое лицо было мертвенно бледно, длинные усы свисали еще более уныло, чем всегда. Был Новый год, и Дэлли пировал всю ночь напролет. Фриско и Динни сидели в креслах — каждый в «своем» — и поджидали соседей и старых приятелей, которые всегда забегали вечерком поздравить с Новым годом. Тэсси уже уселся в кресло Морриса, прогнувшееся под его тяжестью; его парадные брюки чуть не лопались на огромном животе, багровое потное лицо сияло.

Салли расставила на буфете в гостиной тарелки с печеньем и сэндвичами и несколько бутылок пива и вина; для детей был приготовлен лимонад и малиновая вода. Салли отнюдь не собиралась спускать Дэлли его брюзжанье. Он ведь никогда и пальцем не шевельнул, чтобы поддержать добрую славу города, и с его стороны нахальство — охать по поводу недавних событий. Она и сама удручена ими, но что касается Дэлли, то он-то ворчит по другим причинам, кому же это не ясно.

— Ну, конечно, — говорил Дэлли, — с тех пор, как моего старого дружка Шэка засудили по этому собачьему закону, меня тоска заела.

— Шэк уже раз двести попадал под суд по пьяному делу, верно? — жестко спросила Салли.

— Вы уж больно строги к нему, хозяюшка, — с огорчением в голосе сказал Дэлли. — Развозить дрова нынче не такое веселое занятие, да и собирать по дворам пустые бутылки тоже невесело. Шэку здорово доставалось, и его мало-помалу совсем скрутило. Когда он хлебнет с горя да вспомнит, что и старой его кляче жрать нечего, так он и идет в полицию: привык, что там поесть дают. Шэк уверяет, что теперь этот старый одер сам стал доносить на него. Провалиться мне на этом месте, но как только старый — так его распротак — появится где-нибудь со своей тележкой — полиция тут как тут, Шэка хватают и сажают в кутузку.

— Он на днях поведал мне о горестных своих злоключениях, — засмеялся Фриско. — В последний раз, когда его зацапали в кабачке, он, кажется, даже напиться не успел. «Жаркий был денек, Фриско, — рассказывал он мне. — Весь день я работал на самом солнцепеке и до смерти захотел пить; зашел в кабачок и только собрался промочить горло, как полицейский тут же меня сцапал. И заперли, как птичку в клетку».

— Уж очень он ловко уговаривал судью отпустить его, — с довольным смешком вставил Динни. — «Есть за мной грех, ваша честь, — сказал Шэк, — но грязи я не люблю. Не засаживайте меня. Я знаю каждую муху в калгурлийской тюрьме, а они там кишмя кишат». Шэк сказал, что тамошний надзиратель отличный игрок в крикет — каждый день практикуется на тюремном дворе и составляет команду из заключенных. Говорит, что им полезно поупражняться. Но он хотел, чтобы Шэк катал за него шары, а на взгляд Шэка, это уж чересчур каторжная работа.

— А помнишь, как судья однажды отпустил его и только предупреждение сделал? — смеясь проговорил Тэсси. — В тот вечер Шэк нализался, как свинья. Его забрали за то, что он поднял скандал на Хэннан-стрит и «в пьяном виде нарушал общественную тишину».

— Мы оба там были, — припомнил Дэлли, — да только я успел удрать, пока фараоны возились с Шэком. Потом уж я зашел в суд, хотел замолвить за него словечко, да ничего не вышло. Фараоны так расписали все, что по лицу судьи уже видно было — закатает он Шэка на шесть месяцев с принудиловкой. Он очень долго распространялся насчет того, что это, дескать, позор — который уж раз предстает этот человек перед судом!

«Что вы можете сказать в свое оправдание?» — спрашивает он наконец Шэка.

«Да что ж, ваша честь? — отвечает Шэк. — Если вы меня засадите в тюрьму — пропасть жизней загубите».

«Как это понять?»

«У моей старой клячи бывают спазмы, и, кроме меня, некому о ней позаботиться», — говорит Шэк.

«И это все?»

«Потом еще моя собака».

«Собака?»

«Она помрет, если ее не кормить. А она только что ощенилась. Четверо щенят. Это уже шесть загубленных жизней».

«Еще что?»

«И еще моя кошка, ваша милость. Вот уже семь жизней».

«Это все?»

«Она только что окотилась. Пять котят. Это уже двенадцать жизней. Так что, говорю я, пропасть жизней вы загубите, ваша честь, засадив меня за решетку».

«Ну, так и быть, — говорит этот старый судейский крючок. — На этот раз я отпущу вас, но делаю вам последнее предупреждение».

Компания лениво рассмеялась. После нескольких стаканчиков Тэсси, Динни и Фриско размякли и молча с удовольствием курили, перебирая в уме всякие истории. Дэлли все не переставал брюзжать.

— Эти фараоны хватают всякого, кто малость выпил, разгоняют народ, не успеет он собраться поиграть в ту-ап, запугивают горняков, чтобы они, упаси господи, не вынесли из забоя крупицы золота… Эдак скоро на приисках и жить не захочется.

— Давно пора взяться за ум, чтобы воздух стал почище, — заявила Салли; она сидела без рукоделья, положив руки на колени: ведь это был праздничный день. — Ту-ап и выпивка губят много хороших ребят. Да еще эта пакость — краденое золото. А после убийства Уолша и Питмена про Калгурли и подавно пошла дурная слава. Порядочным людям даже совестно признаваться, что они живут здесь.

— Ваша правда, мэм, — заявил Фриско. Не то, чтобы он сам так думал, но ему, как всегда, хотелось показать, что он во всем согласен с Салли.

— В наше время все было по-другому, — посетовал Динни. — Может, наш брат, первые старатели, и грубоватый народ и иной раз откалывали невесть что, но у них были свои законы чести, и они умели поддержать в лагерях порядок. Разве хоть один горняк, хоть один старатель мог бы дойти до такого? Подумать только — разрубить людей на куски и побросать в шахту!

— Пока промышленники не завладели приисками, тут и не слыхали ни о каких злодействах и насилиях, — поддержал Тэсси убежденным тоном бывалого старателя. — Мошенники и бандиты появились тут вместе с рудниками, уж это верно. Когда кругом много денег и они легко достаются — жди беды. И виноваты не только те, кто утащит немножко золота или налетит на управляющего и отберет портфель с деньгами — заработной платой рабочих. Может, махинации с акциями, спекуляции и маклерство — это только накипь, но они разъедают горную промышленность, от них повсюду пошло взяточничество и продажность, и сколько уже из-за этого погибло хороших людей! Был тут инспектор, старый сухарь, но вроде как бы порядочный человек, но и у него под конец начались судороги в руке.

— Как это так? — спросила Салли.

Круглая добродушная физиономия Тэсси расплылась в улыбке.

— А вот так, — сквозь смех проговорил он и, сложив пальцы горсточкой, завел руку за спину и помахал ею там. — Доходы слева, ясное дело!

Салли и Фриско дружно расхохотались.

— Когда Джордж Брукмен ездил в девяносто пятом году в Лондон, — захлебываясь от смеха, продолжал Тэсси, очень довольный, что ему удалось позабавить миссис Салли, — он сказал, что Хэннанские прииски тянутся на шестнадцать миль в длину и на четыре в ширину, включают в себя триста разных рудников и среди них нет ни одного дутого, — за это он может поручиться.

— Еще сколько дутых-то! — сказал Динни.

— Неважно, — вмешался Фриско. — Зато, как выяснилось, Большой Боулдер, Айвенго и Лейк-Вью стали давать столько золота, что Брукмену и не снилось. Когда вокруг Золотой Мили поднялся бум, подземные золотые мили были еще недостаточно разведаны, вот что я вам скажу. Площадь Золотой Мили определяли, исходя из наземных границ боулдерской группы рудников. Но ведь на одном Большом Боулдере за тридцать лет проложено двадцать четыре мили штреков, гезенков и квершлагов, а это только один из дюжины рудников, где подземные разработки тянутся на многие мили.

— Площадь западных приисков, то есть золотоносной земли, не считая подземных разработок, доходит до нескольких сотен миль, — сухо сказал Динни. — И за последние тридцать лет эти прииски принесли миллионные прибыли.

— И очень мало что из этих миллионов осталось в нашей стране, — с горечью сказала Салли.

— Дело ясное, — продолжал Динни. — Все золото попадает в руки компаний и биржевых спекулянтов, они душат экономику приисков. Они безжалостно выжимают богатства из рудников, не дают рабочим жить по-человечески, калечат их душу, а не только тело, и теперь уже и среди рабочих есть такие, которые только и думают: вот бы разбогатеть и стать такими же важными шишками, как хозяева.

— А эти важные шишки задают тон. Вы видите, какой они подают пример — губят на рудниках тысячи людей, лишь бы сохранить свои прибыли. Чего уж тут удивляться, если шишки помельче в драке из-за денег пристукнули парочку хозяйских сыщиков! Вот откуда у нас сейчас на приисках столько мерзости. Борьба за существование, борьба за богатство и власть становится все ожесточеннее.

— Верно говоришь, Динни!

Том вошел с черного хода. Он поцеловал мать и сел с ней рядом.

— С Новым годом, мама, — сказал он. — Эйли с ребятами сейчас придут. Они зашли за Мари.

— Я вот про что толкую, Том, — пояснил Динни, — если уж горная промышленность не может обойтись без помощи правительства — без того, стало быть, чтобы не выкачивать денег из рабочего кармана, — почему бы тогда правительству не взять рудники в свои руки и не управлять ими на пользу стране и народу? Пора покончить с тем, что владельцы рудников загребают себе все прибыли.

— Неверное это дело — вкладывать деньги в рудники, — вмешался Фриско.

— Как и во многое другое, — отозвался Том, — и в здравоохранение и в разработку природных богатств страны. Но когда народ сам будет владеть рудниками и разрабатывать их, мы избежим многих потерь, и не только рудники — все народное хозяйство страны будет развиваться по-иному.

— При условии, что золото не упадет в цене, — продолжал спорить Фриско.

— Да какое это имеет значение? — вспыхнула Салли. — Какой вообще нам прок от всего этого золота, что мы добываем из земли? Его посылают в Америку и там снова прячут под землю!

— Металл — материальная основа цивилизации, — сказал Фриско.

— Тем больше оснований, — заметил Том, — укрепить эту основу цивилизации, взяв в свои руки добычу металлов, чтобы их можно было использовать в интересах всего народа.

— Золото!.. — презрительно фыркнул Динни. — Придет время, когда оно не будет нам нужно. Не будем мы добывать золото из земли, чтоб опять хоронить его в сейфах банков. Не дадим классу хозяев это оружие, чтобы они хозяйничали в мире. Ну, что для рабочего золото? Если вдуматься, так это же сплошная нелепость. Почему золото должно быть мерилом всех ценностей? Есть его нельзя, от него ни зимой тепла, ни летом прохлады. И все-таки при нынешней системе его можно обменивать на то, что действительно нужно человеку: на пищу, одежду, кров — на все, от чего зависит здоровье людей и их удобства.

— Вот именно, — продолжал Том, развивая свою мысль так же последовательно и упорно, как изучал он законы экономики и принципы организации пролетариата. — Но нужно исходить из того, что есть. Пока золото все еще остается мерилом меновой стоимости.

— Англия отходит от золотого стандарта, — перебил его Фриско. — Бьюсь об заклад, что за ней последуют и многие другие страны.

— Австралия только что отправила в Соединенные Штаты золота в слитках и монетах на миллион фунтов стерлингов, — сказал Том. — Золото — все еще товар, а Австралия — страна, где его добывают. Мы будем продавать золото, пока Америка будет его покупать.

— А теперь горные компании вопят, чтобы правительство помогло им сократить расходы по добыче золота и дало денег на постройку обогатительных фабрик, на которых они собираются применить новый способ флотации маслом, — проворчал Динни.

— И требуют себе премий за разработку низкосортных руд, — ввернул Тэсси. — И почему только правительство не возьмет рудники в свои руки?

— Я бы тоже хотел это знать, Тэсси, — сказал Том.

— Да, если бы они получили премии, дела бы оживились на Золотой Миле, — весело заявил Фриско.

— Для жуликов, которые давно уже заправляют нашим городом, — огрызнулся Динни.

Тут у калитки появилась Эйли с детьми, а следом за ними в сад вошли Мари и Билли. Дети взбежали на веранду радостно, звонко крича:

— С Новым годом, бабушка!

— С Новым годом, Динни!

— С Новым годом, Фриско!

Голоса Эйли и Мари присоединились к шумному хору поздравлений. Билли подошел к Салли и присел подле нее на корточки; она улыбнулась ему. Билли знал, что бабушке захочется, чтобы он побыл с ней в этот первый день нового года. Скоро пришли с новогодним визитом соседи и старинные приятели Динни: Сэм Маллет и миссис Маллет, Эли Нанкэрроу с женой и детьми, Джонс Крупинка и Тэсси Риган. А за ними появились Даница и Тони с двумя детьми и Перти Моллой с женой и сыновьями. Вскоре весь дом наполнился ребячьим криком, взрывами смеха, веселой Дружеской болтовней. Это была встреча жителей приисков, добрых друзей. Их объединяли общие надежды и общие опасения, и они чувствовали себя здесь, как дома, приятно и просто.

Глава LXII

Когда все разошлись, Салли пошла проводить Мари до калитки и потом еще долго стояла и думала о чудесной дружбе, которая помогла им обеим переносить многие тяжкие испытания в жизни.

Закат догорал, небо бледнело, но горизонт еще алел. Золотистые блики играли на красной земле и грудах булыжника, насыпанных возле выбоин вдоль шоссе. Сумерки сгущались между домами и, поднимаясь все выше, окутывали тесно сбившиеся в кучу высокие здания Калгурли.

И Салли подумала, что широкая пыльная дорога, протянувшаяся отсюда к Боулдеру, похожа на пройденный ею долгий жизненный путь.

Ей вспомнились Лал, Дик и Моррис, и сердце ее сжалось. Если бы Лал мог встретиться сегодня со старыми друзьями и соседями! Если бы Дик мог увидеть, каким растет Билли! Как бы он гордился своим мальчиком! Как был бы благодарен Эйли и Тому за все, что они сделали для Билли! А Моррис… Бедный Моррис! Он многого ждал от жизни и так мало получил. Его всегда преследовали неудачи. Как было бы чудесно, если бы сбылась его мечта вернуться на родину и примириться с семьей. Моррис был бы так доволен, он бы снова поверил в себя.

Как странно, что его всегда так терзала мысль о потерянных акциях Большого Боулдера! Салли вспомнила, как за день или два до смерти он опять заговорил о них. Казалось, он был убежден, что, не потеряй он этих акций, вся судьба его сложилась бы иначе: он был бы так же богат, как большинство первых акционеров, хотя, возможно, и продал бы эти акции, когда курс стал падать и все думали, что месторождения Большого Боулдера выработаны до конца.

Конечно, она была неосторожна, но все же не могла чувствовать себя виновной в том, что Моррис потерял бумажник и акции в тот вечер, когда она приехала к нему в Хэннан. Порой Салли приходило на ум, что их мог украсть Пэдди Кеван. Он был тогда мальчишкой и любил прихватить, что плохо лежит. Но в то время у них не было оснований подозревать его. А теперь — не все ли равно? В конце концов Моррис кое-что извлек из своей неудачи. Все, что было в нем хорошего, проявилось в полной мере лишь тогда, когда он решил взяться за дело и перекупить похоронное бюро. И, конечно, она никогда не уважала его больше и не любила нежнее, чем в те дни.

Нет, Салли не жалела о годах, которые провела на приисках. Здесь родились ее сыновья. И какая мать могла бы больше гордиться своими сыновьями?

Ее тревожило здоровье Тома. Но скоро лето, и все они поедут отдыхать на побережье — и Том, и Эйли с детьми, и она с Билли. Это придумал Дэн, и Салли так хотелось повидать его. Они поедут на южное побережье, раскинут лагерь на берегу того залива, где когда-то Салли с сестрами училась плавать и помогала отцу вытягивать к ужину сеть, полную рыбы. Салли казалось, что она уже видит шелковистую голубовато-зеленую гладь залива, вдыхает терпкий запах горящего хвороста, которым потянет от лагерного костра. Ребята смогут всласть поплескаться там, где помельче, а Том с Дэном будут ездить к Мысу Натуралиста, когда им захочется поплавать в прибой или провести денек на рыбной ловле вместе с местными жителями. Там у скал водится такая крупная рыба.

Уже сколько лет Том обещал Дэну устроить всем такой праздник, но на этот раз Дэн пригрозил, что если они не явятся в Ворринап до конца месяца, то он приедет на своем грузовике и увезет всю семью силой.

Салли жалела, что не сможет захватить с собой своих стариков. Динни будет очень огорчен, что ему придется остаться. Но она опасалась, что Тому не понравится, если она пригласит Фриско поехать с ними. Значит, она сможет уехать лишь при условии, что Динни останется дома и позаботится о Фриско. И Динни понимал это.

Конечно, Фриско чужой им, и Салли чувствовала, что Том и Динни в какой-то мере разочаровались в ней, когда она отвела Фриско уголок в своем доме и в своем сердце. Они ничего не забыли и ничего не простили ему. Салли и сама не одобряла своей страсти к Фриско — и все же эта страсть жила в ее сердце, властная и безрассудная, озаряющая все вокруг своим сияньем, словно вот этот закат… И Салли ничуть не раскаивалась; ее радовало, что они с Фриско проведут вместе остаток своих дней.

Ради нее Динни и Фриско соблюдали перемирие. Им, пионерам приисков, не так уж трудно было бы поддерживать добрые отношения, но Динни никогда не относился к Фриско как к товарищу, такому же старателю, как он, Салли слышала, как он говорил Тому:

— Ненавижу этого Фриско за его бахвальство. Но, конечно, одного у него нельзя отнять — хоть и ослеп, а не унывает, хорошо держится.

Весь день шахты не работали, но теперь в окнах белых заводских и конторских зданий замигали огни. Вышки копров и высокие прокопченные трубы резкими черными силуэтами торчали в зеленоватом вечернем небе. Из самой высокой трубы извергался ядовитый дым, отравляя воздух привычной едкой вонью. Вдруг тишину нарушил грохот заработавшей толчеи. Жадный торопливый стук ее гигантских пестов, как всегда, вызвал в Салли страх и раздражение.

Ее угнетало сознание огромной, чуть ли не всемогущей силы, скрытой во всем этом сложном механизме горной промышленности, которая, словно траншеями, изрезала горный кряж выработками своих рудников. В душе у Салли закипала ненависть к рудникам. Это из-за них прорыли в недрах гор лабиринт золотых миль; это они были виновны в трагической судьбе целой армии измученных, обреченных людей, которые каждое утро потоком вливаются в их ненасытную утробу.

Неправда, говорила себе Салли, что «пьянство и незаконная торговля золотом» лежат в основе всех преступлений, совершающихся в Калгурли и Боулдере, как об этом твердят газеты и иностранцы. За спекулянтами краденым золотом стоят, по словам Динни, те, что борются за богатство и власть, и в этой борьбе компании, владеющие рудниками, проявляют величайшую неразборчивость в средствах — они не только выжимают прибыли из добычи золота и биржевых спекуляций, но в своей алчности жертвуют сотнями жизней ради прибылей. Вот в чем корень всех преступлений: здесь, на этом горном кряже, — цитадель тех сил, которые властвуют над жизнями людей.

Но Салли вспомнились те, кто приходил сегодня с новогодними поздравлениями, — молодежь и старики, собравшиеся, чтобы посмеяться и потолковать о своих делах и о делах своих друзей и товарищей: всех этих людей отличает несокрушимая крепость духа и исключительное добросердечие по отношению друг к другу.

На душе у нее стало немного легче. Вот сегодня у нее собрались самые обыкновенные люди, рядовые труженики приисков: в них не заметно ни малейших признаков того морального разложения или преступных наклонностей, о которых так много толкуют. Все они прекрасные люди, каких и везде можно встретить, — добрые, великодушные и независимые. И пусть никто не думает, что этих людей интересует только выпивка да азартные игры. Нет, эти мужчины и женщины думают и говорят о серьезных вещах, они знают, что им необходимо организованно бороться со злом, порожденным политической и экономической несправедливостью.

И сегодня они в этом так же твердо убеждены, как и в те дни, когда Динни и его товарищи защищали свое право на разработку россыпного золота и когда горняки начали борьбу за профсоюзное движение. Благодаря их борьбе условия труда на рудниках несколько улучшились и пострадавшие от болезней и несчастных случаев получили хоть какое-то возмещение за свои увечья.

Надо сделать еще очень много, гораздо больше, чем сделано до сих пор, для того чтобы горная промышленность служила интересам самих горняков, способствовала росту благосостояния жителей приисков — тех, на чьи плечи легла вся тяжесть создания этих городов и кто спас их от развала в дни безумного ажиотажа и опустошающих кризисов.

Хорошо Фриско говорить, что она кудахчет и суетится, как рассерженная наседка, когда кто-нибудь начнет бранить Калгурли или Боулдер или их обитателей. А разве она может иначе? Это близкие ей люди. Это ее города. Разве не на ее глазах они возникали во времена золотой лихорадки, страдали от недостатка воды, от губительных пылевых ураганов, росли и достигли успеха и едва не погибли в тисках экономического кризиса? И разве она не мать рудокопа? Разве интересы рудокопов и их жен не ее интересы? Разве может она не разделять взглядов рабочих, не возмущаться жестокой эксплуатацией трудящегося люда — ведь она так долго была свидетельницей их борьбы.

На шоссе со стороны Калгурли в клубах пыли появилась кучка людей; это были кочевники.

Они брели медленно, уныло — впереди трое или четверо мужчин, за ними несколько женщин с детьми, позади плелись собаки. Немного поодаль следовал полицейский верхом на большой серой лошади.

Темнокожие, одетые, точно пугала, в лохмотья с чужого плеча, остановились, решив, как видно, переговорить о чем-то с полицейским. Мужчины поджидали у обочины, пока он поравняется с ними.

— Если вы еще будете болтаться тут вокруг кабаков, я вас засажу — всю шайку! — заорал полицейский. — Сказано вам, чтобы не смели больше попрошайничать в городе. Убирайтесь, не то худо будет.

Мужчины вполголоса посовещались и двинулись дальше. Салли увидела их угрюмые лица, когда они проходили мимо. Женщины тащились следом. Но какое-то оборванное существо опустилось в пыль на краю дороги и так и осталось там, словно узел тряпья.

Полицейский подъехал и прикрикнул. Существо не шевельнулось. Он спешился и пнул этот узел ногой.

— Ну, ну, уноси отсюда свои кости, — сказал он и грубо выругался. — Нечего прикидываться, все вы тут хворые.

Старуха подняла голову. Лицо ее было угрюмо и словно окаменело. Она с усилием поднялась на ноги и стояла перед полицейским, молчаливая и полная достоинства. Салли узнала ее. Угрюмое достоинство, с каким держала себя эта старуха, отличало ее от всех Других женщин-кочевниц, облаченных в такие же грязные лохмотья, носивших такие же старые, обтрепанные мужские шляпы.

«Да ведь это Калгурла!» — воскликнула про себя Салли и бросилась через дорогу.

— Вы не имеете права выгонять ее из города, — крикнула она полицейскому. — Она здешняя. Это же Калгурла. Я возьму ее к себе и присмотрю за ней.

— Я выполняю приказ, мэм, — решительно заявил полицейский. — Сейчас вышло такое распоряжение. Туземцам запрещено подходить к городу Калгурли ближе чем на пять миль. Они тут до черта всем надоели: попрошайничают всюду, тащат что ни попало, — жалоб не оберешься.

— Боже правый! — воскликнула Салли. — А мы-то! Мы ведь все у них отняли!

— Это не мое дело. — Полицейский был совсем молодой; он лишь недавно прибыл на прииски и всячески старался проявить свое рвение. — Мое дело гнать этих темнокожих из города, раз я вижу, что они нарушают правила. Вот это я и делаю, как могу.

Он мотнул головой в сторону Калгурлы:

— А ну давай, двигайся, что ли!

Калгурла подобрала свою длинную палку и медленно, с трудом побрела прочь.

— Стыд и позор! — бушевала Салли. — Мы отняли у них все. Разорили их водоемы и места для охоты. Загнали их в глубь страны, чтобы они умирали там с голоду. Еще несколько лет назад пастор Коллик всегда устраивал на рождество угощение — к нему, бывало, съезжались туземцы со всей округи, а теперь этого и в помине нет. Что делаем мы для них теперь? Правительство кое-где выдает им какой-то несчастный паек: горсть муки, сахару и чаю, иной раз обрезок мяса, — да этим и собаку не накормишь!

— Ничего я этого не знаю, — защищался полицейский. — Я вот знаю одно — мне надо выполнять приказ, а в приказе сказано…

— А ну вас к черту с вашим приказом! — в ярости крикнула Салли и пошла за Калгурлой.

Она позвала Калгурлу, позвала ее несколько раз подряд, но Калгурла не остановилась и не обернулась.

Салли знала, что новые правила, запрещающие кочевникам находиться в городе, введены главным образом для того, чтобы темнокожие не бродили вокруг гостиниц и кабачков и не напивались допьяна. Теперь закон запрещал продавать им спиртное или угощать их. Но старатели-пионеры знали, как любят темнокожие сладкое, кружащее голову вино, и, празднуя удачную находку и сами подвыпив, нередко передавали бутылку-другую какому-нибудь туземцу, спрятавшемуся в умывалке или за штабелем дров во дворе кабачка.

Люди, помнившие, чем они были обязаны проводникам-кочевникам в давнюю пору, относились к темнокожим с большим сочувствием. Наперечет зная тропы, колодцы и родники, кочевники спасли немало жизней. И ведь не кто, как они, не раз приводили старателей к золотым россыпям, вокруг которых возникали потом цветущие города. А теперь туземцы скитались по стране, голодные, обездоленные, потому что их водоемы высохли и дичь стала редкостью. И ветераны приисков, знавшие, что несколько глотков спиртного могут «возвеселить душу», не отказывали своему темнокожему собрату в этом утешении в его тяжкой судьбе.

— Раз уж темнокожие попали под этот собачий закон, — говорил Динни — так надо хоть чем-то вознаградить их.

По мнению большинства, следовало бы возвратить кочевникам какую-то часть территории, где они когда-то охотились, чтобы остатки местных племен могли спокойно доживать свой век в привычных для них условиях. Но на золотоносных землях, растянувшихся на многие сотни миль, не осталось такого уголка, где кочевники могли бы быть полными хозяевами. Чему же тут удивляться, если они стремились хоть на несколько часов потопить в этом новом для них напитке белых сознание собственного падения и обрести хотя бы видимость веселья и бодрости? Но это колдовское зелье неизменно доводило их до драк и пьяных ссор.

Вот чем было вызвано это постановление, и до сих пор оно соблюдалось не слишком строго. Но сейчас зрелище жалких остатков древнего народа, изгоняемого из окрестностей Маританы, где он жил с незапамятных времен, и обрекаемого на вымирание, пробудило в Салли жгучий стыд и возмущение.

Калгурла прошла еще немного неспешным, размеренным шагом кочевницы, потом остановилась на придорожном бугре, обернулась к полицейскому и в громком крике дала волю своей ярости.

Слов ее Салли не поняла. Калгурла изрыгала поток туземных ругательств и проклятий. Она то взмахивала своим посохом в направлении города, то потрясала им в сторону темнеющего горного хребта, ощетинившегося копрами, заводскими трубами и наземными постройками боулдерских рудников.

Казалось, она гонит прочь гнарлу, злого духа. Салли уже видела это однажды, много лет назад, на дороге к Лейк-Дарлоту.

Быть может, она и теперь пытается сделать это, спрашивала себя Салли. Быть может, Калгурла старается отразить натиск злых сил, одолевших ее народ? Быть может, ее заклинания обладают таинственной силой и она хочет навлечь смерть на белого человека и погибель на его рудники и заводы?

Салли чувствовала, что она способна вместе с Калгурлой проклинать рудники и их владельцев. Во что превратили они эту страну, которую она привыкла считать своей родиной, так же как и родиной Калгурлы! Но тут же она подумала, что есть иной путь, кроме пути Калгурлы, что можно по-иному бороться со злом, от которого страдают кочевники, — со всесильными магнатами горной промышленности.

Века общественного развития отделяли ее от Калгурлы. Как это говорил Том? «Заставьте горную промышленность служить интересам народа, и нам больше не на что будет жаловаться».

Горестный и свирепый, зловещий крик Калгурлы оборвался пронзительным воплем, полным вызова и презрения: «Ку-у! У-у! У-у!» Он кружил над головой, словно крик птицы, и растаял в сумерках. Точно сухое дерево, одичавшее и омертвевшее, чернела Калгурла на фоне закатного неба.

В ГОРНИЛЕ НОВОГО ВЕКА

«Золотые мили» — второй том трилогии о золотых приисках, которая принадлежит перу выдающейся австралийской писательницы Катарины Сусанны Причард (1883–1969). Романы «Девяностые годы» (1946), «Золотые мили» (1948) и «Крылатые семена» (1950) — произведения социально-исторического жанра, хроника трех поколений семьи золотоискателей и горняков, срез австралийской истории конца XIX — первой половины XX века.

К работе над «Золотыми милями» Причард приступила в апреле 1945-го, вскоре после того, как рукопись первого тома — романа «Девяностые годы» — была отправлена издателю. Шла к концу вторая мировая война. Еще лились потоки крови и гитлеровские палачи свирепствовали с удвоенной злобой и жестокостью. Но Советская Армия неумолимо приближалась к Берлину. И подлинным патриотам Австралии отрадно было сознавать, что и австралийцев и советских людей объединяла высокая цель сокрушенья кровавого режима фашистской диктатуры.

И в течение войны и после наступления мира Причард, которая в 1943 году вошла в состав ЦК Компартии Австралии, — на переднем крае общественной борьбы. Антифашистское движение, кампания солидарности с Советским Союзом, ожесточенные бои с буржуазно-империалистической реакцией, перешедшей в наступление в конце 40-х годов, — ко всему этому она имела непосредственное отношение, откликаясь на зов долга и сердца, и литература не существовала для нее отдельно от борьбы за демократию, социализм, мир. Как достигнуть расцвета австралийской национальной культуры, прежде всего демократических ее элементов, чтобы трудящиеся могли полноценно удовлетворять свои духовные потребности и осуществлять свои творческие потенции, что необходимо для того, чтобы литература превратилась в животворную силу, сплачивающую людей в борьбе за социальный прогресс? Отвечая на эти вопросы в речи, произнесенной в октябре 1943 года в Доме Маркса — штаб-квартире компартии в Сиднее, Причард выдвигала два основных условия: с одной стороны, коренное изменение характера институтов, от которых зависит процветание искусств и эстетическое воспитание, с другой — тесная связь между писателем и народом. Писатель должен «смотреть в лицо реальным фактам», показывая истинный облик капиталистического общества. И открывать «путь в лучезарное будущее, в котором каждый мужчина и каждая женщина, каждый новый ребенок получат возможность жить полнокровно и счастливо, не зная страха нищеты и болезней, вызванных ею, страха войны и ее ужасающей жестокости».[14] Причард явилась одним из инициаторов издания прогрессивного литературного журнала «Острэлиен нью райтинг» (1943–1946) и была причастна к целому ряду других начинаний, направленных на демократизацию австралийской культуры. Но наибольшим ее вкладом в новую литературу стала трилогия.

Как всегда, Катарина Сусанна Причард черпала материал из первоисточника, погружаясь в тот пласт действительности, который намеревалась отобразить. Первые заготовки для трилогии были сделаны еще в 1930 году, когда вновь нашли золото в штате Западная Австралия, где она жила, в Ларкинвиле, и Причард вместе с мужем заболела «золотой лихорадкой». «Ларкинвиль, — вспоминала она, — вызвал почти такой же ажиотаж, как открытия золота, сделанные в Австралии в конце прошлого века. И я трясла грохот по утрам, а вечерами у нашего костра собирались ветераны приисков, шахтеры и старатели, и рассказывали разные истории о золотой горячке в Кулгарди и Калгурли, о том, как в «бурные девяностые» люди то богатели, то оставались без гроша.

Все это страшно увлекало меня. Каждый вечер передо мной разворачивались сцены будущей трилогии. Я исписала тогда горы бумаги заметками, но большая часть из них хранилась впрок, пока мне не удалось пожить на приисках — познакомиться со всеми сторонами жизни рудокопов. Так я поступала всякий раз перед тем, как начать работу над очередным томом: жила в шахтерских домах в Боулдере и Калгурли. Все мои друзья были шахтеры, старатели и члены их семей. Ежедневно в четыре часа пополудни я заходила за моей Салли и мы шли в отель «Федеральный» близ шахты Риворд на прииске Маритана — посидеть в дамском зале бара. Там Салли встречалась со своими приятельницами… и любо-дорого было послушать, когда они принимались вспоминать былое и перемывать косточки местным знаменитостям. Иногда воспоминания лились столь шумным потоком, что бармен прикрикивал: «Эй, потише там, в дамском зале!».[15]

Причард бывала и в городах «главной угольной провинции» Австралии — Ньюкасле и Сесноке, и там вникала в шахтерское житье-бытье, выслушивая жалобы на устаревшее оборудование, подгнившие крепи, вглядываясь в лица со следами многолетней усталости и разрушенного здоровья. Живя в Сиднее в период работы над трилогией, она читала главы и отрывки друзьям — лидеру федерации горняков, женщине, чье детство прошло среди шахт Запада, выверяла технические детали шахтерского труда, словечки профессионального жаргона. Весной 1946 года ей пришлось срочно выехать в Западную Австралию — вырывать из когтей банка-кредитора свой заложенный дом в Гринмаунте. Это ей удалось, и она бесконечно радовалась возвращению в старый деревянный дом, окруженный садом, где прошли самые счастливые годы ее жизни, встрече с любимыми книгами, картинами. А главное — здесь, на Западе, жили герои трилогии — шахтеры и шахтерские жены, которых можно было засыпать вопросами, в библиотеках хранились книги и документы по истории западноавстралийской золотопромышленности, и работа над «Золотыми милями» спорилась.

Название родилось сразу. Ведь действие романа сосредоточено на Золотой миле — фантастически богатом золотом отрезке земли, что протянулся между городами Боулдером и Калгурли. Да и весь золотоносный район — это многие и многие мили подземных выработок.

В первой книге трилогии семья Гаугов и люди, с которыми их свели прииски, переживают бурные деньки «золотой лихорадки», вспыхнувшей в 1890-е годы в Западной Австралии, в суровом краю древних гор и безводных равнин, поросших неприхотливым кустарником, где до вторжения белых обитали лишь племена кочевников-аборигенов.

В «Золотых милях» повествование возобновляется накануне первой мировой войны, когда старательская эпопея уже позади — с изнурительными походами, быстрой сменой улыбок и гримас фортуны, стихийной демократией старательской вольницы. Выросла золотопромышленность: на смену орудиям одиночек — кайлу и грохоту, просеивавшему золотой песок, пришли бур и рудодробилка, палаточные лагеря превратились в горняцкие города и поселки, а старатели, так и не ухватившие жар-птицу богатства, надели шахтерские комбинезоны, вливаясь в один из внушительных отрядов австралийского пролетариата.

Гауги — уже приисковые старожилы, и хотя у мужа Салли Морриса, утратившего надежду разбогатеть и восстановить свое прежнее социальное положение, есть маленькое «дело» — похоронная контора, они все больше пролетаризируются и по роду занятий и по образу жизни, отдаляясь от «хорошего общества» и сближаясь с трудовым людом. Под землей работает Том Гауг, навальщиком и забойщиком, а потом и старший сын Салли — Дик. Не раз счастье и благополучие семьи рушатся под железной пятой капитала.

Спускаясь в забой вместе с Томом Гаугом (в одной из глав описан его обычный рабочий день — от наспех проглоченного завтрака и поездки в трамвае, заполненном угрюмой толпой, до окончания смены), нельзя не подивиться, с каким доскональным знанием показан тяжелый, изматывающий, опасный, кабальный труд горняков, особенности горняцких профессий и тонкости трудовых взаимоотношений. Коварству и бесчеловечности потогонной системы, которая систематически подвергает жизнь рабочего смертельному риску и побуждает его заработка ради пренебрегать интересами напарника или сменщика, противостоят выдержка и спайка шахтеров. Настоящие герои, они изо дня в день побеждают страх, подбадривают друг Друга крепкой шуткой, с беспримерной самоотверженностью спасают товарищей.

Расслоение старательской массы обнаружилось уже на исходе «золотой лихорадки» девяностых, в борьбе за право добывать россыпное золото на участках, принадлежащих синдикатам. Теперь оно принимает все более четкие и устойчивые формы. Имущественное и социальное неравенство разъединило многих из бывших товарищей, спутников и партнеров. Получают развитие социальные характеристики и нравственные качества, заложенные в героях, какими мы узнали их впервые. Пэдди Кеван, беззастенчивый и неразборчивый в средствах достижения цели, до поры до времени скрывавший свое богатство и могущество под личиной нескладного, неотесанного, неважно одетого приискового парня, больше не нуждается в маскараде. Крупный делец, наживающий миллионы, он не обременяет себя такими чувствами, как благодарность, долг, жалость. Не кто иной, как миссис Гауг, выходила Пэдди, заболевшего тифом. Но это не остановило его, когда он решил отомстить Гаугам — за изгнание из их дома и женитьбу Дика на Эми, которой домогался он сам.

Сюжетные линии, связанные с кражей золота, добытого в шахте, и охотой на преступников, с полицейскими сыщиками, убийствами и нераскрытыми тайнами, вводятся не занимательности ради, хотя они, безусловно, обостряют действие. Специфическое явление приисковой жизни, со своими правилами игры и своеобразной этикой, в которой писательница хорошо разобралась, замешано на глубоких социальных противоречиях. Утайка золота рудокопом несет в себе, в извращенной форме, зерно протеста против нещадно эксплуатирующей его системы. Владельцы рудников и директора акционерных компаний, наказывая рабочих, посягнувших на их собственность, в то же время сами не брезгают краденым золотом, участвуя в подпольной купле-продаже. Преступная мафия находит способы заткнуть рот или убрать с дороги всякого, кто грозит ей разоблачениями, будь то метиска Маритана — пешка в игре, попавшие в западню Гауги или чересчур ретивый полицейский. И если рудокопам, утаившим крупицу-другую золота, на снисхождение рассчитывать не приходится — их упрятывают за решетку, то кеванам все сходит с рук.

Для австралийской общественной мысли демократического направления, начиная с конца XIX и до 40-х годов XX века, были характерны утверждения, что в бедствиях, выпавших на долю народа Австралии, повинен, главным образом, британский империализм: развитие австралийского капитализма недооценивалось. Образ Пэдди Кевана примечателен и тем, что в нем запечатлен свой, австралийский «чумазый», представитель растущей национальной буржуазии.

Франсиско Хосе де Морфэ, он же Фриско Джо Мэрфи, также вознесен «золотой лихорадкой» и спекуляциями золотоносными участками, но в этой фигуре есть некоторая двойственность: его связи со старыми товарищами-старателями не оборваны до конца. На счету у Фриско, ловкача-авантюриста, любителя прихвастнуть и порисоваться, немало поступков, которые отнюдь не свидетельствуют о высоких моральных принципах. Дай он показания на суде и выведи Кевана на чистую воду, Моррис и Том, обвиненные в краже золота, возможно, были бы оправданы. Но он не поспел бросить вызов хозяевам приисков. Салли и осуждает Фриско, и негодует, и все же что-то неодолимо влечет ее к нему — быть может, обаяние веселого и дерзкого искателя приключений, удаль, мужская сила и уверенность в себе — то, чего недоставало бедному Моррису, и страсть к ней, которая нет-нет да и напомнит о себе эхом ушедшей молодости. Салли отзывается на нее в позволяет себе запретную прежде любовь уже будучи в летах, после смерти мужа, охваченная жалостью: Фриско ослеп после ранения на войне, разорен Пэдди Кеваном и, тяжелобольной, лежит в лачуге на городских задворках, именуемых Долиной нищеты.

Из четырех сыновей Салли — Дика, Тома, Лала и Дэна — Том наделен «искрой Прометеева огня», если мы воспользуемся широко распространенной в мировой социалистической литературе метафорой служения людям, которую охотно употребляла и Причард. Том благороден и самоотвержен, деликатен и неподкупен. Выучиться, как он хотел, на инженера-металлурга не удалось — не по средствам. Его университетом стал рудник. Он образован благодаря самообразованию. Днем — в забое, ночью — над книгами. Достаточно взглянуть на книжные полки, сколоченные из досок от ящиков, чтобы убедиться, как широк круг его интересов: труды Геккеля, Дарвина, Энгельса, стихи и статьи по горному делу. Его пытливая мысль стремится объять все развитие человеческого общества, и видение прекрасного мира, в котором счастья хватит на всех, сияет перед ним, «словно легендарная чаша Грааля» — символ заветной цели.

Том, профсоюзный руководитель, горячо преданный делу организации трудящихся, — рабочий из передовых рядов австралийского пролетариата, один из тех, кто принял эстафету классовой борьбы у героев «великих забастовок» девяностых годов и глубже, чем они, сознает ее взаимосвязь с мировым революционным движением. Эту преемственность и расширение интернационального кругозора Причард делает наглядной, дав Тому в учителя людей разных национальностей, с политическими программами, имеющими свои отличия, но единых в отрицании капиталистической системы. Чарли О'Рейли — член анархосиндикалистской организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ). Старик Крис Кроу хранит дорогие воспоминания о Международном товариществе рабочих — Первом Интернационале. Монти Миллер стал в 1854 году под знамя Эврикского восстания золотоискателей в Балларате.

О Монти Миллере стоит сказать особо, поскольку это — лицо историческое. Причард познакомилась с ним в 1919 году на майской демонстрации в Перте, столице Западной Австралии. Ему было за восемьдесят, но он поражал феноменальной памятью, цитируя наизусть целые эссе Эмерсона, американского философа и писателя XIX века, отрывки из Шелли и Шекспира. Он завещал Причард свои рукописи — стихи, песни, автобиографические записки. Многие годы входивший в ИРМ и подвергавшийся преследованиям, под влиянием революционных событий 1917 года в России он пересмотрел свою точку зрения на пути и методы борьбы и приветствовал создание в 1920 году партии австралийских коммунистов — «благословил нашу молодую партию», писала Причард в очерке «Монти Миллер, каким я его знала». В «Золотых милях», как и в других частях трилогии, исторические лица фигурируют на втором плане. Но отношения, в которые с ними вступают основные действующие лица, показательны, и само присутствие живых реалий эпохи сообщает повествованию подчеркнутую достоверность.

В образе Нади Оуэн, которая была и наставником Тома в школе политического знания и женщиной, вызвавшей у него глубокое, чистое, затаенное чувство, нашло отражение влияние революционного движения в России на борьбу австралийских трудящихся за свои права. Хорошо известно, какую огромную роль в формировании общественно-политических и эстетических взглядов Катарины Сусанны Причард сыграла Великая Октябрьская социалистическая революция, как много значили для нее успехи строительства социализма, какой неизгладимый след оставила поездка в СССР в 1933 году. Слегка познакомившись тогда с русским языком, она позже, когда ей было почти шестьдесят лет, взялась за его изучение — записалась на курсы при Сиднейском университете. Общемировой резонанс залпов «Авроры» усиливался в Австралии деятельностью русской революционной эмиграции, которая образовалась после подавления революции 1905 года. Русские рабочие во главе с большевиком Ф. А. Сергеевым (Артемом) и на пятом континенте не сложили оружия, борясь плечом к плечу с австралийскими братьями по классу и содействуя социалистическим организациям. Надя Оуэн, дочь революционера, убитого на демонстрации, бежавшая из России, потому что и ей грозила опасность, рано умерла и недолго пробыла на Золотой миле, но о ней вспоминают, когда до приисков доходит весть об Октябрьской революции в России и рудокопы радуются этой победе, в кабачках чокаются и слышатся песни «Красное знамя» и «Вечное братство». «Если бы Надя знала…»

В каждом из романов трилогии жизненные пути героев проходят через исторические рубежи — события общемирового, национального или локального значения, в которых аккумулируются сотни, тысячи, миллионы человеческих воль и деяний, подчиняясь общим закономерностям. В «Золотых милях» таким горнилом является прежде всего первая мировая война.

Австралийский Союз, британский доминион, вступил в первую мировую войну тотчас вслед за метрополией. Был сформирован экспедиционный корпус, включавший пехотные части, артиллерию и кавалерию, насчитывавший около двадцати тысяч человек — Австралийские имперские силы. Позже австралийские войска и войска другого доминиона, Новой Зеландии, были объединены в Австралийско-новозеландский армейский корпус — АНЗАК, отчего и солдат его стали называть «анзаками». Австралийцев бросали на те участки фронтов во Франции и в Малой Азии, где шли наиболее тяжелые бои. По величине потерь (в процентном отношении к общей численности войск, участвовавших в боях, Австралия заняла первое место среди стран Британской империи.[16]

Вступление Австралии в войну происходило в атмосфере разгула милитаристских страстей и шовинистических проимперских настроений. Австралийские лейбористы, подобно социал-реформистским партиям в других странах, сомкнулись с империалистическими кругами, одобряя переход политики на язык пушек. Лидер лейбористского правительства, находившегося в 1914 году у власти, заявил, что Австралия будет поддерживать Англию «до последнего солдата и последнего шиллинга».

Однако чем дольше тянулась война и умножалось число павших и раненых, нарастало недовольство вовлеченностью в мировую бойню. Поэтому проект закона о мобилизации для отправки войск за границу стал в 1915–1917 гг. объектом острой внутриполитической борьбы. Здесь следует разъяснить, что в 1911 году австралийским правительством был принят Акт об обороне, согласно которому все мужчины в возрасте от двенадцати до сорока шести лет должны были проходить обязательную военную подготовку. Но войска для боевых действий за пределами Австралийского Союза формировались из добровольцев. Когда ура-патриотическая волна первых месяцев войны несколько схлынула, а ряды анзаков поредели, возникла проблема бесперебойных поставок «пушечного мяса», которую правящие круги пытались разрешить, заменив добровольную систему набора мобилизацией. Буржуазная пресса и такие реакционные организации, как Австралийская лига обороны, спекулируя на чувствах людей, чьи близкие были на фронте, оказывали давление на тех, кто не внял милитаристской пропаганде, — публично поносили их, посылали им белые перья в конвертах — знак трусости. Но законопроект, который должен был обеспечить военную машину людскими ресурсами и заодно урезать демократические права трудящихся, стать дубинкой для расправы с «красными», натолкнулся на сопротивление рабочего класса и ведущих профсоюзов, широких масс народа. «Это было поистине незабываемое народное движение», — пишет ветеран австралийского рабочего движения Эдгар Росс.[17] Возникли Антимобилизационная лига, Товарищество «Мобилизации — нет!», Женская армия мира, Армия добровольцев труда. Австралийский союз мира. Антивоенные выступления жестоко подавлялись прямыми и косвенными мерами: уличные митинги разгонялись с помощью солдат, домовладельцы отказывались сдавать помещения для подобного рода собраний, свирепствовала цензура, в домах активистов устраивали обыски. Особенно круто расправлялись с социалистическими организациями. ИРМ, клеймившая грабительскую войну, была запрещена, а ее члены приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Однако война становилась все менее популярной. Дважды, в 1916 и 1917 годах, законопроект о воинской повинности выносился на всенародный референдум, и дважды Австралия отвечала: «нет!»

Война проводит новые линии размежевания между героями трилогии. Уходит добровольцем на фронт Лал Гауг, молодой и красивый в своей кавалерийской форме, с перьями эму на фетровой шляпе, жаждущий подвигов и отличий, уверенный, что поступает так, «как обязан поступать каждый мужчина, способный носить оружие», чтобы одолеть врагов Великобритании. И погибает от турецкой пули в Палестине, под Газой.

Дику Гаугу, воевавшему во Франции, повезло больше — он отделался ранением и вернулся на родину неузнаваемо постаревшим, к семейному очагу, который дал трещину. Если Гауги расплачиваются за войну собственной кровью, то новоявленный магнат сэр Патрик Кеван не намерен подставлять голову под пули. Но разыгрывает ярого патриота: дает правительству деньги взаймы, дарит самолет Королевским военно-воздушным силам, агитирует — дела его идут в гору, война делает его еще богаче.

Референдум разделил на два лагеря и семью Гаугов. Моррис, в котором оживают настроения и понятия британского джентльмена, бывшего офицера, безусловно за войну до победного конца. А Том и его невеста Эйли отдаются борьбе против введения милитаристского закона: выступают на митингах, расклеивают плакаты, распространяют листовки и запрещенную литературу, разоблачающую махинации финансовых концернов. Хулиганы в солдатской форме, нанятые вербовщиками волонтеров, избивают их. Салли проходит путь обманутых и прозревших миллионов. Снедаемой материнским страхом за жизнь сыновей, ей хочется верить, что они сражаются за правое дело, спасая демократию. Она готова откликнуться на фальшивый призыв «помочь нашим ребятам на фронте» и потому солидарна поначалу с Моррисом. Шаг за шагом она убеждается, что правда на стороне Тома, Эйли, Динни Квина, ирмовцев. И самый веский для нее аргумент — письмо Дика из госпиталя, сообщавшего, что он и почти все парни его взвода проголосовали против принудительной отправки войск за границу.

Переживания Салли были близки писательнице. И она не отрывала глаз от военного транспорта, удалявшегося от австралийского берега, — он увозил старшего брата, журналиста Алана, которого ей не было суждено увидеть вновь: его убило прямым попаданием немецкого снаряда. Младший брат, военный врач Найджел, едва не умер в Сербии от брюшного тифа. Хью Троссел, ставший впоследствии ее мужем, был ранен на Галлипольском полуострове, в одной из самых кровопролитных и бесплодных операций. И если в начале войны Причард пыталась вступить в женский вспомогательный корпус, попасть на фронт в качестве военного корреспондента, а во время первого референдума проголосовала «за», то накануне второго опроса она прилагала все усилия, чтобы законопроект, развязывавший руки милитаристам, провалился. Вместе с ней в антимобилизационной кампании участвовал ее друг Фрэнк Уилмот (1881–1942), известный поэт, писавший под псевдонимом Фернли Морис. Из его стихотворения «Богу от измученных народов», прозвучавшего в 1917 году как страстная мольба о мире, «крик боли», взят эпиграф к роману.

Письма с фронта с именами мертвых и умирающих от ран, горькие рассказы о напрасных потерях, головотяпстве командования, разочаровании и усталости, посещения австралийского госпиталя на севере Франции, зрелище безногих и безруких калек на улицах, контрасты между страданиями миллионов и процветанием фабрикантов смерти и прочих, для кого «война — мать родна», — все это, накапливаясь, возбуждало в писательнице непримиримую ненависть к системе, породившей вселенское бедствие. Капитана Троссела, кавалера Креста Виктории, высшей английской награды за храбрость, война, по его словам, сделала социалистом. И опять-таки пример в объявлении войны империалистической войне подало миру первое государство рабочих и крестьян. «Известия об успешной революции в России и большевистские лозунги мира, хлеба и земли резко контрастировали с империалистическим лозунгом войны до победного конца», — отмечает австралийский историк Мэннинг Кларк.[18]

Обращаясь к батальным свидетельствам и анализируя эволюцию общественного сознания на «окраине», далекой от театра военных действий и все же ввергнутой в войну, Причард выделяет как исторически прогрессивную тенденцию перерастание протеста против бессмысленного братоубийственного кровопролития в изобличение империалистической подоплеки войны. Такой подход к эпохальной в полном смысле слова теме свидетельствует о родственности «Золотых миль» произведениям тех писателей Запада, начиная с Анри Барбюса и Арнольда Цвейга, кто разрабатывал ее под знаком роста революционного сознания и грядущих социальных сдвигов, о идейной близости произведениям советской литературы о войне и революции.

Война отбрасывает свою мрачную тень и на мирные годы. Крах семейного счастья Дика Гауга, измена красивой, легкомысленной Эми, оставившей бедняка ради богача, — это трагедия солдата, вернувшегося с войны. Дик ушел в армию не по доброй воле — его вынудили к этому, грозя в противном случае уволить и обещая принять обратно, когда замолкнут орудия. Принять-то приняли, но ненадолго: демобилизованный «защитник отечества» с женой и маленьким сыном попал в петлю безработицы, хотя его нельзя было упрекнуть в недостатке профессиональной квалификации или трудолюбия. В поисках выхода Дик нанимается на дальний прииск, за много миль, где добывается мышьяковистая руда, отравляющая организм. Он соглашается на тяжелую работу дробильщика, для которой совершенно не нужны познания, приобретенные в Горном училище. Потрясенный предательством Эми, Дик стал жертвой несчастного случая. Но в известном смысле он и жертва войны, при том, что смерть настигла его не на поле сражения, как Лала, а в шахте.

Волнения на приисках в 1919 году также связаны с безработицей среди демобилизованных — она привела к обострению межнациональной розни и конфликтам между безработными австралийцами и иностранцами, преимущественно эмигрантами итальянского и славянского происхождения, которые обосновались на приисках в годы войны и нехватки рабочих рук и оказались в лучшем положении, чем вернувшиеся старожилы. Когда атмосфера накаляется и взбудораженная толпа громит лавки, таверны, гостиницы, требуя выгнать с приисков всех чужаков, когда доходит до драк и поножовщины и насмерть перепуганные женщины с детьми бегут прятаться в лес, у Гаугов находят прибежище семьи друзей Тома — итальянцев и югославов. Организуя защиту иностранных рабочих. Том, верный рабочему товариществу, поступает как интернационалист, понимающий, кто и для чего подстрекает демобилизованных и безработных против иностранцев.

Идеи пролетарского интернационализма и классовой солидарности пронизывают и рассказ о забастовке 1919 года в западно-австралийской золотопромышленности, длившейся свыше трех месяцев, — «великой битве за профсоюзы». Полнота фактов и обоснованность оценок позволяют считать Причард историком австралийского рабочего движения, давшим объективную картину социальных противоречий и борьбы разнонаправленных сил, хотя, конечно, историк в данном случае — ипостась художника, концентрирующего исторический опыт в образах, рожденных творческим воображением.

Борьба, которую Том Гауг и его товарищи ведут за стопроцентный охват горняков Австралийским рабочим союзом, есть борьба за единство рабочего класса против ослабляющего его боеспособность раскола по национальной принадлежности или по признаку участия в таких акциях буржуазного государства, как война. Надо сказать, что и демобилизованные солдаты не представлены как однородная масса: если Калгурлийская ассоциация демобилизованных, слившаяся с Империалистической лигой, поддается буржуазно-националистическому влиянию и играет на руку правым, для которых главная мишень — большевизм, то Боулдерская организация ветеранов поддерживает рабочих профсоюзников.

Продолжена в «Золотых милях» и нить дружеских отношений Салли с аборигенкой Калгурлой, а с ней — тема угнетения и расовой дискриминации коренных жителей континента. Напомним, что Катарина Сусанна Причард была автором замечательного романа «Кунарду» — о «недопустимой» любви фермера и аборигенки, подавленной и загубленной в обстановке расистских взглядов и социальных норм. Они редко видятся, Салли и Калгурла, между ними — «века общественного развития». Но их объединяет привязанность к австралийской земле, которая и для Салли — родина, взаимопонятность материнства и человеческого участия. Салли не осталась равнодушной к исчезновению дочки Калгурлы, уничтоженной скупщиками краденого золота, той Маританы, которую она помнила юным, грациозным, как зверек, созданием. Кочевница Калгурла, появлявшаяся у Гаугов всякий раз, когда у Салли рождался сын, приходит и в тяжкий час — оплакать Дика, которого нянчила в давние года. Каковы бы ни были различия в образе жизни Калгурлы и Салли, культурном уровне, облике, горе и страдания им несут те же силы. И когда в финальной сцене романа полицейский гонит аборигенов прочь из города — отныне им запрещено приближаться к нему ближе, чем на пять миль, — Салли обуревают стыд и гнев («мы отняли у них все»), она готова «вместе с Калгурлой проклинать рудники и их владельцев».

«Боюсь, что откровенно левый тон кое-кому придется не по вкусу», — высказала опасение Причард, закончив «Золотые мили». Она не ошиблась. Еще в ходе войны против фашизма было извлечено припрятанное на время пугало «красной опасности». «Когда советские войска преследовали немецкую армию, отступающую из России и Польши, а западные союзники высадились в Нормандии в июне 1944 года, чтобы открыть второй фронт, в Австралии вновь раздались скрипучие голоса сеятелей беспокойства и пророков, твердящих, что коммунизм угрожает мировой цивилизации».[19] Фултонская речь Черчилля, знаменовавшая поворот к «холодной войне», прозвучала желанной музыкой для австралийских правых, готовившихся свалить лейбористское правительство.

«Рассматривать рост радикальных идей в простой австралийской семье и рассматривать сочувственно, принимая их как должное и пользуясь языком, которым говорили члены партии (коммунистов. — А. П.), — в обстановке 40-х годов это вызывало возмущение, подобное приему, оказанному в 1928 году «Кунарду» добропорядочными ханжами из числа белых австралийцев», — пишет в книге «Дикие побеги и анемоны. Жизнь и творчество Катарины Сусанны Причард» (1975) сын писательницы Рик Троссел.[20] Думается, что реакция на «Золотые мили» была куда более сильной, поскольку трилогия посягала на основы капиталистического миропорядка. Буржуазная печать атаковала автора, объявляя роман «пропагандой в чистом виде». Обвинение не было для Катарины Сусанны Причард чем-то неожиданным — оно давно стало общим местом в оценке произведений прогрессивных писателей консервативной критикой. В 1938 году в письмо к аспиранту одного из американских университетов Причард, разъяснив, что такое пропаганда в первоначальном значении слова («распространение той или иной системы идей или принципов») и современном употреблении, высказала свое понимание пропагандистской роли искусства, вернее, его тенденциозности. «Собственно, все великие произведения искусства можно назвать пропагандистскими, — писала она. — Ведь они властвуют над сознанием читателя, в них — ум писателя, его интерпретация жизни… Любой серьезный писатель видит свою задачу в том, чтобы читатель осознал глубинные источники разочарования и трагедии и сказал себе: «Да, такова жизнь. Но я-то что думаю об этом? Как помочь горю?».[21] Но объективные потребности и назревшие изменения надобно выявлять внутренней логикой художественного развития, а не навязывать читателю решений «в готовом виде» (Ф. Энгельс). Всколыхнет его ум и чувства «лишь то, что возникнет перед ним вживе, а не проповедь, не очевидность пропагандистской цели».[22]

При всей социальной детерминированности образов, в том, как складывается жизнь множества людей, населяющих трилогию, нет ничего надуманного, искусственно иллюстрирующего идею. Овладевая огромным материалом, писательница стремится к синтезу историко-публицистического авторского повествования, более или менее индивидуализированного рассказа из уст кого-либо из персонажей (монолог-воспоминание, история, быль, легенда) и, наконец, изображения «сиюминутного», движущегося бытия. Правда, порой обилие информации превышает возможности «несущей конструкции», но громоздкость, дискурсивность некоторых страниц искупается масштабностью панорамы, яркостью характеристик, публицистической страстностью, увлекательностью этого переливающегося из десятилетия в десятилетие потока жизни, которой живет Золотая миля, со всем, что в ней есть драматического и будничного, трагического и смешного, нового и уходящего навек.

Салли, уже совершенно седая, за короткое время потерявшая мужа и двух сыновей (каким страшным было мгновение, когда она увидела изувеченное тело Дика, взлелеянного ею первенца!), продолжает свой жизненный путь. Австралийка, дочь народа, в которой есть частица его вечной молодости, красоты, жизнестойкости, принадлежности этой земле, силы обновления. «Выносливая лошадка, из тех, что терпеливо и упорно тащат свой тяжелый груз по бесплодным каменистым дорогам…» «Серебристо-серая акация, которая перенесла столько засушливых лет и все же снова и снова покрывается золотыми цветами…»

Вслушиваясь в истошные вопли Калгурлы, проклинающей поработителей, и разделяя ее гнев, Салли вспоминает слова Тома: «Заставьте горную промышленность служить интересам народа, и нам больше не на что будет жаловаться». В завершающей ноте «Золотых миль» — итог народного опыта и новый горизонт борьбы за искоренение социального зла.

А. Петриковская

Примечания

1

Уобли — презрительная кличка членов ИРМ (Индустриальные рабочие мира) — американской анархо-синдикалистской организации, имевшей свою секцию в Австралии.

2

Hic est Gloria mundi (лат.) — В этом слава мира.

3

Hic est corpus (лат.) — Здесь покоится тело.

4

Рэнд — другое название Иоганнесбурга, бывшей столицы Трансвааля, являвшейся мировым золотопромышленным центром. — Прим. ред.

5

Боже мой! (фр.)

6

Как? (фр.)

7

С бедняжкой Лили (фр.).

8

ИРМ активно выступала против империалистической войны 1914–1918 годов, расценивая ее как войну грабительскую. — Прим. ред.

9

Во время империалистической войны 1914–1918 годов шовинисты присылали молодым австралийцам, не записавшимся в армию, в знак осуждения белые перья. — Прим. ред.

10

По закону о воинской повинности от 1911 года правительство могло призывать в армию мужчин в возрасте от 18 до 26 лет только для службы внутри страны. — Прим. ред.

11

Небольшие парусники. — Прим. ред.

12

Здесь приводятся стихи неизвестного поэта на темы, близкие Лукрецию. — Прим. ред.

13

Кулгардийский союз был вычеркнут из списков рабочих организаций в 1947 году. — Прим. авт.

14

K. S. Prichard. Straight Left. — Sydney, Wild and Wooley, 1982, p. 151–153.

15

K. S. Prichard. Straight Left. — Sydney, Wild and Wooley, 1982, p. 210–211.

16

К. В. Малаховский. История Австралии. — М., «Наука», 1980, с. 171.

17

E. Ross. Of Storm and Struggle. Pages from Labour History. Sidney, New Age, 1982, с. 18.

18

M. Clark. A Short History of Australia. — London, Heinemann, 1969, p. 207.

19

M. Clark. A Short History of Australia. — London, Heinemann, 1969. p. 242.

20

R. Throssell. Will Weeds and Wind Flowers. Life and Letters of Katharine Susannah Prichard. — London [a. o.], Angus and Robertson, 1975, p. 142.

21

К. С. Причард. Назначение искусства. «Литературная газета», 1983, 14 декабря.

22

Там же.

Content

Причард Катарина Сусанна Золотые мили

Катарина Сусанна Причард ЗОЛОТЫЕ МИЛИ Роман

ОТ АВТОРА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава ХХV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава LIX

Глава LX

Глава LXI

Глава LXII

В ГОРНИЛЕ НОВОГО ВЕКА

Примечания