Петр Ярвет, Игорь Чубаха

Римская рулетка

Пролог

У лейтенанта Андрея Теменева не было с собой даже бланка протокола. Сегодня он был направлен на оперативную работу в модный ресторан-бар «Одер», где ему следовало отслеживать перемещения главаря тоталитарной секты, а по совместительству вожака нацистской группировки Анатолия Белостока (Беляша). Кстати, стоило бы еще разобраться, что делал Андрей Теменев в казино «Олимпик» не далее чем два часа назад, вместо того чтобы пить пиво в баре «Одер» в окружении бритоголовых юнцов.

Вот полгода назад, да, его посылали в казино. Начальство сочло, что молодому сотруднику следует попрактиковаться и вжиться в атмосферу игрового бизнеса. Возможно, потом предстоит внедрение в одну из гембл-империй города. Прошла пара месяцев, и начальство спешно отозвало молодого сотрудника. Его отправили в трехнедельный отпуск, и где-то там наверху спорили из-за него. «Ну, сорвался пацан, – говорили одни, – на свои играл, в конце-то концов». – «А зачем нам этот, который сорвался на свои, а завтра и на чужие?» – мрачно долбил старорежимный полковник из отдела собственной безопасности, называющий контору не иначе как КГБ.

Старорежимный полковник как в воду глядел. Андрей Теменев в трехнедельном отпуске уже играл на чужие. Он вышел из отпуска и, будучи направлен на оперативную работу, удивительно мало уделял внимания главарю тоталитарной секты Белостоку. Даже чувствуя за собой слежку недремлющего ока собственной безопасности, он по поводу и без повода посещал казино. Если бритоголовые шли смотреть футбол в «Вегас», там уже ждал их Андрей Теменев. Если шлюха, снятая бритоголовыми, садилась в «десятку» к рыночному торговцу и ехала с ним в «Неваду», Андрей Теменев ехал за ними и пристраивался за соседним столиком. Рапорты Андрея читали сначала с усмешкой, потом с неодобрением: теперь он действительно хорошо знал игровую индустрию, но совсем не с той стороны, с какой хотелось бы начальству. «Или – или! – рявкнул без обиняков суровый подполковник, заменив все возможные обиняки матюгами. – Или ты сотрудник – так тебя трижды тридцать раз налево, или ты убогий наркоман от рулетки, и к чему тогда нам твое дзюдо, твоя снайперская стрельба, твои – так их во все места – аналитические способности?!»

Но Андрей совсем не был убогим игроманом. Он просто очень хотел отдать долги, и чем больше он хотел, тем больше предстояло отдавать. Он отыгрывался по мелочам и спускал по-крупному. Он изобретал методики и материл крупье, вписывая их в рапорта как распространителей синтетических наркотиков. Крупье откупались мелкими суммами и указывали на него бритоголовым юнцам, которых потом приходилось расшвыривать в темном переулке. Андрей увязал все глубже.

* * *

Желтый кленовый лист, разлаписто прилепившийся снаружи к стеклопакету, красноречиво предвещал санитарному чиновнику Дмитрию Хромину худший день в его тридцатилетней жизни. Но Дмитрий Хромин не понял намека судьбы, а может, и не захотел.

Чиновник расстегнул пуговицу отлично сшитого пиджака, способного скрадывать любые недостатки фигуры, откинулся на спинку кресла, обитого настоящим шелком и даже не распакованного еще из магазинного полиэтилена, и, глядя в чистейшее стекло белоснежного окна, с пластикового наличника которого еще не был содран строительный скотч, вздохнул счастливо и умиротворенно.

Затем Дмитрий Васильевич Хромин высунул руку за окно, отлепил желтый лист от стекла и рассмотрел повнимательнее. Лист как лист. Ничуть не отличается от тех, что прилипали к окнам квартиры этажом ниже двадцать лет назад.

Аккуратно ступая по только что отциклеванному и еще не покрытому лаком паркету, Хромин прошел по просторным светлым комнатам, наслаждаясь запахом свежего дерева, вышел в просторный светлый холл, где завтра повесят бра и установят домофон. Надо бы охрану посадить внизу – будочка из фанеры и милицейская форма для дворника, дорого, что ли?

Когда Дмитрий Васильевич Хромин, заведующий отделом коммунальной гигиены Центрального района, подъехал к дому, где прошло его детство, покупать шестикомнатную квартиру на третьем этаже, он нарочно не поднялся на лифте. Не обращая внимания на астматическое дыхание упитанного риелтера, он прошествовал по лестнице мимо дверей «двушки», где обитал библиотечный регистратор Святослав Васильевич Хромин. Худшие опасения оправдались: около двери толпились даже не собутыльники, а какие-то подростки, бритые налысо, со злобными лицами. «Неужели Слава в тридцать два года нюхает клей?» – ужаснулся Дима, тайно надеявшийся, что за время разлуки братец обзаведется хоть самой плохонькой семьей. Но бритоголовые, в черных куртках, зыркнувшие на риелтера и с новой силой принявшиеся звонить в бывшую квартиру доцента Хромина, не тянули ни на детей, ни даже на племянников.

Черт с ними.

Здесь будет перепланировка. А эту ванну мы уберем отсюда на хрен. А джакузи? Не надо джакузи, мы люди простые, мы вышли из «двушки» на втором этаже. А стеклопакеты? Обязательно! Дмитрий Хромин слушал риелтера-астматика и приведенного им прораба-меланхолика и думал, что на ремонт уйдет вся наличность и, значит, свадьба отложится еще на полгода. Потому что Дмитрий Хромин не любил трогать банковский счет без особых причин.

Впрочем, свадьбу, видимо, откладывать не придется.

Маша как раз из тех, что хороша, да не наша. Нет, никаких предрассудков, скромный санитарный чиновник вполне может быть принят в доме вице-губернатора города Петербурга. Единственное требование – это полная финансовая самостоятельность. Дмитрий Хромин не сомневался, что его банковский счет, да что там, все три счета уже проверены по запросу из Смольного и произвели самое благоприятное ощущение. Но перед тем как получить руку, сердце и влияние папы златокудрой Марии, требовалось соблюсти минимальные приличия. Нормальная квартира и пристойный медовый месяц.

Начали с квартиры. Маша приехала на второй день, одобрила район, планировку, подтвердила, что джакузи ни к чему, и согласилась потерпеть полгода. А там уж в Египет. Или Египет – это пошло? Или лучше в Таиланд?

На этом размышления были прерваны. Входная дверь оказалась открыта, и на ее пороге стоял черноволосый молодой человек в мокром плаще.

– Федеральная служба безопасности, – негромко сказал он.

* * *

– Оружие, ценности, наркотические препараты? – Старший лейтенант Андрей Теменев произносил эти заученные слова, быстрыми шагами обходя квартиру. За его недолгую практику это был самый несложный обыск. Квартира не только пуста, она светится чистотой и пустотой. Словно говорит: смотрите, люди добрые, мне скрывать нечего, сколько в меня вбухано долларей, все мои!

– Телефончик сотовый, можно полюбопытствовать?

Дмитрий Хромин безвольно протянул Теменеву маленькую говорящую коробочку с голубым экраном. Чиновник сидел на единственном стуле на кухне, рядом с роскошной электроплитой, и его соломенные волосы уже прилипли ко лбу, придавая ему вид Иванушки-дурачка, мало того, Иванушки-неудачника. Хромин не ждал гостей, понял Теменев, но не удивился их появлению. Значит, поиски причин этого неудивления в пустой квартире сводятся к обыску карманов почтенного чиновника, особенно внутренних. Оперативное чутье – великая вещь!

– Какую сумму денег имеем при себе?

Пока Хромин собирался с ответом, Теменев листал последние вызовы, сделанные с мобильника. Вот неизвестная Маша с очень известной фамилией. Пять минут болтовни – это не деловой звонок, нет. Ах, аккуратный Дмитрий Васильевич, вы всегда записываете в телефон полные анкетные данные ваших абонентов. А что, если вашим абонентам не понравятся изменения в ваших анкетных данных?

– …тысяч долларов, – пробормотал Хромин, невольно сглотнув конкретные числа.

Но Теменеву было довольно и интонации:

– Это ваши личные деньги, или они принадлежат кому-то другому? Погодите доставать! – приказал он, заметив, как рука чиновника полезла за отворот пиджака.

– Это… это мои личные…

– Это взятка, Дмитрий Васильевич, ведь так? – Теменев с удовольствием и очень уверенно обращался к собеседнику по имени-отчеству, как будто узнал их не пару минут назад, проверяя документы. – Это взятка, врученная вам коммерческим директором казино «Олимпик» не далее чем два часа назад. Я ведь не оформляю протокол, Дмитрий Васильевич, я не веду запись беседы. Давайте будем откровенны.

* * *

– Давайте будем откровенны, Дмитрий Васильевич. У вас в кармане сейчас лежит толстая пачка бумажек зеленого цвета. Если сейчас посветить на ваши руки ультрафиолетом, кончики ваших пальцев станут светиться. А на каждой банкноте появится красивая фиолетовая надпись: «взятка».

Чиновник Хромин глубоко вздохнул – свадьба откладывалась. Совсем не так он выглядел пару часов назад, когда хозяйской походкой вышел из внутренних помещений казино «Олимпик» и прошел по игровому залу, небрежно кивая угодливо суетящемуся рядом менеджеру. В прекрасно сшитом костюме, хилый – и оттого еще более уверенный в себе, некрасивый – и тем более обаятельный, с дурацкой желтой прядью на лбу.

И оторвавшийся от созерцания катающегося по черно-красному колесу шарика Андрей Теменев отчетливо понял: это его шанс. Это интуиция, это везение. Это, в сумме с удостоверением, лежащим в кармане, выигрыш на зеро. Это деньги, которые за что-то там вручили этому сытому борову из власти другие сытые свиньи из криминального мира.

– Санитарные нарушения, – прохрипел Хромин, – их можно закрыть тридцать три раза.

– Вот видите, как просто говорить правду, – кривясь от собственного лицемерия, похвалил Теменев. И тут же почувствовал вдохновение – слова не нужно было придумывать, они рождались сами собой, естественно, как будто были правдой. – Именно поэтому я и здесь, Дмитрий Васильевич. Это ведь все не наша операция. Взяточников ловит УБЭП, им важно, чтобы у чиновников руки не светились под ультрафиолетом. А я, как вы понимаете, из другой организации.

Он вновь сунул красную книжечку под нос Хромину. Тот повел глазами и слабо простонал что-то утвердительное.

– Нас, Дмитрий Васильевич, интересует казино «Олимпик», которое можно закрыть не только за санитарные нарушения, уверяю вас. Поэтому я пришел прямо к вам, неофициально. Если вы согласны говорить со мной – хорошо. Если нет – что же, я звоню коллегам из УБЭП.

Хромин кивнул, желтые волосы лезли ему на глаза, он убрал их, пригладил пальцами.

– А… Деньги…

Теменев не ожидал, что главный вопрос будет задан прямо сейчас. Пришлось импровизировать.

– Деньги можете оставить при себе. Но прятать я вам их не советовал бы. Коллеги могут появиться, – он демонстративно поглядел на часы, – в самое неподходящее время. Впрочем, это уже ваше дело.

Оба умолкли. Оба напряженно размышляли.

– А… Может быть…

– Давайте решим сразу, – перебил Андрей, – мы сотрудничаем с вами? – дождался кивка. – Ну, если так, то, в принципе, я могу оформить изъятие вещдока без упоминания вашей фамилии. Но учтите, прикрывать вас мы не намерены.

На любом следовательском курсе вам расскажут, обучая ведению допросов, о могущественной силе бессмысленных фраз. Хромин вдумался в смысл, не смог понять, не осмелился переспросить и полез в карман. И вот тут Андрей Теменев допустил роковую ошибку. Он дружески улыбнулся и многозначительным тоном добавил:

– Нехорошо заставлять волноваться дочку вице-мэра…

Хотел таким образом дать понять: мы знаем куда больше, чем говорим. Хотел намекнуть: мы не враги, мы просто вытаскиваем вас из щекотливого положения. Поэтому сам не сразу въехал, отчего рука чиновника замерла за пазухой, а глаза глянули исподлобья.

Хромин ничего не достал из внутреннего кармана. Он потянулся к телефону. К обычному телефону, стоящему, за неимением в кухне стола, прямо на метлахской плитке под ногами – пока шел ремонт, по аппарату звонили строители. Завтра его уберут и заменят агрегатом с факсом и дюжиной мобильных трубок.

– Вы куда звоните, Дмитрий Васильевич? – спокойно осведомился Андрей, чувствуя горячую струйку пота, потекшую от шеи вниз, по позвоночнику. – Не нужно никуда звонить, Дмитрий Васильевич.

Хромин набрал самый простой номер. Две цифры.

Теменев вспомнил. Два месяца назад покушение на вице-мэра. Бензиновые разборки. Угрожали дочери.

«Урод недоделанный!» – обозвал себя мысленно Андрей.

– Алло, – дрожащим голосом произнес Хромин. – Ко мне только что пришел человек, называющий себя…

Андрей Теменев наклонился и резким движением рванул аппарат в сторону. Оборвались оба шнура: к розетке и к трубке в руках Хромина. В тот же момент Дмитрий Васильевич Хромин трубку отшвырнул и, высоко, по-бабьи, взвизгнув, метнулся прочь из кухни в холл, к незакрытой входной двери.

* * *

Святослав Васильевич Хромин сидел на кухонной табуретке, обхватив голову ладонями и закрыв уши. При этом голова его почти касалась лбом колен, борода щекотала лицо и руки, и вообще весь вид бывалого идеалиста заставлял усомниться в главенстве духовного величия над материальной непрухой. Стоило отодвинуть ладони от ушей, как из комнаты доносился голос Анатолия Белостока, по паспорту – Анатолия Беляша, а в пределах данной квартиры – Магистра Белого.

– И смешается кровь отроковицы невинной из племени, враждебного расе арийской! – торжественно и нараспев повторяли за Магистром несколько надтреснутых молодых голосов. Затем слышалось чоканье, как будто в соседней комнате поминали кого-то или справляли свадьбу.

Святослав Хромин притянул к себе стоящий прямо на грязном линолеуме телефон, поднял трубку и набрал простой номер из двух цифр. На второй Святослав задумался, не дал диску повернуться и нажал на рычаг аппарата.

«Что я им скажу? Что у меня в квартире завелась тоталитарная секта? Как тараканы, что ли, сами?»

С Анатолием Белостоком Хромин познакомился, как это ни смешно звучит, в парикмахерской. Не так просто, как кажется, подстричь бороду, если это не мальчишеский кустик, а настоящая православная борода. В непрекращающихся духовных исканиях между Бердяевым и Булгаковым Святослав как-то обнаружил парикмахерскую недалеко от Лавры, где на его глазах какой-то шустрый еврей равнял бороды жизнерадостным священникам, а в прейскуранте черным по белому значилось: «Бритье и стрижка бород и усов». Очередь оказалась совсем невелика, вернее, ее составлял один-единственный детина, пожалуй, ровесник Хромина, но не в пример внушительнее, хотя скорее материально, нежели духовно. Пятнистый, защитного цвета комбинезон на детине был застегнут наглухо, высоченные, похожие на сапоги черные ботинки и густая, нуждающаяся в очередной стрижке борода странно смотрелись при совершенно голом черепе.

– Садись, папаша! – дружелюбно рявкнул лысый. – За мной будешь! – и поглядел испытующе, словно Хромин должен был его узнать и, как минимум, попросить автограф.

Хромин сел в продавленное креслице.

– Сам, что ли, из попов? – осведомился человек в комбинезоне. – Белосток! Бу знакомы!

– Хромин. Историк, – коротко, не зная, как себя держать, пояснил Святослав.

– Историк? – восхитился Белосток. – Это, что ли, из этих?…

К «этим» собеседник отнес прошедших через приемную, переговариваясь, двух веселых батюшек. Один рассказывал про сбор подберезовиков в Дибунах, другой косился на Белостока, не замедлившего вскрикнуть:

– Бог помощь вам, попики любезные! – после чего поднялся, хрустнув плечами, и, без малого не своротив макушкой притолоку, протопал в зал, откуда тут же загремело: – Ну, здравствуй, Мойша! Что же я в тебя такой влюбленный?!

Надо было тогда же, и уйти, подумал Хромин. Ничего бы, походил денек с нестриженой бородой.

– Тебе куда, историк? – взревело за левым плечом, когда Хромин вышел из парикмахерской причесанный, ухоженный и пахнущий одеколоном шустрого еврея. – Давай подвезу! Давно бы спалили цирюльню, да Мойшу люблю! Но странною любовью! – захохотал Белосток.

Точно так же он хохотал на всех фотографиях в раздаваемой у Гостиного двора газетке «Арий». Иногда Белостока сажали в тюрьму, как соучредителя газетки, и тогда он продолжал хохотать – только с ее страниц. Но неизменно появлялся в реальности и хлопал по плечу в самое неподходящее время:

– Историк! Расскажи про татаро-монголов!

Дежурная шутка осточертела быстро. Святослав не хуже Белостока-Беляша знал, что не было никакого татаро-монгольского ига, придумано оно в позднейшие времена династией Романовых в угоду Европе, чтобы внушить наследникам великой некогда евразийской империи миф об отсталости и забитости Древней Руси. Но бритоголовый Анатолий шел дальше.

– Русская нация синтетична! – кричал он, комкая рукав Хромина. – Когда крестоносцы пришли в северную Балту, они имели не военную, но мистическую цель! Они привели с собой половецких, то есть польских, наложниц, выполняя предначертание создать на берегах последнего моря новую расу. Сеть прибалтийских замков и монастырей защищала колыбель новой цивилизации! Здесь должны были найти свое чудесное завершение и слияние две древнейшие цивилизации: античная ромейская и ататюркская, достигшая высшего развития в империи царя Чингиза. Зороастр всю эту ботву называл северным Чудом – так возникла Чудь, истинная прародительница Руси, ничего общего не имеющая с хохляцким Киевом! Но ставленник шведов Александр предвидел будущее могущество нового народа. Изменив слову, данному наследникам царя Чингиза, он устроил бойню на Чудском озере и принудил православие стать игрушкой в руках католикосов! А эти серые попы молятся ему в своей часовне, памятники ставят!

После нескольких подобных бесед в ресторане «Одер» Святослав Хромин перестал посещать парикмахерскую у Александро-Невской лавры, но было уже поздно. Каким-то образом Белосток раздобыл адрес и зачастил к нему, сначала один, а потом и с компанией. Хромина он представлял как «научного работника, разделяющего наши взгляды» и при каждом визите доставал из книжного шкафа увесистые тома, раскрывал, где попало, и хохотал громовым голосом:

– Слепым нужно быть, чтобы не видеть границ империи: Карлс-Бад, Ашха-Бад, Улан-Батор! А все восходит к имени Батый, да и не к имени, конечно, а к древнему обращению «Батя»!

С собой Беляш приводил подростков, особенно отличившихся в продаже газет. Белостока они тоже называли Батей. Иногда они появлялись исцарапанные, с разбитыми в кровь кулаками, хвастались друг перед другом продолговатыми синяками на теле, говорили: «Менты звереют». В такие дни Батя бывал с ними особенно ласков, рассказывал о чудесно устроенной древнебалтийской республике, где жил народ Чудь, или Людь. Мальчики высказывали собственные идеи, например о том, что не зря ставленников Рима называют Романовыми.

– Историк! – кричал Батя. – Ты послушай, что этот сопляк сказал! У него в голове больше, чем во всей твоей науке!

Подростки, однако же, на Хромина косились, и однажды один, мрачный и тонкоголосый, о чем-то мрачно нашептал на ухо Белостоку. Белосток поднял тяжелую, похожую на лопату пятерню и съездил адепта по затылку.

– В моем штабе, – наставительно процитировал он одного немецкого маршала, – я сам решаю, кто еврей, а кто нет!

Вскоре после этого инцидента начштаба обратился к Хромину конфиденциально, заявившись с утра, трезвым и серьезным:

– Историк, мы вообще, зачем все делаем? – мрачно вопросил он. Поскольку Хромин молчал, Беляш уточнил: – Мы вообще газетки у метро продаем или об истории думаем?

Историк ответил в том смысле, что, в общем-то, думает об истории.

– Я тебя знаю, – продолжал Батя-Белосток-Беляш, – ты материалист, в тебе рацио много.

Святослав Васильевич заикнулся было возразить, что он идеалист со стажем, немало за это пострадал, да и не еврей, если уж на то пошло, а, как он специально уточнял в свое время у папаши Василия Петровича, в малой степени грек, но не успел.

– Ну и плевать я хотел на тебя. Пусть это будет обряд. Обычный, блин, обряд, как в ваших учебниках. Ты же, блин, историк, неужели ты против обряда, нормального русского обряда?

– Я не против обряда, – ответил Хромин, с тоской чувствуя, что дело сводится к какому-то шабашу в его и без того многострадальной квартире.

– Помнишь того сопляка? – повеселев, спросил Белосток, почесывая бороду. – Этот сопляк записался в ЭрЭнБэ. Не в ЭрЭнБ, заметь, а в ЭрЭнБэ!

Мальчик действительно записался в Российскую национальную библиотеку, в просторечии Публичку, и вел себя по этому поводу так, как будто пробрался в архивы Госдепа США.

– Они видели, что я бритый! – с жаром рассказывал лазутчик. – Видели, но только посмотрели косо, а что сказать-то? Ничего не сказали, записали.

Уже через два дня на стол Белостока, вернее сказать, на стол Святослава Хромина, за которым писал свои патетические статьи Белосток, лег манускрипт. Документ был вырван отважным бритоголовым читателем из пыльных архивов национальной библиотеки и пожелтел настолько, что его едва удавалось прочесть под настольной лампой.

– Ему лет двести! – восторгался юный пытливый ум. – А может, и триста!

…Пятнадцать свечей из чистого пчелиного воска и столько же из воска серного. И был я там, и возвращался оттуда, и всякий раз луна была в едином знаке небесном, и час било тринадцатый, и жертва принесена была. Юноша непорочный принял на себя грех прелюбодеяния с отроковицею невинной из племени, враждебного народу святому, но не овладел ею, будучи лишен сознания. И смешалась кровь сына народа древнего с руками, меченными печатью неизгладимой золотом неправедным, и детищем народа древнейшего, страстью снедаемого чистою, не срамной, каких не знают твари Божия. И было то в канун дня сговора сильных мира сего, огнем вселенским владеющих. Но сирые духом и разумом убогие сдержать пытались обряд великий, древний, вечный. И лег мост огненный между былым и настоящим, а грядущее в тумане скрылось. И стал мир древний, изначальный…

Вся эта белиберда, как отчетливо видел Хромин, была вырезана перочинным ножиком из скверно и аляповато напечатанного бульварного журнальчика начала двадцатого века, может быть даже «Нивы». Но Белосток даже не подумал задавать вопрос, имеет ли написанное смысл.

– Историк, – медленно, вглядываясь в обрывок пожелтелой бумаги, спросил атаман, точь-в-точь тот профессор на филфаке, который принял на душу грех завалить юного Вячеслава, – народ древний и народ древнейший?

– Чудь, – на опережение подсказал тонкоголосый пацан с мрачным взглядом.

Белосток оглянулся так, словно хотел снова влепить подзатыльник, да серьезность момента не позволяла.

– Чудь есть смешение двух ветвей арийской расы – тевтонцев с ататюрками, – нравоучительно объявил он. – Свечи мы достанем. Тевтонцы у нас есть. Историк, нам нужна ататюркская девственница.

* * *

Когда Айшат было восемь лет, она влюбилась в русского солдата. Недалеко от их дома, на горе, за проволочной сеткой, была воинская часть. Дядя Салим вздыхал перед ужином и непременно говорил за вечерней молитвой: «Господи, когда враги наши уйдут…», а дальше перечислял множество богоугодных дел, которые предстоит совершить в этом благословенном будущем. Маленькая Айшат с детства знала, что на горе живут идолы зеленого цвета, которые бегают быстро, имеют цепкие руки и больше всего на свете мечтают о маленькой тавларской девочке, чтобы закопать ее под грудой камней. Иногда на улицах, натыкаясь на кучи строительного щебня, Айшат понимала, что еще одна тавларская девочка не убереглась. Но годы шли, девочка становилась старше, и ей уже хотелось взобраться на гору, поглядеть на таящийся там ужас.

Идол стоял за проволочной сеткой, в руках у него был точно такой же карабин, как тот, что дядя Салим прятал за старыми ульями в подвале. У идола была совершенно гладкая голова и веселая улыбка.

– А, черная! – радостно приветствовал он Айшат. – Ты чего хочешь, черная?

Айшат знала это слово по-русски, и оно ей ужасно понравилось. Было здорово, что такой здоровенный и страшный идол с первого же взгляда оценил ее роскошные смоляные косы. Айшат засмеялась и убежала вниз по каменистому склону.

Месяц прошел, пока дядя Салим уловил изменение настроения племянницы и проследил путь ее ежевечерних прогулок. За это время отношения юной тавларки с солдатом превратились в самые серьезные: она понимала уже три-четыре русских слова, а он, к ее огорчению, перестал называть ее «черной». Дядя Салим выслушал русские слова из уст племянницы и вздохнул особенно тяжело.

– Он – мой друг! – вопила Айшат, когда ее запирали под замок.

Месяц ее не выпускали даже на улицу, что для девочки в ее возрасте не только неприятно, но даже неприлично. Через месяц, ночью, дядя Салим вывел всю семью во двор и спрятал в погреб. На горе полыхали дощатые здания за проволочной сеткой.

– Господи, если только наши враги дойдут до наших домов… – бормотал дядя Салим, выкапывая из-под старых ульев ручной пулемет и устанавливая его на крышу дома.

Пулемет простоял на плоской крыше пару лет и надоел всем ужасно. Айшат перестала верить во врагов дяди Салима, как только обнаружила, что об идолах на горе он говорит теперь иначе:

– Господи, с тех пор, как ушли наши друзья…

Айшат было приятно, что ее круглоголового друга оценили-таки по достоинству, но руины на вершине горы постепенно зарастали кустарником, а дядя Салим вздыхал все отчаяннее.

– С тех пор, как наши враги имеют власть над нами…

– Эй, черные! – кричали приходящие на двор люди в штатском, но с карабинами, болтающимися на ремнях. Ни один и близко не был похож на того славного идола. У всех на головах громоздились нечесаные лохмы, все были пыльные и неопрятные. В первый раз они не нашли пулемет и увели дядю Салима. Во второй – он отдал пулемет сам. Айшат скучала и учила русский язык. По выходным семья собиралась и слушала стихи великих поэтов.

– Господи! – просветлел дядя Салим, которому теперь придавал дополнительной меланхоличности перебитый на сторону нос. – Наша Айшат будет артисткой!

Жизнь снова приобрела для него смысл, он перестал поминать врагов и достал из подвала ульи. Жизнь в Гушано-Тавларской республике входила в колею, хотя каждую зиму, примерно в феврале, внизу по склонам долины начинались пожары. Айшат не очень расстроилась, когда, подсчитав зеленые бумажки с изображением широколицей старухи, дядя Салим торжественно объявил, что везет Айшат на север учить ее на русскую артистку. Насколько понимала Айшат, когда сгорела застава на горе, все русские солдаты уехали тоже на север. Удачное совпадение.

Когда после нескольких дней тряски в железнодорожном вагоне Айшат прочитала несколько русских стихов в здоровенном, как и все в этом жутком городе, здании, дядя Салим погрустнел.

Они жили теперь в бревенчатом доме, очень похожем на тавларский, тем более что все соседние дома занимали неизвестные ей ранее родственники. Соседи приходили в гости к дяде Салиму, слушали русскую речь Айшат и горестно вздыхали о неведомых врагах. Дверей дядя хоть и не запирал, но предостерегал племянницу взглядами. Он ждал зимы и договаривался со знакомыми, чтобы пристроить куда-то торговать «девушку с прекрасной русской речью, только чтобы было кому присмотреть». Прописка? Опять прописка? Господи, когда наши враги нас пропишут…

Айшат хотела снова посмотреть город. Он ей очень не понравился, напугал, как в свое время гора, где жили идолы. Больше всего город походил на старый немытый улей. На улицах совсем не было солдат, более того, ни одного человека с гладкой головой, не считая лысых. Но лысый – это совсем не то. Дядя Салим, между прочим, тоже лысый.

– Айшат, со мной сегодня приедет хороший человек, наш дальний родственник. Пожалуйста, встреть нас сегодня на автобусной остановке. Надо понравиться ему.

Автобус опаздывал. Айшат оглянулась на окна своего дома, потом снова поглядела на дорогу, и тут мимо проехал автомобиль, нечастый гость на этом раздолбанном шоссе. Машина притормозила чуть поодаль, потом задним ходом вернулась к луже, выбитой колесами машин возле остановки.

– Эй, черная!

Возможно, она и вспомнила бы занудные объяснения дяди, что в этой стране подобное обращение не комплимент, а повод заподозрить в спрашивающем врага. Но в окно машины высунулась совершенно бритая голова, и это решило дело.

– Ты шахидка, что ли? Чего ждешь?

– Автобус, – сказала она, невольно улыбаясь и стараясь правильно произносить фразу. – Я не шахидка. Я тавларка. Меня зовут Айшат.

* * *

Долгие годы позднего социализма семейство профессора истории Василия Петровича Хромина, любезного папаши, ютилось в кривоватой и темной «двушке» на втором этаже великолепного, но обветшалого особняка в одном из переулков Петербурга. Братья Хромины, Митя и Слава Васильевичи, росли в полумраке, разглядывая средневековые гравюры и офорты античных ваз, развешанные на стенах. На офорты иногда текло с потолка, и тогда папаша Хромин поднимал очки вверх и говорил: «Там ведь роскошная квартира, но коммуналки населены быдлом». С годами, а также с потерей кафедры в Институте водного транспорта папаша Хромин стал раздражителен, и его выводили из себя разговоры сына Мити. Сын Митя утверждал, что хочет стать бюрократом. На разумных бюрократах, утверждал он, мир стоит.

– Бездуховность – примета времени, – горестно кивал папа Хромин сыну Славе, щурившему близорукие глаза над «Историей государства Российского». Сын Слава был надеждой доцента и готовился поступать в университет. Доцент кашлял.

– Тут просто темно, – доходчиво объяснял сын Митя, выкладывая из карманов дефицитную зубную пасту, купленную на доходы от спекуляции батарейками для плеера. – Когда мы разбогатеем, то купим квартиру этажом выше…

– Ты купишь себе квартиру в колонии общего режима! – грозно восклицал доцент.

Но тут папаша был несправедлив, сын Митя учился прилежно и перво-наперво просчитывал все варианты конфликта с существующим законом для их исключения. Разумный бюрократ не должен воевать с властью. Он сам будущая власть. Сын Митя поступил с первого раза в Академию сангигиены имени Эрлиха. Сын Слава провалил экзамены по философии в Универ и четыре института подряд. Подвел принципиальный идеализм.

– Наградил бог потомством, – хрипел бронхитом доцент в палате интенсивной терапии. – Один помойки чистит, другой из себя Галилея строит!

– Дух первичен, а материя вторична! – строго отвечал сын Святослав, начавший отпускать бороду. Из военкомата он ушел со справкой в психдиспансер и, уверившись в заговоре бюрократов всех мастей, перестал общаться с братом.

Митя подсчитал деньги, заработанные ночным сторожем, и снял комнату на окраине.

– Они не то запоют, – объяснял он квартирной хозяйке, – когда я куплю квартиру этажом выше. – На пороге был новый, 1990 год.

Доцент Василий Хромин скончался вскоре после Нового года, и на поминках сын Святослав на вежливое предложение брата чокнуться водкой только качнул молодой, но достаточно густой уже русой бородой. Это дружелюбное движение оказалось доброй третью массива общения между двумя братьями примерно на десять бурных последующих лет. Еще дважды они встречались на улицах. Брат Митя расклеивал театральные афиши, когда брат Слава устало тащил с какой-то демонстрации потрепанный плакат.

– А ты все в лакеях? – тепло поприветствовал он Митю, получающего по десять центов с каждой афиши.

При следующей встрече санинспектор Дмитрий Хромин уже сидел за рулем автомобиля, подержанного, но достаточно мощного, чтобы сбить Святослава Хромина, бредущего домой в сильном подпитии. Вывернувшись из-под колес, Слава погрозил водителю кулаком и узнал родные черты.

– А ты все воруешь? – рявкнул брат Святослав. Борода его приобрела мочал очный вид, в глазах зарождался нездоровый блеск.

* * *

– Тавлары – отдаленные потомки персов, ассимилированные культурой восточного побережья…

– Персы – это арийцы? – нетерпеливо перебил Белосток. Сегодня, ради торжественности момента, он был в белом свитере, белой пиджачной паре и черных начищенных ботинках. Видимо, с его точки зрения так выглядят Великие Магистры.

Пока его подручные не привезли дико озирающуюся чучмечку, он доказывал Святославу, что справедливость есть. Наконец-то его собственное имя скажет все само за себя. Он ведь Белаш. Не Беляш, как пишут в желтой прессе его враги, в смехотворной надежде унизить. Древнее тевтонское имя Белаш, означающее «белый», или «чистый», по аналогии с легендарным крылатым конем. Слепому видно, что Пегас – это просто-напросто Пегаш, «пегий конь», иначе говоря. Этруски, Пруссы, Русские… Названия вы, историки, навыдумывали разные, а язык один, слова одни, народ один. Короче, тевтонцы у нас есть.

– Собственно, персы – это арийцы, – устало согласился Хромин. В соседней комнате невнятно мычала связанная невинная отроковица и, сверяясь по вырезке из «Нивы», расставляли свечи подростки. Белосток, вернувший себе исконное имя Белаш, недоверчиво нюхал склянку с эфиром, должно быть сомневался, удастся ли лишить сознания невинного юношу, когда он полезет овладевать связанной жертвой. Подростки едва не подрались за эту почетную Роль, но Батя усовестил всех рыком: «Кровь будет моя!». Вот тут-то Хромин и ушел на кухню. Он так и не заставил себя спросить, как собираются ценители древних обрядов реализовать простенькие слова «жертва принесена».

Кому звонить? За последние годы у Святослава Хромина не прибавилось друзей, цепь жизненных неудач увеличивала только список врагов, супостатов, бюрократов, завистников, инородцев и прочих людей, от которых не приходится ждать помощи в трудную минуту. Почему-то Святослав вспомнил про брата. Скривился. Если бы даже знал его сотовый, что бы он сказал? «Димочка, приезжай, сейчас в комнате нашего папаши, доцента Хромина, мои друзья зарежут отдаленную наследницу персидских царей?»

– Золото неправедное, – зачитывал по бумажке унылый подросток в соседней комнате, выгребая из кармана рваную цепочку с кулончиком в виде знака доллара, измазанным бурыми потеками, – страсть, тварям неведомая…

– Это что? – грозно вопросил Белосток.

– Диск. «Постал», часть вторая.

Послышалась звонкая оплеуха.

– Сам сказал, что это игры! – завопил разобиженный подросток.

– Азартные игры, ублюдина! – бушевал в ответ Белый Магистр. – Не компьютерные, не настольные, не футбол-хоккей! Вот тебе полтинник – карты – колоду – любую – быстро! Да заткнись ты, ради бога!

Последнее относилось к связанной пленнице. Ее водрузили на стол, и, не ожидая от этой процедуры ничего хорошего, она снова замычала.

«Вот встану сейчас, – подумал Святослав, комкая бороду в кулаке, – и скажу им: пошли вон, уроды! Я просто хочу сидеть у себя дома, читать книги, и больше мне ничего не нужно. Ни квартиры этажом выше. Ни моста между грядущим и минувшим. Ни духовности».

– И не дай тебе бог ее трахнуть! – предостерегал своего подающего надежды ученика Батя. – Не дай бог! Не рыпайся, тихонько падай под эфиром и лежи себе. Кровь будет моя! Что ж вы телитесь, убогие, нам до часу успеть надо, до часу дня! Где карты, мать вашу?

В дверь зазвонили, и кто-то из подростков с дробным топотом побежал открывать. «Уже все и забыли, чья это квартира, – мрачно подумал Хромин. – Сидит кто-то на кухне, и ладно».

– СЛАВА!

* * *

Дмитрий Васильевич Хромин закричал прежде, чем распахнулась дверь ему навстречу. Похоже, он выбил ногу в колене, прыгая через четыре ступеньки, и подкоркой признал, что пытаться выбежать на улицу так же безнадежно, как и дожидаться лифта. Он слышал, как молодой человек в промокшем плаще открывает дверь его недоотремонтированной квартиры этажом выше. Дима знал, что тот, в отличие от него, отлично умеет бегать по лестницам, догонит на втором или третьем марше и прыгнет на спину, ломая позвоночник. Злодею даже не придется вытаскивать пистолет, спрятанный под мышкой.

А может быть, визитеру и не надо калечить чиновника Хромина, только оглушить? Ведь Маша говорила: «Те, кто тогда стреляли в папу, – хуже зверей. Это наши враги, они через полгода похитили нашего бывшего шофера. Он им ничего не сказал и, когда его нашли, еще жив был, только кожа на нем полосами висела…»

Андрей Теменев зацепился карманом плаща за великолепную медную ручку на внутренней двери и чуть не грохнулся. Светловолосый чиновник Дмитрий Васильевич, чью фамилию Андрей, как на грех, забыл, стучал каблуками уже где-то этажом ниже. Теперь нельзя было даже споткнуться, две секунды промедления, и преследуемый выскользнет на улицу, где присутствуют люди, где не найдется времени сбить с ног, оглушить, вытащить пачку денег из кармана и пихнуть взамен маленький пакетик с белым порошком.

Андрей не знает, что в пакетике, но с готовностью отдаст его на экспертизу, а там, чем черт не шутит, обнаружится, что это доза крека, героина, иначе говоря. И хотя Дмитрий Васильевич готов будет рассказать всю неблаговидную правду о шантаже со стороны сотрудника ФСБ, что-то его удержит от этого. А там обнаружится, что в пакетике зубной порошок, и Андрей извинится за незаконное задержание и вернет чиновнику примерно треть из злополучной пачки купюр.

Бритоголовый подросток открыл было дверь, но вместо ожидаемого соратника с колодой карт в прихожую ворвался человек, хорошо одетый, но плохо выглядящий. Желтые волосы были взъерошены, в руке незнакомец крепко сжимал телефонную трубку и при этом орал:

– СЛАВА!

Подросток за свою недолгую жизнь дрался с отцом, бил рэперов, попадал в милицейские облавы и даже участвовал в погроме арбузной палатки, но, оказавшись в неочевидной ситуации, растерялся. Прежде всего он не был уверен, что вбежавший не исполняет часть обряда, о которой сверх меры нынче распсиховавшийся Батя мог и не предупредить. Поэтому юнец просто качнулся в сторону, предоставив ситуации разрешиться самой, и ситуация с перекошенным лицом пробежала мимо, прямо к месту ритуала. А на лестничную площадку, как чертик из табакерки, выпрыгнул какой-то тип с неприятно правоохранительной наружностью. На попытку поскорее захлопнуть дверь мент отреагировал стремительно: махнул в воздухе красным удостоверением, а увидев, что дверь продолжает захлопываться, саданул по ней с нужной силой. Бритоголовый успел произнести:

– Мен… – после чего угол двери рассек его правую бровь, отправляя в глубокий нокаут.

Анатолий Беляш как раз закатал рукав белого свитера и теперь неторопливо прицеливался блестящим скальпелем в свое запястье. Процедура была хорошо знакома – первый раз он резал себе вены, спасаясь от армии. Второй раз, разбив бокал шампанского, окропил красным скатерть на свадьбе, куда его не звали, но он пришел. Каждый раз он одевался в белое, потому что хотел уйти, одетым в белое, быть, это смешно, а может быть, и судьба.

Недаром он родился в Белостоке, где служил в Западной группе Советских войск его отец.

Трезвон из прихожей заставил магистра поморщиться: этот остолоп, приносящий на обряд древнего жертвоприношения компьютерные диски, достоин в лучшем случае расстрела, а никак не иноземной отроковицы. Отроковица тоже оставляла желать лучшего, лежала и мычала, таращась. В конце концов, если ничего не выйдет, можно будет отрезать уши. Это производит впечатление.

– СЛАВА! – заорал в прихожей какой-то идиот.

Первая мысль – баркашовцы или лимоновцы. Вроде бы делить с ними нечего, но никогда не знаешь наверняка. Потом у двери кто-то что-то вякнул и произнес непонятный слог.

– Облава! – закричал Белый Магистр и привычно рухнул на пол, положив ладони себе на бритый затылок.

Айшат пошевелила затекшими руками и, до боли скосив глаза, увидела, как скрывается под столом бритый и бородатый великан, как с треском распахивается фанерная дверь и на пороге возникает человек с телефонной трубкой. Дикими глазами окинув круг свечей на полках книжных шкафов, нагрянувший джигит бросился к выдвинутому на середину комнаты и опрокинутому письменному шкафу, некогда принадлежавшему доценту Хромину, а ныне ставшему жертвенным ложем тавларской девушки. Вдруг джигит узрел Айшат, крепко привязанную к вколоченным в благородное дерево пятидюймовым гвоздям, и остолбенел, будто витязь в тигровой шкуре с обложки единственной книги, против которой дядя Салим никогда ничего не имел.

– Дмитрий Васильевич! – вежливо, но громко произнес Андрей Теменев. Он смотрел только на Хромина и не спешил дивиться здешней обстановке. Карман его плаща был оторван, а в руке он держал сотовый телефон. – Вы забыли, Дмитрий Васильевич.

Санитарный чиновник пискнул, как мышь, которой наступили на хвост, и с разворота, но довольно смешно ткнул кулаком в лицо преследователя. Целил в нос, а попал в зубы, раскровенил себе руку и затанцевал, дуя на покалеченные пальцы.

Старший лейтенант Теменев сплюнул чужим красным, присел на корточки и извлек словно бы из левого носка тупоносый предмет, похожий на пистолет, сказав угрожающе:

– Дурак ты, Дмитрий Васильевич.

Хромин– старший отшатнулся и сел на жертвенный шкаф, придавив руку Айшат.

Хромин– младший, только что выбравшийся из кухни, переступивший через бесчувственного скинхеда и приотворивший неплотно висящую на петлях дверь, в первую очередь увидел колышущийся золотистый свет. Эти идиоты не только повесят на него ритуальное убийство, но и спалят квартиру. Нет, все-таки надо сбрить бороду.

– Вот карты, я принес… – тонким голосом говорил запозднившийся бритоголовый подросток, стоя на лестничной площадке. В квартиру он войти не решался.

Собственно, квартиры и не было. Прямо за дверью висел в пространстве уходящий в неясный туман, огненный мост.

Глава 1

NIL ADMIRARI[1]

Иссушенная солнцем и истоптанная тысячами, миллионами ног белая дорожная пыль мягко глушила поступь двух великолепных коней. Только изредка кремень или потемневшая, отслужившая свое пряжка сандалий звякали под копытом, и тогда благородное животное, чутко прядая ушами, оглядывалось на седока, словно спрашивая, а не высечь ли искры бодрой рысью. Но всадники не были расположены к стремительной скачке в этот жаркий день. Одежды обоих были скрыты под дорожными плащами, и все же сразу чувствовалось, что путешественники – люди тоги, привыкшие повелевать и полагаться на разум и красноречие в той же мере, как на отточенный меч и туго набитый кошелек.

Потому и путешествуют они вдвоем, что даже скучную дорогу летним днем способны превратить в приятное и полезное времяпрепровождение, обсуждая торговый вопрос или политическую интригу или же просто развлекая друг друга содержательной беседой. Ибо лучшее, что может делать человек, это совершенствовать себя без всякой корысти. Подобно тому вниманию, какое вы уделяете совершенствованию своего тела, интеллект, питаясь живой и содержательной беседой, обязан развиваться ежедневно и ежечасно, если вы и впрямь желаете к годам расцвета, то есть к тридцатилетнему возрасту, решать судьбы империи.

Такого мнения придерживались оба всадника, ничуть не страдающие от жары, поскольку позволяли себе одеваться в ткани самого лучшего сорта и вполне наслаждаться той самой дорогой, на которой погибает треть захваченных в плен и обращенных в рабство варваров – на пути в Вечный город. Двое верховых могли спокойно наслаждаться буйством красок, высвеченных горячим средиземноморским солнцем, тучностью стад, пасущихся в отдалении, богатством виноградника, сбегающего по склону холма той области, которая должна была прославиться в будущем редкостными итальянскими винами и уже теперь носила громкое и грозное имя Кампанья.

Их взор радовали попадающиеся тут и там колонны и портики из розового маланийского мрамора, причудливая роскошь вилл зажиточных горожан, повсюду разбросанных в прихотливых складках рельефа, а то а огромный амфитеатр, тот самый, что был построен по указу жестокого диктатора и которому предстояло пережить множество диктаторов будущего.

Но внимание путников было занято другим – она вели разговор, и опытный наблюдатель сразу понял бы, что связывают беседующих узы совершенно особого свойства. Это были учитель и ученик, причем именно то сочетание, когда учитель заслуженно уважаем, а ученик по заслугам любим. Итак, мы имеем счастливую возможность сообщить вам разговор двух блестящих интеллектуалов эпохи тучных виноградников и портиков из розового мрамора.

– …Затем повторю тебе вновь, – настаивал учитель, в свои сорок выглядевший на редкость моложавым. Если бы не широкая известность, то встречный мог бы принять его за наставника по фехтованию или гимнастике отпрысков титулованных семей. Но слишком велика была известность прославленного философа, чтобы любой случайный прохожий понял – не мечта о физическом совершенстве заставляет безусого юношу в незапятнанной, подвернутой на бедра тоге с фиолетовой вышивкой ловить каждое слово своего наставника. – Повторяю сказанное вчера, потому что мысль эта станет краеугольным камнем наших рассуждений и диалогов на протяжении ближайшего семестра. Не следует удивляться ничему в этом мире. Поскольку нет необъяснимого, нет и неведомого, нет и удивительного, то есть не подвластного человеческому разуму.

Юноша зачарованно слушал, потом достал из складок плаща удобную для переноски дощечку, покрытую слоем воска, порылся за поясом в поисках стилоса и, не найдя, вынужден был ногтем отчеркнуть на дощечке пару слов, которые на современный язык можно перевести как «поз.», «нонад.», «перип.». Таким образом молодой человек конспектировал и искренне надеялся потом разобрать философское течение (позитивизм), тему диалога (нонадмирация) и стиль беседы (перипатетический).

Солнечный диск приближался к полудню, когда над застывшими в летнем зное холмами возникла и задрожала изжелта-белая, словно отблеск на мече гладиатора, дугообразная полоса. На какую-то секунду она окрасилась во все мыслимые и упоминающиеся в физических трудах цвета, ударилась о зеленый склон вблизи того места, где белесая лента дороги взбегала на ближайший холм, и исчезла в небе, оставив перед глазами тающий дугообразный след, теперь уже черного цвета.

Кони встали, как вкопанные, и вопросительно повели головами в ожидании конкретных указаний от хозяев. Примерно с тем же выражением поглядел на учителя и юноша в тоге. С одной стороны, почтение к интеллекту наставника позволяло заподозрить, что все это хитроумно подготовленная иллюстрация к философской беседе. С другой – в глубине сердца каждого наставляемого всегда живет подспудная надежда на то, что внезапно сама жизнь опровергнет вдалбливаемые истины, на костях коих можно будет славно поплясать.

Но наставник и бровью не повел.

– Впервые мысль о беседе подобного толка возникла в моей голове в придорожной таверне, когда я наблюдал, с каким восхищением ты взирал на немудрящие чудеса проезжих фокусников, заключавшиеся в вытаскивании из винного кувшина двухголового петуха. Уже тогда я отвечал тебе, что в двухголовости петуха нет ни чудесного, ни божественного вмешательства, а наличествует элементарный порок Развития, известный еще древним финикийцам. Достаточно кормить курицу сурьмой и камедью в нужной пропорции, как все цыплята, высиженные ею, окажутся с лишними или недостающими конечностями, поскольку сущность огня, заключенная в сурьме, и желчное начало, присущее камеди, слишком различны, чтобы не вступать в противоречие. На что ты мне отвечал, будто все это не объясняет, каким образом можно достать петуха из закрытого со всех сторон кувшина. Было ли так?

– Было, учитель, – потупился юноша и, чтобы как-то прогнать неловкость, тронул коня.

Конь удивленно шевельнул ушами, точно, мол, вперед? И, не получив отрицательного ответа, побрел в долину. Чем-то не понравилась коню медная радуга.

* * *

Андрей Теменев стал приходить в себя, как только почувствовал, что окружающее ему не нравится. Трудно объяснить, в чем заключается это чувство. Представьте, что вы у себя дома и на кухне на полную мощность отвернуты все четыре конфорки газа. Почему вы проснетесь? Шипение конфорок? Но ведь оно не громче капель воды, просачивающихся из крана в ванной. Запах? Но вы не можете осознать его во сне. Что заставляет молодую мамашу схватиться за сердце и выглянуть в окно, когда сыночек уже открутил замок с трансформаторной будки и приготовился заглянуть внутрь? И почему, приглушая голос, проходят соседи по коммунальному коридору, куда уже неделю не выходит сосед. Может, он к родным в Киев уехал? А вам не показалось, что в коридоре запах какой-то?

Андрей медленно, еще с закрытыми глазами, провел рукой за пазухой плаща. Точнее, попытался провести – рука не послушалась с первого раза. Это не похоже на нокаут, это скорее брызнули в лицо парализующим баллончиком, хотя ведь пробовали однажды, и ничего, устоял на ногах. Лицо уткнулось в колючую растительность и жирную, какую-то чересчур теплую землю, как в деревне на пахоте. Это сбивало с толку. С третьей попытки Андрей залез-таки под мышку левой руки пальцами правой и, не нащупав кобуры, вспомнил: она на ноге и расстегнута. Сегодняшнее дежурство в казино «Олимпик» – работа без прикрытия, а стало быть, по инструкции, оружие носится скрытно. Кроме того, в памяти отчетливо отпечаталось: перед тем как потерять сознание, Теменев держал ствол в руке, целясь. И в кого? Неужели в тишайшем казино началась перестрелка и только что вышедший из вынужденного отпуска сотрудник силового ведомства полез в кучу-малу? Версия не показалась убедительной, сюда не укладывалась лестница. Лестница… Оборвав карман плаща о ручку двери на третьем этаже, слетел, рискуя поломать голеностоп, на второй и плечом высадил дверь, снеся с ног бритоголового подростка… Пистолет держал в руке…

Андрей Теменев резко открыл глаза и рывком попытался сесть. Но через секунду понял, что спешить некуда, поиски ствола можно считать законченными.

– Лежать, мент!

Бритоголовый малец держал пистолет Андрея обеими руками, норовя завалить оружие набок, как это делают в бездарных гонконговских боевиках. Парнишка сидел прямо на земле и, судя по виду, чувствовал себя неважнецки – сам несколько минут назад очухался, но успел подползти к бесчувственному эфэсбэшнику и вытащить из его пальцев оружие.

А за спиной подростка сияло неправдоподобно летнее солнце.

Андрей оперся на локти и огляделся по сторонам. Кругом было курортное лето, в мареве таял горизонт, а со всех сторон наползающий ландшафт усугублял сходство со всесоюзной здравницей в Крыму, за вычетом экскурсионных автобусов. Автобусов не было. Ситуация казалась настолько неясной, что имело смысл сконцентрироваться на конкретной проблеме – неадекватном несовершеннолетнем, незаконно завладевшим табельным оружием.

– Ты кого ментом назвал, шкет? – прохрипел Андрей и проглотил слизь, скопившуюся в носоглотке от лежания кверху ногами на склоне холма. Дети редко бывают опасны поодиночке, независимо оттого, что они курили накануне и что держат в руках. Но огнестрельное оружие плохо тем, что из него можно убить без всякого на то желания. – Это ты меня ментом назвал?

– Быстро лег, как лежал, гнида! – мрачно велел бритоголовый малыш, но в его глазах промелькнуло некоторое сомнение.

И это правильно. Выстрелить может тот, у кого сомнений нет, поэтому если те, кто «в законе», стреляют в тебя за то, что ты мент, нужно, прежде всего, объяснить, что ты и сам «в законе». Это обессмыслит выстрел. Беда заключалась в том, что Андрей никак не мог сообразить, в каком законе пребывает этот пэтэушник с головой, похожей на гриб-дождевик в период полового созревания.

– Он у тебя на предохранителе, – на всякий случай произнес Андрей дежурную фразу и послушно улегся на колючие стебельки. И тошнота от горла сразу отступила.

Еще бы не маячило это ослепительное небо, совсем бы стало хорошо. Краем глаза Андрей фиксировал, как подросток проверил предохранитель большим пальцем и вновь сомкнул ладони на рукоятке ствола. Как ни удивительно, мальчика, кажется, учили стрелять из пистолета Макарова.

– Он у меня не на предохранителе, – сказал пацан, старательно повторяя интонации Андрея, после чего перешел к угрожающим: – А ты мне, гнида, скажи, куда вы нас затащили и где Белый?

Одной из нелепых особенностей своего характера Андрей Теменев считал собственное чувство юмора. Он плохо понимал и не любил рассказывать анекдоты. Он не смотрел выступления прославленных сатириков по телевизору и не смеялся на фильмах Тарантино. Но зато, оказавшись в очередной безвыходке, а их на протяжении последних лет его молодой жизни случалось порядком, он – а может, это делало за него подсознание – находил утешение в паре слов, связавшихся в забавную нелепицу. Вот я гнался за кем-то по сырой и плохо освещенной городской лестнице. А вот я лежу на выжженной солнцем травке на неведомых югах. И какие претензии предъявляет мне мальчик, вполне способный вышибить мне мозги. «Где белый?» Надо понимать, мы не поделили корзинку, полную боровиков?

– Чего ты ржешь, сволочь? – проорал подросток. Туман, окутавший юные мозги, рассеивался примерно с той же скоростью, что и прояснялся рассудок пленного эфэсбэшника, но подростковая психика значительно менее устойчива к непонятному, обрушивающемуся на голову без предупреждения. Поэтому в ломком голосе пацана проскользнули нотки истерики. Малый, честно говоря, не очень-то и рассчитывал попасть в заповедную Чудь, но уж на случай-то попадания его никто не предупредил, что единственным старшим товарищем окажется мент, выше его в полтора раза и не боящийся даже нацеленного в лоб ствола. – Я тебя спрашиваю, где Белый Магистр, где Белосток?!

«Сейчас он меня продырявит», – отчетливо понял Андрей.

Фамилия Белостока поставила все на свои места, но убрать дурацкую улыбочку с губ не смогла. Хотя веселого было мало. Молодому сотруднику спецслужбы, если уж ему поручили следить за главой экстремистского движения, не следует отвлекаться на такие мелочи, как развод случайно замеченного чиновника на пару-тройку тысяч баксов, сколь бы соблазнительным сие не казалось. Не следует именно потому, что вдруг может оказаться, что вся эта мутотень – на самом деле хитроумная ловушка экстремиста, которому надоела непрофессиональная слежка за своей особой. Он, экстремист, может, и псих, но отнюдь не дурак.

«Любопытно, куда это меня вывезли – с предсмертной отрешенностью размышлял Андрей, снова поднимаясь на локтях и наблюдая, как пляшет черная дыра ствола его же собственного Макарова. – Напоследок, – решил лейтенант, – я узнаю, как выглядит чертова задница. Но где могилка моя, узнают только вот эти пролетающие над головой вороны».

На гребне холма появилась фигура человека, весь вид которого свидетельствовал: он тоже вряд ли объяснит, где происходит данная драма. Довольно молодой на вид, он умудрился к тридцати годам отпустить жидкую, но длинную, грязно-соломенного цвета бороду, что ничего само по себе не значило. Но одежда бедолаги не сулила ничего хорошего в плане его вменяемости – одинокий шлепанец на левой ноге, заляпанная то ли артериальной кровью, то ли кетчупом трикотажная майка, самая что ни на есть холостяцки-убогая, и перекошенные очки подошли бы скорее хозяину квартиры на лестнице в осеннем городе, где Андрей имел глупость вышибать деньгу из взяточников. «Но вряд ли, – подумал Андрей, – его вывезли сюда вместе со мной, а впрочем, это неважно, ведь сейчас этот бывший интеллигентный человек нас окликнет. Скажем, так: „Послушайте…”»

– Послушайте, – дрожащим голосом сказал бородач, Святослав Васильевич Хромин.

Дальше произошло именно то, что секунду назад отчетливо представил себе сотрудник ФСБ Андрей Теменев. Дошедший до максимального градуса истерики бритоголовый подросток, известный в детской комнате милиции Приморского района города Петербурга как Илюхин Алексей, развернулся, чтобы выпалить из пистолета. Помешала затекшая нога, да и вообще, стрелять, сидя на наклонной плоскости, еще надо уметь. Впрочем, еще сложнее из положения «лежа на наклонной поверхности» вскочить на ноги. Андрей и не стал этого делать, чувствуя, как окончательно рвется по шву на спине плащ, перекатился, будто на стрельбище, и скорее наудачу, чем благодаря продуманному расчету, вцепился в тощую мальчишескую голень левой пятерней.

Мальчишка заверещал и попытался ударить сверху рукоятью пистолета, почти попал, содрав кожу за ухом, но Андрей свободной рукой, растопырив пальцы, чтобы достать, врезал ему под лопатку, по плечевому нерву и сухожилию.

Пистолет мягко упал на землю, а подросток со сдавленным всхлипом – на спину, точно щенок, которого завалил матерый кобель, подставляющий брюхо победителю.

Андрей открыл было рот, но говорить ничего не стал, поднял пистолет и поглядел на бородача, застывшего со своим «Послушайте» на устах…

– «Если звезды зажигают»?…– выжидательно продолжил цитату Андрей. Он не надеялся, что этот сбежавший из ближайшей крымской психушки бородатый алкоголик помнит Маяковского. Он даже не рассчитывал получить от безумца указания, где шоссе. Но, так или иначе, это был единственный человек, который хотя бы неясным мычанием мог указать их примерное местонахождение.

– Знаете, – осторожным, но трезвым голосом проговорил бородатый алкоголик, – а ведь мы в Древнем Риме, товарищи…

* * *

– Таким образом, уловив частное, ты не воспринял общей идеи о том, что нет вещей, которым нельзя было бы найти объяснение. И я очень рад, – разглагольствовал учитель. – Поскольку только что мы с тобой стали свидетелями необъяснимого небесного явления, я мог бы сказать тебе, что в трудах Птолемея упоминалась радуга при безоблачном небе и что никакой эллин не удивился бы молнии, которая бьет не из тучи. Но мы сойдемся с тобой на рациональных понятиях, которые могут быть сведены к механике, геометрии и герметике, этим трем китам естественных наук.

Юноша почтительно внимал, не забывая корябать по воску ногтем. Над ближайшим холмом, куда направлялись путники, поднимался легкий дымок.

– Прежде всего, – продолжал учитель, потирая нос идеально прямой формы, изрядно, однако же, обгоревший за время долгого пути по яркому солнцу, – суммируем все необъяснимое, что представляется нам таковым на первый взгляд. В погожий полдень, в отсутствие облаков и любой непогоды, при ярком солнечном небе в холм ударяет молния необычного, я сказал бы, огненного цвета. При этом она имеет неординарную форму дуги окружности, как если бы из-за невидимого нам сейчас горизонта к этому холму пролег некий фантастический мост. Добавлю к сказанному другое, тебе, вероятно, неизвестное. Там, на этом холме, куда сейчас нога за ногу плетутся наши клячи, расположено одно из известнейших этрусских капищ. Святилище столь же древнее, сколь и загадочное по своему назначению, ибо сложившие его из ракушечниковых плит чудодеи были перебиты все до единого нашими славными предками при первичном освоении этого охраняемого богами, цезарями и республикой полуострова. Какие выводы сделаешь ты, легковер, склонный к удивлению?

Ученик сглотнул.

– Ты мог бы предположить, – улыбнулся учитель той улыбкой, что так шла ему, той самой, что, несмотря на иссушившие его икры и проредившие шевелюру годы, приносила ему неизбежные успех и внимание совсем еще юных, но уже искушенных дев, неизменно приглашаемых на застолья в триклиниях самых именитых граждан республики, – более того, безусловно сделал бы самые невероятные выводы. Будучи удивлен, ты привлек бы к своим догадкам все новые факты, отдав предпочтение тем, которые смущают твой весьма информированный рассудок. Ты не воспользовался бы золотым правилом, по которому отбрасывается любое объяснение, если есть другое, опирающееся на более известные факты. Нет, ты погнался бы за нагромождением невероятного, и оно повергло бы тебя на третьем умозаключении, и ты стал бы рабом нелепой теории, которую отстаивал бы до скончания дней своих, приговаривая на каждом шагу: «Мне и самому непонятно, но ведь я видел собственными глазами». Скажи, что тебе пришло в голову?

– Говоря по правде, – отозвался знатный юноша, цветом лица становясь похож на тех вареных крабов, что подают в кабаках на набережной Кум, – я подумал, что древний народ, населявший эти края, обладал сокровенным, неведомым нашим современникам знанием и сейчас мы наблюдаем в действии старинное магическое действо, связующее наш мир с глубоким прошлым.

– Вот именно! – торжествующе воскликнул философ. – Я сознательно удивил тебя не единожды, а несколько раз, чтобы, растерявшись, ты стал привлекать к объяснению еще более удивительные вещи. Откуда, скажи, ты взял эту связь времен?

Белый конь, на котором ехал учитель, благородное животное с удивительно тонкими чертами морде, вдруг всхрапнул и протяжно заржал. Философ удивленно огляделся по сторонам, не пасется ли под сенью ближайшего виноградника некая кобыла, и, не обнаружив таковой, щелкнул над ушами коня шелковой плеточкой с наборной рукояткой из слоновой кости и сандала.

– Мне просто показалось…

– Вот! – кругообразным движением руки, украшенной сапфировым перстнем, подвел логический итог диспута учитель. – Тебе показалось. Начав с невинного на первый взгляд удивления, ты пришел к искажению действительности, к иллюзии, к галлюцинации, или, иначе говоря, ты увидел то, чего не было. В то время как если бы ты сохранял хладнокровие, ты очень скоро наткнулся бы на факты объяснимые и объясняющие ситуацию с точки зрения здравого смысла. Пойми, познание мира с развитием цивилизации практически закончено. Не удивление, а страсть к накоплению новых фактов должна двигать философом при наблюдениях за природой. Итак, приготовься, мы приближаемся к старинному этрусскому капищу, где нарочно сделаем привал и, клянусь всеми богами Олимпа, не покинем этой местности, пока ты сам не признаешь, что ничего удивительного даже в столь экстраординарном происшествии нет!

* * *

Анатолий Белосток, он же Магистр Белый, очнулся, но продолжал лежать, уткнувшись лицом в землю и анализируя происшедшее. Если это ментовская камера, то ситуация не так плоха. Конечно, лучше входить в общество мелких уголовников, с порога поражая их ростом, статью и громовым – когда конвой отдалится достаточно от двери с глазком – голосом.

Это вселяет уважение, и иногда не приходится драться и отвечать на дурацкие вопросы, типа: дядя, зачем тебе борода? Но и драк Анатолий Белосток никогда в жизни не страшился. Еще в старших классах, еще когда нельзя было, Толя Белаш по вечерам, надев тренировочные штаны и футболку с портретом Брюса Ли, спешил в спортзал местной типографии, где и получил свой первый пояс, после чего ни одна чучмецкая сволочь в районе уже не отбирала у него денежку на завтрак.

Черный пояс был получен на всероссийском слете бойцов стиля «Шумящий лес» в городе Кировске и подтвержден дипломом международной ассоциации. Пора было вписывать в программные партийные документы: «лидер – по национальности русский, по убеждениям националист, владеет восточными единоборствами». В либеральных газетенках пару раз промелькнула издевка над «сенсеем стиля „Шумящий пень"», но после организации бесплатных тренировок для подростков в редакциях либеральных газетенок критика как-то стихла. Во всяком случае, каждое новое кратковременное заключение в тюремную камеру безусловно добавляло авторитета лидеру движения, из уст в уста передавалось: «он и там всех строит». Следовало только избегать конфликтов с жилистыми и немногословными чеченцами. Те, в отличие, например, от дагестанцев, в спецназе ранее обычно не служили и к словам «черный пояс» относились без должного пиетета.

Лежать ничком в белом свитере было жарко, душно и неудобно, мало того, за ворот нацелилась заползти пара муравьев. «Если эфэсбэшники наконец-то надумали закопать меня в лесу… Могут государственные спецслужбы травить оппозицию муравьями?» – размышлял Белосток, твердо памятуя, что никогда не лишнее, если те, кто долбанул по его бритой голове, а так, что она до сих пор гудит, еще минут пять будут думать, что он без сознания. Впрочем, кругом стояла подозрительная, деревенская какая-то тишина, а муравьи, не получив доступа под свитер, попробовали Анатолия Белостока на зуб.

– М-ля, – неотчетливо проговорил в землю националист, владеющий восточными единоборствами.

Кругом ничего не изменилось. И Белосток рискнул. Отжался от земли на кулаках… и мгновенным взглядом ниндзя оглядел округу. Сел на корточки и с наслаждением хлопнул себя ладонью по загривку. Больше его никто не кусал.

– Вот так! – торжествующе, но вполголоса заключил Магистр Белый и, прежде всего, оглядел свитер. На белой шерстяной материи виднелись безобразные зеленые полоски.

Оглянувшись, Белосток воссоздал картину с беспощадной четкостью: он приземлился на обочину дороги и по инерции соскользнул головой вниз с невысокой насыпи. Травы там было немного, в основном земля, сухая и пыльная, поэтому свитер на груди и выглядит как хорошо поработавший половичок у двери. А есть ведь еще лицо. Царапины, пожалуй, сойдут за боевые шрамы и милицейский произвол, но комья – тьфу ты – песчаной грязи, – тьфу, мля! В таком виде фотографироваться нельзя.

– Батя! – осторожно позвал кто-то с дороги.

– Чего, Батя?! – немедленно озверился Белосток, ожесточенно отряхивая штанины пиджачной пары, пиджак которой исчез в неизвестном направлении. Локти и колени выглядели на удивление пристойно, можно подумать, Белого Магистра аккуратно положили на дорогу и только потом спихнули неведомой силой вниз. – Чего еще, Батя?! Ты карты принес или нет?

– Вот… – Парень в черной, с оранжевой подкладкой, синтетической куртке осторожно спускался по склону, в руке у него сиротливо торчали дама бубен и пятерка треф. – Я принес карты. Бать, а где мы? А это кто?

Анатолий Белаш застыл, не завершив процесса раскатывания рукава на правой руке, и огляделся еще одним взглядом ниндзя, тоже мгновенным, но уже более внимательным. Кругом было солнечно и хорошо. Склоны холмов покрывала вьющаяся курчавая растительность, увешанная гроздьями синих ягод. Розовела будочка из мрамора на отдаленной скале. Пылало солнце, и белела пыльная дорога, по которой неспешно двигались две лошади, поблескивающие золотом на солнце. На каждой кто-то сидел.

Мгновенно желтый туман закрутился перед глазами Анатолия, сконденсировался в виде пожелтелой газетной вырезки, а затем словно вспышка молнии прорвала ветхую бумагу, и в вихре огненной радуги закружилось все: передовицы в газетах, учебники истории, милицейские протоколы и спортзал старой типографии, чья-то чужая свадьба и отблеск скальпеля, который готов вонзиться в запястье под закатанным рукавом белого свитера.

– Чудь! – воскликнул не своим, хриплым и грозным, а, напротив, необычайно чистым и светлым голосом бритоголовый и бородатый Белый Магистр и тут же вторично рухнул в придорожный кювет, по дороге прихватив лопатообразной ладонью готового разрыдаться паренька с игральными картами, крепко зажатыми в правой руке. – Санька! – жарко зашептал Беляш, вглядываясь в двух совершенно первобытного вида всадников. На левом боку каждого блестел короткий бронзовый меч, одеяния, освещенные полуденным солнцем, заставляли жмуриться – красное, синее на белом фоне, но это была не ядовитая краска, нарисованная сингапурским фломастером, нет. – Санька! Получилось!

– Я думал, – всхлипывал подросток, дополнительно пораженный тем, что вождь впервые обратился к нему по имени, а стало быть, помнит его. – Я думал, кино снимают!

– Какое, к ешкиной коловерти, кино?! – Белосток отчетливо увидел на расстоянии доброй сотни метров, как электрической искрой блеснул сапфировый перстень на руке одного из конников, когда тот широким жестом обвел окружающую их всех благодать. – Это, Санька, самая, настоящая Чудь, исконное царство древних славян!

Санька горестно замолк. Его жизненный опыт насчитывал неоднократные обращения к потусторонним и мистическим силам. Он курил контрабандную коноплю, на поверку оказавшуюся полынью, ел экстази в клубе «Хамани», однажды на пикнике в Рощино попробовал отвар из мухоморов, после чего стойко возненавидел наркоманию вообще и наркоманов в частности. Ну не был он настроен на реализацию древних обрядов. После древнего обряда может два дня болеть голова, а потом притащишься домой и будешь полчаса мытариться в ванной, согнувшись в позе сломанной ветки карельской березы и подставив голову под холодную воду.

Саньке оставалось только искренне понадеяться, что бред, в данном случае уж больно неприятно реальный, рассосется и он вернется в привычную жизнь. «Ну, постою под холодной водой час». Пока же следует неукоснительно выполнять указания Магистра, которого тоже, видать, торкнуло крепко.

– Эти двое нас пока не видят, Санька. Я было подумал выйти к ним на дорогу. Это же Чудь, здесь все по-русски понимать должны. Но видишь, Санька, мы же не знаем заранее, кто это. Может, это друзья, а может, и враги? Может, это набег какой-нибудь. Ты голову не высовывай. Мы сейчас ящерицами вон до тех кустов, потом по лощинке до столба… Кстати, орел на столбе, видишь? Это тевтонский символ. Нет, Сань, ешкина шаланда, ты подумай… – Голос Белостока как приобрел торжествующее звучание, так и не смог от него избавиться.

Санька слышал такие голоса только в компьютерных клубах, когда кто-то, понахватав фрагов на карте, уже прет к вожделенному выходу с этапа, впереди уже чисто, патронов вдоволь, но бежать еще надо, еще один поворот, еще один тоннель…

– Ляжем давай, – захлебывался радостью Магистр Белый. – Задницу не оттопыривай, заметят. Ну, ты смотри, как они тут одеты, блин, белые все. Белые! Отобрать бы эти железки, тогда бы поговорили. Давай к тем камням наверху, там дорога ближе, там мы их и снимем. Чего лежишь-то? Бегом давай. Эх, Санька, в армии ты не служил…

* * *

Дмитрий Хромин лежал с закрытыми глазами. Открывать их не имело смысла: губы, нос и брови тонули в мягком, теплом, посапывающем, а щеку щекотали прядки волос, много мягче и гуще, чем его собственное желтоватое мочало. Вроде женщины пользуются разными шампунями, духами и всякими там притираниями, а разве спутаешь, только проснувшись, еще не вспомнив, кто за ночь порядочно отлежал тебе правую или левую руку, разве не распознаешь с первого осознанного вздоха запах женских волос?

– Ма-а-аш… – пробормотал Хромин, пытаясь пошевелить пальцами руки, на которой уютно пристроилось теплое и сопящее. Потом свободной рукой пошарил одеяло. Не было одеяла. Тепло, а одеяла нет…

– Ма-ары-сь… – еще более уверенно промурчал Промин. Ситуация сводилась к однозначной оценке: Пашкина дача.

Мария рисковала привести сюда жениха, только когда родители, вице-губернаторская чета, отправлялись, утомленные радением за нужды города, в оплаченные отпуска для поправки здоровья. За последние полгода такое случалось трижды. И всякий раз Дмитрий Хромин расплачивался за неземное блаженство общения с поднаторевшей в познании мужской и женской подсознательной страстности студентки факультета психологии, за необозримость кровати в вице-губернаторской спальне и за эвкалиптовый чай в маленькой сауне утренней головной болью.

Приученное финской баней к жаре семейство, выходцы из Краснодара, поддерживало в жилых помещениях температуру выше всяких гигиенических норм. Что они с Машкой, с Ма-ры-сей, пили в предыдущий вечер, красиво завернувшись в простыни, Дмитрий Хромин припомнить не смог и попытался угадать, прислушиваясь к молоточкам, вбивающим гвоздики в череп изнутри. Зеленое и липкое – это «Шатрез». Белое, с молочным привкусом, – это «Дюгонь»… Или «Дюпонь»… Легонький ликерчик на ночь бедному мальчику, правда, Дим?

Лежащее рядом существо ласково заскулило в ответ, и Хромин, поборов естественное желание прокашляться, просморкаться и протереть уголки глаз, поймал пару глотков теплого воздуха, который они надышали за все полноценные часы ночного блаженства. Потом облизал сухие губы шершавым языком и принялся размеренно поглаживать Машкин затылок, с переходом на шею, на позвоночник, там, где он выступает трогательным кошачьим хребетиком из-под шелковой ночнушки.

Разумеется, ни один нормальный мужик не испытывает потребности гладить хоть что-то, кроме собственных висков, пробудившись с отлежанной рукой и отбитыми воспоминаниями о предыдущей ночи, но гладить надо. Одно из правил жизненного опыта Хромина, сравнимое по непреложности с требованием не конфликтовать с правоохранительными органами, гласило: гладить! Потому что есть органы важнее правоохранительных! Потому что если будешь вспоминать кого, за что и почему гладишь, можешь упустить самые ключевые моменты, благодаря которым оказываешься в спальнях вице-мэров.

Обладательница пушистых волос благодарно обняла санитарного чиновника за шею и притянула к себе. Так, понятно. Дмитрий Хромин прислушался к внутренним голосам своего организма и пришел к выводу, что не может. Хотя это, в общем-то, так же необходимо, как и гладить. Если дочка вице-губера притягивает тебя к себе с утра пораньше, непременно следует понять ее потаенные желания, ну, а поняв – удовлетворить. Но такие вопросы с кондачка не решаются. Если решать их с кондачка, может оказаться, что удовлетворять желания нечем.

«Я сейчас встану, – подумал Хромин. – Аккуратненько вытащу руку и встану. Ничего ей не сделается, поскулит и снова засопит. Потом я схожу почищу зубы. Умоюсь холодной водой. Высунусь в форточку дачи и покурю, погляжу на сосны и остыну. А потом я вернусь, Марыся, потом я вернусь…»

Он сел и потянулся, хрустнув плечами и позвонками. Сладко потянулся, думая, что эти ночнушки и пижамы – бред, Машке дай волю, она его и в ботинки обрядит. Вот от этого и снятся кошмары, пагубно влияющие на утреннюю потенцию. «Надо будет рассказать, какой дикий сон… Какой дикий сон про киллера, начавшего охоту на вице-губернатора с простого санитарного чиновника… рассказывать этот сон ни в коем случае нельзя, правда, Маша?»

Санитарный инспектор Дмитрий, все еще заламывая одну затекшую руку другой, открыл глаза и поглядел на лежащую рядом на кремнистом гравии чернокосую девушку с обрывками скотча на запястьях и щиколотках. Перевел взгляд на свои ботинки – один оставался на ноге, другой, с ошметками шнурков, валялся поодаль, у массивной плиты из ракушечника. Этих плит кругом было полно, они торчали из черной, потрескавшейся от жары почвы, здоровенные, в рост человека, исчерченные непонятными символами.

А на самой крупной плите, где была когда-то выбита кайлом половина Солнца с половиной человеческого лица, стояли две дивные, как горячечный бред, белые кобылы в изукрашенной золотой фольгой упряжи. На кобылах же, и это казалось самым ужасным, сидели два санитара из психушки в белых халатах, полы которых служивые небрежно забросили каждый за левое плечо. У горловин халатов виднелась украинская вышивка крестом и гладью – бордового и лазурного цветов соответственно. При этом санитар постарше глядел на Хромина участливо, но как-то мимо.

Только тут чиновник центра санэпиднадзора города Петербурга сообразил: невнятное бормотание над ухом – это не двадцатисемидюймовый телевизор на первом этаже правительственной дачи. Дело обстояло намного хуже. Неторопливо и обстоятельно, к вящему благоговению своего молодого товарища, старший санитар читал Дмитрию Хромину незнакомые стихи на неизвестном языке.

Дмитрий Хромин закрыл глаза и вновь повалился навзничь рядом с чернокосой девушкой.

* * *

– Как ты видишь, это варвары! Заметь, мы не знали заранее, встретим ли здесь нечто необычное или выбивающееся из привычных представлений. И вот мы обнаруживаем вблизи древнего капища варваров. Может быть, это не совсем такие варвары, как те, кого ты привык встречать на северных границах империи. Но вместе с тем эти странно одетые люди удивительно похожи на тех двух дикарей, которых мы видели прячущимися в зарослях жимолости по ту сторону холма. Их нелепые попытки маскировки несомненно говорят о том, что они относятся к более примитивной культуре, чем народы, находящиеся под благотворным воздействием Рима.

– Не следует ли принять меры к их задержанию, учитель? Будучи верхом и при оружии, мы с легкостью смогли бы пленить их.

– Никогда! – Учитель наставительно и с легкой укоризной погрозил поднятым прямо к солнцу пальцем. – Не смешивай долг перед отчизной со слепым стремлением угодить власти. Разве здесь, на своей земле, мы на войне? Разве беглые рабы – враги нам, свободным гражданам Великого города? Разве знаешь ты, наконец, что вынудило здесь оказаться этих несчастных: жестокость господина или небрежность легионера, конвоирующего колонну на каторжные работы? Ну и, помимо всего прочего, разве есть нам на чем везти захваченных в плен варваров? Или ты хочешь, чтобы они плелись за нами своим ходом до самых Аппиевых ворот?

Ученик смолк и принялся разглядывать обнявшихся и, судя по всему, уснувших в процессе любовных утех желтоволосого мужчину и брюнетку со странными украшениями в виде пурпурных лент на щиколотках и предплечьях.

– Не кажется ли тебе странным, о учитель, что мужчина и женщина одного племени могут столь сильно отличаться друг от друга, – спросил он в результате умственных усилий. И тут же поспешил добавить: – Я, конечно, знаю, как различны на вид самец и самка родосского петуха или, скажем, пчелиная матка и трутень…

Учитель не слушал. Он медленно озирался вокруг, и чувствовалось, что, вполне возможно, сейчас будет произнесено одно из тех высказываний, которыми он рассчитывал, и весьма прозорливо, остаться в истории человеческой мысли. Уже и имя твое забудется, если ты не ражий полководец и не жестокий тиран, а из уст в уста будут передавать несколько слов, спаянные такой мудростью, что на многих языках сохранятся и смысл, и чувство, и даже интонация говорящего.

– Никогда ничему не удивляйся! – весомо проговорил он. – Возможно, тебе покажется странным это наставление именно сейчас, когда, казалось бы, количество произошедшего превзошло качество нашей способности к объяснению. Но сейчас я с тем большей убедительностью продемонстрирую бесплодность умозаключений, построенных на восхищении необычайным, перед суровым лицом фактов. Да, данные для логических построений наших пока недостаточны. Но ведь не исчерпаны и сами факты! И сейчас мы их заставим говорить самих за себя.

– Но как это возможно? – вскричал ученик, невольно поправляя перевязь меча, новую и потому за время путешествия здорово натершую ему правый бок. – Мыслимо ли обратиться за разъяснением к самой загадке? Это так же невозможно, как, скажем, допросить этих дикарей, хотя уже по их нелепому виду заметно, что они не разумеют ни слова на языке знания и просвещения.

– Именно это я и собираюсь сделать! – отвечал наставник. – Хотя и не изучал варварских языков за их примитивностью. Ты должен быть наслышан о моих успехах в изучении «Тео et Lingva»[2].

Юноша кивнул. Перед тем как приступить к обучению, он послушно пытался вникнуть в фундаментальный труд, содержащийся в семидесяти восьми свитках, переведенный на персидский и халдейский языки, но завяз примерно на второй трети предисловия ко второму изданию.

– Вспомни двенадцатую главу! – потребовал учитель, после чего студенту стала так же безразлична валяющаяся рядом красавица, как это будет случаться и двадцатью веками позже с приходом темной для всякого молодого мыслителя поры, именуемой сессией. – Вспомни заключительные строфы изящного сатирического гекзаметра, где неоспоримо доказывается, что мысли есть неязыковая категория и, стало быть, язык – лишь аппарат выражения мысли и может быть, соответственно, заменен, слово за словом, флексия за перцепцией, без ведома говорящего, если только рассудок его этому не противится? Идеальным для этого условием является что?…

Юноша, чье лицо приобрело уже оттенок выдержанного фалернского вина, только в отчаянии кивнул на лежащих, что, однако, восхитило учителя:

– Вот именно! Полубессознательное состояние postcoitus immedii[3] наряду с опьянением напитком из цикуты, а также hysteria sorbi[4] дадут наиболее благоприятный результат в нечувственном освоении языком в объеме, достаточном для пристрастного допроса. Я неоднократно демонстрировал данное искусство в македонских бродячих цирках, а также на пирах, устраиваемых по случаю гонок колесниц и именуемых Диамедовыми. А ты говоришь, петух в кувшине!… – колко заметил философ-универсал и, дождавшись, когда пристыженный неофит окончательно потупит голову, выпростал руку из складок тоги и звучным голосом проговорил:

Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…

– Что ты делаешь, учитель? – изумился юноша. Учитель договорил строфу до конца и строго на него глянул:

– В чем, по-твоему, наша задача? Насытить их долбанутые цикутой, сексом или сотрясением мозга подкорковые центры максимальным словесным запасом. Ты можешь прочитать латинский словарь наизусть? Вот и я тоже не могу. А хороший поэт, как ты знаешь, обладает лексической мощью побольше, чем иной языковед. А поскольку стихов, равных Гомеровым, в нашем духовно бедном отечестве не создано, да и не будет создано, умные люди вынуждены обивать ноги по проселкам, обучая элементарным вещам великовозрастных недорослей. Вот я и начал с «Илиады». Думаю, пары глав будет достаточно. Не волнуйся, до списка кораблей дело не дойдет. А теперь, будь добр, не встревай, лучше слушай и учись. Мы это засчитаем за урок логопедии.

* * *

– Ты хоть понимаешь, что они там бормочут? – спросил Святослава Хромина Андрей Теменев. Левой рукой он придерживал ветку винограда, правая оставалась в кармане плаща. Леша Илюхин косился на Андрея, иногда демонстративно охая и постанывая, при этом не забывал по одной ягоде срывать недозрелые виноградины.

– Дизентерию заработаешь, – не глядя на него, пообещал Андрей. – Не стони ты, ради бога, не оторвал я тебе руку. Ну так что, историк?

– Насколько я понимаю, – осторожно проговорил Святослав Хромин в сомнении, покусывая нижнюю губу, – он читает моему брату Гомера в переводе на латынь. Но вы должны учитывать, что уровень преподавания в Университете водного транспорта…

– Всяко лучше, чем на юридическом, – нервно отрубил Андрей. – Мы, знаешь, тоже римское право учили… Думаешь, я что-то помню, кроме пары поговорок?

– Магистр говорил, что это Чудь, – неуверенно и невнятно, забитым виноградом ртом внес лепту в дискуссию Алексей Илюхин.

– Про Магистра ты лучше даже не заикайся, – мрачно посоветовал Андрей и снова обернулся к Святославу, нервно теребящему бороду: – А какого хрена он читает ему Гомера на языке оригинала?

– Не оригинала, – терпеливо поправил Святослав, – а в переводе…

– Вопрос был – «какого хрена?»! – мрачно уточнил Андрей. – Ты сможешь с ними общаться на каком бы то ни было языке?

– Это Чудь, – упрямо повторил подросток, дотягиваясь до винограда, висящего выше, отчего черная его рубашка выбилась из-под ремня подвернутых джинсов. – Здесь все должны говорить по-русски.

Андрей не удостоил его ответом.

– Вам не кажется, что сначала следовало бы разобраться…

– Как раз не кажется, – шепотом гаркнул Теменев, – разбираться мы будем, когда допросим этих двух клоунов на конях. Но для этого надо, чтоб они нас понимали.

– Что вы называете общением? – подумав, осторожно спросил Святослав.

– Ну, для начала, скажем: «Оружие бросить, лицом на пол!».

Святослав Хромин в полной растерянности развел руками, как бы говоря, что на истфаке Университета водного транспорта была весьма скромная программа по латыни.

* * *

Когда Айшат проснулась, было уже светло. Ее почему-то совсем не удивило, что лежит она в сильных мужских объятиях, а над головой кто-то нараспев читает неизвестные ей ранее стихи. Значит, так надо спокойно подумала она и в который раз удивилась красоте и звучности русской поэзии. Она уже знала наизусть многие красивые стихи, но ей нравилось заучивать новые и новые. Она прислушалась.

Должно быть, исполняли древнее сказание о сильных и смелых воинах. Вероятно, дядя Салим, уходя на поиски работы, не выключил радиоточку на кухне. Ну, а объятия… Они были как раз такими, как в неоднократных снах, о которых воспитанная тавларская девушка не признается даже родным, и особенно родным. Вероятно, произошедшее вчера, несмотря на некоторую несуразность, оказалось именно тем, о чем сразу подумалось. Ее, Айшат, похитили, как испокон веков похищают невест. Разумеется, русский жених использовал оригинальный национальный обычай, неизвестный в горных селах Тавларо-Гушанской автономной республики. Запихивание в автомобиль на автобусной остановке, связывание скотчем и особенно распятие на столе были не так уж приятны и вызывали некоторые тревожные ассоциации, но главное, что все кончилось хорошо. Айшат, в принципе, давно свыклась с мыслью о русском муже и теперь была не прочь поглядеть на него. Она открыла глаза.

Дмитрий Хромин таращился на нее с чувством, которое можно было принять за головокружительную влюбленность…

– Маша? – на всякий случай спросил он.

– Нет! – радостно улыбнулась Айшат. Конечно, она надеялась, что муж окажется бритоголовым, но это дело наживное. Желтые волосы – тоже оригинально.

– Ты знаешь, где мы?

– Нет! – еще радостнее ответила она, поняв, что только что увиденный супруг приготовил ей сюрприз. Скорее всего, сюрприз окажется предсказуемым: распахнется дверь, и войдет дядя Салим, внешне гневный, а на деле уже договорившийся о праздновании свадьбы я теперь желающий только разделить расходы поровну, чтобы ни один родственник не остался внакладе.

– Они проснулись, – сказал хорошо поставленный голос где-то вверху.

Придерживаясь друг за друга, новоиспеченные супруги поднялись на ноги, причем Хромин сразу наступил босой, в одном носке, ногой на острый камешек и охнул, вызвав улыбку Айшат. Ей все больше нравились русские свадебные обычаи. Во-первых, в небе впервые за текущий петербургский октябрь сияло жаркое солнце. Во-вторых, прямо перед ними гарцевали на красивых конях два джигита, смешно завернутые в белоснежные простыни с гушанским орнаментом по канту. На боках у верховых блестели золоченые кинжалы, а глаза у коней были умные и немного испуганные.

– А теперь, неумытые чужеземцы, – вежливо и дружелюбно попросил старший из джигитов с облупившимся на солнце прямым носом, – расскажите нам кратко, что привело вас сюда, в древнее этрусское капище, и какой магический обряд отправляли вы здесь, бесстыдно и принародно занимаясь таинством продолжения рода?

Во всяком случае, так поняла его Айшат. Русский свадебный обряд все еще казался ей забавным, но немного запутанным, поэтому она промолчала. Зато заговорил Хромин.

Незачем тратить мой час смертный на те экивоки,

Коими думаешь ты скрыть очевидный тот факт,

Что этот весь балаган вами затем лишь затеян,

Чтоб умертвить меня, на градоначальничский страх!

Неожиданно для самого себя проговорил он, желая сказать всего лишь примитивную фразу: «Да хватит трепаться. Я знаю, кто вы и откуда». И для этой-то фразы, чтобы бросить ее в лицо киллерам, упорно подбирающимся к тестю вице-губеру, Хромину потребовалось все его невеликое мужество. Он не знал, какими именно орудиями обычно срезают с жертв кожу умельцы из питерской мафии начала XXI века, но вполне допускал, что орудуют они здоровенными палашами желтого металла, вроде того, что заткнут за пояс у молодого киллера.

Хромин грешным делом хотел впечатлить своих потенциальных палачей беспримерным мужеством, не без оснований полагая, что тогда возможность договориться станет менее призрачной. В качестве первого взноса – отступные из «Олимпика». Кроме того, подсознательно чиновник все же не хотел совсем уж ударить в навоз мордой в присутствии этой смуглянки, которая, правда, скорее всего по-русски едва кумекает. Но, заговорив, вопреки собственным ожиданиям, гекзаметром и тут же сообразив, что убивцы вряд ли сочтут это чем-то еще, кроме наглого и пьяного стеба, Хромин мгновенно утратил остатки самоконтроля. С невнятным воплем он ринулся к киллеру помоложе и на вид послабее, тут же наступил на очередной камешек и, окончательно охромев, остановился, глядя, как синхронно, будто спецназовцы из вертолета, прыгают из седел оба парня в белом.

«Пропал!» – подумал санинспектор. Дальше события развивались достаточно быстро и одновременно.

Из виноградника справа грохнуло, бронзовый меч почтенного философа вырвался из его руки и, золотой щукой блеснув на солнце, по дуге спланировал на ближайшую этрусскую плиту. Айшат обернулась и увидела, как сверху по склону холма бежит рослый парень в лопнувшем на спине светлом плаще, следом едва поспевают бородатый старичок в грязной футболке и мрачный паренек с кистью винограда в руке. Явно не ожидая от спутников помощи, парень в плаще орал с ужасающим акцентом и угрожающей интонацией:

– Пришел, увидел, победил! Платон мне друг, но истина дороже! – и, добежав, припечатал: – Кроме того, Карфаген должен быть разрушен!

Философ понимающе кивнул и поднял руки над головой. Но его молодой спутник, показывая настоящую воинскую выучку, развернулся на месте, занимая позицию лицом к превосходящим силам противника. В его движениях чувствовался опытный легионер с северных границ. Но в тот же момент из неглубокой канавы за его спиной вынырнул чрезвычайно рослый и необычайно грязный варвар в бороде и белом свитере и, воскликнув:

– Ки-йа! – сперва выбил, наподдав ногой по рукояти, меч из руки юноши в простыне, а затем, подпрыгнув, крутанулся, снося обратным ходом ноги по хлебальнику противника в верный нокдаун.

Сперва на дорогу опустился, держась за челюсть, юноша, затем упал метрах в трех меч.

– Hoc est simplicissimum! – сказала Айшат в восторге. – Homo iste statum quartum materiale invenit[5].

Et sic est veritas[6]! – тихонько подтвердил скинхед Саня, выбираясь из канавы следом за Магистром. И разворачивая на ходу катушку скотча, подошел к поверженным римлянам.

Глава 2

VOLENTEM DUCUNT FATA, NOLENTEM TRAHUNT[7]

Дмитрий Васильевич Хромин смотрел в неправдоподобно синее небо, где начинали проступать перекошенные созвездия, знанием коих он так гордился в школе. Худший день его жизни близился к непредсказуемому завершению, но это не утешало: трагические и невосполнимые события, насытившие его, вполне могли бы довести до суицида среднего санитарного чиновника, происходи они хотя бы на протяжении полугода. Но есть понятие запредельного, и если за считанный час после обеденного перерыва ты успел взять крупную взятку, лишиться ее, а заодно квартиры, невесты и карьерных перспектив, оказался на мушке киллера, поучаствовал в древнем магическом ритуале, а на закуску, просто в качестве бонуса, оказался в первом веке то ли нашей эры, то ли до таковой, вешаться уже не тянет. Тянет либо просыпаться, либо тихо материться. Но даже этого утешения Дима Хромин был теперь лишен.

– А я тебя не спрашиваю! – взревел за спиной голос человека, который материться предрасположен и, более того, вот-вот начнет. – Не спрашиваю, что мне теперь делать! Я не люблю, когда меня кидают, и никому не советую меня кидать. Когда меня кто-то кидает…

– Я тебя, что ли, кинул? – спросил Андрей Теменев, выходя из-за желтой известняковой плиты. По извечной привычке всех оперативных работников, он вел беседу, расхаживая взад и вперед, хотя, наверное, никогда еще в исторически обозримом прошлом сотруднику Федеральной службы безопасности так не мешали при ходьбе надгробия этрусского капища. Но выбора у невольных путешественников по эпохам не оставалось. Тащить увитых скотчем римлян куда-то еще ни у кого желания не нашлось, а оставлять их без присмотра все дружно сочли неразумным. Но на этом консенсус и иссяк.

– Ты – мент! – обличающе ткнул пальцем в Андрея Магистр Белый, которого хотелось теперь назвать Магистром Грязным, если ориентироваться на состояние свитера. – Ты – мент, и тебя ко мне приставили. И я не уверен, что твое ментовское задание не включало срыв экспедиции в изначальную российскую Чудь…

Продолжая вышагивать по могильным плитам, Андрей закатил глаза и потряс в воздухе левым кулаком. Сжать правую кисть не позволял пистолет системы Макарова, который Теменев почитал за лучшее не прятать под мышку с того момента, как, ободренный победой над древнеримским легионером, русский экстремист Белаш приказал: «А возьмите-ка у него ствол».

Скинхед Саня проявил нерасторопность и получил от вождя очередной подзатыльник, а Алексей Илюхин с готовностью выполнил приказ и теперь хромал на левую ногу, что не мешало ему продолжать пожирание дикорастущего винограда. Только постоянная демонстрация оружия удерживала с этого момента обмен мнениями на уровне словесной перепалки.

– Хорошо, я – мент! – сквозь зубы процедил Андрей, после чего подсунулся вплотную к сидящему у плиты с нарисованным то ли солнцем, то ли улиткой Хромину и потряс «Макаровым» у самого носа чиновника. – Один придурок решил, что я киллер, другой считает, что я мент и сорвал ему экспедицию… Куда?

Хромин предпринял очередную попытку вступить в разговор.

Верить тебе я готов,

Посланный властью убийца…

начал он и, махнув рукой, замолк. В течение всей беседы ему удалось выдавить из себя только пару невразумительных предложений, но уж непременно стильным классическим гекзаметром, от звучания которого и Теменев и Беляш-Белаш всякий раз одинаково мрачнели, зато приходили в возбуждение спеленутые красным скотчем по белым нижним рубахам родовитые римляне, что пребывали у плиты черного базальта с белесым рисунком птички, клюющей змею.

А у соседней плиты из розоватого шпата, наполовину вросшей в землю, тихо застонал бритоголовый Саня. Его тоже здорово зацепило гипнотическим внушением, и теперь любая, даже самая несложная мысль выражалась у него на превосходном курмамском диалекте, характерном для потомков карфагенян, но отнюдь не для лиговской шпаны. Мало того, что ни слова из сказанного Саней не понимал теперь любимый вождь, но и самого скинхеда тяготили, как тяжкий сон, склонения глаголов на -ус и -ис – в них каким-то мистическим образом сквозила уверенность в невозможности вернуться сегодня к десяти вечера в «хрущевку» на Ленинском проспекте. «Хотя, – подумал Саня внезапно, – что в данном случае подразумевается под термином „сегодня"?»

Тут– то Саня и застонал, повторяя на все лады словечки, вызвавшие в памяти Хромина институтский курс гинекологии:

– Вагина, вагинале, вагиналис!!!

– Чего ты от меня-то хочешь? – устало уточнил офицер ФСБ Теменев, проходя по капищу в обратном направлении.

– Отроковицу! – немедленно отреагировал Белаш.

Теменев обернулся с угрожающим видом, и Белый Магистр поспешил пояснить свою мысль:

– Золото неправедное мы найдем, страсть пагубная – тоже не проблема…

– Слушай ты, славянофил! – заорал Андрей. – Ты говори-то хоть по-русски!

– Руссее некуда! – не остался в долгу по напряжению голосовых связок Белаш-Беляш. – Ты нам все это отдаешь и уходишь – и не машешь тут шпалером своим. Я тебе тогда поверю, что ты не мент, а честный фраер, когда ты дашь нам спокойно повторить весь ритуал. Я лично собирался в Русскую Чудь, и я буду в Русской Чуди. Так что мне нужна эта телка!

Словно полководец, призывающий идти на штурм вражеской цитадели, он махнул рукой в сторону Айшат, которая как раз вышла из-за базальтового надгробия. На лбу ее красовался свежесплетенный венок из левкоев и розмаринов.

– Ах, куда же ты скачешь, смешной неумеха!? – торжественно процитировала она и, одарив спорщиков улыбкой, аккуратно протиснулась между поднятым кулаком Белаша и опущенным пистолетом Теменева и присела рядом с трясущим головой, точно от сильной зубной боли, Хроминым. – Я сплела тебе свадебный венок по русскому обычаю, описанному вашим великим Есениным, – певуче и улыбчиво сообщила она.

Хромин поднял глаза поверх ее головы и стал смотреть на звезду Мицар, поднимающуюся над горизонтом, а Теменев хмыкнул:

– А тебе точно нужна эта телка?

– Блин, ну я же не трахать ее собираюсь! – простонал Белаш, устремляясь меж могил. – Она же нам целкой нужна! Где там этот долбаный историк?

Андрей прошел следом, не забыв двинуть локтем под дых Алексея Илюхина, притаившегося за базальтовым надгробием с небольшим булыжником. Каменюгу славный мальчуган выронил и, с ненавистью поглядев вслед лейтенанту, прошипел, адресуясь к безопасно лежащему, уставясь в небо, Хромину:

– Батя вас всех еще трахнет и грохнет!

Хромин собрался с силами для достойного ответа в простых и энергичных выражениях и изрек с классическим прононсом:

Прочь, недоразвитый плод, женским исторгнутый чревом,

Ибо я знал твою мать прежде, чем ты был рожден!

Илюхин увял, почувствовав, что его обозвали недоноском и обматерили в придачу. А Айшат водрузила венок на голову новоявленного поэта-классика и поцеловала его в лоб.

– Твои стихи прекрасны, – прошептала она на ухо, – но лишены добрых чувств.

– Я битник, – мрачно пробурчал Хромин. – С сегодняшнего дня я – потерянное поколение. – И самую малость просветлел, кажется, гекзаметр начал отпускать.

Именно в это мгновение Дмитрий почувствовал на себе взгляд.

За всю свою столь же недолгую, сколь и успешную карьеру санитарный чиновник Хромин трижды испытывал ощущение пристального взгляда. Не то чтобы Дмитрий отличался особенной чувствительностью – многие люди, мужчины и женщины, начальство и подчиненные, пытались есть Хромина взглядом, или умоляюще таращиться, или сверлить с намеком на пробуждение чиновничьей совести, но толстокожий бюрократ не реагировал на подобные попытки даже мочкой левого уха. И лишь трижды в жизни врожденный инстинкт заставлял его обернуться в поисках заинтересованных глаз. Первым был декан факультета, миловидная женщина, которой приглянулся молоденький желтоволосый студент, и вот пожалуйста – красный диплом в кармане. В следующий раз – солидный чин из службы госконтроля, ему понадобился молодой энергичный референт. Ну, и вот теперь это была Машка.

Римлянин лежал на боку в крайне неудобной позе, привалившись к каменному постаменту, и глядел на Хромина. Он только что очнулся и, похоже, не заботился ни о себе, ни о все еще пребывающем в беспамятстве молодом спутнике. Больше всего старшего латинянина занимал Хромин, ведь именно его хорошо поставленная и модулированная декламация привела в чувство философа-гипнотизера. Было похоже, что римлянин собирается внести коррективы в стиль стихосложения и продолжить обучение успешно обученного пока еще живому мертвому языку. «Пусть даже не пробует, сволочь», – подумал Хромин.

– Чего тебе? – спросил Дима, на четвереньках подлезая под соседний обелиск. – Развязывать даже не проси.

Почтенный патриций досадливо наморщил облупленный нос, изрядно пострадавший от небрежного затыкания рта скотчем. Он не просил его развязать. Но он явно хотел чего-то, и Хромин по своему опыту знал: такие взгляды лучше понимать с первого раза. Дмитрий Васильевич поправил венок на лбу и огляделся.

Айшат, сев на корточки и взяв в руки травинку, играла с муравьем, ползущим по высеченным на шпате этрусским изображениям. Видимо, восточное воспитание требовало не надоедать молодому супругу в день свадьбы и не мешать беседовать с гостями.

– Ну, чего? – нетерпеливо повторил Хромин. – Хочешь ли ты избежать толков с моими друзьями? Я не помощник тебе – мне ведь они не друзья…

Римлянин с огромным трудом перевалился на бок, отчего стали видны кисти его рук, заломленных за спину и перетянутых скотчем. Измазанные в земле, они посинели от притока венозной крови, и Хромин автоматически подумал, что жгут на перебинтованной конечности следует ослаблять раз в три часа во избежание турникетного шока.

– Чего, руки болят? – спросил он. – Видишь ли, ты ведь пленен, и, как положено пленным…

На этот раз философ не дал санинспектору договорить поэтическую строфу, выразительно постучав Головой о землю. Похоже было, он недоволен умственными способностями собеседника. Покосился за плечо, где по-прежнему бесчувственно лежал стукнутый в челюсть румяный юноша. Потом с заметным усилием шевельнул кистями рук и выпрямил на правой средний палец, как будто, предчувствуя общение с жителем двадцать первого века, решил вы. разить к нему отношение известным американским жестом.

На среднем пальце его левой руки электрической искрой блеснул сапфировый перстень.

* * *

– А теперь послушайте меня, гражданин Беляш! – говорил Андрей Теменев, упершись спиной в замшелый обелиск. Ему уже изрядно надоело отбиваться от непрекращающихся наскоков Алексея Илюхина.

– Почему я должен тебя слушать, а не ты меня? – подозрительно проворчал Белый. – И не Беляш, а Белаш!

– Потому что у меня есть вот это, – сунул патриоту под нос железного «Макарова» Теменев, – а еще потому, что ты треплешься уже больше часа. Теперь вот что. Я не знаю, где мы, и ты не знаешь. Этот твой историк утверждает, будто в Древнем Риме. Да хоть в Туркмении. Главная сейчас задача – не окочуриться тут поодиночке, это ты можешь понять? Нам надо держаться вместе, потому что твой историк может разобрать, что здесь творится, а этот мой взяточник несчастный со своей бабой шпарит по-местному как по писаному.

– Это не его баба. Это моя жертва.

– Я тебе дам «жертва»! – угрожающе потряс пистолетом сотрудник ФСБ. – Нас тут семеро, из которых трое несовершеннолетних. И если тут хоть одна сука начнет жертвы приносить… Это у тебя укладывается в твоей дурной башке, или повторить?

– Мне нужно в Чудь, – мрачно пробурчал Белаш.

– Заколебал ты меня со своей Чудью! Мало ли куда тебе нужно? Я тебе говорю, что нам всем нужно. Сейчас организованно идем допрашивать пленных. Не бьем их и ушей не отрезаем. Пойми ты, что если к местным властям мы вломимся по одному, то нас упрячут в психушку, а если все вместе…

– Властям… – презрительно зацепился Белаш. – Мент, он мент и есть.

– Товарищи!

С холма, почти уже невидного на фоне быстро темнеющего небесного ультрамарина, быстрыми шагами спускался Хромин-младший. Его борода восторженно торчала в разные стороны.

– Товарищи, я могу, конечно, ошибаться, но, судя по всему, мы с вами на легендарной Аппиевой дороге.

– Просто на ушах висит, – согласился Андрей.

– Ну как же! – изумился историк. – А где же, по-вашему, Спартака распяли?

– Это не Спартака распяли, – привычно возразил Белаш, – это римская католическая церковь пыталась мифологизировать деяния православного Христа.

– Все! – скрипнул зубами Андрей Теменев. – По-хорошему вы не хотите, а я уже не могу» Я пошел допрашивать. Хотите – идите со мной, не хотите – идите в задницу. Но если кто-нибудь тронет хоть одного переводчика, я эту сволочь самолично пристрелю. Dixi[8]!

Он двинулся между известняковыми плитами, и навстречу ему из кустов бузины выбрался Алексей Илюхин, на ходу застегивая черные, подвернутые у ботинок джинсы. Лик юноши свидетельствовал, что все враждебные поползновения забыты.

– Что, понос? – злорадно осведомился Андрей, оглядываясь через плечо. Белаш и историк шли следом. – Вы меня слушайте, слушайте, здоровее будете!

Вопреки ожиданиям, у памятника с изображением солнца ни Хромина-старшего, ни его названой супруги не оказалось. Все огляделись. Кругом были все те же покой и тишина, только небо над головой стремительно становилось ультрамариновым. На западе слоями томатного сока в любимом и Теменевым и Белашом коктейле «Кровавая Мэри» горели полосатые облака.

– Дмитрий Васильевич! – вкрадчиво позвал Андрей. – Эй, Дмитрий Васильевич! Идите к нам, Дмитрий Васильевич, нам нужен ваш язык.

Тишина. Только где-то завел свою ночную песню чибис.

– Еще не хватало, чтобы этот придурок сбежал, – мрачно сказал Теменев. – Вроде интеллигентный человек, должен бы понимать.

– В жизни Димка не был интеллигентом, – сурово, словно вернувшись мыслями в старую квартиру на втором этаже, сообщил Святослав Хромин. – А был он жлобом и…

– А еще эта чернозадая дура, – подхватил Илюхин, болезненно, как при коликах, морщась.

– Эта чернозадая дура, – не оборачиваясь произнес Андрей, – говорит по-здешнему, да еще и стихами. А ты и по-русски-то не вполне. Я знаю десяток латинских поговорок, историк вон – через пень-колоду. Что, Святослав Василич, если братец сбежал, вам переводить придется-то.

– Я не совсем… – растерялся Святослав, ероша бороду, и поежился, кутаясь в безобразно растянутую холостяцкую майку, на животе которой еще виднелись следы жарки картофеля без передника. – Я не уверен… Ночью будет дождь. А дожди здесь…

– Санечка! – рявкнул Белаш.

Но и парень в черно-оранжевой куртке делся куда-то, как будто ветром его сдуло.

– Дотрепались, – подытожил Андрей и на всякий случай дослал патрон в патронник. – Довыступались гражданин Белаш. Кто вязал пленных? Ваш малохольный Саня? Я ничуть не удивлюсь, если сейчас на пороге стоит легион солдат, или как тут внутренние войска называются, подскажите?

– Один раз мы их побили… – заклекотал Белаш.

Андрей не слушал, он быстром шагом пробирался между древними могилами, взглядом нашаривая две знакомо белые спеленутые фигуры. Нашел только одну, и это сразу, еще пока глаза не привыкли к полумраку» ему не понравилось.

– Заткнитесь все, – прошипел он, присаживаясь на корточки перед лежащим у плиты римлянином.

Поза того казалась еще более, если только такое возможно, неудобной. Когда патриция, перемотанного красными полосками скотча с ног до головы, бросили здесь, он упал навзничь, придавив собственные руки. Теперь же, хотя тело лежало ничком, а извоженная в земле тога задралась, обнажая сзади хорошо сформированные, хотя и покрытые негустой шерстью икры ног, лицо его по-прежнему было обращено на запад и отчасти вверх по склону холма, потому что голова запрокинулась и повернулась под непривычным и неприятным углом. А на шее добавилась еще одна красная, нет, уже бурая, подсохшая полоска, неровные потеки шли от нее за ворот тоги, застегнутой на плече драгоценной пряжкой, и вниз, на черную, поросшую мелкой колючей травкой землю кладбища.

– Ну, Дмитрий Васильевич… – негромко протянул Андрей. – Недооценил я вас, Дмитрий Васильевич.

* * *

Вечер в харчевне Апатия, что на Аппиевой дороге всего в нескольких стадиях от Капенских ворот Рима, завершался, как и тысячи других вечеров. Когда с черного, наполовину затянутого тучей, неба рухнули первые, тяжелые, будто сливы, капли, одноглазые ветераны, отпущенные женами под честное слово с десятком сестерциев на базар, уже выпили и отпели свое. Уже отскандалили и вышли на свежий воздух разбираться молокососы, мнящие себя золотой молодежью Вечного города, которым хмель, как и старым запойным пьяницам, ударяет в голову быстро, после пары-другой кружек перебродившего солода, именуемого здесь не пивом, а сидром. Да и сами старые пропойцы уже нашли в себе силы подняться с длинных скамей и, оставляя за собой плотный шлейф винных паров, покачиваясь скрылись в ночи, почтительно побуждаемые и поддерживаемые специально обученными рабами.

Наступил час, когда управляющий заведением Апатий – вольноотпущенный-финикиец – обходил все три питейных зала и вежливо, но настойчиво приглашал на выход засидевшихся посетителей. Он выставил поэта, брошенного сразу двумя знатными матронами и исчерпавшего все кредиты у гетер, а потому и твердо решившего перед тем, как свести счеты с жизнью, написать стихотворение, обличающее всех женщин мира. Не без труда вернул к реальности двух молодых людей в коротеньких, по последней моде, хламидах, самозабвенно игравших, выбрав угол потемнее, в кубарь и починок. Перемигнулся с платным осведомителем одной знатной фамилии, всегда уходившим позже всех, чтобы быть уверенным, что ни внучатый племянник, ни двоюродный брат нанимателя не пропивают семейное добро в кабаке. И уже совсем собирался гасить фитили в масляных и сальных плошках, подвешенных к почерневшим от времени балкам, когда снова увидел этого гражданина.

Апатий обратил на него внимание еще в разгар вечерней пирушки, когда тот, пытаясь подозвать раба, обходившего залу с соусником и жареными каштанами, раз за разом поднимал руку, как бы собираясь что-то сказать, и тут же опускал, словно напомнив сам себе, что ничего хорошего не скажет. Хорошенько изучив за последние тридцать лет самые разные типы человеческой натуры и психологии, Апатий мог бы с уверенностью утверждать, что в данном случае не тупость, а скорее ум жаждущего и алчущего раз за разом сдерживают его разговорчивость. Теперь же клиент, прислонившись спиной к черной, как и все поверхности в этой зале, вертикальной балке, поддерживающей крышу, лежал головой на столе. Но не по пьяни, – весь его вид выражал глубочайшее отчаяние.

– Гражданин! – со всей возможной учтивостью проговорил управляющий, разглядывая желтые волосы и трудноразличимую в полумраке фигуру, равно как и ряд из бутылок, за которыми клиент укрылся, как за убогим частоколом. – Пришло то время, когда мы счастливы пожелать тебе скорейшего к нам возвращения после будущего восхода.

Гражданин поднял мутноватые карие глаза на говорящего, огляделся в поисках того, к кому еще они могли бы относиться, сделал неуверенный жест, прищелкнув пальцами, словно собирался позвать кого-то. Но нет, вновь невидимая длань самоконтроля сдавила таинственному незнакомцу голосовые связки, и, поперхнувшись невысказанной тирадой, молчун только широко и поэтически обвел жестом сумрачный питейный зал.

Апатий подошел к столу и с решительностью, свойственной только людям, давно и успешно продающим спиртное в розлив, взял бедолагу под локоток. Вежливо пододвинул скамью и, придав телу клиента нужное ускорение, повел к двери. Неясные, колеблющиеся тени осветили каменную кладку стен со вбитыми в них то выше, то ниже крючьями, на которых сушились связки красного лука, чеснока и несколько козьих окороков, скользнули по затянутым слюдой оконцам и, отразившись в них, запрыгали по выщербленным ступеням лестницы, ведущей на второй этаж, в комнаты для гостей.

Постояльцы у Апатия не появлялись поди уже вторую неделю, или декаду, если вести счет по-римски – на десятки дней. Это раньше, при владычестве императора Тарквина, именуемого также Лоцием Сервинейским за победу, одержанную им возле Пелопоннеса, и, соответственно, жестокого наместника Росция Асея, известного под именем Рудифера Безбородого, прославившегося стрельбой из лука на состязаниях, устроенных в честь торжества римского флота над киликийскими пиратами, торговля процветала, а от посетителей в таверне не было отбоя. Но с тех пор, как в каменных стенах Вечного города воцарился диктатор, именуемый Луллой, хотя его настоящее имя было иным…

Тьфу ты! Простодушный финикиец за все восемнадцать лет, прошедшие с часа пленения его фалангой римских ветеранов, так и не привык к шизоидной привычке народа, почитающего себя владыкой мира, без конца переназывать и переименовывать самые, казалось бы, очевидные понятия и предметы, основываясь на диком для высокоразвитой нации предрассудке о сокрытии истинной природы вещей от неких злых духов.

«На территории Финикии, – привычно подумал Апатий, – на вещи смотрят как-то проще. Там не придет в голову назвать трирему каракой потому только, что в противном случае морские девы непременно разгневаются и потопят хрупкую лодчонку. Даже собственную столицу называть Римом вслух здесь не положено, если не хочешь прослыть невежей, следует говорить просто „Город" и при этом многозначительно заводить глаза, тогда уж точно не прогневишь богов». Апатий окончательно утратил логику здешнего бонтона с моветоном и перестал прилагать усилия, чтобы запомнить многочисленные прозвища, имена и боевые клички очередного правителя. Тем более что и правители здесь сменяли друг друга не как в менее цивилизованных странах – путем престолонаследия, а исключительно в результате переворотов, мятежей и интриг в выборных органах власти, самых демократичных во всех трех частях света.

Короче говоря, нет постояльцев. И не будет, судя по всему.

– Э-э! – проговорил желтоволосый. – Ку-да-ты-ме-ня… Мне ненавистна та дверь, ибо за ней стоит белый… – Он смолк, с выражением человека, борющегося с неодолимой тошнотой.

Но не поэтому Апатий внезапно остановился и усадил посетителя на табурет у двери, где в дни свадеб простонародья и сборищ контрабандистов усаживали крепкого раба, осуществляющего фейс-контроль посетителей, засветил каганец из плошки с растопленным салом, где плавал конопляный фитиль. Свет обрисовал фигуру нестандартного посетителя таверны, костюм которого и сам-то по себе выглядел странновато, но покрой, в конце концов, можно придумать всякий, если у тебя денег куры не клюют, а единственное развлечение – это возлежать, пожирать и наблюдать за тем, как ближние то ли убивают, то ли насилуют друг друга. Можно нарядиться в узкие, как у надсмотрщика на галере, штаны и потешный жилет, вроде тренировочного гладиаторского панциря. Но текстуру ткани не подделаешь, а Апатий с первого касания ладонью ощутил незнакомую и не значащуюся в каталогах личного опыта материю.

– Пора спать, – как можно любезнее объяснил управляющий, – пусть нас всех укроет плащ милосердного Гипноса.

Вспомнилось Апатию, авось к месту, он доверял подсознанию… Однажды хозяин таверны имел неосторожность вслух подумать, как историки будущего разберутся во всей этой путанице, и едва уцелел, будучи услышан невоздержанным на язык и руку деканом римского легиона. «Жалкий лавочник! – орал, помнится, одноглазый вояка, методично кроша кулаком хрупкую неапольскую керамику. – Что ты можешь понимать в богопосланных наших правителях! Клянусь Геркулесом, ты не можешь понимать ничего!» С этим Апатий готов был согласиться, в конце концов, он приезжий и ксенофобия по отношению к нему вполне понятна. В чужую сукновальню со своим чесалом не ходят.

Поток воспоминаний был нарушен. От последнего Апатиевого слова посетителя затрясло:

– Гипноз!…– проговорил Дмитрий Хромин и умолк, как будто мог охарактеризовать данное явление развернуто, но боялся оскорбить непонятно чью чувствительность.

– Я сейчас, – сказал Дмитрию Хромину смуглый пожилой дядька. – Спешить тебе некуда, ты пока присаживайся… – и вышел в кухню, поглядывая искоса с непонятным интересом.

Хромин остался сидеть на ледяной мраморной скамеечке, чего при других обстоятельствах сделать бы не рискнул, беспокоясь о сохранности почек. Но сейчас первоочередной задачей казалось успокоить дрожь в коленях. И не закрывать глаза. Потому что перед ними сразу, как на запущенном по кругу рекламном табло над Невским, начинали крутиться веселые картинки.

Вот бежит, прыгая через ступеньки, по лестнице вниз за тобой сотрудник ФСБ по имени Андрей. Вот ты проваливаешься в негорячий, но какой-то безжизненно жаркий оранжевый туман, и тебя трясет, волочит в прошлое по оси времени. Вот синие звезды напрочь незнакомой страны и треклятый, застрявший в горле гекзаметр. И наконец, последнее: белая тень у подножья памятника, и белая тень над ней, оглядывающаяся кругом, хотя нет у тени ни лица, ни глаз. «И отвратительный хруст, с которым отточенное бронзовое лезвие пересекает натянутую под кадыком кожу, наружную фасцию шеи, мышцы, клеидо-мастоидеум… блин, я уже и думаю на этой долбаной латыни!»

Высунувшийся из двери кухни Апатий отчетливо разглядел, как странный посетитель полез куда-то под пройму жилета, потом бессильно уронил руку на столешницу, и в раскрывшейся ладони блеснул свет, который тускловатый огонек каганца может извлечь только из действительно ценного камня. Нимало не заботясь о времени и месте, желтоволосый то ли варвар, то ли поэт недоуменно таращился на сапфировый перстень, за который его с превеликим удовольствием зарезал бы в подворотне любой из праведных ветеранов.

– Эй, официант! – наконец глухо проговорил Дмитрий. Вернее, хотел произнести, а промычал нечто неразборчивое.

– Здесь, – словно эхо отозвался финикиец.

Бутыль с жидкостью неясного происхождения и назначения стукнулась о плохо оструганные сосновые доски стола, рядом было поставлено блюдо с едва поджаренной рыбой. Опыт содержателя кабака подсказывал, что сейчас клиент хочет вовсе не кулинарных изысков.

– Глотни, – посоветовал многоопытный Апатий, – полегчает. Где такой хитончик отхватил, поделись?

Санинспектор Хромин нацелился было ответить, но почувствовал, как в горле теснятся строки: «Там, где суровый Борей спорит за дождь с Аквилоном», и замычал, словно от сильной зубной боли.

– Ком-на-та, – произнес он в результате внутреннего борения аккуратно, чуть ли не по складам. – Сна жаждет тело мое.

– Как будем регистрироваться? – скучным голосом поинтересовался Апатий, подходя к очагу и выбирая уголек поострее. Осмотр мраморной дощечки, где среди угольных разводов красовались имена тех, кто съехал две недели назад, серьезно возмутил Апатия. – Фемистокл! – рявкнул он столь неожиданно что гость непременно поперхнулся бы вином, если бы уже рискнул отведать его.

Мальчик лет восьми появился неожиданно, он спал на вязанке хвороста у камина и совершенно сливался с нею. Тут же, однако, он вскочил на ноги и почтительно вытянулся перед содержателем заведения. В каждом его движении чувствовалось, что за уши и вихры он тут таскан неоднократно. Что поделать, такова судьба всех сыновей греческих невольников, захваченных в митридатовых войнах, отданных в услужение, совмещенное с обучением, в тайной родительской надежде, что на возрасте они будут взяты в богатые римские дома, а там, глядишь, и приглянутся какой-нибудь нетвердой в предрассудках матроне.

– Фемистокл! – внешне ласково, но со скрытым в голосе педагогическим металлом проговорил Апатий. – Не велел ли я тебе вытирать дощечку по утрам?

– Всенепременно! – ушло кося глазом на синеватый камушек на пальце единственного запоздалого клиента, отвечал мальчуган. И тут же почувствовал стальные финикийские пальцы на многострадальном левом ухе.

– Ты зенками-то не шуруй особенно, – процедил сквозь зубы Апатий. – Не твоего ума дело, понял? Подотрешь мрамор, спать не ложись, а подымись на второй этаж, чтобы гость худого не заподозрил, да по задней лестнице и выйди. От дождя рогожу возьми, я разрешаю, и – ноги в руки – на виллу к госпоже, понял ты меня? Скажи, Апатий кланяться велел и просит обратить внимание: «Над всей Италией безоблачное небо».

Мальчик одновременно с хозяином поглядел в окно, где увесистые капли плющились о слюдяные пластины, заставляя их вздрагивать и гудеть подобно барабану.

– Не твоего ума! – совсем уже домашним тоном добавил Апатий и, крутанув ухо еще разок, отпустил.

– За мальчишкой глаз да глаз нужен, – доверительно склонился он к Хромину, с трудом приходящему в себя после первого глотка.

Спиртной напиток оказался щедро сдобрен специями, словно специально, чтобы отбить исходные запах и вкус, и даже самый опытный и безразличный к разносолам пьянчуга, впервые отведав его в харчевне Апатия, на определенное время погружался в раздумья: что это нам такое дали?

– Ну да ребенка воспитанием не испортишь, как и ужин вином, не так ли, уважаемый? У вас ведь есть дети? – заискивал Апатий.

– Холост, – немедленно заявил Хромин, радуясь возможности составлять предложения из одного слова. – Бездетный. Сирота. В командировку. Один.

– Ах! – Апатий умильно сложил руки на груди, прислушиваясь между делом, как хлопает дверь, ведущая с задней лестницы на улицу. – Если бы каждый посетитель взял у тебя урок риторики, уважаемый ты мой. Кратко, ясно и по делу! Ты представить не можешь, как каждый заштатный декан начинает рассказывать о себе в ответ на элементарный вопрос: все битвы перечислит, даже если и рядом его в них не было. А под конец еще и наорет: «Какое право вы имеете соваться в мое прошлое?!» А мне и не нужны твои подвиги, его подвиги. Можешь себе на мраморе в семейной усыпальнице высекать свои подвиги. Мне нужны имя, должность, место проживания… И, ради бога, спи, хоть не просыпайся совсем.

Апатий выжидательно вгляделся гостю в глаза, не опуская руки с угольком. Но тот, прикинув, как обозначить эквивалент своей настоящей профессии (в голову упорно лезло дурацкое «мздоимец Храма Саниты и Гигейи»), поднялся из-за стола, отставив подальше злополучную бутылку.

– Я холост! – настоятельно произнес он, решив вложить в эту фразу сразу все смыслы и эмоции.

И тут же рухнул на предупредительно подставленные руки финикийца. Трудно сейчас с уверенностью утверждать, содержало ли известное у всех гладиаторов, пропойц и кутил Рима «снадобье Апатия» наркотические препараты, или перец, сандал, корица, лавр и еще двадцать четыре составляющие этого сладковатого пойла сами по себе рождали такой эффект. Во всяком случае, вольноотпущенник утверждал, что рецепт вывезен им с далекой родины, умалчивая, правда, что там им пользуются преимущественно для лечения мулов.

Сначала мул, правда, бьется очень сильно, но зато потом делается как мраморный и летит, словно стрела варваров. Не могли этого отрицать и те, кто рискнул с похмелья, от любовной неудачи или полученной в бою раны испробовать состав на себе. С ног он валил гарантированно в течение двадцати минут на верные три-четыре часа. Просыпались вы с ясной головой, сильной жаждой и удивительно сильным либидо.

Спустившись со второго этажа, где разместился нежданный постоялец, Апатий прежде всего вытер лицевой мрамор начисто и сделал аккуратную запись. Если квестор уличит таверну в приеме незарегистрированного гостя, никакой перстень не поможет и хозяйка выполнит давнюю свою угрозу, кастрировав своего управляющего. Финикиец хмыкнул, припомнив, как при последнем служебном скандале умудрился привести пышущую гневом матрону в доброе расположение духа, когда на обещание расправы: «И клянусь Дианой девственной, еще одна история с настойкой белладонны, и я лично отсеку тебе все висящее, подлый раб», он почтительно ответил: «Чем сделаете меня куда более похожим на любимую госпожу». Госпожа ухмыльнулась, отчего сразу перестала выглядеть матроной, а стала похожа на нормальную девчонку лет двадцати с небольшим, прекратила орать и уехала на виллу трахаться с одним из своих консулов.

Апатий меланхолично вздохнул и разложил перед собой содержимое карманов костюма из необычайной ткани, а также небольшой образец, отпоротый от внутреннего кармана пиджака Дмитрия Хромина. Перстень он трогать не рискнул, а вот перерисовать знаки неизвестного алфавита из маленькой, в ладонь величиной, тетради с удивительно похоже изображающей желтоволосого миниатюрой на тончайшей гибкой, вроде китового уса, пластине полезно хотя бы и для самообразования. Вот теперь точно есть о чем составлять донесения. Кому, это мы решим позже.

Апатий покосился на слюдяное окошко, за которым уже вообще ничего было не разобрать, достал из изящного, по случаю купленного на эгейской распродаже шкафчика папирус, тушью рисованную копию поэмы «О природе вещей» Тита Корнелия в переводе на египетское иероглифическое письмо, придавил мраморной курильницей непослушную плетенную из болотной травы страницу и, высунув язык от усердия, некоторое время вглядывался в сложные для понимания символы. Потом не без труда извлек массивную подставку под древки и дротики, выставляемую под ноги пирующим солдатам, и отвернул несколько деревянных болтов, крепивших ее к стойке, за которой сам Апатий или двое его рабов целыми днями торговали прохладительными напитками в жаркие дни и горячительными – в дождливые вечера в конце ноября.

На обороте дощечки оказалась другая, восковая, совсем как те, что таскают с собой впечатлительные юноши, воображающие себя молодыми поэтическими дарованиями и боящиеся пуще смерти забыть изящный рифмованный оборот. На медово-желтой поверхности воска отчетливо выделялись точки и линии – человек образованный и сведущий в криптографии непременно разобрал бы в них таблицу, помогающую при шифровке и дешифровке посланий тем методом, что несколько веков спустя ошибочно получит имя Цезаря, хотя никакой цезарь никогда такового не изобретал.

Пусть таверна потеряла обычный для прошлых лет постоянный поток покупателей, разведки нескольких сопредельных и дружественных государств не оставляли Аппиеву дорогу вниманием, а бывалого финикийца благодеяниями, которыми расплачивались за умеренную информацию о ведущихся за столиками разговорах, перемещениях вооруженных отрядов и просто интересных случаях из Книги рекордов Ромула и Рема. Правительство, в свою очередь, полагая, что сей стратегический пункт следует держать под контролем, платило бывшему рабу за регистрацию разговоров, способных подвергнуть риску республику, демократические свободы и даже жизнь императора, имя которого Апатий постоянно забывал.

Вот почему, когда в этот вечерний час раздался приглушенный стук в дверь, а пламя конопляного фитиля метнулось и чуть не погасло, отчего по комнате засновали тени, похожие на невысказанные укоры совести, сердце финикийца невольно сжалось. Но он тут же напомнил себе, что оказание помощи ночному прохожему не только моральный долг владельца предприятия общественного питания, но за отказ от таковой помощи вполне можно лишиться и разрешения продавать «съестное, питье и все потребное для порядочной и веселой трапезы». Быстро закрутив табличку с шифром обратно под ноги посетителю и свернув шифровальную литературу в рулон, Апатий подошел к двери и выглянул в обитое медным листом по краям окошечко.

На улице под потоками дождя неясно вырисовывалась белая фигура.

* * *

Гекзаметр отступал постепенно, словно гриппозный жар. Ужасно хотелось пить и, как ни странно, женщину. Поворачиваясь на тюфяке, набитом, кажется, сушеными водорослями, Дмитрий на всякий случай оглядел конуру, где провалялся несколько часов, – не снабдил ли его предупредительный хозяин и ночными бабочками? Убранство комнаты могло бы охладить, казалось, чей угодно любовный пыл, но Хромин вместо этого отчетливо представил себе Машку. Сейчас даже жара в спальне вице-губернатора города Санкт-Петербурга не помешала бы реализации самых необузданных эротических фантазий любимой дочери сановника. Но где та дочь?

Теперь уже не требовалось усилий, чтобы поверить в реальность происходящего. Наоборот, ситуация была ясна в своей простоте и неприглядности. Санкт-Петербург далеко. Далеко на севере и далеко в будущем. Тысячи через полторы лет родится прадед того царя, который заложит город в дельте Невы. А пока там бегают красивые неандертальцы в оленьих шкурах.

Ситуация становилась критической, сексуальные желания возникали даже при мысли о неандертальцах. Есть же у них самки. Надо сейчас одеться и первым делом найти здесь какой-нибудь вокзал. Не то место, где провожают поезда, а то, где роятся девочки, которые на вопрос «сколько» никогда не ответят «полвосьмого». Но вот проблема, примут ли они билеты Государственного банка России или даже Казначейства Соединенных Штатов, и, главное, найдется ли здесь хоть один приличный обменник?

«Хватит дурака валять! – прикрикнул сам на себя Хромин. – Ты хоть представляешь, чем будешь за ночлег расплачиваться? И что здесь делают с несостоятельными должниками, просто морду бьют или продают на галеры? И кстати, где одежда? Где карманы, набитые валютой двух сверхдержав будущего, где паспорт, где удостоверение сотрудника ЦГСЭН [9] наконец?! Хромин понял, что подсознательно рассчитывал на последнее больше всего, а теперь чувствует себя так, будто у него украли не костюм, а имя. Кто я? Дмитрий Хромин. Деметриус Хромини. Землепашец, прозванный Семипедисом.

На лестнице послышались шаги, и Хромин, тут же окинув себя контрольным взглядом, невольно подумал, что более беспомощно и нелепо выглядеть трудно. В темной грязноватой комнатушке, пригнув голову, чтобы не стукнуться о низкий потолок, он стоял в семейных, топырящихся спереди трусах, словно бы для симметрии выставив вперед указательный палец, на котором сам собой светился в полумраке синий камушек на перстне.

Зафиксировав свечение, Хромин даже удивился своему волнению по поводу неоплаченных счетов и ненайденных шлюх. Ведь его должны убить. Его не убил киллер, прикинувшийся эфэсбэшником на питерской лестнице. Его не убила белая фигура на этрусском упокоище. Кто догонит его теперь здесь, в древнеримской гостинице?

Дверь, не запертая изнутри на деревянную вертушку, отодвинулась не сразу: перекошенную в косяке, ее пришлось дернуть раз, другой и третий. Дмитрий напоследок подумал, что в этих рывках тоже есть нечто эротическое, и стал готовиться к смерти. Он позволил себе последнее развлечение – угадать, что появится на пороге: ствол с глушителем, отточенное лезвие или нечто еще не виданное?

– Чуть свет, – сказала Айшат, пригибаясь, чтобы пройти под притолокой, – муж на ногах, и я у ваших ног!

Вот уж кого не смущала поэтическая направленность речи, приобретенная под гипнозом покойного римлянина. Она и в Питере-то изъяснялась по-русски в основном стихами, потому что учила их наизусть и была уверена в правильности построения предложений. Теперь Айшат шпарила Грибоедова в вольном, но вполне адекватном переводе на мертвый язык, переводя вместе с бессмертными строками и собственные нерусскоязычные ошибки и оговорки.

За спиной девушки, промокшей до нитки, но тем не менее улыбающейся, виднелось благостное лицо Апатия, такое умильное, что казалось, его устами сейчас заговорят все сводники двадцати последующих веков.

– Вот, женщина, человек, которого ты хотела видеть. Муж ли он тебе?

– Муж, муж! – разулыбалась Айшат, глядя на Хромина лучистыми, несмотря на их черноту, глазами.

То, что осталось от природного стыда в санитарном чиновнике, провалившемся в позапрошлое тысячелетие, заставило подумать, что радуется гостья все-таки тому, что видит его лицо. Апатий подмигивал за ее спиной понимающе, с колоссальной мужской солидарностью в каждом кивке.

– А одежка ваша, не извольте сомневаться! Фемистокл почистил, теперь гладит. Будет как новая.

«А он и есть новый», – глупо подумал о костюме Хромин, но вежливый трактирщик уже тактично, в два-три пинка ногой, прикрыл дверь.

Айшат прошлась по комнате, не отрывая взгляд от суженого, явно ожидая каких-то комментариев к предстоящей брачной ночи, в чем бы они ни заключались. А Дмитрий Хромин стоял, поворачиваясь ей вслед, и решительно не знал, с чего начать. Хоть бы имя ее узнать…

– А тут мило, – сказала Айшат, без малого не ударившись головой о крюк, непонятно зачем вбитый в потолок. – Ой, ты смотри! – Она приникла к закрытому ставнями оконцу, распахнула их и уперлась руками, выглядывая наружу. – Точно, виноград дикий по стене! Дядя Салим все хотел, чтобы под окнами по стене рос виноград, но у нас был только первый этаж. Ты специально выбрал этот кемпинг?

Хромин понял, что на вопрос о кемпинге сил уже не остается. На фоне сырой после прошедшего дождя ночи вырисовывалась изящная женская фигурка, облокотившаяся на подоконник, в мокрой прозрачной одежде. Хромин сделал шаг к названой невесте, коснулся ее, стиснул.

– Гюльчатай, – прошептал он хрипло, когда молчать стало уже совсем нельзя.

Айшат, дисциплинированно и молча отбивавшаяся, вдруг заскулила чего-то.

– Что? – не понял Хромин, лихорадочно добираясь до ее груди. За то мы и любим эту, наследованную от диких зверей, позицию для занятий любовью, что легче легкого, не отрываясь от процесса, почувствовать ладонями сразу обе передние округлости возлюбленной.

– А дядя? – спросила Айшат и сама подивилась своему голосу. До сих пор она обычно говорила на выдохе, а тут и не поймешь на чем, дыхание-то перехватило.

– Что «дядя»?

– Дядя Салим! – чуть не заплакала она при мысли о том, сколько еще формальностей отделяет ее от мужа.

Но у мужа было другое мнение.

– Какой, е-кэ-лэ-мэ-нэ, дядя Салим?! – заорал Хромин, с хрустом рванув последний кусок материи, препятствовавший обоюдному блаженству. – Не надо нам дяди Салима!

– Не надо нам дяди Салима! – в тон ему закричала Айшат, совсем уже ложась грудью на подоконник, и тем же торжествующим, хотя и прерывающимся тоном стала выкрикивать в древнеримскую ночь слова, подходящие к моменту если не по смыслу, то по интонации:

Любить! Это с простынь, бессонницей рваных,

Срываться, ревнуя к Копернику.

Его, а не мужа Марьи Ивановны

Считая своим соперником.

Одинокий путник, понуро бредший мимо таверны Апатия, обернулся на бессмертные строки Маяковского. Ноги путника были основательно сбиты, белый свитер окончательно потерял первоначальную форму и висел мокрым мешком. Мокра была и борода, она сбилась на сторону, стала неприятной и подозрительной. Путник вгляделся в окно таверны, понял, что именно он наблюдает, и только сподобился обалдело потереть ладонью бритый череп, на котором уже стала проступать колючая щетина.

– Сволочь! – в нечеловеческом ужасе простонал Анатолий Белаш. – Что же это ты сделал? Это же моя отроковица невинная! Как же мы теперь к славянам-то попадем?

Глава 3

OMNIA МЕА MECUM PORTO[10]

– А ты что видела?

Айшат лежала на жестком и неудобном тюфяке, но не особенно замечала его, потому что под головой у нее удобно разместилась рука Дмитрия Хромина, а до самых глаз ее укрывал пиджак из ткани, невиданной в Древней империи. Периодически Айшат закрывала глаза, и тогда Хромин чувствовал себя красноармейцем Суховым, соблазнившим-таки Гюльчатай в далеком Туркестане. Рукой не двигал, хотя отлежана она была уже основательно. Все женщины любят отдыхать, примостив голову на мужском бицепсе, нимало не заботясь о кровообращении в конечностях любимого.

Хромин, словно на часы, взглянул на левую руку, где прямо на ладони сделал необходимую надпись шариковой ручкой.

– Айшат! – прочитал он.

– А? – Глаза над воротом пиджака открылись и глянули сонно и счастливо.

– А ты чего видела? Там, на кладбище?

Айшат только удивленно сморгнула.

– Ну, вот сплела ты венок, – Хромин кивнул на размокшие под дождем левкои и гиацинты, свалившиеся с головы девушки при излишне бурном объяснении на подоконнике и теперь лежащие на полу, рядом с аккуратно сложенными, свежевыглаженными брюками. – Вот подошла ко мне, и я тебя послал подальше…

– Это не меня… – улыбнулась Айшат мечтательно, как всегда улыбается женщина, когда условности не мешают показать понимание трехэтажного мата. – Это ты послал подальше озлобленного мальчика, который ушел следом за вооруженным офицером и яростным воином…

– Плевать на яростного воина! – отрезал Хромин. – Вот они ушли, а ты сказала, что у меня стихи не такие, как надо. Очень хорошо. Я не обижаюсь. А дальше что ты видела?

– Ты встал и пошел поговорить с… – Айшат затруднилась с русскоязычным определением и, пошевелив губами, сформулировала: – Ео ipso[11].

– Эо ипсо, – проворчал Хромин, – ну, дальше.

– Не дело женщины присутствовать при разговоре двух джигитов, – невозмутимо пожала плечами восточная девушка.

– Ты что, отвернулась, что ли? – с тоской спросил Хромин, особенно остро почувствовав, как затекла рука.

– Я зашла за могилу! – с достоинством ответила Айшат. – Бывают моменты, когда девушке надо зайти за могилу.

– М-да, – подумал вслух Хромин, – свидетелей у меня, стало быть, нет. Я подошел к нему. Я снял у него с пальца кольцо. А дальше?

– На закате длинные тени, – подумав, сказала Айшат. Это звучало как начало очередного стихотворения, но продолжения не последовало.

– И что?

– Я видела тень того, кто стоял у камня. Он поднял что-то длинное и острое. Он опустил его резко. Он ушел по направлению к дороге. Когда я вышла из-за могилы – а бывают моменты, когда девушке нужно выйти из-за могилы, – там лежал только бедный Ео ipso. А от дороги возвращался ты…

– Я вернулся, – нервно зашептал Хромин, – конечно, я вернулся! Я же не знал, в какую сторону идти, и решил, что лучше рискнуть и потратить полминуты, чем потом полдня. Ты же видела, я подошел, а он уже дохлый! И я побежал.

– А я побежала за тобой. Но поскольку на мне были туфли…

– А белого ты видела? Белая фигура, ломившаяся через виноградник? Ты ее успела разглядеть?

– Поскольку на мне были туфли, то я сразу отстала от тебя, но сняла их и продолжала бежать. Потому что ты мой муж!

– Минуточку! – перебил ее Хромин. – Что значит «потому что»? А если бы я не был твоим мужем?

– Во-первых, я не знаю, какие у вас на свадьбах обряды и традиции…

– Что ты мне плетешь? – возмутился Хромин. – Что ты мне на уши вешаешь? Ты что же, хочешь сказать, я прирезал этого римлянина, а ты, мол, все равно за мной босиком, потому что у нас, у русских, традиция на свадьбе прирезать, предварительно обмотав скотчем, джигита, пришедшего в гости? Ты соображаешь, что мелешь? Ты фильтруешь базар?

– Иди ко мне, – ответила Айшат универсальной фразой, последним женским аргументом во всех дискуссиях, развертывающихся в постели. Вариант того же аргумента («Не прикасайся ко мне»), к счастью, не употребляется между молодоженами.

Снаружи, в стеблях плюща, увивающих фасад непрезентабельного постоялого двора, послышался шорох, и напряженные нервы Хромина мигом усадили его на постели торчком:

– Это еще что?

– Дождь, – успокоительно проворковала Айшат, гладя его по спине, усеянной веснушками, как у всех светлоглазых блондинов. – Или зверек какой запутался.

– Дождь кончился, – пробормотал санинспектор, укладываясь на постель и гадая, отчего чешутся ноги: из-за шерстяного одеяла или по вине тех, кто в нем живет. Последние двадцать лет отучили Диму по укусу определять в темноте вид кровососущего паразита. В Санкт-Петербурге уже десять лет нет клопов. Их съели тараканы. – А зверькам надо бы спать, утро уже.

– Это ночной зверек, – утешала его, укладывая обратно в кровать путем активного оглаживания, молодая и незваная жена. – Это летучая мышка. Или ему не спится, как нам. Как сказал ваш великий поэт: «Не спит с крылом подбитым птица, летя к земле…»

– Было бы нелепо, – хмыкнул Дмитрий, слегка расслабляясь, – если бы она спала. Это кто, Тютчев, что ли?

– Юрий Энтин, – игриво шепнула ему на ухо Айшат, – музыка Шаинского.

Ночной зверек за окном, с хрустом оборвав ветку плюща, издал хриплое проклятие. Вниз посыпались мелкие камушки.

– Летучая крыска, – мрачно сказал Хромин.

– Дядя Салим? – осторожно предположила Айшат.

– Сколько раз тебе говорить…

Почувствовав, что муж готов рассвирепеть, Айшат поспешно согласилась:

– Нет тут никакого дяди, это Древняя Греция.

– Древний Рим! – наставительно поправил Хромин. – К тому же вряд ли твой дядя лазает по стенам и матерится. Не нравится мне все это, Алазань, совсем не нравится.

– Ну, я же здесь. – Айшат, решив не концентрировать внимания на мелких грамматических ошибках в произнесении ее имени любимым, распахнула объятия и тут же сомкнула их, временно обездвижив санитарного инспектора.

Инспектор вздохнул, вернее, попытался вздохнуть, крепко стиснутый поперек грудной клетки. Всюду одно и то же вне зависимости от страны и тысячелетия. Машка рассуждала точно так же. Стоило ей рассказать о возможности реорганизации санэпидслужбы и массовых увольнений, о наездах тамбовцев или осторожно спросить, убивают ли вице-губернаторских зятьев так же часто, как шоферов, и Машка немедленно лезла целоваться, аргументируя свой порыв следующими словами: «Ты только-только мой, никому я тебя не отдам, не бойся, я здесь, слышишь, здесь». Слышу, слышу.

– Это, конечно, очень хорошо, что ты здесь…

Раздавшийся внизу громкий стук в обитое по краям медью окошко двери гулко отдался по всей двухэтажной халупе. Замер шорох за окном. Замерли любовники под пиджаком. И только где-то на первом Этаже послышался голос Апатия:

– Иду, иду! Сейчас, сейчас!

– Тень… – неясно пробормотал Хромин, перевел взгляд с окна на дверь. – Белая тень.

– Contradictio in adjecto[12], – шепнула Айшат, проявляя недюжинные познания в логической риторике.

– Silentium[13]! – огрызнулся Хромин. – Тихо ты! Помещение внизу, судя по тяжелым шагам и звону оружия, быстро заполнялось хорошо вооруженными людьми. Что-то угодливо лопотал хозяин, а затем громовой бас, бас настоящего латинянина, не привыкшего шутить с вольноотпущенными рабами, вопросил:

– Где этот человек?

– Наверху, – суетился Апатий, пытаясь лицом выразить и услужливость, и сознание серьезности момента и одновременно заслонить недописанную шифрограмму для ассирийского резидента, которую по недосмотру не убрал со стола. – Только не один он там, господин декан, а с дамой…

– Центурион! – внушительно уточнил вошедший, поправляя тяжелый шлем на голове. Этим он как бы намекал, что хотя в харчевню втиснулось не более десятка вооруженных воинов, но кто знает, сколько еще толпится на улице.

– Десятник? – переспросила Айшат. Ей сразу представился заляпанный цементом строитель, распекающий ораву плотников.

– Сотник, – поправил Хромин, в свою очередь представив, как в древнеримскую столовку вваливается казачий атаман в папахе с красным околышем и нагайкой у бедра. – Поглядим-ка, что там у нас за окном.

Они осторожно приблизились к столь памятному обоим подоконнику, и немедленно в кривоватом просвете меж приоткрытыми ставнями появилось злобное, но уже тем приятное, что знакомое, лицо Анатолия Белаша.

– А! – сказало лицо, с ненавистью вглядываясь в полуголых соотечественников. – Трахаемся, да? Я тебя, сволочь, что просил сделать? Я тебя просил пленных постеречь! Я тебя не просил никого трахать, и ее в особенности! – С трудом протискивая широкие плечи и срывая ставни с деревянных петель, лидер националистической партии полез в узкое древнеримское окно.

– Если вы имеете в виду события на этрусском капище… – начал Дмитрий, но вежливая его речь была прервана ревом хищника, утомленного издевательствами:

– Да не капище, а упокоище! Русский язык знать надо! Этруски – это русские! Ну да куда уж тебе!? Ты же у нас новый русский! Ты же бизнесмен! Тебе бы только потрахаться, а на людей тебе наплевать! Для тебя народ – быдло! Нет, ты скажи: быдло, ты только скажи, что я быдло!?

Белаш не без труда выволок из-под ремня брюк бронзовый меч, взвесил на руке, как бейсбольную биту, потом оправил грязно-белый свитер. Хромин покосился на Айшат, она на него.

– Inda irae[14].

– Volo, non valeo[15].

– Хватит лопотать не по-нашему! – заорал Белаш, взмахивая мечом и обрушивая на всех троих целую лавину трухи, пыли и мелких живых существ, мирно спавших в трухлявых потолочных досках.

Затем меч звонко ударился о крюк, вделанный в потолок, и Белаша покачнуло. Шагнув вперед, он в хлам раздавил мокрые левкои с гиацинтами, пнул свежевыглаженные брюки и, отплевываясь, замахал мечом направо и налево.

В полумраке, сгустившемся в результате запыления воздуха раз в двадцать выше мыслимых санитарных норм, Хромин сразу же рухнул на пол. Айшат, повинуясь могучему и не забытому еще вполне девичьему инстинкту, прыгнула на топчан и с головой укрылась пиджаком. Некоторое время в комнате слышались хруст разрубаемого дерева и профессионально тяжелые удары ногами наугад. Кашляющий и чихающий Белый Магистр отрабатывал классические ката боя вслепую по заветам японской школы «Шумящий лес».

– Ну, едрена перхоть! Доберусь, живой не будешь! Денька два потерпеть не могли! Мне от тебя чего надо? Кровь девственницы надо, шлюха ты подзаборная, среднеазиатская! Собрался человек в Чудь Исконную, так нет, надо в душу нагадить! Все, теперь уши точно поотрубаю. Обоим! Вы, блин, тут еще, или опять уже где-то трахаетесь?

С этими словами Белый Магистр сделал решительный выпад вперед, прошел, как тупой нож через замерзшее масло, через хлипкую, даром что туго открывающуюся дверь, отпружинил плечом от стены коридора и, по инерции выбежав на небольшую лестничную площадку, попытался затормозить ногой о перила. Увы, ни одна деревянная деталь в харчевне финикийца Апатия не была рассчитана на фонтанирующую энергию славянина Белаша, разрывающего тишину торжествующим звоном меча и возмущенным криком:

– А фигли вы здесь расселись! – Известный в криминальных кругах Петербурга как Батя путешественник во времени обрушился в обеденный зал, заполненный изрядным количеством легионеров, предводительствуемых давно уже бдительно прислушивающимся к дебатам наверху центурионом.

Центурион Пессимий был опытным воином. Два дохода в Северную Африку в чине декана всадников и три подавленных бунта на востоке Пиренеев давно бы сделали из человека его возраста если не консула, то трибуна. Но проклятая дикция, не позволявшая сдать экзамен по риторике, испортила всю карьеру в зародыше, и уже к двадцати семи годам это был озлобленный, не верящий в будущее человек. Что не мешало ему с успехом заниматься тренировкой тела в гимнасиях и сальтоморталиях.

Гладко выбритое его лицо выражало усталость, а глубоко посаженные глаза – недюжинный ум, надежно спрятанный за косноязычием. Не так давно, решив изменить свою судьбу, Пессимий начал тренировки дикции хорошо проверенным способом. Набрав речной гальки, он все время таскал с собой изрядный ее запас и не упускал случая покомандовать с набитым ртом.

– Гальку мне! – величественно произнес он, глядя на ноги Белаша, торчащие из груды обломков, еще недавно бывших самым крепким столом в харчевне.

Молодой легионер, специально для этого обученный, втиснулся в двери и подтащил увесистый мешок. Демонстративно не спеша, Пессимий принялся по одному наполнять рот гранитными окатышами, наблюдая эволюции тела рослого варвара. Нормальный человек непременно свернул бы себе шею таким падением, но они там, на севере, чего только не умеют! Из огня возрождаются и из льда оттаивают.

– Штроитша полумешашем! – приказал центурион строго, но шепеляво.

Белаш тем временем разобрался, где в этой харчевне низ, а где верх. Вверху был его меч, с риском для жизни отобранный у римлянина в битве при упокоите, а теперь бесславно торчащий в одной из почерневших от времени балок на уровне второго этажа.

– Я, кажеча, скажал: штроитша полумешашем! – проорал Пессимий, бросая грозные взгляды на оробелых легионеров.

Те страсть как не любили эти риторические самоуроки своего центуриона. Крику и обид после них хватало на десять боевых операций. Белаш подобрал тяжелую скамью и двинулся вперед, одновременно прикрывая себя и угрожая воинам Рима.

– Ну что, чучмеки недоделанные, – бормотал он тс блатным придыханием, – взяли за рупь двадцать?

Ближайший легионер осторожно потыкал копьем в скамью и вопросительно поглядел на начальника.

– Што ты на него шмотришь? – взорвался центурион. – Не видишь, это варвар! Дикий, нешивилижованный, шо шлаборажвитым нашиональным шамошожнанием!

Тут легионера отвлекло от риторического мастерства военачальника чувствительное соприкосновение тяжеленной скамьи со своим шлемом. Копье куда-то делось. Вторым пинком Белаш отправил оппонента в гущу сослуживцев, головой вперед. Ряды легиона смешались.

Далее Белый Магистр гоголем прошелся перед изломанным строем молодежи, одетой в бронзово-кожаные доспехи. Надвинулся на центуриона, совершавшего сложные жевательные движения, и, постукивая себя скамьей по ноге, обратился к нему со следующими словами:

– Жидковаты вы, чурки неумытые, против русского парня Толи Белаша! Ты, похоже, тут главный, чувырло невнятное, так вот что я скажу тебе. Я сюда пришел на разборку с парнем, который у меня телку увел, и ежели хоть одна медная башка начнет тут права качать насчет злостного хулиганства и причинения вреда здоровью…

Но тут он был перебит в свою очередь, ибо центурион с отвращением выплюнул Магистру под ноги пригоршню гравия (Белаш расценил это как оскорбление) и громким, четким голосом, тем самым голосом, что помнили зеленые холмы Африки и плоские, как грудь кормившей женщины, пригорки Испании, рявкнул:

– А ну сомкнулись полумесяцем!

Строй легионеров дрогнул, как один человек, ощетинился копьями, и Белаша мигом отнесло в глубь помещения. Магистр затравленно огляделся, но справа и слева и даже сверху, казалось, надвигалась стена, закованная в кожу и медь, у стены было множество ног, а вместо рук – острия пик, а глаза смотрели одинаково безразлично, и все на него, на Белаша.

Хрум, хрум, хрум!

Обутые в сандалии ноги стучали ровно, как у пионерского отряда на летней прогулке, но это были не те сандалеты с алюминиевыми пряжечками: деревянная основа крепилась к ногам легионеров сыромятным ремнем с металлическими бляхами, и узор витков на голени одного легионера в точности соответствовал расположению их на голени соседа справа и слева.

Хрум! Еще шаг, и шеренга остановилась, не донеся десяток пик на пол-локтя до груди белого свитера.

– Грязного, бездомного, бездумного, дикого, нецивилизованного варвара, во имя владычества Рима вечного, нескончаемого, республиканских свобод и благополучия граждан… – Центурион Пессимий сделал хорошо выученную паузу, набрал в грудь воздуха и гаркнул: – ВЗЯ-АТЬ!

Первый ряд легионеров дружно повернул копья Атриями вниз, и десять копейных рукояток обрушилась на Белого Магистра, вышибая из рук скамеечку, сгибая плечи, подламывая колени. Тут же первый ряд расступился, и из-за их спин показались еще десять человек с безразличными глазами, четверо повисли на одном широком плече лидера русских националистов, еще четверо – на другом, а оставшиеся уже орудовали хорошей веревкой, сплетенной аз лучшей аравийской конопли.

– А-а, волки позорные! – выражал протест Белаш, когда бесстрастные легионеры, перетянув ему веревкой руки и ноги, обматывали ею голову – сзади за шею, спереди через рот. – Полукровки развратные, чукчи поганые, менты продажные, жидовские, черномазые! Му-со-ра!

* * *

– Они считают, что его зарезал я! – шептал Хромин, спускаясь вниз по плющу. – И ты считаешь, что его зарезал я. А я так считаю, что это опять подстава того клятого кагэбэшника, этого твоего «вооруженного офицера»! Твоего яростного воина мы только что видели.

– А не думаешь ли ты, что это цепь случайностей? – спросила Айшат, уже спустившаяся на землю. В руках она держала свои туфли и выглаженные брюки Хромина. – Как сказал ваш великий поэт…

Тонкая лоза, не выдержав массы чиновника, оборвалась, и он заскользил по стене, как кот по занавеске. Поднялся на ноги, отряхнулся, поправил трусы и, подойдя к поэтически подкованной спутнице, взял ее двумя пальцами за подбородок:

– Нам не дано предугадать? – ледяным тоном осведомился он. – Как слово наше отзовется? Девушка, ты – с периферии, тебе простительно, но взрослых опытных людей учить не надо! – Дима отобрал у Айшат брюки, натянул их и стал на скорую руку застегивать. – Поживи с мое, поймешь, что случайно не бывает ничего, ничего. Все, что бывает, это чья-то подстава. Слушай!

Они прислушались, и из-за каменных стен до них донеслись звон, грохот и чьи-то шепелявые приказы.

– Пошли! – коротко приказал Хромин.

Они молча прошли мимо конюшни, где фыркали и похрапывали во сне кони.

– Лошадки, – сказала Айшат.

– Пахнет ими, – вполголоса заметил Хромин, спотыкаясь о неровности почвы. – Но ты даже и не думай. Я еще тот джигит, однажды на пони катался, я то… Чего там вспоминать…

– Хорошо, милый, – послушно согласилась Айшат.

Хромин почувствовал острый приступ того, что французы много позже назовут Tristesse apres coitus [16]. Он старался не оглядываться на реплики Айшат и не думать о ночной дороге по задворкам и виноградникам. «Поскольку я в туфлях…» Но и босиком она далеко не уйдет.

– Послушай, – сказал он, положив руку на невысокий каменный заборчик, по плечо среднему римлянину и по грудь петербуржцу Хромину, – они ведь меня ищут. Не ты же его зарезала, правильно? Я сейчас куда пойду? В город пойду. Там через неделю никто уже не вспомнит, кто по этой дороге сегодня проезжал. Мне бы только отлежаться.

Айшат понимающе кивнула и, убедившись, что вводная получена, уже нацелилась перелезать забор.

– Погоди! – остановил ее Хромин. – Это я к чему клоню. Если ты сейчас вернешься, ляжешь спать… Утром приезжай в город, на первом… В общем, доберешься когда-нибудь… А уж я тебя найду где-нибудь. Давай даже договоримся, где будем ждать, например на вокза…

В ночной темноте, там, откуда они только что выбрались, с треском распахнулись ставни окна на втором этаже.

– Их нет нигде! – проговорил зычный голос.

– Так ищите их, подлые лодыри! – ответил другой. – Ищите во имя конституционных свобод республики!

– Полезли, – мрачно сказал Хромин, садясь на забор верхом.

В миртовой роще ухали совы, шуршали крыльями и срывались с веток, когда под сенью деревьев быстрым шагом шла парочка, до удивления непохожая на влюбленных крестьян, решивших скрыться от старинной вражды своих равноуважаемых семейств и, поправ условности, лишить друг друга невинности в ночном лесу. К таким парочкам совы издревле относятся спокойно и даже напевают им замогильными голосами романтические песенки.

– Ты знаешь, где Полярная звезда?

– Да, любимый.

– Меня не интересует твое ко мне драгоценное отношение! Я спрашиваю, ты знаешь, где Полярная звезда?

– На севере, любимый.

С точки зрения Айшат, свадьба удалась на славу. Сначала множество гостей. Потом восхитительная ночь. А теперь свадебное путешествие. Конечно, не выспались, но кто же высыпается в брачную ночь? «Жаль, что дядя где-то отстал. Был бы дядя, был бы он рад».

Между деревьями показалась прогалина, и на фоне неба красивым маленьким чертом пролетела небольшая летучая мышь-ушан. Хромин вгляделся в местами поросшую лесом низину и холмы за ней. На память немедленно пришли отключения электроэнергии в спальных районах большого города. Р-раз – и громады двенадцатиэтажек напротив общежития превращаются в холодные молчаливые скалы параллелепипедной формы с зеркально-мертвыми окнами. Но вот в одном засветился чахоточный светляк спички, и тут же рядом красный глазок сигареты, вот кто-то зажег свечу, вот где-то нашли на антресоли керосиновую лампу и засветили ее. И через несколько минут дом выглядит уже не мертвым, а то ли перепившим, то ли больным свинкой, но по всем его разкам то тут, то там качаются неясные огоньки, как будто целый квартал новостроек населен Бэрриморами, подающими таинственные сигналы лично тебе.

Что– то похожее на это зрелище напоминала и равнина близ столицы священной Римской империи в час, предшествующий предрассветному. Но по понятным причинам среднему жителю Российской Федерации этот факт невдомек, а потому Хромин только напряженно всматривался в громаду, состоящую из мелких кусочков темноты и еще меньших искорок света, расползшуюся по семи холмам. Особенно зловещее впечатление производил с расстояния более километра большой костер, разведенный городской стражей у Капенских ворот. Отсветы, бросаемые на башни с решетчатыми створами ворот, даже издали наводили на мысли о разбойничьем ужине и сожжении грешников. После очень долгого перерыва Дмитрий пожалел об отсутствии рядом брата, который непременно и убедительно объяснил бы, чем отличается античность от времен инквизиции, а заодно и дал бы справку о методах наказания в данную эпоху. К примеру, за убийство из корыстных побуждений достойного гражданина республики.

Хромин вытянул пальцы правой руки, и сапфир тут же засиял своим собственным, жутковато независимым от внешних источников светом.

Из достаточно уже далекой харчевни донесся взрыв криков – это из дверей выносили связанного злодея и Душегуба, а легионер помоложе, отведавший белашовской скамейки, суетился вокруг, приговаривая:

– Ребята, может, помогу, а? Тяжело ведь? Только не развязывайте его, братья, Юпитером Статором вас прошу. А то как он пойдет снова махать…

– А ну, бегом, – понизив голос, будто горланящая толпа под предводительством центуриона, обремененная пленным, могла кого-то услышать за полтораста локтей, приказал Дмитрий. – До вон того просвета и к тому огню. И не болтай. И не угоди в канаву, никто тебя тащить на себе не будет… – С удручающим однообразием, он все забывал, как обратиться к девушке. Но та не унывала.

– Догоняй! – со смехом в голосе воскликнула она и бросилась бежать, как была босиком, надев для удобства на правую руку туфлю с левой ноги.

Уже через минуту Дмитрий Хромин имел полную возможность убедиться, что догонять в глаженых брюках природную горянку на пересеченной местности дело неблагодарное и утомительное. Некоторое время он даже радовался, что не приходится никого тащить за собой, понукая, но, когда фигура девушки стала все чаще исчезать в сгущающихся впереди сумерках, он понял, что дыхание сбивается. Машка таскала его в фитнесс-центр, а эта, похоже, устраивает забег на время.

– Эй! – прохрипел он, пытаясь кричать как можно тише и одновременно перевести на бегу дух. – Эй! Гюзель! Зульфия!

Перемахнув пару канав и рытвин, они выбрались на дорогу, но что-то не та это была дорога, не под тем углом к созвездиям, а вернее говоря, к движению облаков. Где-то на северо-востоке периодически полыхали зарницы отшумевшей грозы, озаряя местность странным, призрачным светом, и тогда казалось, что ряды миртовых деревьев на холме тянут по земле к путникам длинные черные руки. Оглядев всю эту зловещую красоту, романтично настроенная Айшат захлопала в ладоши и припустила по дороге с новой энергией. До Хромина только тут дошло, что она воспринимает жуткую ночную погоню как некую разновидность брачного обряда, что-то вроде латышских плясок в Русалочьих заводях или традиционной мустангерской скачки с овладением в прериях Дикого Запада.

– Да стой же ты на месте! – уже не таясь, проорал Дмитрий, но ответом ему был все тот же серебряный смех.

Зрелище бегущего в грозовых сполохах по античному тракту в одних брюках блондина-санинспектора и впрямь было занятным. «Всякое животное, – думал он, спотыкаясь на ровном месте и поминутно рискуя подвернуть ногу, – грустит после соития. Всякое, кроме женщины и петуха». Очевидно, вместе с лингвистическими способностями покойный философ умудрился передать незваному ученику и толику склонности к обобщению явлений жизни. Во рту появился забытый после лыжных кроссов на уроках физкультуры привкус железных гвоздей. Не туда бежим-то, главное, не туда!

Хромин нагнал Айшат, когда она остановилась и радостно указала вперед. Там и впрямь теплился некий световой источник, но на по-разбойничьи рыжий, колышущийся и готовый в равной мере согреть пищу или спалить одежду костер у ворот города он не тянул. Наоборот, этот синий спокойный свет мог бы принадлежать окнам приемного отделения дежурной больницы, если бы она здесь была.

– Я… тебе… говорил что… надо делать… бежать… куда… ты что, не слышишь, да?., глухая?… Рим там!!! Есть такое понятие – кислородное опьянение. Если бегать вы не умеете, оно вам не грозит. Но если ваше дыхание остается ровным, а мускулы работают слаженно, то после нескольких минут вы входите в Ритм, когда остановиться сложнее, чем бежать. Это состояние хорошо знакомо футболистам перед окончанием первого тайма. Под таким, с позволения сказать, кислородным кайфом бегают антилопы и гепарды.

Айшат даже не спросила, не утомила ли возлюбленного погоня игривого свойства. Она только шлепнула его по намокшему от пота загривку своей туфлей и припустила в обратном направлении. Хромин по инерции сделал пару шагов вслед, но тут над изломанной линией горизонта вспыхнула очередная зарница, и он увидел…

С того холма, где располагалась харчевня Апатия, по длинной белесой ленте дороги ехали два всадника! Одежды обоих скрывались под дорожными плащами, но можно было различить, что оба – люди тоги, привыкшие повелевать, а не просить. Даже краткого блеска молнии хватило, чтобы узнать красочный узор, украшающий одежду каждого из них и свидетельствующий о принадлежности к одним из самых знатных фамилий Рима…

Короче говоря, все те же два всадника ехали теперь уже по ночной дороге, но все тем же маршрутом на глазах изумленного Хромина. И коней они вели теперь уже не шагом, о нет, они скакали во весь опор. В смене темпа не было ничего удивительного, если учесть, что парочка спешила выяснить, куда исчез драгоценный перстень и кто это перерезал горло одному из них, пока он лежал связанный в этрусском капище, то есть упокоище.

Хромин повернулся и неверными шагами побежал в направлении, противоположном тому, по которому неслась, заливаясь звонким свадебным смехом, Айшат. Вот она выбежала на перекресток. Вот обернулась, удивленная тем, что никто ее не преследует. Вот в очередном отблеске из-за гор вдруг выросли на перекрестке две белые, словно призрачные, лошади, и юная тавларка не успела даже удивиться, как одно из этих благородных животных налетело на нее. заставив кубарем покатиться в пыль.

– Ты что наделал, охламон? – спросил всадник повыше на чистом русском языке, мало того, с типичным петербургским «что».

– Слушай, – отозвался тот, что пониже, – скажи спасибо, что не падаю, а если они сами под копыта лезут…

– Это, между прочим, телка твоего братца, – заметил Андрей Теменев, вглядевшись в распростертое на дороге тельце, – горячая горская девушка.

– Жертва, – коротко себе под нос буркнул Слава Хромин. – И что? И куда ты ее? Ты что – спятил? Нас с ней заметут, что скажем?

– Ничего не скажем! – безапелляционно отрубил Андрей, укладывая нетяжелую ношу поперек седла. – Пока у нас эти лошади и эти тряпки, мы свободные и знатные граждане великого Рима и отвечать на вопросы недоразвитого отребья не собираемся. А вот когда нам придется говорить, тут-то толмач и пригодится. Язык, понимаешь? Хватит трепаться, поехали к воротам.

* * *

Примерно в тот же час из Капенских ворот четыре рослых раба вынесли крытые носилки. Скупо украшенные, сделанные из простого палисандра, вышедшего из моды восемь лет назад, и без опознавательных знаков, будь то клановая раскраска или семейные гербы, они привлекли внимание кватерниона, дремавшего у костра.

– Стой, кого несут?! – крикнул страж в темноту.

Рабы остановились, а занавеска на окошке отодвинулась.

– Гражданин, у тебя левый передний раб хромает, – сообщил кватернион тоном пониже. Он не был так уж бдителен, просто иногда по ночам для страха устраивались подобные проверки. С тех пор как в закрытых носилках в город пробрались с полсотни ссыльных на Родос и устроили шумный скандал на форуме, а на обратном пути в тех же носилках вывезли архив общественных терм и таланта на три украшений.

Золотая монета звякнула о каменные плиты моста через неглубокий ров, чья-то рука в тонком шелковом рукаве высунулась в окошко и установила на крыше носилок спецфонарь, после чего портшез снова тронулся и исчез в темноте. Предчувствуя порку, левый передний раб постарался хромать на обе ноги, чтобы скрыть дефект ходовой части.

– Я говорю тебе и присягаю на верность всем богам Олимпа в том, что он нужен нам, – убедительно говорил женский голос, в котором чувствовались сила и воля настоящей латинянки. – Его утонченный ум нужен нашей свободолюбивой партии, как хлеб, как воздух.

– Не забывай, что он был сослан, – пробормотал человек, даже во мраке экипажа предпочитавший скрывать лицо плащом.

– Да, но за что? Искушенный в науках и искусствах, он не пожелал тратить свой интеллект и интуицию на сотрудничество с кликой продажного и бездарного диктатора!

– По-моему, он просто не политик, – мрачно заметил скрывающий лицо.

– Он вовсе не политик! – согласилась женщина. – Но разве политиков у нас недочет? Нет, клянусь всемогущей Дианой, уничтожительницей оленей, нам нужны просто умные люди! И я берусь убедить в этом того, чье имя не произносится в суетной поездке на носилках!

– С чего ты взяла, что он вообще не умер на чужбине, дорогая?

– О! Мои люди вняли особым указаниям, и вот недавно я получила весть с северных границ. Этот талантливый, но не от мира сего человек пал жертвой собственной страсти. Его не испугали проскрипции, изгнание он воспринял просто как возможность практиковать свои безмерные познания в далеких странах. Но страсть к учительству неискоренима. И когда где-то там, у готов, он наткнулся на пытливого римского юношу, то не смог устоять…

– Ну конечно, – хмыкнул скрывающий.

– А вот это меня не волнует! – вспыхнула скрытая в полумраке женщина. – Я с ним спать не собираюсь!

– Да уж надеюсь, – повторно хмыкнул собеседник.

– Пойми, нашему движению нужен мозг этого человека. Мы не знаем, когда он понадобится, но да упасет нас Меркурий хитроумный, чтобы в решительный час нам не пришлось советоваться со славным Пессимием или другим преданным нам телом, но не умом, за отсутствием такового, служакой!

Послышалась конская поступь, и, выглянув в окошко, пассажиры могли наблюдать двух встречных всадников в плащах и тогах, на белых лошадях. Через седло у того, кто был повыше и потемней волосами, лежало бесчувственное женское тело. Не удостоив взглядом носилки, они проскакали мимо.

– Патриции развлекаются, – прошептала гордая римлянка, сверкнув глазами. – А потом возникают дурацкие легенды о драконе, пожирающем крестьянок по ночам. О, клянусь Дианой, уничтожительницей мужчин…

– К делу! – воскликнул ее спутник. – Ты и вправду веришь донесениям своих агентов?

– Апатий не мог ошибиться, – просто ответила она. – Я была еще несмышленой девчонкой, когда отец водил меня на Форум слушать выступления великого ритора, а Апатий уже служил у нас, и память у него, старого контрабандиста и шпиона, превосходная. Человека он может забыть, но ювелирное изделие – никогда.

– Неужели вся твоя уверенность базируется на золотой безделушке с сапфиром? Ведь перстень он мог подарить, потерять, выменять на оливковое масло которого, как известно, не производят за пределами Римской империи. Его могли у него украсть…

– Никогда! – пылко возразила темпераментная собеседница. – Мой отец никогда бы не поверил этому. Не забывай, ведь этот отстраненный от жизни философ в совершенстве владеет приемами фехтования известными лишь избранным в разных частях света. Еще никому не удавалось обезоружить его, а уж отнять фамильную драгоценность, по преданию хранящую свет знания и дарующую особую проницательность, и вовсе немыслимо.

– Знавал я одного искусного фехтовальщика, – скептически, как настоящий циник, пробормотал мужчина, поплотнее запахиваясь в плащ, – его убили, сбросив с крыши ему на голову обыкновенное полено.

Хрум, хрум, хрум! – послышалось в темноте.

– Вот солдаты идут. Потрудись, дорогая, чтобы меня никто здесь не видел.

– Стой! Стой! – послышалось в темноте. Рабы стали.

Подобрав подол туники, чтобы не защемило дверцей, гордая римлянка спрыгнула на дорогу. Пнула для порядка ногой левого переднего раба и пошла навстречу когорте, застывшей, ощетинившейся копьями на перекрестке.

– Не признали? – Специально прихваченным с собой спецфонарем она осветила свое лицо, на минуту откинув кисейное покрывало.

По рядам легионеров прошел приветственный ропот. Лицо римлянки было столь же прекрасно, как ее голос, как горящие черными угольями глаза.

– Феминистия! Да, сама Феминистия! – шептали безусые мальчишки в шлемах.

– Кто такие?

– Когорта центуриона Пессимия! – отрапортовал какой-то декан с левого фланга. – Направляемся в город для сдачи пленного варвара, захваченного ценой многочисленных подвигов в харчевне Апатия.

– Пленного? – переспросила прозванная Феминистией. – Пессимий что, совсем уже спятил? Где же он?

– Не можем знать! – так же четко и радостно ответил все тот же декан. – Остался творить обыск и допрос, заподозрив содержателя заведения в непатриотических настроениях, мздоимстве и сокрытии постояльцев.

– Ладно, с этим косноязычным я сама поговорю. Дайте-ка поглядеть на вашего пленного.

Строй легионеров расступился, и тонкая изящная брюнетка бесстрашно прошла к большой деревянной клетке на грубых колесах. В клешнях деревянных зубьев, перевязанный, где только можно, веревкой, содержался огромных размеров бородатый мужичина с бритой головой и абсолютно голый. При виде Феминистии он хрипло зарычал сквозь веревки. Не обратив на это внимания, матрона внимательно рассмотрела его руки.

– Куда его? В цирк?

– По указанию кесаря и воле народа плененные и беглые варвары служат материалом для развлечений первой степени.

– Это в ров со львами? – переспросила она равнодушным голосом у декана и кивнула в сторону носилок. – Проводи-ка меня!

Обрадованный высоким вниманием, разговорчивый декан побежал вперед и, предупредительно раскрыв дверцу, галантно преклонил колено, чтобы госпожа могла, как по ступеньке, подняться в экипаж. И вдруг с удивлением почувствовал, как тонкие женские пальчики берут его за пряжку ремня.

– Не в службу, а в дружбу, – прошептала Феминистия на ухо изменившемуся в лице вояке, – проследи, чтобы этого зверя кинули на вторую степень развлечения. Львы порвут его, и все, а я хочу еще посмотреть на это тело. Пусть побегает с оружием, подерется. Ты ведь постараешься, мальчик?

* * *

С того момента, как Дима Хромин перевалился через ограду и рухнул в обширный темный сад, его единственной заботой было попасть в симпатичную, украшенную колоннами виллу. Стена с внутренней стороны оказалась необъяснимым образом выше, чем с наружной, и, подпрыгнув, не удавалось дотянуться до ее гребня буквально на пару сантиметров. Итак, санинспектор направился к вилле, продолжавшей манить домашним светом из узких окошек.

Вот уже и долгожданные колонны. Где-то недалеко, по всей видимости, находилось что-то вроде привратницкой, ибо, напрягши слух, Хромин разобрал, а, разобрав, естественно понял приглушенную беседу на латыни.

– Но мне надо видеть Пульхерию, – говорил грустный и неуверенный голос и словно сам же себе отвечал: – Но она велела… но она должна… но я не могу…

В голове Димы сформировался образ старушки со спицами. Пусть не в очках, пусть не со спицами, но должна же быть на этой нехилой загородной дачке какая-нибудь экономка или домоправительница. Пусть нет у нее внуков и пусть она не склонна привечать усталых путников. Во всяком случае, довериться женщине с таким именем значительно приятнее, уже хотя бы потому, что невозможно представить, как она прижмется к тебе со словами: «Не волнуйся, я рядом!».

Легкий укор совести, вызванный воспоминанием о том, как летела в пыль сбитая с ног белой лошадью Айшат, сменился внезапно нахлынувшим на Хромина ощущением свободы. Он оглянулся на заретушированные ночью экзотические деревья, над которыми как раз расступились облака, и едва удержался от подспудного желания раскинуть руки крыльями и чуть ли не попытаться взлететь. Господи! Никого! Ни Машки с папашами и киллерами, ни Гюльчатай, ни казино «Олимпик»!

Пройдя по гулкой анфиладе из четырех одинаковых комнат с колоннами, Дмитрий уперся в богато инкрустированную слоновой костью дверь. Где-то послышался звон, как будто камнем ударили по медному тазу. Хромин не знал, конечно, что таким образом отбивают ночное время огненные часы, заменяющие на время тьмы или просто непогоды солнечные: где-то в глубине дома перегорел очередной шелковый шнурок, и металлический шар гулко упал на бронзовый поднос.

Одновременно хотелось спать, есть и удовлетворять множество физических потребностей. «Бывают моменты, – вспомнил он, – когда девушке надо зайти за могилу». Но вместо этого Дмитрий Хромин толкнул дверь.

Помещение, где он оказался, напоминало фуршетный зал для карликов. На очень низких, не выше пяти сантиметров от пола, мраморных досках аккуратно были расставлены блюда с разного рода пищей. Незваный гость сгреб ладонью наугад несколько ломтиков с ближайшего блюда, почувствовал фруктовый сок, текущий по подбородку, укололся вареной креветкой и попытался сесть на один из таких же низких диванчиков, напоминающих кушетку психоаналитика с подпиленными ножками. Ничего не вышло – колени оказались выше головы, и Хромин подумал, что без освещения на этом банкете делать нечего. Словно в ответ на его мысли, где-то в глубине дома зазвучали голоса и замелькали отблески света.

Поспешно вытирая подбородок, Дмитрий отступил за ближайшую колонну. И вовремя! Два молчаливых раба (один хромал) внесли в зал и, ловко лавируя между расставленной на полу снедью, укрепили на стенах смоляные факелы, а следом неспешной походкой вошли еще трое персон. Впереди понуро плелся, сняв внушительный шлем и держа его в руке, словно пожарник в церкви, мужик лет тридцати, унылый вид которого усугублялся шрамом через всю щеку. Следом твердыми шагами вошла тоненькая брюнетка, прямо с порога она начала разматывать на шее шарф, стряхивать с плеч плащ и только что не сняла через голову тунику. Всю сбрасываемую ею одежду почтительно подхватывал рослый негр лиловатого оттенка кожи. Последним вошел и, не привлекая к себе внимания, прислонился к дверному косяку человек, скрывающий свое лицо плащом.

– Ты – беззубый пес, Пессимий! – четкими звонким голосом произнесла девица, как только рабы вышли. Она взяла унылого мужика за плечи и одним сильным движением развернула лицом к себе. – Тебе бы только беззащитных варваров в яму со львами кидать. Простого дела выполнить не можешь, найти одного-единственного философа. Ты – ленивый осел!

С этими словами она влепила ему пощечину, сильно смахивающую на зуботычину. Истеричные дамочки всегда стараются расставить пальцы пошире (авось и ногтями прихвачу) и нанести удар в центр щеки (авось и глаз задену). Женщины, уверенные в себе, бьют в челюсть.

Иссеченный в боях центурион отступил на два шага, едва не опрокинув блюдо с маринованными фигами, и, достав из кармана небольшой кисет с морскими камушками, для уверенности бросил парочку за щеку. Загудел обиженно:

– Прости меня, Пульхерия, но есть вещи выше сил честного и смелого воина, – и, отступив еще на шаг, вскричал: – Только не по яйцам, Феминистия, не по яйцам!

И в этот момент Дмитрий Васильевич Хромин решительным шагом выступил из-за колонны, выставив перед собой, словно фэбээровский жетон, руку с блестящим на вытянутом пальце сапфировым перстнем, и произнес со всей возможной внушительностью:

Нужно ли гнев обращать

На нерадивого парня,

Если вы ждали меня?

Вот я! Огромный привет!

Если у вас есть вопрос,

Слушаю вас со вниманьем,

Только давайте пожрем,

Сил никаких больше нет!

Глава 4

АВ OVO USQUE AD MALA[17]

Скакуны были прекрасны. Пурилис понял это, еще только заглянув в дыру с крыши. К оракулу не ходи, им с Моргулисом подфартило по полной, и не важно, с какой стати Фортуна решила облагодетельствовать двух конокрадов, проходивших мимо невзрачного сарая, послав им весточку приглушенным ржанием. Или сделали свое дело пространные и дважды в день исполняемые в ближайшей священной Дубраве молитвы набожного Пурилиса, или Фортуна решила, что вела себя по отношению к Моргулису слишком строго, позволив оному спустить пять ставок подряд на петушиных боях.

Пока Моргулис разгребал солому, расширяя дыру в крыше сарая, Пурилис любовался утопающими во мраке, словно Афродита в пене морской, белыми лошадьми. Но вот отверстие стало достаточным для беспрепятственного спуска внутрь, и, подстрахованный веревкой, Пурилис привычно спустился в душный, насыщенный запахами разноименного домашнего скота хлев.

Привычно выступил пот и потек меж лопатками а Пурилис уже ловко обвязывал заговоренными бродячим эфиопом шнурками лошадиные морды, чтоб добыча не выдала похитителя случайным ржаньем. На долю Моргулиса выпал более приземленный труд; обвязать дерюжными тряпками копыта лошадок опять же во избежание лишнего шума. В непроглядном мраке парочка работала быстро, слаженно и абсолютно бесшумно, держа ушки на макушке и чутко прислушиваясь к невинным всхрапам и бульканьям в брюхе любой другой поселенной в сарае животины, и ежели бы существовал некий норматив по данным упражнениям, он бы оказался побит двукратно.

И вот уже не скрипнул отпираемый изнутри мудреным воровским приемом наружный засов, поскольку благоразумно оказался смазан лучшим сортом оливкового масла. И Моргулис осторожно повел двух умыкнутых лошадок на поводу на выход. Пурилис же замешкался, сматывая веревку, по которой спустился. Ибо это была добрая веревка, не единожды приносившая парочке прибыль, дозволяющую одному молиться в дубравах, сколько душа пожелает, а второму делать на петушиных боях серьезные ставки.

И тут Пурилиса настигло знамение. Ворох сена зашевелился, будто в нем поселились луговые духи, и произнес голосом человека, разговаривающего во сне:

– Сто на красное, двести на первую дюжину, по сотне на тройку, семерку и одиннадцать. И сто на зеро!

Пусть в услышанном конокрад пока понял только слово «зеро», сиречь – пустота, неземные слова намертво впитались в память, словно производимый из морских раковин пурпур в ткань праздничной тоги. Выронив веревку, Пурилис вышел из сарая походкой лунатика.

В ниспосланном богами знамении ему объяснялось, что, способный на великие подвиги в силу своей набожности, он, Пурилис, бесцельно транжирит отпущенные годы, тратит их на пустые, никчемные поступки. По крайней мере, именно так трактовал Пурилис услышанное, рассказывая о знамении подельнику, когда препровождающая лошадей парочка удалилась на безопасное от хлева расстояние.

Ладно, зеро. Ладно, пустота. Может, боги из снисхождения к своему верному рабу решили тебя приободрить и сказали, что на улицах пусто и тебе нечего опасаться ночной стражи? Товарищ, с какой оливы ты упал, что решил, будто боги признали твою жизнь никчемной?

– К этому я и веду, – горячился Пурилис. – Знаешь, товарищ, я решил завязать. Отправлюсь в странствие, и не будет моим ногам покоя, покуда не найду племя, говорящее на языке знамения и способное мне растолковать, в чем смысл моей жизни. Не отговаривай меня, товарищ, мое решение твердо, разделим лошадей здесь и поровну…

* * *

– Так, значит, ты утверждаешь. – Человек, укутанный в плащ и предпочитающий не показывать своего лица, подцепил длинными, но слегка искривленными в суставах артритными пальцами длинную аппетитную ленточку филея копченой миноги и отправил в рот. И рот, насколько можно было рассмотреть в полумраке триклиния, и рука, и само движение ясно давали понять: перед тобой не бахвал, не бандит и не бюрократ, перед тобой Человек, Чье Слово Имеет Вес. – Утверждаешь, что ты и есть тот самый просвещенный, но изгнанный при прошлой диктатуре, подвергшийся проскрипциям философ, возвращения которого спустя много лет ожидали с нетерпением все свободомыслящие и истинно образованные жители города, название которого скрыто для всех, кроме посвященных? Ты в этом хочешь убедить нас?

Дима Хромин за свою недолгую, но бурную петербургскую карьеру научился узнавать таких людей с закрытыми глазами. В петербургских кругах узнаванию послужило бы и непременное обращение на «ты», и мутные намеки вкупе с начальствующим матерком – признак недоверия к каждому, кто еще не вошел в местную элиту обеими ногами. Хромин протянул руку и взял ломтик миноги, немытой после ночных приключений лапой полез в золотую с эмалевым узором тарелку – не тарелку, соусницу – не соусницу.

Ничего, не санитарному гигиенисту бояться немытости собственных рук, а себя правильно поставить при первом разговоре – дело великое. Украдкой Дмитрий снова и снова обшаривал глазами помещение, где сидел за столом, вернее, возлежал на безногой мраморной кушетке перед столом, словно реквизированным из столовой для карликов. Здесь полагалось лежать за обедом и ужином, и это было неприятно. Зато остальное радовало глаз: трапезная, смахивающая на зал Эрмитажа, такая, которой вовек не построят даже в пятиэтажных коттеджах на Карельском перешейке воротил бизнеса, основанного на торговле бензином и семечками.

Золотые тарелки с изысканными яствами громоздились перед Дмитрием Васильевичем, будто одноразовые. Факелы на стенах горели ровно, как один. При всей дикости такого освещения чувствовалось неконтрафактное качество изготовления светильников. И даже в позах собеседников – субъекта в плаще и с артритом, ненормально красивой стервы – хозяйки дома и даже обиженно лущащего хмельной миндаль косноязычного центуриона – просматривалось что-то спокойно-уверенное, благополучно-крутое. Таких людей могут казнить завтра на площади, но если этого не произойдет, будьте покойны: завтра они сами выдерут, какими траблами заморачиваться. Они не следуют за судьбой, они, как настоящая элита, творят ее сами. И чем чаще оглядывался Хромин, тем увереннее чувствовал себя.

Если проблема только в том, чтобы поменять в сознании название Санкт-Петербург на Рим и есть с золотой тарелки, подумал Хромин, поддергивая брюки, чтоб не измялись от лежания, то в чем, вообще, проблема, господа патриции-центурионы? И, дождавшись очередного полуриторического вопроса, который человек, скрывающий лицо, явно принимал за мастерски ведомый допрос, Хромин дожевал миногу.

– Так, значит, утверждаешь, что ты, – искривленный артритом палец бдительно указал в лепное украшение на потолке, – тот самый, о ком не говорят под розой…

– Ты так сказал!

В триклинии повисла напряженная тишина. Весомость этого немудрящего ответа впечатлила каждого из римлян. Даже Пессимий сокрушенно покачал головой, как бы сетуя на то, что некоторым риторический талант дан непосредственно богами со светлого Олимпа. Даже скептически настроенная к мужскому полу Феминистия блеснула глазами, с интересом всматриваясь в желтую шевелюру человека с сапфировым кольцом на пальце. Собеседник же Хромина наконец-то откинул с лица тонкое полотно и проговорил значительно:

– Тогда добро пожаловать на родину, о великий репатриант!

И, уже не стесняясь и не опасаясь замарать плащ, набил рот миногами. Сквозь узорчатое окошко в потолке триклиния пробились первые отблески зари, встающей над холмами.

* * *

Блеяние и мычание разбудило двух патрициев в измятых тогах и одну легко одетую девицу, лежавших в обнимку на соломе. Рассвет пробивался сквозь щели в наскоро настеленной крыше и большую дыру, устроенную наверняка для пущей вентиляции. Скот, пригнанный накануне для продажи на рынке, почуял, что сегодня в его жизни произойдут важные изменения, и, как это свойственно бессловесным тварям, выражал осторожную радость по данному поводу.

Андрей Теменев не сразу приоткрыл глаза. По детской еще привычке, когда утром Нового года, не успев проснуться, ловишь носом аромат елки и пирожков, что жарятся на кухне, и лыжной мази для подаренных лыж, он принюхался к запаху нового дня. Даже сквозь отчетливое амбре скотного двора ощущалась присутствие рядом свежего, пусть слегка неумытого, женского тела, а чуть дальше – устойчивая дезодорантность убежденного холостяка.

Андрей лежал посреди некоего амбара, рядом черноволосая растрепанная девушка со здоровенным синяком на скуле испуганно натягивала на пупок остатки свадебного наряда, а за ней добродушно скалился бородатый бомж с глазами доктора наук.

– Товарищи! – счастливым голосом произнес Святослав Хромин, обводя рукой все окружающее.

– Где мой муж? – зыркая глазами то на одного, то на другого товарища по ночлегу, подала голос Айшат.

– Это мне, блин, не приснилось, – мрачно подвел итоги Андрей.

В низкую, смахивающую на калитку в плетне дверь просунулась голова старого раба. Это его накануне встретили всадники с бесчувственной девушкой на узкой улочке предместья, и Теменев тут же пообрывал какие-то побрякушки со своей тоги и сгрузил в ладонь старика, втайне радуясь, что тот не выказывает удивления. Позже выяснилось, что молчание было продиктовано необходимостью: раб попался глухонемой, а вернее – с отрезанными ушами и языком, зато довольно понятливый. Уже после пятого кивка на лошадей и висящую поперек седла, будто охотничий трофей, Айшат раб сообразил, что господа не хотят вспомнить, где их дом, не подкупают его для участия в антиправительственном заговоре, не требуют закопать труп и даже не желают его участия в оргии, как особенно изысканного извращения, а просто ищут, где бы переночевать.

– Ну, чего? – спросил Андрей, пользуясь тем, что в разговоре с гостеприимным инвалидом отсутствует в прямом и переносном смысле языковой барьер.

Старый раб знаками показал, дескать, пора гнать скот на троянский рынок, а оставлять незнакомцев в амбаре одних он не рискует, потому как хозяин, если обнаружит их, будет очень ругаться и даже гневаться. Вот в прошлый раз, например, даже уши за это отрубил, а больше никаких частей тела терять не хочется, стар он, дряхлый раб, для таких развлечений.

– Подъем, – уныло скомандовал Теменев. – Ну, чему ты радуешься, скажи, пожалуйста?

– Да вы же не понимаете, Андрей, научного значения происходящего с нами! – воскликнул Святослав, почти с нежностью глядя на старого раба. – Ведь это же ценнейшие научные факты! Вот, к призеру, теперь мне будет что сказать каждому олуху, идеализирующему демократию вообще и античную в частности. Демократия демократией, а уши ушами!

– Кушать очень хочется, – тихонько вставила Айшат.

– Э-эх! – с сожалением махнул рукой историк. – Ты в какой школе училась, девочка?

– А где мой муж? – задала встречный вопрос тавларка.

– Вот что! – Лейтенант Теменев поднялся в полный рост и, скользя и проваливаясь в солому, подошел к двери. – Уши ушами, а в первую очередь нам тут нужны деньги.

Святослав с готовностью протянул ему изумрудную застежку к тоге.

– Это все ты спрячешь, – наставительно заметал Андрей, – это наш энзэ. Легче всего купить сайку за обручальное кольцо, а потом околеть под забором.

Об исчезнувших лошадях наши герои не вспомнили по разным причинам. Впечатлительному Святославу и других открытий хватало, у Айшат вообще конное ДТП в голове из-за бессознательного состояния не зафиксировалось, а Андрей в Питере настолько часто привык тормозить машины и на выходе вместо оплаты предъявлять красные корочки, что подсознательно отнес конную тягу к случайным попуткам. Конечно, Андрей при оказии вспомнит о пропаже, но это только лишний раз испортит ему настроение. Пока же он увлекся чтением лекции:

– Нам нужен временный, но постоянный заработок. Это даст нам легальность, жрачку и уверенность в завтрашнем дне. И никаких побирательств, никаких «сами мы не местные»! Поняли?

Того не замечая, Андрей пересказывал учебник по курсу автономного выживания. Существует такая практика в спецслужбах всего мира. Офицеру внезапно назначают командировку куда подальше, хотя и на территории своей страны. Канадца посылают в Квебек, француза в Гвиану, новгородца в Хабаровск. На месте прибытия он получает директиву: «Все деньги, документы, ценности запечатать в заказную бандероль и отправить самому себе домой до востребования». Все. Теперь офицер должен добраться домой сам.

Деньги – добыть, где хочешь. Документы – тоже, если сумеешь. Ночуй на вокзалах, езди под вагонами, собирай чернику в лесу, но к назначенному сроку вернись, как придумаешь. И не дай тебе бог родить в кутузку или привлечь внимание правоохраны или родной спецслужбы. Не убьют и даже не поедят, но со службой можешь распроститься, ибо профнепригоден. Очень полезное упражнение, бесценный опыт, который не выудишь ни из какой специальной литературы. Только побывав в шкуре беглеца, когда один против всех, научишься понимать его психологию, научишься ловить.

На долю молодого эфэсбэшника Теменева такой спецподготовки не выпадало, но зато теперь будет где развернуться. Город чужой, страна чужая, время чужое в квадрате. Всего и родных-то, что два полудурка, сидящих на соломе.

– Я сейчас иду на рынок, с этим славным инвалидом. Бешеных бабок к вечеру не обещаю, но жрачку на рынке как-нибудь добуду. Вы вдвоем одеваетесь в эти простынки и гуляете по городу, благо Гюльчатай по-местному кумекает, а у тебя, историк, внешность благообразная, если солому из бороды удалить. Сойдете за почтенного плебея с племянницей, приехали из Бердичева в столицу, – историк знает, какой тут у нас местный Бердичев. К вечеру должны ориентироваться в городе, ясно? Не факты научные собирать, не черепки из канавы выкапывать, а где какие улицы, где правительственные здания, где почта и телеграф, то бишь Форум и голубятня. И еще. Если вы у каждого приличного дома постучите и спросите, не нужен ли им дворник, квалифицированный телохранитель или столяр-краснодеревщик, потому что вам надо малограмотного кузена пристроить, будет хорошо. Потому что не собираюсь я закончить свои быстротекущие дни разнорабочим на рынке.

– А где мой муж? – подумав над ответом, спросила Айшат.

– Мужа нет, – развел руками Андрей, – зато появились дядя и двоюродный брат. Брат – это я.

И решительными шагами вышел из амбара.

Кто из нас не помнит, как великолепен, как божественно щедр и благородно утешителен яркий солнечный день на бескрайних просторах великой Римской империи, как, наипаче того, изысканно утешительно и женственно восторженно утро после едва прошедшего ночного ливня в окрестностях Великого города основанного близнецами, вскормленными волчицей выросшей в лесу, шумящем на семи холмах, появившихся в результате остаточной геологической складчатости в средних районах Апеннинского полуострова, того самого, что при взгляде с самолета несколько напоминает сапог молодой студентки, брошенный под вешалку!

* * *

Если бы мы не писали правдивых книг, а снимали голливудский блокбастер, то непременно взяли бы крупным планом легонькое перо, выпавшее из подкрылья пролетающей над городом ласточки. И, следуя за ним методами компьютерной анимации, проследили бы путь воздушных потоков, сперва скользнув по плоской крыше государственных терм, затем по куполу Капитолия, облетели бы дорическую капитель, повисели бы секунду на дубовом листочке, выточенном из байского известняка, и, сорвавшись, словно птица, потревоженная блудливым котом, понеслись бы по узким улочкам к широким воротам. И черные от полуденной тени проемы окошек в выбеленных солнцем стенах домов слились бы в сероватые полосы за нашими спинами, и вот мы уже за городскою стеной, и дышится вольнее, и фокусное расстояние нашей воображаемой камеры удлиняется.

И вот уже вся желто-зеленая панорама ложится перед нами, как свежая скатерть на столе в украинской мазанке. А там, вдалеке, по извилистой дороге несут опять кого-то на носилках, нет, не санитары в лазарет, а вышколенные рабы, настоящие асы проселочных дорог и городских улиц, опытные водилы, несут, согнувшись под тяжестью паланкина, благодаря чему вся картина немедленно из лирической становится исполненной политического смысла и приобретает важное общественное значение.

Дмитрий Хромин глядел в окно паланкина. Он так и не смог полюбить маршрутные такси по единственной причине: всегда упираются колени и кто-то прижимается к тебе плечом, давая почувствовать, что можно и потесниться, места-то вон сколько. В данном случае в плечо давила бронзовая шишка, украшающая локоть центурионских доспехов Пессимия, обиженно молчавшего рядом. В носилки едва влезало четверо, и Пессимию досталось ехать спиной по ходу движения, отчего его всегда мутило. Кроме того, он понимал, что сидящие напротив мужчина и женщина уж точно не намерены слушать его риторические построения. Тут в паланкине завелся кое-кто покрасноречивей.

– Твое искусство вести изящный и глубокомысленный разговор, уважаемый Деметр Семипедий, как тебе угодно себя теперь именовать, – говорил человек, готовый при первой необходимости скрыть свое лицо плащом, покачиваясь в такт мерной походке рабов, – вполне убеждает нас в том, кто ты есть на самом деле. Кто же не знает, с каким искусством в свое время цитировал и комментировал ты великого эллинского слепца. Тем больше наша радость, ибо ждали мы тебя, известного нам более по трудам и пересказам твоих острых мыслей, твоих полемических побед и твоего радения об общественном благе.

– «Мы» – это кто? – осторожно уточнил Хромин, когда на секунду жаркое голубое небо с облаками» такими неправдоподобно белыми, что казалось срисованным голубой краской по свежей штукатурке, на секунду исчезло из окна и полумрак словно овеял едущих прохладой – носилки пронесли в городские ворота мимо почтительно замершей стражи.

– Мы – это сторонники истинной республиканской свободы, – торжественно проговорил собеседник, с хрустом разминая искривленные пальцы. – Враги тирании и освободители народа. Мы – это партия настоящих патриотов, пекущихся о том, чтобы каждому гражданину Рима было привольно и комфортно. Мы – это те, кто на Форуме отстаивает права беднейших и…

Носилки тряхнуло на выбоине, и говорящий закашлялся, поперхнувшись словами, которые тут же подхватила Феминистия. Всю дорогу она поглядывала на Хромина, как бы говоря: ну, стишочки ты сочиняешь на лету, это правда. Но поглядим, что будет, когда языки наши войдут в боевое соприкосновение:

– И готовы вытащить из незаконно занятых помещений разбогатевшую на неправедных махинациях сволочь…

– Et sic est veritas![18] – осторожно согласился Пессимий.

Человек в плаще прокашлялся и со старчески брюзгливым выражением обратился к хозяйке паланкина:

– Да распни ты этого левого переднего, в самом деле! Он тебя так в кювет опрокинет когда-нибудь!

* * *

Блоки визжали, крюки коптилен скрипели, покачиваясь на почерневших от времени и дыма хомутах, петли издавали странные, томные попискивания, как будто где-то в закоулках рыбного рынка занималась любовью армия крыс. И всюду аромат свежей рыбы сливался с вонью от выгребных ям, где лежала рыба, не проданная вчера. Каждый вечер ее вывозили, но запаха все равно хватало.

Андрей с куда большим удовольствием оставался бы на рынке скотном, где бодрила только привычная атмосфера, нечто среднее между цирком, коровником и общественной уборной, но там карьера не сложилась. При виде рослого северянина, помогающего безъязыкому и безухому гнать отару по узкой улочке, смуглолицый перс воскликнул что-то совсем уже без латинских корней. Лейтенант ФСБ и не пытался угадывать отзвуки заученных на римском праве пословиц, уловив общую интонацию: «А это еще кто такой, кто это тут примазывается к моему овцеводческо-торговому бизнесу, молодой да ранний, в натуре не понял, где мой ухоотсекательный инвентарь?»

Ловко избегнув зуботычины, доставшейся на долю погонщика овец, Андрей покинул сектор торговых кварталов, где пахло навозом, и последовательно переместился сперва на уютное керамическое подворье, где шепнул двум седобородым иудеям: «Давай помогу, ребята» и чересчур сильным рывком перевернул лоток с расписными плошками. Затем сотрудник российской спецслужбы с большой скоростью переместился в обнесенный мрачным двухметровым частоколом двор с плотно утоптанной землей, где было полно вооруженных стражников, и не сразу понял, что продают тут.

И, только вежливо обратившись к страхолюдному асфальтово-черному негру с цепью на шее да внезапно обнаружив у него на груди табличку с ценой, Теменев вспомнил, что находится в рабовладельческой общественной формации. Попрощался кивком головы и вышел, поскольку с трудом себе представлял, нужны ли на невольничьем рынке подсобные рабочие, да и ближайший легионер стал нехорошо приглядываться к нему, как к упавшему с прилавка товару.

Поэтому остался только рыбный рынок, где Андрею удалось-таки ухватить рукоятку какого-то ворота и двинуться по кругу, подбодрясь приветственным окликом, носившим эмоциональную окраску: «Пришел наконец-то, лодырь несчастный, давай-давай, не задерживай, давай!»

Примерно до полудня Андрей вращал горизонтально насаженное на невидимую, но отменно скрипучую втулку колесо, уповая на то, что каждый его шаг укладывается в какую-то местную платежную ведомость и что платят тут поденно, а не пятого и двадцать пятого числа. Впереди, согнувшись, шагал смуглый старикан с острыми лопатками, проступавшими под натянутой кожей при каждом шаге, при каждом приступе туберкулезного кашля. Сзади плелся подросток непонятной расы, поминутно косящий глазами и норовящий выпустить из рук рукоятку ворота, после чего откуда-то доносился посвист веревочной плети.

Андрея не били, должно быть, потому, что доставшаяся работа казалась не столько трудной, сколько нудной. «И что ж они все тут хилые такие?» – удивлялся Теменев, ненароком оглядывая окружающую его кипучую жизнь (он ни на секунду не забывал о необходимости ориентировки на месте). Рынок вовсе не поражал воображение, оставаясь, судя по всему, самым неизменным признаком цивилизации на протяжении двух тысяч лет до и уж точно после текущего момента. Если не замечать обилия даров моря и легкости одежды на окружающих, можно было бы забыть, где находишься. Вправо и влево тянулись, перекрещиваясь под относительно прямыми углами, торговые ряды: поплоше – подстилки на земле, и непривилегированнее – шаткие лоточки с дерюжными крышами от солнца. В толчее протискивались толстухи с корзинами и заморенные горбатые старички с тележками, а всюду, куда не ступали их измазанные в пыли ноги, была рыба.

Блестящая, серебристая, снулая и бьющаяся, топорщащая красные жабры и беззвучно разевающая рот. Плоские, как тарелки, камбалы, и узкие, как ножи, угри, сосредоточенные осьминоги, перебирающие бородавчатыми щупальцами, и легкомысленные креветки, вареные, посоленные, сушеные, вяленые, выполняющие здесь роль подсолнечных семечек – вся земля была усыпана высохшими невесомыми розовыми шкурками. Гомон, скандальный бабий гвалт и жлобский мужичий ор носились над толпой, где-то кто-то кого-то бил, и туда, придерживая рукоятку меча у пояса, поспешал сияющий шлемом на солнце блюститель, а продавцы, пользуясь этим, украдкой плескали целые ведра солоноватой воды на уже подернувшуюся тоскливым запашком рыбу на прилавке, чтобы она, очухавшись, вновь открыла рот и закопошилась, выглядя более свежей, чем есть на самом деле.

К полудню солнце долбануло сверху прямой наводкой, и все, как по команде, выпустили рукоятки ворота и сели в пыль спиной к нему, желая поймать хоть минимальную тень себе на раскаленный затылок. Откуда-то появились и пошли по рукам ромбовидные лепешки, судя по всему, просяные, напоминающие внешним видом «корж молочный 16 копеек» из школьного детства, а вкусом – пригоревшую к сковородке корочку каши оттуда же.

«Негусто», – подумал Андрей, борясь с желанием отложить про запас для двоих, ищущих сейчас ему работу, и заставил себя съесть все до конца. «Украду, что повкуснее», – подумал служитель российской Фемиды, чувствуя все меньшее уважение к Фемиде натуральной, античной. Появилась чаша без ручки. Андрей сначала передал ее дальше, поглядел, что с ней надо делать. Оказалось, пить. Теменев отхлебнул недобродившую сладковатую брагу и с внезапным приступом ностальгии представил логотип «Балтики».

А тут еще эти двое. Они подходили поглазеть на Андрея и раньше.

Переговаривались, хмыкали, тыкали друг друга кулаками в бока, прикрытые кожаными куртками медными пластинами. Сперва он принял их за легионеров, но потом разглядел глаза: маленькие, наглые, заплывшие на нетолстых вроде бы лицах, они воплощали безделие и вседозволенность. Два смуглых и, по местным меркам, здоровенных, чуть пониже Андрея, парня шатались по базару, периодически ни с того ни с сего влепляя зуботычину какому-нибудь узкоглазому или, наоборот, светловолосому торгашу. А тот не только не возмущался и не выказывал огорчения, а принимал приветливо-виноватый вид и предлагал угоститься печеным трепангом в рисовой лепешке или лапкой морской собаки. Если продукция не была готова для немедленного употребления, то парни в шлемах отходили от прилавка, пробуя на зуб блестящий кругляшок монеты.

Частная охранная фирма, понял Андрей, вернее, с поправками на местность, отпущенные на заработки стражники с виллы какого-нибудь консула или, скажем, самооборонное ополчение славных свободных горожан квартала за улицей Кривоногой Козы. На подобных пареньков он нагляделся еще в Питере. Ни рыба ни мясо, но по запаху чаще все-таки рыба, они сторожили вещевые барахолки, совращали пэтэушниц в вестибюлях охраняемых колледжей и, ненароком выставляя вперед рукав серой милицейской формы, но пряча шеврон на другом рукаве, где значилась какая-нибудь «фирма „Пантера”», буянили в кафе и электричках, всем своим видом намекая на возможность применения табельного оружия. Правда, там волосы у них были посветлее, а у тех, кто угодливо улыбался им из-за прилавков, – наоборот, но усмотреть в этом принципиальную разницу смог бы разве что Анатолий Белаш.

– Здоровый, – кивнул один из стражников другому на Андрея, который, привалившись спиной к нагретым доскам, честно пытался сделать второй глоток пива с коржиками. – Во как вымахал.

– Они там, на севере, по снегу ходят, снегом закусывают, – пояснил второй, морщась от головной боли и скверного настроения. – И пятки у них белые, и внутри все белые, как треска соленая.

– Ты на старика-то рядом погляди. – На секунду в голосе частного охранника мелькнуло сочувствие. – Ведь еле дышит, доходяга, полдня мотался по солнцу. А этому хоть бы что, только пивко, свинья, попивает.

Андрею, наконец, пришлось признать, что разговор идет о нем, и скиталец во времени поднял глаза. Охранники высились перед ним, отражая солнечный блеск полированными наколенниками с вычеканенными козьими копытами.

– Глядит, ты посмотри на него, глядит еще. Как собака, точно! Понимать-то понимает, а… Не, ты погляди, ему еще не нравится чего-то… Ну что, орясина? Может, скажешь чего умного? Чего вам там у себя не сидится? Что вы сюда прете-то, на рынке грязь месить? Неужели там у вас, на Кавказе вашем, до того хреново?

Это было самое северное из географических названий, усвоенных стражником в результате регулярного посещения по выходным общественно доступного Форума.

– Да брось ты его, – посоветовал менее образованный и потому более рассудительный товарищ, – чего с пнем лясы точить? У него тоже хозяин есть, пусть он и разбирается.

– Вот пока мы таких, как он, будем в город пускать, – кипятился первый, – у наших стариков не будет рабочих мест, а мы с тобой так по рынку шататься и будем, потому что кое-кто русобородый…

– Тихо ты! – цыкнул рассудительный.

Андрей, почувствовав, что острота конфликта отдалилась от него лично, попытался навести дипломатические мосты, которые в дальнейшем могли бы оказаться полезными, войти, так сказать, в контакт с местными властями.

– Человек человеку брат! – со всей возможной проникновенностью и верным произношением проговорил он.

Оба стражника замерли, будто пронзенные одной стрелой. Потом медленно обернулись к сидящему.

– Че ты сказал? – неприятным голосом осведомился посетитель форумов. – Нет, ты слышал, че он сказал?

– Он других слов не знает, – совершенно справедливо заметил рассудительный. – Его так научили, они повторяет, как попугай.

– Нет, ты слышал, чего он сказал? Ты слышал, как он сказал? Пусть он сначала говорить правильно научится, а потом в братья лезет! – Миска с остатками пива полетела в одну сторону, недогрызенный коржик – в другую.

Андрея ухватили за грудки и притиснули к вороту, уложив на рукоятку спиной. К самому носу притиснулось румяное, с багровой вмятиной от шлема на лбу остро пахнущее луком лицо. Ломким юношеским баритоном оно отчетливо проговорило:

– Не брат ты мне…

О том, что было дальше, торговцы из окружающих место происшествия лотков рассказывали друг другу по-разному, уж очень быстро все произошло. Рослый бледнолицый раб, оттолкнувшись ногами, перекувырнулся через ворот, одновременно потянув стражника на себя, тот сделал шаг и взвыл, не столько увидев, сколько почувствовав, куда вошла злополучная рукоятка. Вообще-то, по строгим правилам патрулям на рынке вменялось носить защиту на паху, но, много лет не встречая ни малейшего сопротивления со стороны торговцев, они манкировали строгими уложениями. Рассудительный товарищ попытался было извлечь меч, но тот некстати застрял, возможно, и потому, что накануне им разделывали реквизированного на соседнем базаре жирненького козленка, а после не чистили.

Поэтому все окружающие не имели удовольствия увидеть, как северянин двумя диковинными ударами босых ног под завязки шлема справа и слева сшибает этот шлем и третьим направляет обалделого и уже нисколько не рассудительного стража в мидиевый садок, потом возвращается к первому оппоненту, все еще согнувшемуся, словно разглядывающему, как впитывается в пыль пролитое пиво, и придает тому дополнительное ускорение. Звон.

Халтурно сработанный шлем мнется о доски ворота. Охранник опускается в пыль, и туберкулезный старик с удовольствием тычет в него истоптанной сандалией. Чистый нокаут.

Андрея окружило, как ему показалось, полрынка. Кто-то хлопал его по голому плечу, весьма больно, кстати, кто-то дружески терся носом о нос, – лейтенант Теменев едва успел вспомнить, что в этой разноплеменной толпе всякое действие следует по умолчанию рассматривать как приветствие, а то и в качестве знака признательности и восхищения. Кто-то сунул ему в руку запеченного трепанга, Андрей, не переставая улыбаться, сшамал этот архаичный хот-дог, не забывая улыбаться в ответ улыбкой типа «Ребята, ну я, собственно, ничего такого не сделал». Но было приятно.

И все кругом в один голос называли его Валей. Сначала Андрей, улыбаясь поправлял, потом передал. Какая, хрен, разница?

– Vale! Vale! – слышалось вокруг.

– Что здесь происходит? – послышался вдруг начальственный голос, сравнимый по мощности со всем шумовым фоном рыбного рынка столицы Римской империи.

Улыбки на лицах окружающих стали гаснуть одна за другой. Возникло массовое движение к периферии толпы, обступившей Андрея, и зашуршали тихие латиноязычные шепотки: «Разрешите пройти, мне пора, у меня камбала там сохнет». Очень скоро Теменев смог узреть стоящего впереди солидного отряда с уже знакомыми козьими копытами на знаках различия человека в закрытом шлеме. Телосложение гражданина язык не поворачивался назвать хилым.

– Галлус появился… – зашумели в толпе. – Проконсул по рынкам.

Конечно, начальник охраны рынков не был проконсулом, но прозвище свое оправдывал грозным видом. Суетящийся перед ним стряхивающий мидий с доспехов стражник выглядел особенно ненадежным служителем правопорядка.

– Сопротивление при задержании! – бормотал он. – Наглое нападение, пьяный дебош… Мы давно говорили о неблагонадежности в районе продажи камбалы!

Гигант в шлеме прошел мимо стражника и остановился перед Андреем. Тот стоял с пакетиком сушеных креветок в руках, у его ног валялись образованный стражник и небольшая рыба-пила, принесенная, должно быть, какой-нибудь торговкой, у которой особенно накипело против охранного предприятия.

– Валя, – на всякий случай представился Андрей.

Проконсул по рынкам внимательно поглядел на него и, словно ему понравился учтивый и вместе с тем смелый тон, снял шлем. Стали видны, будто вырубленное из нормандского гранита лицо и густая русая, подстриженная по моде борода, выдающая варвара» закрепившегося в Вечном городе и даже добившегося некоторого положения. Не зря начальника охраны называли Галлом.

– Vale! – оценивающе проговорил и он, коснувшись кожаной, с металлическими поковками перчаткой седоватой пряди на виске. Потом обратился к парню в мидиях: – Избил вас, говоришь?

– В кровь! – подтвердил тот. – И еще издевался по-всякому! Потом как звезданет меня по лицу! Сознание из меня вон…

– И правильно сделал! – рявкнул Галлус. – Сознание из него… В чем у тебя меч? Меч в чем, спрашиваю? А туда же: «Розыски козленка ведутся ускоренными темпами»! А этому покалеченному, чем на форумах целыми днями сидеть, хоть раз в гимнасий заглянуть бы для поддержания физической формы! Вас скоро не только гладиаторы, вас гладиаторовы шлюхи убивать будут. Оружие! Сдать оружие! А потом забери эту падаль, и чтобы я вас на рынках больше не видел. Ни вас, ни вашей Самообороны хромой козы! Вдвоем, вооруженные, не могли справиться с одним доходягой рабом! Ты чьих будешь? Молчит проклятый! Чей раб, спрашиваю всех присутствующих! Чей? Ну что, можно подумать, он сюда сегодня утром сам пришел? Ладно, вот что, мне ждать недосуг. Вот кладу кошелек с сестерциями по среднему курсу за взрослого раба мужского пола. Ежели кто тронет кошелек до прихода хозяина вот этого, который с пилой в руках, руки поотрываю! Хозяину передайте: я его выкупаю! У меня как раз зарезали десятника-рудиария на дворе, где петушиные бои!

И он поволок не выпускающего мокрую увесистую добычу Андрея через толпу. Андрей заботился о том, чтобы нечаянно не поранить нечаянного благодетеля носом рыбы-пилы, и, кстати, рыбный запах не казался ему теперь таким уж противным. За парочкой поспешали угрюмые стражники, вполголоса бормоча: «Вот еще один белый теперь над нами начальником». Эх, не слыхали они еще про Анатолия Белаша…

* * *

– Ф-фу, – тяжело перевел дух сторонник истинной республиканской свободы, откидывая искривленными пальцами плащ с лица. Хотя с конспиративной точки зрения ничего удобнее, чем бродить по столице и ближайшим ее пригородам надежно укутанным, римские патриции, да и плебеи пока не придумали, но, Гефест их всех подери, до чего же жарко бывает к полудню! Только добравшись до прохладного портика небольшого дворца с уютным внутренним двором, поднятым на уровень второго этажа, где чудесным образом журчал фонтан с голубой водой и золотистыми карасями, главарь антиправительственного заговора позволил себе вдохнуть полной грудью.

– Располагайся, наш новый друг и соратник, – любезно проговорил он, одной рукой обводя просторную залу с малахитовыми колоннами у двери, открытой прямо на плоскую крышу-балкон первого этажа, а другой вытирая крупные капли пота со лба. – Располагайся же и хорошенько отдохни перед тем, как мы направимся на Форум и, воспользовавшись твоим редкостным красноречием, донесем наконец нашу позицию до каждого, кто пользуется неотъемлемым правом римлянина свободно обсуждать любую тему в местах, где это санкционировано вышестоящими инстанциями! Я же пока переменю одежду и умащу себя благовониями. Не присоединишься ли и ты ко мне в этом небезынтересном времяпрепровождении, моя великолепная Феминистия?

Вошедшая мягкой кошачьей походкой следом за мужчинами матрона ласково улыбнулась и покачала головой:

– Ведь гость может заскучать, о мой мужественный Геварий, – укоризненно заметила она. – Или же у него возникнут вопросы относительно предстоящего выступления. Любые разъяснения, – она бросила на Хромина быстрый взгляд, – я готова дать вам, дорогой Семипедис.

– Поболтаем, – осторожно согласился Дмитрий Семипедис, – а вы умащайтесь, моститесь, умащивайтесь, короче говоря. Не беспокойтесь, я подожду.

Названный Геварием величественно двинулся во внутренние покои, но, остановившись на полдороге, тревожно огляделся:

– Только, ради Феба и Гименея легкокрылого, не подумай, что это мой дворец. Роскошь мы презираем, а это помещение предоставил нам на время для общего дела один патриций, преданный справедливости всей душой, но ныне пребывающий в отъезде.

– На Крите он пребывает, – уточнила Феминистия, дождавшись, когда шаги Гевария затихнут в мраморном лабиринте внутренних покоев дворца. – Сослали его на Крит. А друг Геварий всегда рад скупить чего-нибудь по дешевке на благо общего дела. Но поскольку он знаком с твоими работами о бессребреничестве…

– Не жалуешь ты что-то друга Гевария, – напрямик заметил Хромин, заглядывая в темные глаза матроны, словно ожидая увидеть в них продолговатые кошачьи зрачки.

Не вышло. Тонкая и гибкая Феминистия мгновенно отклонилась и пошла к фонтану. Окунула руку в голубую воду, подождала, когда рыбка подплывет, уставится на перламутровые ногти глупыми глазами.

– Я с ним сплю, – мрачно пояснила она, – и сплю не потому, что он так уж хорош собой, молод и горяч, а потому, что консул, замышляющий заговоры, рано или поздно может стать кесарем, это проверено. А, кроме того, в этом городе, – она метнула быстрый взгляд туда, где из оконного проема падал косой квадрат дневного солнца, – живут с полсотни мужчин, жаждущих моей смерти. И ни одного, слышишь, ни одного, кто желал бы меня саму: не денег, не влияния и не покровительства… Разумеется, я веду речь о людях благородных образованных и красноречивых, о таких римлянах, что даже на чужбине не теряют доблестного облика и даже становятся еще большими римлянами.

Пальчики с перламутровыми ноготками совершили молниеносное движение, и один из золотых карасей забился в изящной руке, впрочем, подумав секунду, Феминистия отпустила рыбешку и обернулась. Хромин стоял у окна, откуда било солнце, и, прищурясь, глядел на улицу.

– Силуэт… Белый силуэт… – бормотал он, словно пытаясь угадать за изящными очертаниями классических архитектурных силуэтов свою или хотя бы ее судьбу. Но напрасно матроне показалось, что ее не слушают. Стоило подойти неслышным шагом и коснуться плеча – честь, которая повергла бы к изящным ногам Феминистии любого из посетителей привилегированных лож Колизея (кроме самых погрязших в извращенной и кровосмесительной любви), – как хладнокровный философ произнес:

– Ну, спасибо на добром слове. Но, честно говоря, я не римлянин…

– Что ж ты, кельт, что ли? – расхохоталась молодая матрона. – Ладно, стандартные приемы с тобой не катят. Обычно надо ведь восхититься умом и талантом, и мужчина твой. Но я-то читала и другое твое сочинение, то, что на розовом пергаменте, да, Семипедис, не хмурь бровей так недоуменно. Хорошо понимаю, что кокетничать с тобой все равно, что ловить пчелу на мед. Хочешь знать, чего ждет от тебя Геварий и какую речь следует произносить на Форуме?

– Неплохо бы… – неуверенно пробормотал Хромин, взъерошив желтую шевелюру.

– Вся к твоим услугам! – со знакомой усмешечкой воскликнула Феминистия. – Но, согласись, в одном старый хрен определенно прав – жара несусветная. Не поможешь ли ты мне, прежде чем мы углубимся…

Хромин автоматически протянул руки, будто принимая пальто в гардеробе, и через секунду уже держал в руках кокетливую тунику, под которой, как выяснилось, на отчаянной девице благородного происхождения не было ничего. «А чего ты ждал? – мрачно подумал Дмитрий. – Бюстгальтера? Комбидресса?»

– Пока я не остыну, не оденусь, – ультимативным тоном произнесла дамочка, совершая уже знакомое хватательное движение пальцами, после которого глаза самозваного философа несколько расширились, а дыхание участилось. – И да поможет нам обоим Артемида девственная, чтобы это произошло, прежде чем мой возлюбленный консул и радетель о народном счастье умастит себя благовониями!

Как раз в этот момент по ступеням наружного крыльца здания, недавно купленного за бесценок блестящим оратором и политическим деятелем старой школы Геварием, легкими шагами серны сбежала изящная девушка, облаченная в мужскую тогу, а следом выкатился и запрыгал по ступеням, пересчитывая их коленями, локтями и ребрами, бородатый человек. Бородатого девушка поймала внизу лестницы, как опытный вратарь футбольного клуба «Рома» ловит мяч, летящий с одиннадцатиметровой отметки.

– Дядюшка! – воскликнула она участливо. – Вы не ушиблись?

– Пошли вон, бродяги! – вопил кто-то сверху голосом, которым благоразумное провидение награждает лишь привратников, вахтеров и ночных сторожей. – Сначала оденьтесь, как следует, а потом за родственников ходатайствуйте! Не надо нам ваших кузенов, сказано же вам, пятый раз сказано!

– Похоже, мы тут уже были, – пробормотал Святослав Хромин, неуверенно поднимаясь на ноги и поправляя на плече тогу, чтобы прикрыла маечную лямку. – Но понимаешь, Азазель, эти все колоннады так похожи…

– Как сказал ваш великий поэт, – привычно заметила Айшат, – «Я в сотый раз опять начну сначала…» Как бы ни было грустно ваше положение, дядя Слава, мое еще грустнее. Вы не знаете, что будете есть сегодня вечером. А я не знаю, где мой муж…

Дядя Слава поглядел на нее и максимально четко ответил на заданный вопрос, упирая на созвучие со словом «где». Он хотел таким образом выразить давнюю неприязнь к старшему брату и одновременно посочувствовать названой племяннице, к которой за неполный, но убийственно жаркий день успел привязаться, будто и впрямь приходился ей старшим родственником. Но Айшат поняла его по-своему и, как знает читатель, оказалась значительно ближе к истине. Она почувствовала, что ее муж ей сейчас с кем-то изменяет, и это, если учесть крайнюю кратковременность предшествовавшего семейного счастья, располагает к переходу мышления на более драматически ориентированных представителей женской лирической поэзии. Скажем, Ахматова…

* * *

День клонился к вечеру. Уже горланили свои дикие песни в тавернах гладиаторы. Уже были зажжены светильни, курильни и коптильни в термах, богатых домах и, напротив, задвинуты ставни в государственных учреждениях. Уже потянулись от домов длинные тени по городским площадям, и не так уж легко заранее сказать, не попросит ли одна из этих теней ваш кошелек, звенящий мелодичней бубна, или не срежет ли его с вашего ремня вовсе без спросу.

И вот в это недоброе, не сулящее покоя и отдыха неимущим время на остывающей мраморной скамеечке, установленной на городской площади для общественных нужд по настоянию прогрессивной части сената, отстоявшей социальный закон об общедоступных мраморных скамеечках, сидели двое. Весь в пыли после многочисленных падений с лестниц, старец утешающе склонил себе на колени голову девушки в мужской тоге, в то время как она дрожащим, но все еще мелодичным голосом декламировала, адресуясь к уходящему дню:

– Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: не стой на ветру!

– Подлец, он и всегда был подлецом, – говорил младший Хромин, он же отныне «дядя Слава», вызывая в памяти ускользающий облик Хромина-старшего, персонифицирующийся неизменно в разбросанные кубики, покореженных солдатиков и походы с одноклассницами в кино на деньги из разбитой копилки младшего брата. – Твой муж – подлец, Айшатка, и потерять такого муженька – это еще удача, это еще не каждому везет… И кагэбэшники тоже все поголовно подлецы… А с нациками бритоголовыми ты вообще не связывайся, буде доведется, это вообще люди ненормальные… Одни мы с тобой, Айшаточка, в этом городе, но ты не бойся, ты спи. Дядя Слава тебя посторожит.

Из глубины переулка донесся разговор: сюда шли, беседуя, двое, при этом говорил только один, статный, Русобородый. С левой руки у него свисал шлем.

– Знаешь, земляк, мне даже по душе твое немногословие. В главном ты со мной согласен: в этом богом проклятом городе держаться надо вместе. Держись Галлуса, и ты далеко пойдешь, Тором клянусь, потому что больше здесь некому поклясться богами Северян. Но близок, говорю тебе, близок холодный ветер, что выметет всю эту продажную империю дочиста, как хорошая хозяйка пол в комнате.

Тот, кому предназначались эти проникновенны слова, только хмыкал, поправляя пилу-рыбу на плече. Но вот, проходя мимо общественной скамьи, он вдруг замедлил шаги и вгляделся. Потом, не говоря худого слова, ринулся вперед, бросил рыбу в пыль и порывисто обнял сидящего там пыльного старика с девушкой на коленях.

– А ну, быстро обрадуйся мне! – сквозь зубы прошептал он на ухо сбитому с толку и пораженному внезапной обонятельной атакой Хромину-младшему. – Быстро назови как-нибудь по-здешнему.

– Дорогой племянник! – громко и фальшиво воскликнул дядя Слава, с трудом удержавшись от классической цитаты «Брат Вася, узнаешь брата Колю?».

– Дорогой племянник! – не понимая смысла слов и компенсируя это проникновенностью голоса, ответил лейтенант Теменев.

– Это ты племянник, – зашипел на него, не разнимая объятий, бородатый историк, – а я – дорогой дядя!

– Дорогой дядя! – ничтоже сумняшеся поправился Андрей и, обернувшись к богатырю Галлусу, сделал ряд поясняющих жестов: – Вот это дорогой дядя! А вот это дорогая племянница дорогого дяди! – и, пораженный только что сделанным открытием, прижал к себе Айшат: – Сестренка!

– Ты нашел Дмитрия? – тихо спросила названая сестра.

– Я нашел рыбу, а если ты мне еще порадуешься, то и крыша у нас сегодня на ночь будет, – шептал ей на ухо Андрей, – потому что наглость берет города. Ну, скажи что-нибудь сложносочиненное, так, чтобы все услышали!

– Снова со мной ты, о мальчик-игрушка! Буду ли нежной с тобой, как сестра?

– Вот именно! – торжествующе заключил Андрей, и небрежно бросив Галлусу: – Это со мной. Родственники. С периферии, – поднял тяжелую рыбину на плечо и зашагал к месту предполагаемого ночлега.

Глава 5

NEL VERORE IL BELLO[19]

Утро. Солнце только поднялось над подковообразной стеной, окружающей общественный Форум Великого города. Поскольку доступ для свободного волеизъявления и обсуждения любых тем, имеющих общественную значимость, открыт гражданам с первым лучом солнца, то пока лишь пожилой раб подметал мокрые опилки с сердоликовой мозаики – каменных глициний и гранитных дельфинов, резвящихся на полу в окружении малахитовых волн.

Но вот на Форуме появился распорядитель сегодняшних диспутов, ответственный за недопущение сюда граждан, преследующих личные или корыстные интересы, а также за корректность и логическую безупречность высказываний, иначе говоря, государственный адмиратор. На местном, принятом единодушно как плебеями, так и патрициями сленге – адмир.

Государственный адмиратор громко произнес:

– Доброго всем времени суток! – хотя отлично видел, что на Форуме пока никого достойного его приветствия нет.

Это была давняя традиция, идущая от тех времен, когда Форум работал круглосуточно и по ночам не всегда удавалось разглядеть, сколько дискутирующих есть в наличии. Адмираторы в те времена трудились днем и ночью, сменяя друг друга каждые восемь часов. Но в том году, когда птицы отправились не на Север, а на Запад, и подряд наблюдалось два лунных затмения, и галлы нацелились заключить союз с фракийцами, доступ на Форум в целях поддержания общественной стабильности и охраны труда государственных адмираторов был приведен в теперешнее, безусловно оптимальное, состояние.

Адмиратор хозяйственно оглядел вверенное ему помещение, вернее, территорию, поскольку сверху за дискутирующими могло наблюдать только небо, почему, собственно, в дождливые дни здесь толкались всего несколько сумасшедших да горстка непризнанных поэтов. Негр успел почти полностью подмести сердоликовый пол и теперь тихо ворчал на языке всеми, включая его самого, забытой далекой родины:

– Доброго, доброго… Ходют тут и ходют, а ты за ними подметай…

Не обращая внимания на его бормотание, адмир взошел на возвышение. Он был в красивой лазоревой тоге, символизирующей чистоту помыслов свободолюбивых граждан, ведь с утра сегодня по расписанию на Форуме собирались представители оппозиционных сил, то есть преимущественно плебеи.

На Форум заглянул Юлий – молодой поэт, жаждущий славы. Его кудри вились точь-в-точь, как у тех голых вооруженных детей, которых принято изображать летающими вокруг богини любви Венеры и ее сексуального партнера Феба.

– Друзья! Товарищи! Любители стихов! – возвестил Юлий и только после громогласного обращения замолк и огляделся по сторонам: – Нету, что ли, никого?

Адмир молча наблюдал за оратором с высоты своего амвона. Каждому на Форуме отвечать ни глотки, ни здоровья не хватит. Юлий, не выдавая разочарования, принялся бродить, заглядывая за каждый пилястр на изъеденных временем стенах и не забывая распугивать тишину своим голосом:

– Может, кто уединился? Так вы отзовитесь, у меня стихи новые. Хорошие стихи получились, со значением. Так что вы вылезайте, если есть кто, и послушайте. Потому что я ненадолго. Только прочитаю, и на службу. Сегодня меня должны представить сенатору. Через час. Так что я едва успею. Да где все-то?

Не то чтобы призывы поэта были услышаны богами, но на Форум заглянул Коллагенус, прозванный за свою медлительность Лентусом. Как всегда раскрасневшееся плоское лицо его было покрыто испариной и выражало вселенское уныние. Тогу в местах соприкосновения с потной шеей давно было пора, и даже настоятельно требовалось, выстирать.

– Что-то сегодня мне особенно не милы ни Уран, ни Гелиос. – Коллагенус уныло поглядел на небо, как бы ожидая дождя. – Достало все, если честно.

Адмир посчитал, что от него не убудет, если он повторит приветствие, и повторил, впрочем, не поворачивая головы в сторону гостей Форума. Юлий набросился на потенциального слушателя:

– Привет, как поживаешь, Лентус? Знаешь, что я думаю? Вероятно, в дальних странах есть города, где смысл существования заключается в стихосложении. Там, если в течение месяца жители не услышат нового поэтического шедевра, они посыпают головы пеплом…

На Форум вошел Гражданин, похожий на хорька, и, прежде чем кто-то поинтересовался его именем, выпалил:

– Харчевня Дионисия, душевная беседа, готовят с душой, удовольствия с душком. Здесь вы не заскучаете, не чаете, как получаете…

Услышанное от Юлия и Гражданина, похожего на хорька, не прибавило Коллагенусу энтузиазма, с прежним пессимизмом он констатировал:

– Ну, все. Началось.

Встрепенувшийся адмиратор сделал замечание Гражданину, похожему на хорька. Гражданин убрался с Форума. Разочаровавшийся в Коллагенусе Юлий принялся за новую жертву:

– Привет, адмир, да продлят боги дни твои. Покуда на Форуме, благодаря твоим неустанным стараниям, не слышно наглых зазывал и презренных ласкателей собственных кошельков, могу ли я отблагодарить тебя за неусыпность некоторыми строками пришедшими мне в голову сегодня на ранней зорьке…

Присевший на лавочку Коллагенус ворчал под нос.

– И откуда они берутся только… Харчевня Дионисия, понимаешь ли…

На Форум забрели Предусмотрительный и Начитанный. Оба мрачнее тучи. Громко звякали о пряжки ремней с изображением копыта пустые ножны мечей.

– Рабы обнаглели, вообще… – возмущался Предусмотрительный.

Старый негр поспешил вымести остатки опилок в служебное помещение Форума. Коллагенус, потирая шелушащиеся щеки, удостоил разжалованного стражника сочувственной реплики:

– Не они одни. Если смотреть на мир не в частностях, а целостно, то невольно придешь к выводу: весь этот мир обнаглел.

– Нет, ну серьезно, – ввязался в диспут Начитанный. – Только что вышибли и меня, и его вон. Ну его-то за что? А все потому, что кое-кто русобородый…

Предусмотрительный толкнул коллегу по несчастью в бок, всем своим видом демонстрируя, что не желает вылететь еще и с Форума за несоблюдение принципа политадекватности. Юлий воспользовался паузой:

– Друзья! Соратники! Любители стихов!…

Не обращая на поэта внимания, Коллагенус гнул свое:

– Сегодня мимо цирка шел, они там завтрашнее побоище репетируют. Граждане хорошие! Там такие варвары, что из каждого двух римлян можно сделать. Республика вырождается…

Начитанный подхватил:

– Так я и говорю: наглеют, обнаглели уже совсем!

Однако тема оказалась несвоевременной, поскольку на Форум вошла Помпония и кокетливо подмигнула адмиратору:

– Vallio! – Вообще-то грамотно приветствовать словом «Vale!», но какой же молодой и полный энергии посетитель выражается на Форуме в соответствии с правилами презренной грамматики?

Коллагенус оживился:

– О прелестная гостья, не уединиться ли нам для содержательной беседы о терцинах и литотах?

Однако Помпония, игнорируя зануду, стрельнула взглядом поверх голов присутствующих. Она была высока, стройна и здорова до того, что адмир отметил ее присутствие персональным приветствием. Милостиво кивнув в ответ, Помпония отправилась обходить Форум по кругу:

– Я буквально на минуту. Просто посмотреть, нет ли кого знакомых. У меня там дети не кормленные, и вообще сейчас за мной придут.

Начитанный, вслед за Коллагенусом, отвлекся от грустных дум:

– Вот это стати! Вот это Дианы грудь, ланиты Торы! Чего ты меня опять пихаешь, Предусмотрительный?

Между тем Форум посетил мальчик лет одиннадцати, сбежавший от домашних занятий патрицианский сынок, упитанный и ленивый. Он, не потрудившись сориентироваться в обстановке, торопливо залепетал срывающимся голосом:

– Эй, девчонки, кто хочет заняться нестандартным коитусом?! – и кубарем вылетел с Форума.

Адмир вытер руки краем тоги и медленно вернулся на свое место.

Но мальчика услышали. Помпония заволновалась:

– Кто это сказал? Это не ты ли, кудрявый шалун, посягаешь на супружескую верность и девичью честь матроны?

Вместо того чтобы сменить амплуа и стать дамским угодником, Юлий не перестал косить под непризнанного гения:

– Увы, это не я. Но если хотите, могу прочитать новые стихи.

Коллагенус поспешил перехватить инициативу:

– А может, уединимся, дорогая Помпония, дабы слиться в экстазе порока…

Адмир показал записному пессимисту кулак, и на Форуме воцарилась напряженная тишина, которую Юлий предпочел считать одобрением и торжественно прокашлялся. Со своей стороны Помпония игриво пощекотала поэта под подбородком:

– Ну, расскажи нам о самых сокровенных своих желаниях. Скажи мне самые лучшие слова, что придут на сердце…

– Друзья!… Товарищи… – начал Юлий, но неуверенно, ломано.

На Форум промаршировали Павсикахий, Соссий и Моккий. Все трое были очень маленького роста, с глубоко запрятанными под высокими лбами острыми, мечущими карборундовые искры, глазками. Они молча сделали сложные жесты, долженствующие обозначать приветствие присутствующим, но не всем, а лишь разделяющим высокие идеалы борьбы с тиранией. Посетители Форума, кто как умел, покивали в ответ.

Павсикахий тут же взял быка за рога:

– К делу, граждане!

– Время не ждет, – подхватил на манер греческого хора ставший по правую руку Павсикахия Соссий.

– Вы уже обсудили подробный план вооруженного восстания? – со значением принялся вглядываться в лица присутствующих нашедший себе место по левую руку от Павсикахия Моккий.

Минутное замешательство в рядах присутствующих позволило активизироваться Гражданину, похожему на хорька:

– Легко, удобно и весело! Услада души и тела сразу после вооруженного восстания! Харчевня Дионисия: дешево, вкусно, без риска венерических заболеваний…

Не без помощи адмира он мигом вылетел с Форума. А Соссий гнул свое, не обращая внимания на реплики из зала:

– Мы – всего лишь маленькие люди, затерянные в этом огромном городе, столице империи, от которой никто никогда ничего хорошего не видел. Но мы не…

– …Мы не позволим профанировать святое дело борьбы, – вторил Павсикахий, – на обсуждение планов которой нам конституционным правом отпущено и даровано форумное время.

– Ты ведь хочешь быть моим послушным рабом? – откуда-то из ниш донесся сладкий голосок Помпонии.

А далее сардонический смех Юлия:

– Послушным!? Нонсенс!

– Короче говоря, где наш признанный ритор и утонченный оратор, вождь свободолюбивой плебейской мысли и первый среди равных ему, не забывших республиканские принципы патрициев, благословенный богами Геварий? – пытаясь не позволять вниманию слушателей блуждать по закоулкам Форума, стучал кулаком в хилую грудь Моккий. – Отвечай мне, Коллагенус, и не отводи глаз своих.

Коллагенус, пристально наблюдая за творящимся в Углу, ответил с прежним пессимизмом:

– Общество прогнило, сограждане.

* * *

– О чем ты сейчас думаешь?

Хромин прикрыл глаза, услышав этот вопрос. В который уже раз он убеждался, что смена эпох и климатических поясов не столь важна в том, что касается общения с женщинами. Будь это недотепа Машка с классом сольфеджио в интеллектуальном багаже и обещанием папы-вице-губернатора устроить в любой европейский университет, будь это развратная римская матрона, искусная в любви, как куртизанка… Когда девятый вал страстей отхлынет с побережья любви, оставив на песке консервные банки да улепетывающих крабов, та и другая непременно зададут вечный в своей бессмысленности, типично женский вопрос:

– О чем ты сейчас думаешь?

Дмитрий Хромин, известный теперь как философ Семипедис, слышал этот вопрос под мягкое поскрипывание диванных подушек, под скрежет панцирной сетки кровати с никелированными шариками, а впервые – и вовсе на подоконнике в студенческой общаге, где он сидел в расстегнутых брюках, потный и красный, а здоровенная старшекурсница, дебелая и добрая, будто племенная корова, допытывалась все о том же. И уже тогда Хромин отчетливо понимал: есть вопросы, не предполагающие честного ответа.

Не отвечать же, как оно есть. Дескать, сейчас, дорогая, я думаю о том, как бы застегнуть ширинку, и о том, не пройдет ли кто-нибудь по лестнице, а главное, как бы слезть с этого чертова подоконника, тебя не слишком потревожив, потому что ты, радость моя, изрядно тяжелая оказалась, и теперь, когда оргазм не туманит рассудок, четко ощущается онемелость всей задницы, особенно левой ее половины. И ведь спрашивающая вполне может предугадать подобный ответ, но ждет при этом чего-то другого, а чего, и сама не знает.

– Ты – моя пантера, – удивляясь механической монотонности собственного голоса, произнес новообращенный философ, – ты моя зубастая, когтистая, полосатая пантера.

Он снова сидел на подоконнике, только здесь подоконник был сделан из какого-то чудного камня вороного цвета, а за окном светилась не гриппозная питерская зима, а слепящее средиземноморское небо. Брюки застегивать не требовалось, тога в данном отношении – весьма удобная одежда. И колени Дмитрия обнимала мечта мужчин всего Рима, тонкая и страстная Феминистия-Пульхерия.

Услышав слова только что завоеванного любовника, она поглядела на него снизу вверх и театрально замурлыкала:

– О чем ты сейчас думаешь?

«Она будет это повторять, пока я не придумаю что-нибудь очень важное, очень значительное, такое же значительное, как только что пережитое неземное блаженство. В противном случае, она разочарованно протянет: „А я-то думала!" Как бы то ни было, ответ нужен срочно, пока этот престарелый бунтарь в глубине мраморных покоев не закончит умащать себя благовониями».

– Меня тревожит предстоящее выступление на Форуме, – проговорил философ Дмитрий, с непринужденным видом поднимаясь с подоконника, чтобы восстановить кровообращение в ягодицах. Хвала богам, это прозвучало убедительно и серьезно.

Феминистия еще раз поглядела на него томно, словно лев на только что обглоданную груду костей, и принялась одеваться и укладывать сбившиеся волосы. Теперь Геварий, по крайней мере, не обнаружит свою даму сердца голой в объятиях гостя. Для поддержания дружеских отношений этого уже немало.

– Геварий считает, что их нужно поразить, – медленно проговорила Феминистия, с немалым усилием расчесывая густую каштановую гриву драгоценным гребнем.

– Дело хорошее, – согласился Хромин. – Так что же он медлит, твой Геварий?

– Погляди на этот Город, – вместо ответа предложила она.

Город за окном громоздился холмами, желтыми стенами, мраморными колоннами. Солнце на каждой крыше, на каждом свинцовом переплете окна, на каждой общественной скамеечке. Кривая улица сменялась ровной мощеной дорогой, рассыпалась в утоптанной пыли на Марсовом поле и появлялась вновь уже на соседнем холме, видном отсюда, как на голографическом макете.

– Этот Город, – говорила Феминистия, и каждое движение гребня обдавало его сладковатым ароматом ее волос, – стоит – только Боги знают, сколько лет. И он будет стоять вечно, и вечно будет маячить дворец диктатора на том холме, и общественный Форум на соседнем. Конечно, хозяева будут меняться. Те, кто сегодня во дворце, переселятся на Форум, и обратно, но Город этого даже не заметит. Эти стены стоят вечно, ты согласен со мной?

Хромин припомнил политическую обстановку в Италии начала третьего тысячелетия и решил, что на две тысячи лет вперед вполне может согласиться с собеседницей.

– Мой дорогой Геварий постарел в борьбе за свободу, – продолжала гордая римлянка. – Когда я была еще юна, он, обучаясь по твоим работам, зарабатывал себе славу оратора и убеждал оппозицию, что из многих, обещающих светлые пути в будущее, он единственный владеет истиной, возможно, наряду с тобой, но ты в изгнании. Теперь он добился почти всего, ему беспрекословно верит оппозиция, и правящие кланы, считаясь с его мнением, наперебой приглашают в свои ложи в Колизее. Помня о вечности нашего Города, этим можно удовлетвориться, ведь так?

– Так, – кивнул Хромин…

Она обернулась к нему с улыбкой, которая вполне сошла бы за оскал пантеры:

– Но я-то еще не постарела в борьбе! Да и тебе, похоже, дальние странствия пошли на пользу, по крайне ней мере, в определенном отношении ты явно моложе своего почтенного ученика. Так не встряхнуть ли это болото? Они каждый день собираются на своем Форуме и с рассвета до полудня спорят о необходимости немедленного свержения правящей диктатуры, спорят до хрипоты, до печеночной колики. После полудня они послушно освобождают Форум для заседания представителей правящих кругов, а сами отправляются к Дионисию или в термы. Я не знаю, что нужно им сказать, а Геварий догадывается, что это нечто простое, очевидное, такое, на что мы не обращаем внимания в наших повседневных спорах. Но он всего лишь твой ученик и не в состоянии заглянуть в сущность вещей столь, – она взглянула на него многозначительно, – столь глубоко. И вот появляешься ты.

– Все это замечательно, – осторожно пробурчал Хромин, вглядываясь в хитросплетение улиц, где ему снова померещилась белая тень. Подсознание уже привычно отстранило страх, объяснив феномен жарой. Ну и что, что в доме прохладно. На улице камни потеют, следовательно, от раскаленной поверхности поднимаются горячие токи воздуха, способные породить любую оптическую иллюзию. – Все это чудно, но что означает практически?

– Ты вернулся после долгого путешествия, – спокойно пояснила она. – Ты говоришь, что был далеко на севере и далеко на западе. Я тебе верю, но не совсем. Это правда, но не вся правда, и я не прошу тебя рассказывать ее всю. Ты был далеко, очень далеко. Ты узнал что-то, что там, в отдалении от нас, кажется обычным, а здесь способно потрясти умы. Расскажи нам об этом. Расскажи и погляди сам, чем обернутся самые простые, самые заурядные твои слова. Не рассказывай нам о чудесах дальних стран. Расскажи нам о нас то, что знают только там, где ты был. Расскажи это нам, и мне чуть больше, чем остальным. И уверяю тебя, Семипедис, ты не пожалеешь.

Из глубины виллы послышалась легкая поступь и вскоре появился хозяин. Судя по всему, он тоже не терял времени даром, сменив не только одежду, а настроение, но даже, казалось, и лицо. Должно быть в запутанных внутренних, отделанных драгоценными камнями, тканями и деревом прохладных помещениях таился целый полк косметологов, массажистов, визажистов и, может быть, даже психотерапевтов, день и ночь радеющих только об одном: хорошо ли будет выглядеть гражданин Геварий, отправляясь сегодня на Форум.

– Ну что, голубки! – жизнерадостно вскричал он, окидывая острым взглядом парочку, пристроившуюся у окна. – Диспозиция ясна, дислокацию уточнили? Вопросы есть? Так, если вопросов нет, чего мы ждем? На Форум, граждане, и да помогут нам обитатели светлого Олимпа беспристрастно, но с гражданской страстностью продемонстрировать народу собственную позицию!

И, побрякивая бриллиантовыми украшениями на рукавах, он величественно двинулся к выходу.

* * *

На Форум заглянул Фагорий, однако стал настаивать, чтобы здесь его называли скромным именем Нодус. Адмир выступил против, ибо в недавно полученной инструкции рекомендовалось лицам неримского происхождения выступать на Форуме под собственными именами. Фагорий сослался на заслуги перед империей и наукой, отдельно указав, что ему неловко двадцать лет спустя все еще чувствовать себя военнопленным. Начитанный ухмылялся в сторонке:

– А не фиг было наши корабли топить.

Тем временем на Форум зашел грозный муж Помпонии и, поправ ногами гранитного дельфина, уставился на жену. Та, почувствовав кожей пристальный взгляд, обернулась с заготовленной улыбкой, которая тут же сползла с ее румяного лица. Короче, Помпония вылетела с Форума быстрее всех, кто сегодня покидал его.

Юлий оправил тогу:

– Итак, граждане, кто-нибудь будет слушать стихи, или я домой пойду?

Провожающий парочку полным грусти взором Коллагенус вздохнул:

– Ладно, давай свои стихи.

– Правильно! – поддержал пессимиста Начитанный. – А то чего-то совсем тоскливо! Валяй, парень.

Предусмотрительный осторожно кивнул. Не промолчал и Нодус, отстоявший в прениях право так именоваться и отныне торжествующе косящийся на адмиратора:

– Что ж, юноша! Долгие годы изучения точных наук сделали меня особенно чувствительным к хорошей поэзии, ибо ритм и рифма суть понятия физические, если не сказать геометрические.

Опять за спинами ценителей рифмы мелькнул Гражданин, похожий на хорька:

– Молчание! Внимание!

Юлий развернул пергамент с поспешностью, свойственной молодости:

Друзья! Соратники! Любители стихов!

Поклонники всего, что стройно и красиво!

Да не смущает вас мгновенье грусти темной!

Придет желанный миг… и свет рассеет тьму!

Повисла пауза, достаточно длинная, чтобы родился центурион.

– А дальше что? – не выдержал Коллагенус.

– Все…

– Как все? А стихи-то? – не понял Павсикахий.

– Это были стихи.

– Вот это – стихи? – не поверил Соссий.

– Ну да.

И тогда включился общий хор:

– Ишь чем вздумал удивить!

– Долой с Форума бездарного рифмоплета!

– Вон дурака!

– Гнилыми яблоками, тухлыми яйцами шута горохового! Подайте камней! Камней сюда!

– Только в харчевне Дионисия вы найдете, чем запить, заесть и затмить в воспоминаниях эту вопиющую бездарность…

Юлий вылетел с Форума со скоростью, с которой летит запущенный баллистой камень. Следом поспешил, теряя сандалии, Гражданин, похожий на хорька. Взамен парочки на Форум зашли Пантера с коготками, Владелец южных морей и Гость, не выбравший себе имени.

– Эй, гражданин, как тебя называть на Форуме? – ретиво принялся исполнять непосредственные обязанности адмиратор.

– Можешь меня называть… – замямлил Дмитрий.

– Не вздумай произносить свое настоящее имя! – одернула Феминистия-Пульхерия-Пантера.

– А почему бы и нет?…

Закрыв тогой пол-лица, Владелец-Геварий попытался объяснить:

– Потому что это Форум. Тут надо придумать себе прозвище, желательно неожиданное и попирающее основы логики или, наоборот, характеризующее тебя так, как ты сам хотел бы.

– Например, ты можешь быть Цветком лотоса, или Брюнетом с поволокой, – мурлыкнула Пантера.

Гость взъерошил желтые волосы:

– Но я же не брюнет.

– Это несущественно. Ты что, никогда не хотел быть брюнетом? На Форуме можно все.

– И что, все будут думать, что я брюнет?

– Здоров ли ты, друг мой? – принялся урезонивать Дмитрия Владелец южных морей. – Почему это все будут думать, что ты брюнет? Все будут тебя Брюнетом называть. Не довольно ли этого с тебя?

– Ну так что, гражданин? – проявил нетерпение адмиратор.

– Хорошо, я буду Брюнет.

– Указанное имя уже используется другим посетителем Форума! – проявил теперь непреклонность адмир.

– Е-мое!

Владелец южных морей раздраженно хрустнул артритными пальцами:

– Адмир! Ну подыщи ты гражданину что-нибудь подходящее. Видишь, человеку в диковину.

Адмиратор перебрал коллекцию глиняных табличек:

– Лох. В смысле – хорошее варварское имя. Связано с водными богами.

Гость, не выбравший имени, стал вглядываться в адмиратора с подозрением.

– Или, к примеру, Тор! – пожал плечами адмир.

– Это я – Тор! – возмутился Нодус.

– С какой это радости? – свел брови адмиратор.

– Потому что тор – это нодус нулевого порядка! – свысока просветил неуча Нодус. – Мои труды читать надо. Вы легко можете их прочесть, пройдя на второй этаж публичного читального зала, что близ улицы Восьми стрел Юноны…

– Слушай, Фагорий, ты со своей стереометрией да топологией сиди на лавочке… – с прямотой потомственного римлянина цыкнул Владелец морей.

– Это не тот Тор! – в досаде застучал кулаком по ладони адмир. – Это не геометрическая фигура, а тевтонский бог.

– Короче говоря, – решил пресечь склоку Семипедис, – я – Надзиратель за тараканами из страны, сокрытой снеговыми облаками.

После этих слов на Форум пришла тишина. И длилась до тех пор, пока из угла, тихо и восхищенно, не выразил общий вердикт Коллагенус:

– Во загнул!

* * *

Андрей Теменев стоял в полном боевом облачении, придерживая короткий меч у пояса, и, пользуясь затишьем, размышлял. Сзади топтались два малоопытных легионера, успевших, однако же, за пару дней службы усвоить: их старшой ценит каждое слово на вес даже не золота, а еще не открытой античными металлургами платины. Сам не болтает и другим не рекомендует. Знали бы они, как жадно вслушивается старшой в каждое оброненное вокруг него слово.

Даже ежевечерних занятий со Святославом Хроминым в небольшой, но отдельной каморке, выделенной их кособокому семейству Галлусом, было маловато, чтобы овладеть чужим наречием хотя бы в объеме разговорной речи. Кроме того, Андрей предпочитал обучение с носителями языка.

Быт постепенно налаживался. Рыбу-пилу съели за первые два дня, но тут подоспели сестерции, выплачиваемые наймитам рыночного проконсула аккуратно каждые четыре дня. И теперь по вечерам несостоявшийся доцент Института водного транспорта не мог нахвалиться кулинарными способностями Айшат, обходившейся, к его изумлению, без газовой плиты и водопровода столь же легко, как если бы она готовила на кухне с вытяжкой и нержавеющей мойкой.

Поевши, Святослав впадал в давно забытое за годы перестройки и рыночной экономики благодушие и принимался ругать брата. Рассуждения его сводились к тому, что из всех живущих, а также живших и намеревающихся жить на этой планете в ближайшие две тысячи лет, пожалуй, именно Дмитрий Васильевич Хромин, жестокосердный сластолюбец и морально-ущербный эгоист, в наименьшей степени достоин нечаянного счастья женитьбы на столь одаренной в плане обустройства быта женщине, как юная племянница Вячеслава Васильевича. Однажды объявившись дядей девушки, историк незаметно для себя в этом заблуждении утвердился, что лишний раз доказывает, насколько любое гуманитарное умопостроение зиждется на самовнушении гуманитария.

Вероятно, в данном случае гуманитарий полагал, что, ругая исчезнувшего мужа, доставляет Айшат если не радость, то, по крайней мере, утешение. Андрей основательно в этом сомневался, но не вмешивался в их сердечные тайны. Доев ужин, он усаживался с назваными сестрой и дядей в кружок, занимавший всю циновку, постеленную на полу каморки, и до одурения практиковался в произношении, требуя от Айшат исправлений. А также в построении фраз, требуя от Хромина-младшего фактического материала по устройству Римской империи.

Ровно через час Теменев командовал отбой, гасил коптящий фитиль и укладывался спать, не забыв поставить пиликалку в часах на нужное время. Как будет течь трудовая жизнь, когда в наручном будильнике иссякнет батарейка, Андрей предпочитал не заморачиваться.

Работа тяготила его в наименьшей степени. Ходить по захудалому торговому ряду, где продавались народные средства от блох, вшей и прочей ползучей напасти и куда народ валил валом потому только, что по соседству отведен утоптанный плац, на котором валтузят друг друга дегенеративного вида петухи… Прогуливаться там во главе патруля, побрякивая медными бляхами, не составляло труда. Конечно, поначалу слышался ропот, но в таких случаях хватало сдвинуть брови. Андрей, овладевший этим искусством на контрах с гибэдэдэшниками, частенько пытавшимися оштрафовать водителя с двумя девицами на заднем сиденье, хоть и превысившего скорость, но вооруженного ксивой ФСБ, знал не менее дюжины способов грозно сдвигать брови.

Конечно, среди толпы загулявших римлян и гостей города зачастую попадались те, кому мимики оказывалось недостаточно, но тут уже на пользу шла грубая физическая сила. «Акселерация накапливалась веками, – в первый же вечер под лестницей в доме добрейшего Галлуса пояснил образованный Слава Хромин, – там, на рубеже тысячелетий, ты был просто выше среднего. Но не забывай, насколько даже средний мужчина двадцатого века выше античного. Говорят, дело тут в алюминиевой посуде. Ионы влияют». Всякий раз, когда Андрею удавалось одной рукой удержать загулявшего скототорговца, тыкавшего в представителей власти вилами, густо измазанными навозом, он с теплотой вспоминал гнутые ложки и вилки из столовых невозвратного будущего.

«Надо бы наладить тут производство алюминия, – мечтал Теменев, засыпая по вечерам, – глины много. Вот заставлю Славу и Айшат вспомнить школьный курс химии, и заживем мы тут как боги светлого Олимпа». На поверку, однако, пока что выяснилась только удивительная неосведомленность всех троих в достижениях человеческой цивилизации, которые можно было бы развернуть в полевых условиях античного Рима. Перспективнее всего казалось собрать автомат Калашникова, но смущало отсутствие пороха и любых взрывчатых веществ, исключая неполную, без одной пули, обойму в ПМ, висящем на плече Андрея.

Самыми острыми моментами дежурства был час, когда народ, охочий до азартных зрелищ, стекался со всех сторон туда, где кричали противными голосами и сбивали собственные перья с прутьев ивовых клеток голенастые и почти бескрылые птицы, похожие на озверелых разноцветных кур. Являющиеся, однако, петухами. Это не были среднерусские белоснежные с красными гребнями красавцы, нет, бойцовые петухи смотрелись птицами-уголовниками, эффективными в уличной драке, но абсолютно лишенными духовных и интеллектуальных запросов.

Поначалу Андрей грешным делом опасался, что игромания, едва не приведшая его к уголовному преступлению в далеком будущем, скажется и здесь и ему захочется поставить небогатый заработок на одного из этих разбойников. Но нет. То ли ответственность за негаданно обретенных иждивенцев, то ли неприязнь к петухам-дебилам, то ли, наконец, профессиональный подход. В общем, что-то заставляло его быть равнодушным к азарту, с которым античные геймеры рвались поближе к людскому кругу, из середины которого летели разноцветные перья.

Есть же что-то, что не позволяет спиваться дегустаторам, что разрешает кассиру хладнокровно считать тысячи и миллионы и благодаря чему крупье не получает инфаркт, даже если кто-то сорвет на «зеро» месячный доход казино. Андрею отдали на откуп правопорядок на петушиных боях, и он покуда даже не думал, как можно нагреть на этом руки. Задача была освоиться, поскольку среди разгоряченных азартом зрителей попадались и люди, не охлаждающиеся от удара ножнами по рукам. Но опять-таки Андрей обучался противостоять нарушениям правопорядка не среди дремучих пейзан Кампаньи. Оголтелые футбольные фанаты на стадионе «Петровский» и «лохотронщики» с Апраксина рынка, которых, по слухам, разводят там специально для тренировки милицейских кадров, настолько превосходили по наглости и уверенности в собственной правоте любого стихийного и, по сути дела, наивного бунтаря-ромея, что лишь изредка Теменеву доводилось применить парочку приемов рукопашного боя.

Кстати, этого оказалось достаточно, чтобы ропот среди подчиненных прекратился даже прежде, чем Андрей выучил язык в должной степени для понимания смысла их шепотков. Смысл же оказался весьма лестным, хотя и забавным. Легионеры шептали: «Они там на севере, все ногами дерутся, потому что снег, холод, но и все равно на одной ноге стоять приходится».

Сегодняшний петушиный бой не предвещал никаких неожиданностей, во всяком случае, пока среда толпы крикливых торговцев, угрюмых батраков, молчаливых рабов и наглых, как любые маргиналы, гладиаторов Андрей не заметил мощную фигуру своего работодателя – Галлуса. Но и в этом ничего экстраординарного не было. Проконсул рынков, хоть и не ставил никогда денег на пернатых бойцов, бывало, следил за поединком, если хозяином одного из петухов оказывался знакомый или просто знатный человек. А нынешнего, если можно так выразиться, менеджера Андрей запомнил благодаря увесистой золотой монете, которую тот дал ему, когда пара его черных, как на подбор петухов, уничтожила целую толпу иноплеменных претендентов на чемпионство. Выигрыш, вероятно, был велик без меры, но согбенного, седенького, с греческим носом Феодора волновало, казалось, не это. Заботливо осмотрев израненных бойцов, он отдал в тот раз слугам причитающиеся распоряжения, и голос его выражал не столько радость победы, сколько удовлетворение от проделанной работы. Грек окинул взглядом толпу, где ставившие на черное радовались паре выигранных монет, а их соперники готовы были полезть в драку, и, приятно улыбнувшись, крепко пожал руку Андрею. В ладони остался золотой кругляшок, который не удалось идентифицировать Вячеславу Хромину, но который, тем не менее, с охотой приняли в первой же меняльной лавке.

Вот и теперь Феодор в окружении десятка слуг суетился у ивовых клеток, где трепыхались и нервными движениями самоубийц чистили перья черные петухи, – похоже, племенная работа в конюшнях, а точнее, птичниках старика Феодора была поставлена на широкую ногу. Но и на другой стороне утоптанной площадки оказался далеко не беспомощный противник. Петух молодого прыщавого мужчины с постоянно падающей на глаза сальной челкой был рыжий и почти вдвое превышал любого из рвущихся в бой черных соперников. Это был родосский бойцовый петух, откормленный по всем правилам.

Прыщавый хозяин тренировал птицу почти год и скормил за это время чесноку на восемь драхм, отчего, как вы понимаете, звереют не только петухи, но и люди. Увидев поставленную перед своими питомцами задачу, старый Феодор призадумался, но не было заметно, чтобы его посетила мысль отказаться от схватки. Да это было и невозможно – разгоряченная запахом чеснока, исходящим от рыжего петуха, толпа скандировала, поминутно срываясь в ажитацию: «Уж теперь-то поглядим», намекая на предыдущие победы петухов черного семейства.

– Твой петух, – произнес, наконец, Феодор, – на вид значительно сильней моего. Но позволь мне просить богов о покровительстве моему черному малышу.

Прыщавый смахнул с лица челку и фыркнул презрительно:

– Проси! Это ему не поможет.

Горбоносый Феодор отошел к ивовым клеткам и во внезапно повисшей над заинтересованной толпой тишине прошептал над черным питомцем несколько напутственных слов. Тот издал странный звук, будто внутри него на ржавых петлях повернулась печная заслонка, и попытался клюнуть наставника в палец.

И вот начался бой. С самого начала петух Феодора черный и мускулистый, как эфиоп, налетел на противника так, что через пару секунд арена была усыпана черными перьями. Здоровяк бил шпорами сверху вниз, помогая себе мощными крыльями, и все время оказывался сверху, целя черному клювом в затылок. Черный пытался хитрить, пару раз расстилал крылья по земле к ужасу тех, кто ставил на Феодора, а затем атаковал примитивно, но сильно – клювом в грудь. Рыжий принимал все удары, как будто был сделан из меди.

Молодой человек с сальной челкой сипло расхохотался, когда поддетый шпорой черный петух перевернулся в воздухе и, умудрившись сразу встать на ноги, попятился к ногам Феодора. Тот, хладнокровно и внимательно наблюдавший за боем, вдруг наклонился к питомцу и обеими руками буквально вытащил его из-под смертельного удара.

– Должно быть, в первый раз боги не расслышали меня! – с силой, которой трудно было ожидать в голосе такого почтенного старика, провозгласил Феодор. – Не откажут ли мне мой благородный соперники почтенная публика…

– Валяй! – презрительно махнул рукой прыщавый.

Он явно становился героем дня, по толпе из уст в уста передавалась весть, что он сам поставил на собственную победу все, что у него было: заложил мелочную лавку и еще занял денег у ростовщиков, настолько был уверен в победе. Тем временем Феодор уже отбормотал вторую молитву, вынужденно краткую, ибо публика проявляла крайние признаки нетерпения, и снова бросил в бой черного петуха.

Что бы вы думали? Черный петух словно забыл страх, который, совершенно очевидно, охватил его после первой схватки. Боец смело налетел на рыжего, и это оказалось полной неожиданностью не только для зрителей, но и для соперника. Родосский петух пропустил две серьезные атаки в голову, и зрители могли убедиться, что даже у такого великана кровь самого обычного красного цвета. Но вот рыжий уперся ногами в грунт покрепче и, судя по всему, стал драться всерьез. Сначала он остановил черного прямым ударом клюва в голову, от которого даже у близстоящих зрителей, казалось, полетели звезды из глаз. Потом пустил в ход свои страшные, словно вооруженные кинжалами, ноги. В общем, после двух-трех ударов черный петух вдруг сел в пыль и издал вопль, подозрительно смахивающий на банальное «куд-куда!». Ряды зрителей грохнули дружным хохотом. Смеялись рабы, метехи, персы, смеялись, кажется, даже те, кто ставил на черного. Феодор схватил полуживого петуха на руки, и в пыль закапала горячая кровь.

– Может быть, – с презрительной и торжествующей ухмылкой спросил хозяин родосца, – ты хочешь помолиться в третий раз, Феодор?

– Если ты мне великодушно позволишь, – мрачным, но твердым голосом проговорил горбоносый старик.

Толпа веселилась от души, но Андрей смотрел только на Феодора, смотрел пристально. Неизвестно, можно ли применить термин «дежа вю» к виденному не в прошлом, а в будущем, и все же даже ноздри лейтенанта Теменева словно бы ощутили запах только что приготовленной шавермы с майонезом и парой ломтиков соленых огруцов. А непосредственно рядом с ларьком, откуда неслись соблазнительные запахи, расстеленный прямо на тротуаре лист с тремя пластмассовыми стаканчиками. Крепкий детина в спортивных штанах возит стаканчиками по картону, заунывно повторяя: «Кручу, верчу, запутать хочу!»

Античная доверчивая толпа хохотала, поздравляя хозяина рыжего петуха с удачной шуткой в то самое время, когда скорбно сморщившийся Феодор отдавал раненого петуха на руки одному своему рабу и тут же, незаметно, ни единым лишним движением не привлекая внимания, брал из других рук нового, свеженького, идентичного предыдущему, петуха.

Через секунду Андрей почувствовал, что его взгляд перехвачен. Стоящий рядом с Феодором Галлус заметил направление взгляда Андрея и медленно почти незаметно покачал головой: «Не надо шума!» Он мог бы и не подавать сигнала, обычное возмущение законопослушного гражданина, поднявшееся в лейтенанте Теменеве, сейчас напрочь было подавлено чувствами сотрудника спецслужбы, знающего толк в общественных беспорядках. Накаленная до предела толпа не просто растерзает шулера, осмелившегося плутовать под прицелом без малого тысячи пристальных глаз. Ситуация здесь, как было сказано в одной англоязычной песне, становится очень опасной.

Именно так начинаются вспыхивающие со скоростью керосиновой лавки погромы, мятежи и массовые беспорядки, которые приводят к братоубийственным столкновениям и переселению народов. Все мировые войны, как известно, начинаются на Балканах, гражданские же, столь же закономерно, – на рынках, заурядных продуктовых рынках, с конфликта по поводу цен на клубнику.

Еще через секунду наметанный глаз Андрея засек движение в толпе.

Раздвигая людей плечами, шел один человек, только один, и в этом была надежда. Но телосложение и выражение лица человека надежд лишало. Андрей Теменев казался значительно выше среднего римлянина, проконсул Галлус возвышался над Андреем. Но через толпу двигалась живая дорическая колонна в бронзовых наплечниках и со следом зажившего шрама через левую щеку. При этом возмущенного товарища политкорректно можно было назвать афроамериканцем, тьфу, афроитальянцем, тьфу, афролатинянином, тьфу… короче, негром.

Дорическая колонна топала, не сводя глаз с рук Феодора, который придавал лицу скорбное выражение покорности судьбе, бросая в бой третьего «свеженького» петуха.

Оливковый гигант заметил подмену, то ли привлеченный переглядками Андрея с начальником, то ли сам, но не заорал: «Держи вора», а, преисполненный ненависти, двинулся к шулеру бить и убивать собственноручно. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять, на какого петуха сделал ставки в данном бою колоссальный гладиатор.

– Эномай, – шептали в толпе по ходу его продвижения, оглядываясь или валясь на соседей, будучи оттеснены могучим шоколадным плечом, а вернее, локтем. – Сам Эномай. Непобедимый гладиатор.

Андрей находился слишком далеко от идущего и из-за плотности толпы не имел ни малейшего шанса перехватить его. К тому же Теменев вовсе не был уверен, что его не дотягивающее до черного пояса, не говоря уж о данах, карате позволит не ударить в грязь лицом в битве с непобедимым гладиатором. И даже если допустить, что вдвоем с Галлусом они одержат верх над разъяренным гигантом, что помешает тому крикнуть толпе, кого бить и за что? И там уже будет не до задержаний правонарушителей.

Андрей сунул руку за пазуху, почти сразу ее вытащил и, не позволяя себе долго целиться, выстрелил в украшенную бронзовым шлемом голову гладиатора. Выстрел удался, пуля задела отливающий золотом колпак по касательной, несильно вмяла и срикошетила вверх и влево. Словно оглушенный звоном, Эномай застыл на пару ударов сердца, прислушиваясь к собственным ощущениям, и рухнул с пластикой бревна.

Черный и рыжий петухи, не сговариваясь, рванулись из ладоней своих хозяев и, издавая панические вопли, исчезли среди ног шарахнувшейся толпы – тут и там кто-нибудь хватался за колено, атакованный истеричной птицей. Прыщавый орал: «Фальсификация!» размахивал в воздухе закладной на скобяную лавку.

Народ рванулся к бесчувственному Эномаю и обступил его, на ходу выдвигая версии о падении метеорита, атмосферном электричестве и кознях египетских наймитов. А среди всей этой сутолоки проконсул Галлус, крепко взяв Феодора за плечо, указывал ему на Андрея Теменева, который, не смущаясь малочисленностью вверенного ему отряда, оттеснял толпу от лишнего потерпевшего – старого раба, – валявшегося оглушенным на земле и бормотавшего:

– Грохнуло оно у меня над самым ухом, а что грохнуло, и не разберешь…

* * *

Форум удостоил своим присутствием Светоний, но его никто не поприветствовал. Подождав, Светоний произнес:

– Доброго всем времени суток…

Но его тут же попросили заткнуться. Все, включая Гражданина, похожего на хорька, открыв рты, слушали выступление Надзирателя за тараканами.

– Давайте еще раз задумаемся, достаточно ли мы знаем себя и окружающий мир? Надеюсь, вам будет довольно приведенных мною примеров. Что находится в центре вселенной, Земля или Солнце? В чем корень наших эротических фантазий? Почему люди не летают, как птицы? Согласитесь, до меня никто даже не сформулировал, как следует эти вопросы, я уж молчу про ответы, – витийствовал Надзиратель за тараканами. – В чем же причина, сограждане? Я думал! Все эти годы я напряженно мыслил, ни на секунду не прекращая расширять свои познания. И вот теперь я задам вам великий вопрос всех времен и народов… Что делать?

Настороженное молчание слушателей нарушил Ксаверий Плеве, прозванный Пеплумом:

– Все это хорошо, но слишком умозрительно, учитель. Можете ли вы привести хоть один пример, подвергающийся проверке?

Надзиратель за тараканами только и ждал чего-нибудь этакого:

– Очень хорошо. Последние двадцать лет я отсутствовал в Риме, но вы-то жили здесь. Вот и ответьте мне, нет ли кварталов, пользующихся дурной славой? Нет ли домов, где из года в год умирают люди от одних и тех же, неясных врачам, причин?

– Всякий знает, что кварталы за рекой – гиблое место, – выкрикнул Карбоний. – Любой житель там рано или поздно на себе узнает симптомы костоломной лихорадки. Вероятно, испарения почвы…

– Черта с два испарения! Бьюсь об заклад, что водопровод туда не проложен, а если и есть пара труб, то идут они мимо скотомогильников, – отрезал Надзиратель за тараканами.

– Ты, должно быть, ознакомился с планом города сразу, как приехал, – заикнулся с южного полюса толпы Рубидий. – Ведь они построены меньше, чем двадцать лет…

– Да ничего подобного… Просто бруцеллез… Ну, в общем, ладно… – отмахнулся Надзиратель за тараканами. – А нет ли домов хороших, богатых, где люди маются от кишечной колики, а во рту у них не проходит металлический вкус?

– А то как же! Есть, милый, есть… – заволновалась на севере толпы Апраксия.

На Форум вновь просочилась Помпония и игриво захихикала. Ее вежливо попросили не лыбиться и слушать. Апраксия же вопила на высокой ноте:

– Вот уже многие годы мается животами вся семья бывшего префекта Капуи трибуна Мегатойтия Ксаверия Кутикулы, а сам он, вынужденный оставить все государственные посты из-за постоянных болей в области солнечного сплетения…

Надзиратель за тараканами торжествующе ткнул пальцем в докладчицу:

– Свинец! Водопроводные трубы из свинца в его доме загубили политическую карьеру многообещающего деятеля! Я говорю это навскидку, но уверен в правильности полученных мной путем многотрудных умозаключений знаний. Так неужели и дальше должны вы, лишенные священного права на размышления, гибнуть и страдать от причин, очевидных мало-мальски пытливому взору. Разве не пришло время организации в Риме Санитарно-контрольной службы, наделенной самыми широкими полномочиями на самом высшем уровне? Разве не преступление откладывать ее хотя бы на минуту?

Гражданин, похожий на хорька, подумал, что пора напомнить про харчевню Дионисия, но не рискнул перебивать Надзирателя за тараканами. Тот вещал, положив длань на сердце:

– А в завершение своих кратких тезисов позвольте познакомить вас, о соратники мои по великой борьбе, с парой строк, пришедших мне давеча на ум.

Любители стихов! Соратники! Друзья!

Поклонники всего, что стройно, звучно, нежно!

Да не смущает вас мгновенье скорби тяжкой!

Желанный миг придет – и день прогонит ночь!

Крики восторга захлестнули Форум. Надзирателя воздели на руки, водрузили на позолоченный щит и украсили лавровым венком. Пульхерия по прозвищу Феминистия, зашедшая на Форум под именем Пантеры, восторженно кричала что-то Геварию (Владелец морей), который, против обыкновения, не прикрывал больше лицо плащом, а, отвесив челюсть, пытался осознать, как умудрился гость так точно уловить основную идею его, Гевария, программной речи. Сию речь Геварий уже многие годы пытался написать, а затем уже представить на суд общественности, но все как-то было недосуг.

Адмиратор нехотя поднял руку:

– Уважаемые представители оппозиции. Напоминаю вам, что через четверть часа, согласно установленному регламенту, начинается работа на Форуме проправительственной общественности.

Толпа устремилась к выходам с криками: «Ничего!», «Недолго им осталось!». Посреди Форума остался стоять в позе дорожного столба похожий на потоптанного амура юноша. Он непонимающе озирался и бормотал:

– Как же так… Как же так?

Глава 6

CAVEANT CONSULES[20]

Пыль, жара, запах рыбы, хриплые, похожие на страсть в исполнении затасканных шлюх, вопли истязающих друг друга бойцовых петухов за сплетенной из камыша загородкой. Чумазому парнишке в стоптанных сандалиях абсолютно безразлична вся эта суета. Он уставился в землю, в серые, сбитые за миллион рыночных дней каменные бруски, по которым спешат ноги, обутые в царули и липты, котурны и цесты, а также просто босые ноги и парные копыта крупного и мелкого рогатого скота. Парнишке надобно пробраться через толпу, с видом безразличным и донельзя сосредоточенным, он на рынок не глазеть пришел, его послали господа за виноградом на два сестерция и камбалой – на четыре.

И пусть будет стыдно любому взрослому горожанину, если он усомнится в том, что чисто случайно этот грязноватый мальчик пробирается среди самой густой толпы. Виноград, он вона где, а камбала совсем даже с другой стороны. Это рынок, дядя, это римский рынок, чего ты к мальцу привязался, скажи на милость?

Если смотреть только под ноги, ничего не отвлекает, легко замечаешь, как роняют покупатели серебряную разменную монету в сыромятные кожаные кошели, притороченные к широким, по последней плебейской моде, поясам. Прямо торба для овса, кто хочет, запускай руку в мошну, все равно давка такая, что пару лишних тычков под ребра поневоле воспринимаешь не только с юмором, а чуть ли не с благодарностью.

Выныривая из гущи народа, мальчик не пересчитывал серебряный улов сразу, как поступают одни только салаги. Зажав монеты в кулаке, он прикидывал их вес и размер, а потом только, невзначай, словно краюшку хлеба, подносил ко рту кулак, и монета, скрывшись за щекой, придавала чумазой физиономии округлость и благовидность. Даже если возьмут за шкирку, всю дневную выручку можно успешно проглотить. Вряд ли хоть один охранник захочет дожидаться возвращения разменной монеты из организма воришки естественным путем.

В конце концов, на Лиговке или на «Юноне»[21] работать было еще тяжелее. Риск тот же, а погода не в пример здешней. Там в феврале босиком не походишь.

– Где твои пращуры, дитя? – с такими высокопарными словами кто-то взял подростка не за шкирку даже, а непосредственно за ухо, именно в тот момент, когда за щеками его не оставалось уже места, и пора было потихоньку перемещаться на базу и выплевывать надыбанное. Честно говоря – пожадничал, советовали же умные люди: не бери в рот больше того, что сможешь проглотить.

– Звините, пожалуста, – коверкая благородную латынь, затянул мальчуган стандартную отмазу, стараясь не подымать глаз, чтобы не превратиться для абстрактного мента из абстрактного же безликого правонарушителя в персонифицированную личность, – что я к вам обращаюсь. Сам я не местный, на лекарства не хватает, умерла бабушка, дом сгорел, быки сбежали, рабы подохли…

Тут ухо сильно встряхнули, можно было подумать, что абстрактный мент оказался не местный, а питерский, давно и навсегда возненавидевший подобные завывания в вагонах метро. Мальчик волей-неволей задрал подбородок и взглянул в глаза Андрею Теменеву. Наплечники на кожаном панцире делали того еще плечистее, а смазанные льняным маслом волосы казались еще темнее, чем раньше, но в целом не признать лейтенанта было сложно.

– Гвоздец, – только и смог вымолвить малолетний римский правонарушитель, чем полностью себя выдал.

– Ты, что ли? – поразился Андрей. – Как там тебя… Ваня?

– Саня… – не без труда выплюнув серебро, пробормотал пойманный.

За спиной питерского мента поблескивали на солнце каски местных, римлянских. Мент, он мент и есть, своих найдет где угодно, стайный инстинкт.

– Оброс, – констатировал Андрей, покосившись на подчиненных легионеров, – оброс, собака. Один из лучших сексотов, – прокомментировал он специально для них вполголоса и многозначительно. – Ну, осведомителей то есть, – пояснил он, заметив на лицах простых сицилийских парней некоторое невникание. – Мой личный доносчик, короче говоря…

– Чего-чего? – закопошился Саня, прислушавшись к разговору. И тут же заработал увесистый подзатыльник.

– Расплевался тут в общественном месте! – возмутился Андрей, указывая на мокрые от слюны монеты, зарывшиеся в пыль. – Быстро подобрал! Пораспустил я вас тут, понимаешь, отроков праздношатающихся… – Налицо становились некоторые успехи в латыни. – Ты чего встал? – напустился он на особенно подозрительно глядящего легионера. – Слышишь, там кричат чего-то у лотков с миногами? Сбегай – уточни, если есть правонарушение, устрани, если нет – тащи миног…

– Это еще поглядеть, кто из нас доносчик, – бормотал Саня, ползая под ногами разноплеменной толпы и рефлекторно приглядываясь к кошелькам.

Андрей возвысил голос:

– А ты куда глядишь, рядовой? Видишь, старушка дорогу переходит? Помоги. Она еще и негр к тому же…

Второй легионер, помоложе и подоверчивей, заспешил сквозь плотный, текущий в двух направлениях поток людей к пожилой эфиопке, держащей на голове корзинку с полотном. Саня тем временем добрался до чьих-то кривоватых ног, между которых непристойно покачивался под округлым, облаченным в тогу брюшком увесистый кошель, можно даже сказать, небольшая мошна. Андрей едва успел прихватить склонного к криминалу лиговского пацаненка за отросшие на затылке волосы и обратиться к едва не ограбленному им гражданину, обратиться с агрессией, скрывающей замешательство:

– А ты чего тут встал, гражданин? Давайте проходим, не создаем скоплений, ну…

Пара кривоватых ног, качнув кошельком, переступила, и обладатель брюшка, седенький и согбенный, приветливо улыбнулся Андрею, прицелившись крупным греческим носом. Андрею сразу поплохело…

– Феодор! – воскликнул он, старательно радуясь и в то же время пытаясь убрать скина Саню куда-нибудь за спину. – Владелец лучших бойцовых петухов, гражданин Феодор? Скромный стражник рад приветствовать тебя. Но что привело тебя в столь неурочный час на базар и где же твои петухи?

Богач и профи петушиного боя еще раз улыбнулся, цепким взглядом из-под кустистых бровей окинув волнующегося декана, незадачливого воришку и легионера, волокущего упирающуюся эфиопку через дорогу, которую та не без труда перешла несколько минут назад.

– Сегодня я не работаю, декан. Разве ты, к примеру, повсюду ходишь с мечом?

– Преимущественно, – осторожно отозвался Андрей, прикидывая, не проверка ли это на вшивость, устроенная русобородым Галлусом.

– Вот это особенно приятно слышать, – расцвел улыбкой маленький грек. – Вкупе с лестными рекомендациями о твоей радивости, вкупе с тем, как рьяно твои подчиненные и осведомители пекутся об общественном порядке…

Саня сделал ненавязчивую попытку, повернувшись вокруг своей оси, избавиться от контролирующей длани. Безрезультатно. Пришлось сесть на землю и продолжать слушать.

– Какие еще рекомендации? – подозрительно уточнил Андрей.

– Сегодня вечером, – заявил вместо ответа Феодор, доставая из кармана липкого петушка, изготовленного из патоки умельцами с Понцианских островов, – я просил бы тебя оказать мне честь совместной прогулкой. С одной стороны, это послужит моей безопасности, недавний инцидент с Эномаем убеждает меня в этом. Но не как телохранителя, а как собеседника приглашаю я тебя и в доказательство безобидности моего приглашения не обещаю никакой платы. Солнце клонится к закату, и дежурство твое, надо думать, идет к концу?

– Во имя владычества Рима вечного, нескончаемого, республиканских свобод и благополучия граждан, – механически проговорил Андрей, тщетно пытаясь сообразить, как бы половчее принять нежданное приглашение. Откуда этому, родившемуся до нашей эры, греку знать, что отказ обсуждать денежные вопросы есть хороший тон финансовых воротил постсоветской России?

Вопросы никуда не денутся, из-за них, может, еще и постреляют кого, но в начале сделки непременно нужно заявить, что о деньгах речи пока не идет, и подразумевается, что она последует позднее. А Андрею, например, ни в коем случае не гоже забывать о двух голодных ртах, что ждут его под лестницей, да и о еще одном, видимо, если удастся дотащить его тупую башку до той лестницы сегодня. «Кончится все это тем, – мрачно подумал Теменев, – что ко мне придут столоваться Дима Хромин и Толик Белаш. Пора уже образовывать диаспору».

– Когда и где? – задал он вопрос, уповая на то, что сама его лаконичность подскажет Феодору, что телохранитель себе цену знает.

– Когда солнце пройдет над воротами рынка, отбросив тень на скобяной ряд, – показал розовые, как у младенца, ладони старый грек, – часиков в восемь, короче говоря, будь в полной боевой готовности. Я к тебе подойду, и да продлятся дни правителя нашего, справедливого Луллы, прозванного так за добросердечие.

Скорчив при этом невыразимо ироническую гримасу, коротышка исчез в толпе. Подошел легионер и попросил разрешения обратиться.

– Не показалось ли мне, что этот гражданин с недостаточной почтительностью и в неверном контексте…

– Да, – резко оборвал Андрей, – показалось. Я не понимаю твоих сомнений. Что ж, по-твоему, справедливый Лулла недостаточно добр?… Ты лучше негритянок пугай пореже, а не умозаключения строй. Ну а ты где шлялся? Что я тебе сказал? Миноги? Какие еще миноги? Ну да, велел. Ну и что? Миноги жареные? Одну вот этому пацану отдай, он не ел – хорошо, если с утра. Ничего-ничего, одна рыбка погоды не сделает. Ибо добрейший, прозванный Луллой, велел делиться, сказав: «Не возжелай миног ближних своих».

* * *

Император, прозванный Луллой, находился в этот самый момент в ванной. У здравствующего диктатора Рима была некрасивая, кубическая, как кованый поставец, голова и редкие, очень жесткие вихры – только рифмоплеты-лизоблюды рисковали называть их кудрями. В остальном же внешность императора свидетельствовала о полном духовном, физическом и интеллектуальном здоровье, что как-то не укладывалось в головах современников. Лишенные возможности участвовать в порочных деяниях своего властелина лично, они стремились судить о них по тем пагубным изменениям, которыми, по всеобщему разумению, разгульный и низменный образ жизни должен отметить всякого властителя.

У Луллы сначала только удивленно отвисала челюсть, которую назвали бы бульдожьей, будь здесь известна благородная английская порода псов, когда он замечал, с каким затаенным злорадством всматриваются в румянец на его щеках сведущие в медицине сограждане. «Полнокровие, – шептали они, – крутая линия затылка! Еще бы, нелегко небось всю ночь вниз головой в шелковой петле в обществе дюжины связанных девственниц». Императора подобные домыслы изумляли и огорчали поначалу невероятно. «Какие петли? – бормотал он. – Какие еще девственницы?» В ответ приближенные и даже члены семьи льстиво хихикали, а про себя продолжали шептаться: «Невинного из себя корчит. А посмотрите на руки! Чистые, белые, опять в ванне целый день сидел. Все моется, моется, заразу, к коже приставшую, отдраить не может!» В то время, как диктатор просто любил полежать в ванне.

Император был отпрыском одной из тех семей, которые утверждают, что их прямой предок был выкормлен волчицей, а потом продал право первородства за право повторно приложиться к ее вымени, в результате чего на протяжении всей римской истории им оказывают, видите ли, внимание и почести не по рангу. Неудивительно поэтому, что с младых ногтей мальчик оказался втянут в просторные сети интриг и заговоров, а государственные перевороты воспринимал так же просто, как, скажем, поедание недозрелых лимонов в соседском саду, или жульничанье с билетами на экзамене но риторике.

Лулле было лет девять, когда один дядя хитростью и обманом занял пост консула и через девять дней праздничных пиров оказался отравлен коварным, медленно действующим ядом, который погрузил его сначала в непреодолимую лень и заставил на любые вопросы давать стереотипный ответ: «А пошло оно все!», а затем и вовсе разбил параличом. Луковка запомнил этот жизненный урок, решив, что консулом становиться в будущем не станет. Еще через пару лет, когда юный патриций, пыхтя, овладевал азами науки страсти нежной с бойкой рабыней-вессалийкой, которую потом пришлось высылать аж к устью Нила, его кузен, годившийся по возрасту в моложавые дедушки, попытался взбунтовать сенат. «Давайте все вместе выхватим из складок наших плащей праведные ножи! – кричал он, бегая между рядами полупустых мраморных скамеечек. – И покажем, что дух ромеев не сломлен, и покончим с затянувшимся владычеством кесарей, возродив устои демокра…» Тут очень кстати для спокойствия сомневающихся откуда-то прилетела стрела и положила предел выступлению. Луковка вернулся домой помятый, неудовлетворенный, выслушал горестную весть о том, что одним престарелым кузеном у него теперь меньше, и проникся уважением к оружию, повергающему врагов с расстояния.

Наибольшего успеха в поддержании чести семьи достиг отец нынешнего диктатора. Тогдашний кесарь страдал жестоким коллагенозом и появлялся обычно на людях, имея на лице несколько целебных припарок. Случайно поприсутствовавший при смерти оного от таинственного медленно действующего яда, отец приступил к делу с решимостью, достойной государственных мужей древности. А именно: оттащив тело за самшитовую чашу с изображением фривольных охотничьих сцен и глубокомысленными надписями, папаня переместил припарки на собственное лицо и в течение четырех дней оставался верховной властью в республике-империи.

За это время он успел защитить множество прав несправедливо обделенной семьи, учредить массовые гуляния по случаю праздника Плодородия, направить часть резервного фонда республиканской казны на поддержку вессалийских поселений в устье Нила и подкупить оракула, ведавшего ритуальным жертвоприношением и вскрытием вещих птиц, а также, по совместительству, и государственных лиц, погибших при невыясненных обстоятельствах. Когда после четырех жарких дней и ночей обоняние привело дознавателей к самшитовому сосуду и Форум постановил отлепить припарки с кесарева чела, оракул клятвенно заверил, отворачивая нос от смердящего трупа, что говорить о давности его смерти нет никакой возможности, ибо траектория полета диких уток свидетельствует о вероятии сверхбыстрого разложения кесарей. Соответственно, даже после позорной казни самозванца ни один указ, изданный им, не мог быть отменен, осененный верховной, законноизбранной и одобренной богами властью.

С этих– то пор прозванный впоследствии Луллой и пристрастился к болезненной чистоте, в частности, к приему ванн. В его апартаментах обязательно было не менее трех ванн из различных пород благородного камня или металла, а с тех пор как он узнал о многочисленных открытиях, сделанных одним одаренным карфагенянином, Лулла завел себе и четвертую ванну, философскую. За карфагенянином следили в течение всех Пунических войн не без настояния Луллы, прослышавшего, что тот изобрел арбалет. Затем миру стало известно, будто гений точных наук зарезан в стенах родного города пьяным римским легионером, а сразу после этого в Риме появился военнопленный по имени Фагорий. Живи себе потихоньку да занимайся точными науками, авось лет через двадцать гражданство дадут.

Немного времени спустя за лежащим в ванне, чистым, как снег с вершины Везувия, патрицием с кубовидной головой пришли. После гибели всей родни он совершенно самоустранился от политики, предоставив различным партиям влияния выяснять отношения самостоятельно. И вот накануне лидеры двух основных политических течений, один выступавший в сенате за полную свободу, а другой – за неотъемлемое соблюдение прав, накинулись друг на друга в присутствии соратников по партиям. Чуть ли не хором восклицая «И ты Брут!», они за короткое время основательно истыкали друг друга карманными ножами для жертвоприношений священных птиц, позаимствованными у одного и того же оракула, что произвело на соратников крайне невыгодное, прямо-таки тягостное впечатление. Теперь представители обоих течений стояли около ванны.

– Народ не может забыть, что твой отец подарил нам праздник Плодородия! – сказал один из партийных бонз, опасливо поглядывая на физические приборы, окружающие философскую ванну. На каждом стояло личное клеймо Фагория – пленный философ относился к делу добросовестно, над чем бы ни приходилось работать.

– Народ не может забыть твоего плодотворного общения с населением всевозможных национальностей, – усмехнувшись, позволил себе грязный намек другой политикан, курирующий заселение вессалийцами устья Нила.

– Народ ценит твой вклад в перевооружение армии! – рявкнул какой-то легат, в прошлом центурион-лучник, заехав локтем в бок предыдущему оратору.

– Народ помнит, как мы с тобой жрали лимоны в соседском саду, Луковка, – угодливо засмеялся сенатор, с которым будущий диктатор некогда тасовал экзаменационные билеты. Вот тут-то в ванной и зашевелилось.

– Если мне суждено принять прозвище, как и любому, кто хранит спокойствие Города, не называемого вслух, – внушительно произнес Лулла, пока вода с назидательно уставленного вверх пальца стекала в философскую ванну, – я готов выбрать любое, пристойное демократически избранному Кесарю, но… – Тут палец совершил короткое кивательное движение, отчего у опытных в общении с демократически избранными на неопределенные сроки диктаторами сенаторов холодок пробежал вдоль позвоночников. – Выберу я его сам! И никаких Луковок.

Все диктаторы делятся на два основных типа: первые приближают к себе друзей детства, однокашников и однополчан, другие не успокаиваются, пока все прежние друзья не окажутся в надежной изоляции. Ко второму типу относился и наш Лулла. Таких меньше почитают, порой даже клевещут на их гигиенические наклонности, но зато такие дольше живут.

Вот почему диктатор хладнокровно принимал непременных в будние дни посетителей и работал с документами в воде, наполнявшей ванну, впрочем, теперь простую, а не философскую. На естественнонаучные штудии недостает времени обычно даже у самых просвещенных владык, приходится оправдывать и даже некоторым образом отрабатывать байки о том, что у тебя голова недостаточно интеллектуальной формы.

– Просится недавно получивший гражданство, – доложил верный раб, допущенный к ванне. Он был перекуплен за немалое количество балтского янтаря у армии македонян, но македонцем не был, понятное дело, – эти бродяги тащили за собой военнопленных с доброй половины известного на данный исторический момент мира.

Никто не спрашивал, из каких глубин великой Азии вынырнул сей ойкумен, узкий и гибкий, будто стебель пелопонесского плюща, сходство с коим усиливал и необычайный, зеленоватый цвет кожи. Его так и кликали – Плющ, за глаза – Узкоглазый Плющ, но делали это осторожно. Будучи допущен не только к ванне, но и к телу, отмокающему в ней, этот бесправный пес, за убийство которого не осудил бы ни один ареопаг, обладал некоей закулисной ядовитостью. Во всяком случае, одно его присутствие обессмысливало всякие домыслы о дюжине девственниц в шелковых петлях.

– Это Фагорий, что ли? – наморщил лоб Лулла и переплыл из одного угла ванны в другой, что убедительно доказывает: понятие ванны на протяжении исторического развития человечества непрестанно прогрессирует, вплоть до форматов малогабаритных квартир и джакузи. – Дотации на изыскания?

– Не знаю, они мне не докладывают, – с развязностью, свойственной любовникам, отвечал Плющ. – Так что, не звать, что ли?

– Кто там еще на очереди?

– Пара каменщиков, – развел руками Плющ, – больше никого из плебса найти не удалось. Не хотят идти, и все.

– Обидчивые все стали, – пробормотал диктатор, покосившись на расписанный золотом и киноварью косяк небольшого чулана в темном углу, куда велел перетащить из приемного зала орудия пытки, которые долго любовно собирали и расставляли здесь его предшественники, – ну, хорошо, подержи их, чтобы рвоту соблюсти, и пусть катятся. Еще?

– Художник Варнатий, он расписывает вазы…

– Портрет рисовать, – вздохнул Лулла.

– Какая-то женщина.

– Соблазнять, – понимающе кивнул кесарь.

Плющ сверкнул раскосыми глазами и мстительно заключил:

– Наконец, юноша, не пожелавший назвать свое имя.

– Убивать, – несколько приободрился диктатор, – вот его и позови. Давно чего-то покушений не было, надо поглядеть, что за настроения сейчас в оппозиции.

– Не уверен я, что он из оппозиции, – задумчиво покачал головой Плющ. – Впрочем, не рабское это дело умозаключения строить. Так войди же, гражданин!

Пока открывались позолоченные створки и отъезжала миткалевая портьера, Лулла, кряхтя, выбрался из ванны, отряхнулся, словно большой морской лев, и присел на обсидиановую скамью, стараясь не соскользнуть. Попутно поглядел, на месте ли меч. Меч был на месте, а человеку, столь же успешно следящему за своей физической формой, сколь и успешно скрывающему от подданных, то есть – тьфу ты! – сограждан, форму умственную, больше и не надо, чтобы усовестить молодого идеалиста, рвущегося к сомнительным прелестям анархии.

Молодой идеалист вошел как-то на удивление робко. Хотя в движениях чувствовалась выучка легионера с северных границ, а подвернутая на бедре тога с сиреневым узором была явно не из простого полотна, в целом вид посетителя был скорее плачевный, нежели грозный. Отчасти из-за горестного выражения лица, отчасти оттого, что визитер периодически по-рыбьи открывал и закрывал рот, как человек, которому только недавно вправили вывихнутую челюсть.

Голый диктатор недолго вглядывался в него, чтобы узнать.

– Плющ, выйди! – велел он.

Зеленоватый раб поглядел удивленно на хозяина, потом, с внезапной и тем более жуткой злобой, – на безусого юнца. Фыркнул и, пойдя прямо на него, успел шепнуть: «Тварь развратная», после чего вышел, вежливо задернув за собой штору, но едва не сорвав ее при этом с золоченых колец. Но больше милосердное солнце обращает внимание на попытки дискобола сшибить светило с небосклона, чем озаботился диктатор демаршем своего дальневосточного сотрудника.

– Что скажешь, малыш? – спросил Лулла тихо и без всяких лирических обертонов в голосе.

– Получив ранение на боевом задании, – несмело, хотя и твердо проговорил юноша, – и оказавшись перед риском потерять объект слежки из поля зрения и контроля, я, согласно кодексу братства Деяниры, сперва уничтожил объект, а потом, как говорят аравийские ныряльщики за жемчугом, лег на дно. Но как только я нашел в холмах знахаря, умеющего вправлять челюсти…

– Уничтожил, говоришь, объект? – задумчиво переспросил Лулла, почесывая густую поросль волос в районе пупка.

– Таковы были твои собственные инструкции, – голосом, в котором одновременно слышались сознание собственного достоинства и униженная мольба, напомнил юноша. – Задача ставилась, как препровождение изгнанного философа лично к тебе, но допускалась и попытка перехвата этого стратегического мыслителя на подходе к Городу потенциальным противником. В этом случае уничтожение философа становилось основной целью моего задания. Я вошел к нему в доверие в качестве страждущего познаний отпрыска на далеких границах империи…

– Историю плаванья аргонавтов можешь тоже не пересказывать, – со спокойной иронией остановил обстоятельное повествование Лулла. – Сейчас нас интересует последний акт нашей комедии. Кто вас остановил на подступах?

– План был задуман умно и хитро, – затараторил юноша, незаметно озираясь, ибо не мог понять, где орудия пытки и не является ли их отсутствие наиболее зловещим предзнаменованием. – Мы столкнулись с хорошо вооруженной группой варваров, да и не варвары это были, ох, не варвары!

– Понимаю, это были Эринии, богини судьбы и рока, – голосом, не сулящим особенного благополучия, договорил кесарь. – Чего ты дергаешься, как баба? Ты дело говори.

– Так я и говорю, – совсем потерялся представитель братства Деяниры. – Они предстали перед нами на древнем капище в самых причудливых обличиях, но, поверь, не казались опасными. Во всяком случае, Учитель… то бишь объект наблюдения, приблизился к ним и вступил в словесный контакт. Я опасался ловушки и отговаривал его, но, будучи связан легендой…

– Все ясно, – перебил диктатор, – тут вас сгребли.

– Две отлично подготовленные группы захвата! – с возможной внушительностью проговорил юноша. – Причем с двух диаметральных направлений. Мы оба тут же обнажили свое оружие…

– Что ты подразумеваешь под этим словом? – мрачнее мрачного усмехнулся Лулла.

Юноша, как ни подавлен он был, обиделся.

– Вот что я подразумеваю! – сдержанно, вполголоса, чтобы не слышали за шторой, взвыл он, доставая из складок тоги медный меч, носящий следы соприкосновения с пистолетной пулей девятого калибра. – Нас обезоружили сперва при помощи неизвестного мне оружия, а затем при помощи приемов неизвестной борьбы!

– Знаешь, со сколькими неизвестными решается уравнение, даже простое, не квадратное? – невесело спросил владыка империи-республики, массируя надбровные дуги. Встал, прошелся по зале. – Или вас этому в братстве Деяниры не обучают? Допустим, попали в плен, со всяким бывает, в конце концов, и великий Юлий у пиратов пару дней гостил. Но потом великий Юлий разыскал каждого и всех, как и обещал, повесил. Как поступил ты?

– Лишь вернулось ко мне сознание, я понял, что объект по-прежнему рядом. Один из варваров допрашивал его, потом повернулся и ушел. Разговор велся знаками, и, будучи связанным, знать его содержания я не могу, но, пользуясь их занятостью, сумел высвободить руки…

– И?

– Не найдя своего меча, воспользовался этим, погнутым, но все еще острым.

Повисла тишина.

– Перстень? – спросил Лулла спокойно, протянув руку.

Парень с погнутым мечом в руках ссутулился еще больше, чем когда вошел.

– Его не было на пальце объекта.

В зале лязгнуло – это диктатор единым, хорошо отработанным движением обеими ладонями сдавил с боков лезвие меча в руках у посетителя, крутанул так, что рукоятка сама собой въехала тому в солнечное сплетение и натолкнулась на бляху скрытого под тогой панциря. Но и опосредованного удара хватило, чтобы повергнуть визитера наземь.

– Брось ты валяться, – с отвращением ополаскивая руки в ванне, пробурчал Лулла, – не так уж и больно. Я скорее поверю, что ты, брат Деяниры, зарезал не того, чем в то, что беглый по своей воле расстался с перстнем, из-за которого, в сущности, был сослан, да и возвращен тоже.

– Верь мне, великий! – простонал юноша, осторожно становясь на четвереньки.

– Вот не надо! – замахал руками диктатор. – Не надо тут соблазнительных поз и трогательных изгибов! Я тебя послушал, теперь послушай меня. Твой объект наблюдения уже дней десять как в Городе. Разумеется, примкнул к группе Гевария и уже разработал им программу, о которой говорят: «Ни фига себе загнул!». Это его почерк, согласись, – дерзко до фарса, но эффективно до крайности. И главное, на пальце у него цел-целешенек твой любимый перстень.

Брат Деяниры некоторое время слушал, тараща глаза и медленно качая головой из стороны в сторону.

– Спрашивается, – с грамотным жестом трибуна, сопровождающим не требующий ответа вопрос, заключил Лулла, – за каким Хроносом я отдал братству Деяниры несколько прекрасных отшлифованных алмазов? Затем, чтобы они выделили мне в помощь наиболее квалифицированного сотрудника или чтоб ты тут раком ползал?

– Этого просто не может быть! – застонал юноша. – Это подлог! Это самозванец! Это фальсификация, в конце концов!

– Сколько умных слов! – деланно всплеснул руками диктатор. – А ты не слыхал о таком старом приеме, как двойники? А ты не догадывался, что лучшее время для подмены, это когда ты валяешься в несознанке? А ты уверен, что это нападение было для твоего объекта такой уж неожиданностью и что он заранее не расколол тебя, пытливого ученичка, и не припомнил каноны твоего братства, предписывающего уничтожать все, до чего сами не можете дотянуться?

– Не говори плохо о братстве! – умоляюще прошептал юноша, озираясь. – Ты можешь убить меня на месте, но…

И тут диктатор наконец-то вышел из себя.

– Да почему убить? – заорал он так, что из-за портьеры высунулся Плющ, но тут же, смекнув, что измена его любовником не осуществляется и жизни любимого ничто не угрожает, спрятался снова. – Да что у вас у всех за мания? Атавизм какой-то, прости меня Юпитер! Умом надо до всего доходить, умом! Не надо меня лобызать, не надо, на мне сандалий нет, я голый!

Некоторое время оба переводили дух так интенсивно, что зеленокожий раб высунулся вторично с ревниво-подозрительным видом.

– Ну что ты там торчишь? – устало, но уже совершенно спокойно покачал кубической головой кесарь. – Через пять минут я ухожу, всех визитеров перепиши на завтра. А ты, юный мой убийца, поплачешь дома в теплом триклинии у мамы на коленках. До послезавтра поплачешь. Через два дня он собирается выступать в сенате. Хоть сейчас и не сезон, чует мое сердце, через полгодика они протащут его и в сенаторы, а пока он только выступает. Вот там ты на него поглядишь и скажешь, что ты думаешь по поводу старинных капищ и неизвестного оружия.

– Чем я могу тебе отплатить за великодушие?… – дрожащим голосом начал коленопреклоненный. – Поверь, я оправдаю доверие.

Диктатор уже подошел к двери, украшенной черной, на восточный манер, вязью и задумчиво смерил визитера взглядом от ног до склоненной макушки:

– Как тебе сказать… Есть сегодня на вечер одна работенка с арбалетом. Но вот об этом точно никто знать не должен. Это ты можешь понять?

И, уловив едва заметный боязливый кивок, диктатор Лулла гаркнул на всю приемную:

– Плющ! Неограненные изумруды положи на место, тут один доброволец нашелся. И дай мне, пожалуйста, вытереться и что-нибудь на себя накинуть. Я же не голый в катакомбы полезу, правильно?

* * *

Хотя за время, прошедшее с памятного вечера на этрусском капище, Андрей и походил по этому городку, размерами напоминавшему Зеленогорск, постройками – скверную декорацию из Голливуда, а самомнением – самую что ни на есть распальцованную Москву, но в такие трущобы, как те, куда вел их теперь Феодор, он еще не забирался. Даже подросток Саня перестал нацеливаться улизнуть в переулок потемнее. Теперь скин, заглянув в этот переулок, невольно держался поближе к взрослым, сохраняя тем не менее сквалыжную унылость, характерную для завсегдатаев детской комнаты милиции.

– Я тебя не спрашиваю, для кого ты побираешься по улицам, – продолжал увещевать его Андрей, – я тебе говорю, чтобы ты пошел, поглядел, где мы живем. Не хочешь пожрать, сытый ты очень, я тебя не уговариваю, самим больше останется. Но вот заметут тебя завтра на рынке, и не я замету, а Галлус, скажем, куда ты побежишь? К нам побежишь.

– Я к ментам не бегаю! – с последовательностью заевшей виниловой пластинки отвечал подросток.

Разговор велся по-русски, что ничуть не обижало, по собственному его заверению, ковыляющего впереди Феодора. «Я сам, знаете, так поступаю, когда соотечественника встречу. Одна радость в этом богами проклятом Городе». По-русски же Андрей высказал все хорошее, что думает об уголовной этике разлива Анатолия Белаша, об умственных способностях бритоголовых хулиганов и о самоуверенных отроках, у которых гонора на стадию, а умишка на полпяди.

– Ты уже думать по-нашему разучился, – презрительно хмыкнул Саня. – Вот опять ишачишь на этого черного. Опять кому-то прислуживаешь.

Пара подозрительных харчевен, приглушенный свет факелов, полуразрушенный колодец рядом с какой-то карликовой сосенкой, носящей ублюдочное название пинии, к ней привязана чья-то лошадь. Андрей подумал было, что это и есть цель их ночного путешествия по трущобам, очень уж напоминала коняга оставленный с включенным мотором автомобиль для штандартенфюрера Штирлица. Вот сейчас Феодор поблагодарит их, вскочит на коня… и домой они доберутся за полночь, придется стучать в ворота, а ребята уже спят, и Айшат будет горевать, что оставила на сковороде только треть и та уже остыла, подогреть бы надо. А Слава Хромин по-стариковски, на правах всеобщего дядюшки, станет упрекать лейтенанта российской госбезопасности за то, что поздно приходит, они же волнуются, так же нельзя, мало ли кого можно на дороге встретить. А этот бритоголовый волчонок будет жрать причитающуюся ему, Андрею, жареную рыбу и выбирать, что бы такое пооскорбительнее сказать гостеприимным хозяевам. Возможно, пройдется по поводу неславянского происхождения Айшатки или заявит, что историк предал идеалы борьбы Бати – Белого Магистра, и вот теперь всем заправляют грязные патриции.

Феодор аккуратно обошел лошадь, отгреб ногой грязное свалявшееся сено, и в свете восходящей луны, равно как и собственного факела, Андрей смог разглядеть небольшие дверцы, что-то вроде люка винного погреба, какие устраивают в ирландских домах прямо на улице перед домом, чтобы удобнее было грузить бочки с темным элем. Фишка заключалась в том, что самого дома не было, виднелось лишь что-то вроде заброшенного фундамента на месте снесенного сарая. Но рядом в заросшей грязью нише виднелись дверцы, не вызывавшие, честно говоря, желания отпирать их. Ну, дохлая собака в компании живых мокриц. Ну, может быть, расколотая амфора – уютное обиталище личинок мух. Много ли дверец, которые стоило бы открывать, видели вы на помойках?

Феодор присел на корточки и плоским ножом, сделанным из лопатки тура, выковырял землю, слежавшуюся вокруг массивных железных колец. Взялся за них, как за ручки, не опасаясь замарать ладони ржавчиной, и с силой, неожиданной в таком седовласом и пухловатом старичке, открыл обе створки.

– Вас с собой не приглашаю, – сообщил он с обычной своей приветливой улыбкой, – даже настоятельно не рекомендую. А в залог вашего послушания забираю с собой этот факел. Будьте рассудительны, смелый страж мой, я не возражал против присутствия мальца, так и вы не взыщите, что придется ожидать меня в неведении на поверхности. А теперь отправлюсь в царство мрачного Аида, и да поможет мне супруга его не переломать ноги на этой долбаной лестнице.

Действительно, вниз вели выщербленные ступеньки, но глубок ли этот потайной ход, разобрать было нельзя. Вот Феодор, по-бабьи подобрав тогу, шагнул на первую ступеньку, вот колышущееся пламя факела осветило низкий свод подземелья. Вот тень таинственного старика скрылась, а потом и эхо его шагов затихло. На поверхности земли, на окраине Вечного города остались только лейтенант ФСБ, юный гопник с Лиговки и лошадь, похожая на автомобиль с включенным мотором.

– Ну, – с невиданным сарказмом осведомился гопник, – и где нас тут накормят твои расчудесные друзья? Мы что же, всю ночь тут торчать будем?

– Я тебя не держу, – устало сказал Андрей. – Иди ты куда хочешь.

– Вот это здорово! – возмутился Саня. – Вот это мило. Ты сам-то выйдешь отсюда? Я, например, обратной дороги не найду. Сначала, блин, затащили, а потом, блин…

– А потом, блин, тебя, маленького, оттрахали! – завелся Андрей. – По-хорошему с вами никак, по уму тоже никак, на тебя что – орать надо, чтобы ты на задних лапках бегал? Куда? Куда, блин, пошел?

– А чего, блин? Ты сам говорил, куда хочешь иди.

– Да не туда же, тебе же сказали…

Мальчик упорно стремился вниз по каменным ступеням, а хватать его за ухо второй раз за вечер Андрей счел педагогически неправильным: воспитательный прием утратит свежесть.

– Может, тебе, блин, менту, блин, и в кайф выполнять приказы этого черного, не знаю я. Может, ты с черной спишь… Может, ты и сам черный…

Подзатыльник, который влепил ему Теменев, был не сильнее предыдущего, но пребывающий на склизких ступенях малолетний преступник и сквернослов потерял равновесие и, воскликнув для ровного счета еще раз «блин!», покатился в подземную тьму, громыхая тряпочным поясом. Как видно, до поимки он уже пару раз прогулялся по рынку.

Андрей огляделся по сторонам. За спиной огромным, наевшимся осьминогом дремал Город. С другой стороны, из-за городской заставы, где в этой нездоровой части Город граничил с болотом, поднимался зеленоватый в свете луны туман. Туман словно оседал на ветвях пинии, и ее ветви неприятно блестели; так же маслянисто блестели ручка коновязи и зеленоватые стенки колодца, за которым, словно стая побитых и заснувших псов, теснились лачуги, сделанные в эту эпоху, не знающую ни автомобильных свалок, ни гофрокартона, бог знает из какого утиля. Рядом, маслянисто поблескивая, мерно урчала незнакомая лошадь. Андрей сплюнул с досады и на ощупь побрел вниз, мысленно упрашивая Селену заглянуть в эту нору, достойную разве что крысы Шушары, преданной смерти достославным Буратино.

Саня обнаружился на третьем повороте, и сначала Андрей, грешным делом, испугался, не свернул ли себе мальчишка шею при падении, настолько неагрессивно воспринял тот прикосновение ментовской ладони к своему драгоценному колючему затылку. Но очень скоро выяснилась причина такого дружелюбия. Скин прильнул глазами к крохотной щели, оставшейся между камнями. Оттуда в черную темноту коридора пробивался узкий луч света из куда большего помещения уровнем ниже.

«Катакомбы…» – вспомнил Андрей бессвязные слова, оброненные в толпе на рынке, и неуверенные суждения, слышанные от Святослава Хромина. Трудно сказать…

– Ты только смотри, – бормотал восхищенный Саня, мигом забывший все идеологические противоречия и превратившийся в нормального подростка, отломавшего доску от летнего кинотеатра и теперь уверенного, что будет бесплатно смотреть все непристойные фильмы, куда не пускают детей до шестнадцати. – Это прямо как в «Брокенсворде», точно!

Лишенный возможности смотреть, ибо Саня прилип к щели прочно, Андрей вслушался. Хорошо поставленный голос вещал:

– Итак, что скажет нам вновь прибывший друг Феодор?

Голос произносил это имя твердо, на латинский лад, но голос, послышавшийся в ответ, мягкий, вкрадчивый и вместе с тем непререкаемый, принадлежал, без сомнения, магнату петушиных боев:

– Не скажу, что принес совсем добрые вести, но ведь информация ценна всегда. Люди ходят на петушиные бои. Ведь этого вы ждете от меня, а не рассуждений на тему, что вам следует делать. Вас интересует только – не меньше ли стали ходить на петушиный двор? Нет, друзья, не меньше… Но и не больше, и весь вам на это сказ. Мы знаем, что петушиные бои – это не способ управлять народом. Но это верный признак того, насколько народ управляем, ибо сказано…

– Хлеба и зрелищ, – подхватил третий голос, тяжелый и охриплый. – Но не кажется ли вам, дорогой Феодор, что народу может надоесть однообразное зрелище побед петухов, выращенных одними, так сказать, руками. Те же руки, насколько мне известно, которые вносят деньги на свои же ставки, и собирают их потом преумноженными. Поистине ваша флейта, дорогой Феодор, будет поискуснее флейты Марсия, но, если вы помните, и с него в конце концов содрал кожу лучезарный Аполлон…

Убедившись, что оппонент завершил обличение, Феодор покашлял, и Андрей живо представил себе его лицо: вот он сдвигает перед собой кончики пальцев перед тем, как улыбнуться, спрятав улыбку под огромным греческим носом.

– Ну, как говорят в народе, – без малейшего озлобления проговорил устроитель азартных игр, – «а за козла ответишь». Говоря же серьезно, дорогие друзья, я не вижу противоречия в том, что, занимаясь петушиным двором, владею петушиным питомником. Предмет надо знать, друзья. А если кто-то из присутствующих имел несчастье ставить против моих питомцев…

Поднялся шум, но его покрыл тот же голос, который Андрей слышал вначале:

– Наверное, нет смысла напоминать, почему собираемся мы здесь, а не в сенате. Мы делаем это, чтобы исключить распри, дрязги и процедурные вопросы, без которых не обходятся пустобрехи и словоблуды на мраморных скамеечках, в то время как самые дельные и достойные из настоящих сенаторов давно приглашаются на эти тайные сходки. Мы не можем сидеть и ждать, когда оппозиция всучит населению программу, после которой оно почувствует, что ему швырнули толстый ломоть хлеба. Мы должны не пропустить свой ход и предложить со своей стороны порцию зрелищ. Тогда все, что делается, пойдет только на благо республике. Но горе нам, если мы не рассчитаем силы.

Весьма бесцеремонно Андрей отстранил Саню и сам заглянул в светящуюся щель. Говорил крепкий румяный мужик с кубической головой и с густой растительностью на груди, которую не в силах была скрыть даже тога, накинутая наподобие купального халата.

– Это кто? – спросил Теменев у Сани, не особенно надеясь на ответ.

– А я знаю? – огрызнулся тот. – Они тут портретов своих не вешают.

И вправду, впервые в жизни Андрей осознал, что даже такое пустое дело, как вывешивание портретов руководителей государства в служебных кабинетах, может иметь большое практическое значение.

Невольные свидетели поднимались по каменной, слегка подсвеченной луной лестнице, а сзади неслось: «Я прошу у вас, верных патриотов, которым важно не сохранение правящего режима, а счастье, стабильность и будущее нашей империи: дайте народу ЗРЕЛИЩ. Любых: глупых, умных, элитарных, площадных, буффонных, пустых, пошлых, но новых, новых и новых, дайте им это все, и вы навсегда забудете о волнениях, оппозиции и прочих пустяках. Пока продолжается зрелище, боги раздора и самое воплощение его – Рыжая Ата, засыпают на лучезарном Олимпе. Итак, и эту задачу мы возлагаем вновь на нашего ученого и практически подкованного друга Феодора».

Феодор взбежал по лестнице, словно молодой, и тут же принялся утаптывать землю вокруг ржавых Железных колец, за которые только что брался руками. Его приятно удивило, что оба спутника дождались его возвращения. Он похлопал Теменева по плечу, а Саню потрепал по голове.

– Молодцы, ребята! – приветливо сказал он, отвязывая взнузданную лошадь от пинии и не без умелости ставя ногу в стремя. – Вы мне сегодня очень помогли. Я даже подвез бы, да не думал, что вас двое окажется. И к лучшему. Как выяснилось, у меня масса дел. Надо сделать несколько важных подарков хорошим людям.

Он уже собирался тронуться, когда его настиг иронический Санин вопрос:

– Одним хлеба, другим зрелищ?

Помимо криминальных кварталов, на Лиговке в городе Питере есть и школы. Саня не часто сталкивался в жизни с чем-то, знакомым по школьной программе, но это латинское изречение он опознал и, чего греха таить, нечеловечески возгордился.

Феодор вдумался в сказанное и притормозил готового сорваться вскачь коня.

– Вы что, за мной туда поперлись? – спросил он, слезая с коня.

Пожалуй, впервые за все знакомство Андрей не улавливал в голосе ростовщика и менялы профессиональной приветливости.

– Честно говоря, мы не перлись, – объяснил Андрей. – Он туда упал, я полез доставать…

– Угу, – согласился Саня, – это я сам туда упал.

– Ну, точно! – поддержал беседу Андрей. – Это я туда лез, а ты меня не пускал!

– Не будь вы мне симпатичны, – медленно и веско прервал их Феодор, – я бы сделал вид, что ничего не слышал, поехал по делам, а наутро вас обоих нашли бы…

– Это меня, может, и нашли бы, – без спросу перебил Саня, – а вот его вы бы ни хрена не нашли! Потому что он, – подросток, словно в этнографический экспонат, ткнул пальцем в Андрея, – профессионал, а вы лохи, даже я вас сразу узнал. Вы – тамплиеры, вот вы кто!

Должно быть, ослепленный собственной исторической эрудицией бойкий ребенок решил сыграть ва-банк, разом промахнувшись как минимум на десяток столетий. Кого же тут винить, сказал бы Святослав Хромин, когда круг познаний целого поколения формируется сомнительным блокбастером, потом мультяшным сериалом, а под конец добивается компьютерной игрою?!

Андрей и Феодор, не сговариваясь, переглянулись и уставились на подростка, который, прекратив свои провокационные высказывания, уставился в одну точку между ними. Секунду Андрей вглядывался в два маленьких отражения окраины, залитой зеленоватым болотным туманом, в его глазах. А потом, выбросив руки вправо и влево, обхватил обоих собеседников за плечи и, оттолкнувшись хорошенько ногами, кинул себя и их вместе с собой на землю метрах в двух от места, где они стояли. Уже падая, он расслышал звук, похожий одновременно на звон порванной гитарной струны и треск щепы, отколовшейся от поваленного дерева.

Потом словно большая длинноносая птица пролетела над всеми тремя, и бедная, долготерпеливая кобыла всхрапнула недобрым голосом, но Андрей уже лежал, вернее, перекатывался на земле, а в руках его, сложенных над головой, был все тот же пистолет системы Макарова.

Упражнение называется: «Стрельба назад из положения лежа». Человек бежал по улице, но не петлял, явно не рассчитывая на ответный удар, ведь чтобы натянуть тетиву арбалета, нужно время. Андрей нажал на спуск, сухой пистолетный выстрел словно бы заставил подпрыгнуть от неожиданности всю эту затхлую окраину, не слыхавшую такого с сотворения мира. Человек, бегущий по улице, споткнулся, отбросил в сторону неуклюжую громадину арбалета и сделал еще несколько неуверенных шагов, пока Андрей перекатывался на живот и целился вторично с упором на локти. Но вот тот, кто стрелял из арбалета, споткнулся снова и сразу упал ничком.

Андрей поднялся на корточки, встал, а за его спиной мягко обрушилась на землю лошадь, пронзенная в горло цельномедной арбалетной стрелой длиной в полтора локтя. И только теперь Андрюша узнал белую кобылу, на которой не так давно въехал в Вечный город.

* * *

– Одно никак понять не могу, – без восторга отрезая и отправляя в рот кусочки приевшейся миноги, сказал Андрей. – Какая власть в городе? Вроде республика, но есть цезарь. Вроде диктатура, но все упирают на демократические свободы.

– И эту власть ты собираешься спасать? – Святослав лепешкой выманивал оставшийся на тарелке соус.

– Я – государственник. Я собираюсь спасать любую власть. Хорошая или плохая, она противостоит анархии, дает гарантии спокойной жизни. Чего лыбишься? Минимальные, но все-таки гарантии. Может, нас затем в прошлое и забросило, чтобы мы спасли Рим. Не гуси же его спасут.

– Благими намерениями…

Айшат предпочитала молчать. Не потому, что девушка должна молчать, когда джигиты разговаривают, а потому, что поднятые вопросы ее не волновали.

– Любое централизованное общество, – постепенно заводился Теменев, – по мере развития все уверенней отказывается от показной жестокости. Вместо силы – любовь, правда, Айшатка?

Айшат снова предпочла промолчать.

– Рабский труд сменяется наемным? – не унимался Слава.

– И это, и основной закон здешнего правления: «Хлеба и зрелищ!». Заметь, не «Кнута и зрелищ!», а хлеба! Пряника! – Андрей забыл про миноги. – Любое общество, развиваясь, все реже прибегает к жестокости, и мой исторический долг – отменить бои гладиаторов, как пережиток кровавого прошлого.

– Самому развитому обществу не обойтись без жестокости, – забыл про соус Святослав. – Как только оно становится способно оплатить хлеб и зрелища для черни, так появляются масоны, пытающиеся прибрать все к рукам.

– Я не сказал, что общество вообще отказывается от жестокости, я сказал, что все реже к ней прибегает, потому что это палка о двух концах.

– И ты собираешься один из концов палки притупить?

– Если хочешь, да. Иначе что получается? Рим плодит гладиаторов, те бунтуют и подрывают его могущество. Мы же подарим Риму не менее азартную забаву, но без крови. Я – отменю гладиаторов. Я – антигладиатор.

– Пожизненный президент.

– При чем здесь «пожизненный президент»?

– Здешний цезарь-диктатор по-нашему – пожизненный президент.

– Как в Беларуси?

– Скорее, как в некоторых странах Латинской Америки.

Глава 7

MORITURI ТЕ SALUTANT[22]

Тот, кто бывал в римском цирке в день одного из больших предпраздничных представлений, никогда не забудет по-весеннему сияющее даже в летнюю жару италийское небо над готовой опрокинуться чашей, вознесшей крылья трибун до самых краев. Нарядные головные уборы почтенных матрон, белоснежные тоги сенаторов и знатных горожан. Легкие, похожие на голубоватые пеньюары одеяния священных весталок готовы выплеснуться наружу с многометровой высоты изящных стен, словно пена некоего игристого напитка – хорошо перебродившего общества с устоями моралью и правилами, которые будут сдунуты первым же ветром истории.

Немало исторических ураганов пронесется еще над римскими холмами, немало империй будут объявлены незыблемыми, чтобы впоследствии быть повергнутыми в прах. Может быть, встанут на Апеннинском полуострове спортивные сооружения величественнее, с раздвижной крышей в тысячи квадратных локтей и подогреваемым футбольным полем с синтетической травой, но ни над одним из них не будет уже неба такой пронзительной синевы.

Хрясть, хрясть, хрясть – шагали по гравию двести босых ног, как бы пародируя звучный шаг римской пехоты – хрум, хрум. Эти тоже хрумкали бы, дай им волю и обувь попрочнее, хотя бы и сандалии. Но, по негласному соглашению между ланистами гладиаторских школ, все идущие на смерть во славу кесаря поставлялись в цирк босыми. Сегодня ожидалось большое представление, приуроченное к празднику Плодородия, поэтому программа обещала быть полной: сто разнообразных гладиаторов плюс, в качестве бесплатного подарка, потешная гибель во львином рву нескольких религиозных диссидентов.

Серебром и золотом сияло бронзовое оружие и блестели отделанные тяжелым оловом щиты, складываясь в причудливые чешуи на двухсотногой змее, коя под бдительным оком лорариев извивалась меж строениями предместий, спеша к большой арене, вознесшей сводчатые стены на такую высоту, что с северной стороны в тени их могло бы спрятаться войско африканского наместника средней руки. Но пряталось там не войско, а торговцы земляными орехами и пряными напитками, куда по моде этого сезона без меры добавляли тмин.

Хрясть, хрясть, шварк, шварк – первые пары гладиаторов взошли под сень парадных ворот, откуда начиналась усыпанная песком тропа, превращающаяся в легкий перекидной мостик через ров. Ров служил границей между ареной кровопролития и беговыми дорожками, где в этот утренний час вяло спринтовали несколько молодых атлетов, нисколько не развлекая зрителей. Все ждали более интересного зрелища, нет-нет да и запускали в бегунов огрызком кровяной колбасы с нижних трибун, где сидел плебс, не опасающийся опилок из-под копыт лорариев. Да и ударов их ножен тоже не слишком страшащийся.

Обреченная на смерть сотня продолжала механически маршировать на дне овальной чаши амфитеатра, хотя внимательный наблюдатель заметил бы, что менее всего на свете сейчас гладиаторов занимает их собственная недолгая, по всей вероятности, судьба. Кто-то рассказывал соседу анекдот из серии «пришел авгур к весталке», кто-то дожевывал дурманную травку, доставленную из Ливии, запивая тминным пивом, кто-то наспех консультировался у более сведущего товарища, верно ли срифмовал предпоследнюю строку любовной записки «приходь, как вымоешь посуду», с последней, берущей за душу, «коль сам я к вечеру жив буду».

И только один варвар маршировал страстно, яростно, истово, молча, при этом с крайне агрессивным выражением на лице. Здоровенный северянин со следами насильственного бритья на лице, ростом почти с Эномая. Безусловно, два великана поубивали бы друг друга еще в казарме, если бы не травма, полученная Эномаем в одну из последних увольнительных. Оглохнув на левое ухо, в котором до сих пор стоял звон медного шлема, некогда грозный раб впал в состояние, близкое к пофигизму, что немедленно сказалось на дисциплине.

Вот и теперь, когда по традиции после шестидесяти шагов на месте сотня обернулась к Триумфальным воротам и, по идее, дружно должна была проорать императору «Идущие на смерть приветствуют тебя», закричали кто во что горазд. Кто передавал привет родным, кто советовал знакомому трактирщику не жарить на его долю сегодня рыбу, а рослый северянин и вовсе разразился длинной трехэтажной тирадой с обилием йотов и не по-ромейски смягченных согласных.

Беды, впрочем, не было, ибо не оказалось покуда и диктатора в ложе, украшенной старинным изречением про общедоступность как минимальной потребительской корзины, так и базового комплекса культурных мероприятий для любого полноправного жителя Вечного города. Иногда Лулла опаздывал на массовые мероприятия, иногда присылал своего представителя, чаще всего Плюща, а иногда не приходил вовсе, ссылаясь на то, что для проноса императорских носилок потребовалось бы остановить все движение на улице Гончаров, а это не дело.

Дежурный по стадиону ланиста прокричал стандартное приветствие, включающее напутствие и основы техники безопасности на стадионе, и хотел уже ударить в медный кимвал, а может быть, и в бронзовый тимпан, возвещая начало всенародного веселья, но служаку притормозил гул кожаного гонга. С удивлением оглянувшись, ответственный за поведение на арене увидел дежурного ликтора, ответственного за соблюдение законов. Тот грозил небольшим церемониальным скипетром и что-то кричал, показывая небольшой сверток, выглядевший так, будто его исписали вчера или даже сегодня на заре.

Ланиста понурился, поняв, что опять нарушил какое-то предписание, которого не читал, хотя незнание закона не освобождает от ответственности, не говоря уже о том, что закон суров, но это закон.

– Они уходят! – радостно захлопала в ладоши Айшат. – Они уходят, они не будут драться!

– Не пищи, поросятина! – нервно пробормотал Андрей.

Не больше часа просидели они на нижних мраморных ступенях цирка, а его уже все достало: и доцент Хромин, страдающий слева от чесночного запаха, обильного в этой части трибуны, и косые взгляды, кидаемые окружающими на Айшат, бормочущую какие-то домотканые пацифистические возражения против зрелища, куда они втроем с таким трудом выбрались. У самого входа доцент вспомнил: для женщин в этой исконной демократии – в цирке – отгорожена галерейка на самом верху трибун.

Андрею очень не хотелось оставлять Айшат черт знает где, поди знай, что надумает эта блаженная позитивистка. Не долго думая, он напялил на девушку свою хламиду, с трудом влез в разрезы туники, и теперь все трое, не слишком отличаясь от пестрой массы прогрессивных римских юношей, может быть, именно поэтому напоминали парочку извращенцев под присмотром пожилого сутенера.

– Это они не уходят, – словоохотливо подключился к беседе незваный собеседник, сидевший слева от доцента Хромина, а вернее, навалившийся на него всей бесформенной жирной массой. – Это они чего-то еще в сенате удумали.

От говорившего страшно разило чесноком, и Андрей строго поглядел на оратора из-под недавно полученного настоящего деканского шлема с полузабралом. Но тот лущил арахис и ничего не заметил. Зато активизировался сосед справа от Айшат.

– Нон сангви, нон катарзи![23] – проорал он на сардинском диалекте. – Мы платили за кровь! – При этом сардинец размахивал в воздухе краешком тоги.

И вот ему ответили из-за ближайшей лестницы, потом с ближней трибуны, потом с дальней, и цирк загудел. Гладиаторы, пожимая плечами, послушно уходили с арены, только один шагал с торжеством временного победителя. Андрей насторожился, когда в общем многоголосье ему померещился русский мат.

– Вот уже неделю нет покоя свободным жителям Вечного города! – отплевывался лузгой на сандалии доцента чесночный сосед. – Что ни день, то указ, что ни ночь, то крыс из подвалов гоняют.

– Простите, – поинтересовался вдруг доцент, – а указы носят тенденциозно однотипный характер?

– Крыс морить, раз, – начал загибать пальцы чесночный, – прокаженных угнали куда-то, мелочь девать некуда, ходим гремим, – он погремел разменной монетой в кошельке. – Где-то водопровод разобрали, скоро, говорят, повинность будет: с каждого дома по рабу, Сучье болото осушать. Комары там, вишь ли, москиты!

Доцент уже давно дергал Андрея за край полураспоротой по шву туники.

Трибуны зашумели, готовые взорваться хохотом. На арену вышла группа странных людей. Одетые в завязывающиеся лямочками на спинах хитоны, они разбились в шеренгу по двое. Один при этом держал увесистую амфору, тщательно отворачивая нос от поднимающегося из ее узкого горлышка запаха. Другой же усердно раздувал над этим горлышком кузнечные мехи, благодаря чему у горловины возникало нечто вроде белесого тумана, оседавшего частью на арену, частью на руки причудника.

– Тебе это ничего не напоминает? – упавшим голосом поинтересовался доцент.

– Пульверизаторы! – вытаращил глаза Андрей. – Взвод дегазации! Санобработка!

– От латинского pulveris – распылять, – автоматически добавил доцент.

Чесночный гулко расхохотался, перемежая смех икотою:

– Да не пульверизаторы, а пульхеризаторы! Потому что введены сенатом по совету и настоянию божественной Пульхерии-Феминистии! Слушать надо, что зачитывают. – И не удержался от втемяшенных рифм:

Ибо кровавая смесь пота, песка и опилок,

что устилает собой цирк после многих боев,

может источником стать

скверны, чумы и заразы,

если не смочит ее извести хлорной раствор.

– А скажи, дружок, – вкрадчиво спросил Андрей, – кто это там в сенате сочиняет такие замечательные стихи?

– Да уж понятно кто. Кое-кто недобитый, которого высылали на двадцать лет, а надо было на столбик приколотить. Теперь он, видите ли, Деметриус Семипедис. Да разве мы поверим твоим греческим прозвищам, когда сапфир-то на пальце так и брызжет, так и…

– Семипедис! – простонал доцент Хромин. – Полноги! Димка Хромой, иначе говоря… Его так в школе дразнили.

– Неделю уже всех трясет! – не на шутку раззадорился сосед слева, даже арахис по мрамору рассыпал. – Геварий, понятное дело, тут же распелся, будто петух перед тем, как кур топтать. И тоже с чужого голоса: «Так как, погрязши в грехе, власть тянет в грязь и сограждан, силы прогресса должны восстановить их права воздухом чистым дышать, не опасаться поноса, и навсегда позабыть перхоти злостный порок!»

– Не жалуешь ты эту компанию, – проницательно заметил Андрей.

– А чего их жаловать? – взвилась потная туша. – На потребу толпы ведь работают, эти трескучие фразы, милые всякому отребью, всякому плебсу, понаехавшему в Рим невесть откуда! Еще немного, и они повыкинут из Города благородных сынов древнейших родов!

Андрей умолк, уж очень быстро и наглядно менялось в этом городе понятие благородства.

Гладиаторы возвращались на арену. Шли неохотно, как кошки по мокрому полу, поминутно останавливаясь, выбирая места посуше и менее воняющие хлоркой, по-балетному долго держали поднятыми босые пятки. Теперь на опилках валялись трупики мух до того весело вившихся над раскаленной пылью.

– Мы платили за кровь! – не унимался сосед справа. Он принялся бить в ладоши, укрепленные кожаными наладонниками с медными пластинами. – Эномай! Эномай! Ну-ка жару им поддай!

Цирк завелся. Речевку-кричалку подхватили на ступенях внизу, где теснились торговцы, отпущенники, какие-то подозрительные арамейцы с листами дешевого папируса, принимающие ставки. Крик взлетел и на трибуны, где ему вторили широкоплечие всадники и седобородые почетные горожане. Даже в ложе над воротами Триумфа одиноко занимающий ее советник диктатора по особым вопросам и безопасности Внутринний Делл на секунду прервал обдумывание некоей серьезной проблемы, касающейся особых вопросов, и пару раз для приличия хлопнул в ладоши.

– Львов! Львов давайте! – требовали на соседней трибуне, прозванной Зеленой. Там собирались любители выездов на природу, нудизма и диких зверей.

Из небольших камер в основании оппидума, где в дни скачек содержали лошадей, выпустили трех львов. Выглядели они неважно: лапы в конском навозе, на мордах широкие незаживающие царапины. Покосившись на группу гладиаторов, звери равнодушно улеглись в пыль.

– Это что же? – с неожиданно спокойной угрозой вопросил крикун. – Сегодня религиозных фанатиков-сектантов, чуждых официальной философской доктрине республики, нет, что ли?

– Может, это и к лучшему? – осторожно спросила Айшат.

– Здрасьте! – осклабился сосед. – А кого животные есть будут, юноша?

Только тут все заметили блеклого человечка, сидевшего шагах в десяти от ближайшего льва. Сложив ноги по-портновски, человечек глядел в небо.

– Сектант! – прошелестело по трибунам. – Катакомбы под городом… рыбы на стенах нарисованы… я ж его видел у этого, у Соссия… вернее, у Моккия… Ну, то есть у Павсикахия.

Минуты не прошло, как в отданном на съедение был опознан библиотекарь Хоздазат. Одна беда: львы им нисколько не интересовались.

– Вот! – кричала, перекрывая нарастающий ропот, Айшат, хлопая Андрея по коленке. – Вот так и надо! Сейчас он с ними еще подружится, и вам всем стыдно будет!

Доцент Хромин тяжело вздохнул. Он битых два часа убил, объясняя этому бесчувственному эфэсбэшнику, что девочку вести на кровавые потехи не надо. Она два дня отмается в истерике и прежней никогда уже не станет.

– Да говорю же вам! – улыбалась тем временем дочь тавларских гор соседу, который кричал, вздувая жилы на лбу и горле: «Лев, лев, порви сектанта!» – Да говорю же я вам: никто тут никого не убьет! Это же все нормальные умные люди, не идиоты и не припадочные! Всегда можно договориться.

– All you need is love! – пропел вполголоса Андрей.

– Ты еще иронизируешь? – задышал доцент. – Девочка свято верит, что ее убежденность может противостоять ходу мировой истории. Девочку надо увести.

– Тебе надо, ты и уводи, – предложил Андрей Теменев, украдкой оглядев забитые до отказа места кругом. – И потом, для человека, предоставившего свою мебель под жертвенник, ты уж больно жалостлив…

– Тихо ты! – засипел Святослав Хромин.

Покачивая длинным раскаленным металлическим прутом, к крайнему льву подошел служитель. Лев сразу встал. На ляжках его виднелись старые следы ожогов. Брезгливо, как гладиатор, поднимая лапы, прошел хищник по арене кругом, пока не очутился за спиной Хоздазата. Тот, не оборачиваясь, показал льву, а может, и не только льву, кулак.

Цирк заволновался, особенно оппозиционная трибуна, та, что мягким полуконусом уходила вниз, образуя нижний обвод чаши.

– Хоз-да-зат! – хором кричали Сессий и Моккий, перебегая от одного парапета к другому. – Хоз-да-зат! Мы с то-бой!

Внутринний Делл в правительственной ложе рассеянно приподнял голову, поглядел на горлопанов и снова погрузился в раздумья.

Лев прыгнул. Без особой охоты и не очень-то быстро, но все-таки прыгнул. Голова сектанта скрылась в львиной пасти, но в ту же секунду жертва провернулась, словно лампочка в патроне, и, вцепившись одной рукой в горло животного, другой, вооруженной отросшими, словно у Фредди Крюгера, ногтями, принялась полосовать представителю кошачьих морду. Лев зажмурился, сразу стало понятно, откуда у него царапины и чего он боится больше всего: потери зрения. Напрасно, однако ж.

Улучив момент неплотного сжатия зубов, неустрашимый Хоздазат просунул руку куда-то далеко, под брюхо животного, цирк огласил короткий рев, после чего лев с отвращением выплюнул голову диссидента и нетвердой походкой побрел к своим. «Господи, когда же я сдохну?» – казалось, говорила его морда.

– Нечестно, – огорчилась Айшат.

– Видал, зверь!? – затараторил крикливый, слегка уже охрипший субъект. Он размахивал над головой оторванным рукавом, чем-то напоминая спортивный геликоптер. – Это вот секта такая, ранние христиане. Я с одним говорил. Я ему: если вы «ранние», то какие ж будут «поздние»? А он молчит. Я ему: ну чего, чего ты голову себе дурью забиваешь? А он молчит. Я ему: ну чего ты рыбу-то на стене нарисовал?… Ну, слово за слово, ткнул я его копьем и пошел себе…

– Я знавал одного сектанта, – неожиданно вмешался в разговор Андрей, – который называл себя свидетелем, хотя не видел пальцев вытянутой перед собой руки.

– Хоз-да-зат! Мо-ло-дец! Хоз-да-зат! Чем-пи-он! – гремела оппозиционная трибуна.

Зеленая трибуна, болевшая за льва, полезла в принесенные с собой котомки за селитрой и соломой – поджигать.

– Уж не для меня ли ты занял место, достопочтенный гражданин?

Никто и не заметил, как сквозь азартно болеющую толпу протиснулся субъект в безукоризненной хламиде и с большим носом, сопровождаемый короткоостриженным отроком. Феодор.

– А для кого же еще! – с готовностью вскочил на ноги чесночный.

Его тут же оттеснил крикливый. Собственно, для того они и посещали цирк, зрелища – это, скорее, хобби. Настоящий доход – от припоздавших патрициев. Феодор разрешил спор при помощи пяти-шести серебряных монет, после чего парочка отбыла восвояси.

– Моего ординарца представлять нет нужды, – Улыбнулся торговец-политик, – почтение твоему дядюшке… – он склонился в полупоклоне к Святославу Хромину, а сам цепкими внимательными глазами присматривался к собеседнику, – и твоей очаровательной сестре, если я не ошибаюсь.

Айшат не реагировала ни на галантное обращение, ни на оклик. Полными непонимания глазами она следила за ареной.

– Дерутся! – сообщила она.

– Эх, милая моя… – мечтательно покачал головой собеседник, пристраиваясь поудобнее на мраморную ступень, заменявшую скамьи. – Видели бы вы картинки моей юности! Ах, какое было время! Цест на ладонь, панцирь на гениталии, и добро пожаловать! Сейчас так драться не умеют, не хотят, да и просто не могут. Поглядите, они уже полчаса встать по-человечески не могут.

И действительно, на арене, где все уже как будто изготовилось к массовому бою франитов с самнийцами, где уже сверкали обнаженные мечи и колыхались перья на шлемах, возникла очередная заминка. Как всегда, скандалил Белаш.

– Да не хочу я это надевать! – гортанно говорил он и интернациональными жестами вновь и вновь подтверждал свой отказ, отшвыривая шлем с красивым черным пером.

Лорарий шел поднимать шлем и для острастки щелкал бичом. Анатолий Белаш скалился, поглядывая на Эномая. Тому досталось белое перо на шлеме, но надевать его негр все равно не решался, как бы опасаясь, не загудит ли бронзовая сковородка снова под ударом пули от пистолета Макарова.

– Да объясните вы ему! – страдал ланиста, придумавший сценарий нынешнего боя и уязвленный в самое сердце тем, что все идет наперекосяк. – Вбейте ему в башку, что это красиво и символично. Он белый – перо черное. Тот черный – перо белое. Возникает некоторый внутренний ритм, некоторая концепция…

Пока суд да дело, зрителей развлекали андабаты – десять пар условно годных к боевым выступлениям гладиаторов, кто простуженный, кто с потертостями, кто ростом не вышел. Их отделили от прибывшей сотни. Им были выданы кривые или попросту негодные мечи, глухие шлемы со случайно пробитыми отверстиями, а некоторым к ноге привязали по небольшому камню. Эти античные клоуны составляли серьезную конкуренцию мимам и исполнителям коротких похабных песенок, во всяком случае, неизменно били последних в харчевнях и трактирах, и только при поддержке трагических актеров мимы рисковали теперь отведать вина.

Но сегодня и андабаты не спешили утешить почтенную публику потоками крови, пущенными вслепую негодным оружием. Кто-то порезался о собственный меч, кто-то отдавил противнику ногу и теперь сам катался, вздымая пыль. Плебеи хохотали, но серьезные ценители искусства тыкали большими пальцами вниз.

– Не так я себе это представлял, – признался доцент Хромин, не понимающий, когда настанет момент отечески закрывать глаза Айшат, чтобы она не видела крови.

– Не беспокойтесь, – заверил Феодор. – Они просто тянут время до появления на трибуне диктатора. Кому же охота слышать: «Так-так, а повторите-ка все сначала». Им сначала повторять, а на арене уже пятнадцать трупов, а?

Торговец петухами говорил быстро, а руками жестикулировал, как настоящий завсегдатай нижних мест на трибунах. Андрею пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить: перед ним один из сильных мира сего.

– Ты узнал что-нибудь по поводу?… – нерешительно произнес он.

– Я извиняюсь, – удивился Феодор, – как ты думаешь, почему задержался диктатор? Вон погляди.

Ударили одновременно тимпаны, кимвалы и гонги. Медленной походкой в ложу над Триумфальными воротами вошел квадратный человек, золотое шитье на тоге которого отбрасывало солнечные зайчики даже на оппозиционную трибуну. Навстречу ему поднялся Внутринний, а следом вошел тонкий и зеленоватый Плющ. Стадион выдохнул, как один человек, а потом взорвался скандированием:

– Рим! Рим! Рим не-по-бе-дим! Риму – мир!

Кричали все, даже оппозиционеры, даже торговцы арахисом, даже лорарии, пытающиеся своими раскаленными кочережками заставить адабатов скоренько добить друг друга. И только высоко на оппидуме среди ликующей толпы высились четыре молчаливые фигуры.

Скрывающий свое лицо Геварий.

Бесстрастно пережевывающий морские камушки Пессимий.

Резкая, прекрасноглазая, раскрасневшаяся Феминистия.

И, соответственно, раскрасневшийся, желтоволосый Деметриус Семипедис. Пока шатко и валко организовывалось зрелище на арене, Пульхерия подстерегла санинспектора Хромина в одном из сумрачных закоулков оппидума, и теперь оба переводили дыхание.

– А вот великолепнейшее мужское тело из всех виданных мной!

Хромин– старший инстинктивно шагнул в сторону, Геварий глянул удивленно. Но оказывается, Пульхерия всего-навсего любовалась одним из гладиаторов, которого на арене несколько свободных римлян силой втискивали в боевое облачение. Хромин пригляделся, и ему сделалось нехорошо.

Служители загоняли львов обратно в клетку, два хищника подчинились, один – ни в какую. Ослепительное небо, облака из штукатурки, солнце, сбежавшее из солярия. Золотые отблески из правительственной ложи, почтительный шепот вокруг: «Философ! Поэт! Мудрец! Концепция здорового общества!» Санитарный инспектор украдкой поглядел на свои руки в жемчужного цвета рукавах с пурпурной оторочкой и синей молнией на безымянном пальце. Потом обежал взглядом толпу на трибунах, неисчислимую, многоголосую.

– По кругу трибун гуляла волна вскинутых рук – приветствовали диктатора. Где-то там должны быть – Хромин-старший был в этом уверен – младший брат, и названая жена, и сотрудник Федеральной службы безопасности Российской Федерации, по-прежнему готовый вывести взяточника-санинспектора на чистую воду. И где-то там должна быть белая тень, что идет по пятам.

«Кто я? – подумал в который раз Хромин. – Где я в этом потоке? Куда я иду?»

– Кровавый тиран что-то задумал! – с безошибочностью старого бойца определил Геварий.

Над огромной пустотой арены они встретились глазами с Луллой, и тот, по-прежнему кивая советнику по особым вопросам, вдруг улыбнулся.

– Ваше предложение встречено с большим интересом, – объяснял Андрею Теменеву Феодор. – Оппозиция предпринимает серьезные шаги в плане воздействия на общественное сознание. Противоборствовать впрямую было бы нелепо. Они заставляют народ горько задуматься, значит, наша задача – дать людям новое, небывалое удовольствие. Но боюсь, теперь я уже не смогу отговориться незнанием подробностей. Прежде чем мы отправимся к богоподобному с тем, чтобы представить тебя как знатока экзотических и чужестранных развлечений, я хотел бы знать суть проекта в общих чертах.

– Ноу-хау, – пробормотал себе под нос Андрей.

– Отнюдь не претендуя на знание всех языков, ставших тебе известными в долгих скитаниях, я сразу готов предположить, что тебя посетили некоторые сомнения, – подхватил Феодор, смешно соприкасаясь кончиками пальцев одной руки с другой.

Андрей невольно вспомнил всех торговцев и политиков, кто забавной суетливостью снискал его расположение, прежде чем поразить хладнокровием и безжалостностью ума.

– Ты не хочешь посвящать меня в суть твоей идеи, – тем временем токовал грек. – Мы договорились, что я сообщу наверх о невиданном развлечении, которое грозит превзойти все известные и которое придумал мой знакомый декан с петушиного рынка. Будучи обязан тебе жизнью и даже более того, я так и сделал. Диктатор жаждет знакомства с тобой и твоей идеей. Стоит ли теперь раскрывать свой секрет, думаешь ты, не посягнет ли этот торгаш, плутующий даже в петушиных боях, на мою интеллектуальную собственность?

Со стороны могло показаться, что мелкий лавочник умоляет храброго декана не губить его лавку, продающую рыболовные крючки. Айшат и ее псевдодядюшка даже не вслушивались в разговор, увлеченные зрелищем на арене.

– Будут убивать! – предрекал историк.

– Не будут! – упрямилась тавларка.

– А сейчас, – продолжал Феодор, убедившись, что поправок к произнесенным умозаключениям у Андрея нет, – я исключительно для того, чтобы ты понял, можно ли мне доверять, позволю себе обратить внимание дорогого декана на следующее. Вот рядом с диктатором в ложе стоит чиновник. Вид у него унылый, лицо тугодума, а между тем случись тебе прослыть государственным преступником, то вопрос о применении к тебе тех пыточных машин, что стоят в подвале нашего богоподобного, решал бы именно Внутринний Делл. И решал бы, будь уверен, наилучшим для безопасности государства образом. А теперь напряги свое орлиное зрение или поверь мне на слово. Что это за металлические предметы, которые вот уже с час он столь напряженно рассматривает и для переноски которых ему выделен специальный раб, тот самый, что обычно доставляет советнику вещественные доказательства важных государственных преступлений? Охотно разрешу твое замешательство. Этими предметами являются, – Феодор огляделся и мигнул Сане, погляди, мол, чтоб не было чужих ушей, – являются, говорю я, бронзовый меч, погнутый, словно ударом копыта нечистой силы, шлем раба Эномая, который сейчас готовится погибнуть на арене во славу кесаря, а несколько дней назад мог бы и порешить меня на рынке, когда бы не свалившийся с ясного неба ему на голову метеорит. А также сиракузский нагрудник, что был на том отпетом участнике братства Деяниры, который пригвоздил бы кого-то из нас арбалетной стрелой, если б не некий отлично подготовленный декан, уложивший его затем на месте из оружия неизвестного типа.

Помолчали.

– Значит, так, – стал объяснять Андрей, присаживаясь на ступеньку и чертя пальцем в пыли среди рассыпанного арахиса, – представь себе круг. Круглый барабан из дерева, камня или, скажем, воловьей шкуры, натянутой на обычный котел, насаженный на строго вертикальную ось.

– Хоть я и не Фагорий, – признался Феодор, – но постараюсь.

– Представь теперь, что верхняя поверхность неровная, а имеет кругообразное углубление, разделенное радиусами на тридцать шесть, а вернее, тридцать семь секторов.

Он старательно вывел в пыли окружность, перечеркнул ее крестом, получив популярный настенный символ, рисуемый скинхедами, а потом с большой тщательностью разделил четвертушку круга еще на девять равных долей.

Тем временем над цирком повисла выжидательная тишина. Арена подсохла и вновь сверкала, как серебро. Гладиаторы наконец-то договорились, самоорганизовались и приготовились к финальному построению для кровопролитнейшего боя. Вот они выстроились правильным кругом, причем представители одной из сражающихся сторон честным образом чередовались с другими.

Чтобы никому не было обидно, белые перья на шлемах одной из партий сражающихся заменили красными. Стоя в круге, спиной к его центру, каждый гладиатор ощущал плечами только ближайших соседей-врагов и мог видеть целую трибуну. Лица сидящих на ней зевак сливались для каждого бойца в одно ненавистное лицо хладнокровного соглядатая неизбежной гибели, но каким же пронзительно желанным казался клочок неба над стеной цирка! Вы, остающиеся в живых, не цените того, что у вас есть. К вам обращаюсь я, старый козел, и безусый молокосос, и декан с торгашом, чего-то ищущие у себя под ногами. Вы не на меня пяльтесь и не под ноги, уроды! Вы на небо поглядите!

– Часть лунок черная, часть красная. Но это не соответствует четности или нечетности номеров лунок! – все более увлекаясь теоретическим изложением, рассказывал Андрей. – Те же номера начерчены на игровом поле, что позволяет поставить фишку, – он подобрал орешек и втиснул в нарисованный круг, – или, если хочешь, монету, на цвет, на дюжину, на номер или на зеро. Барабан вращается, шарик катится…

Круг из гладиаторов пришел в движение. Хорошо отрепетированным шагом они двинулись влево, что обеспечило вращение круга против часовой стрелки, еще не изобретенной в Древнем Риме. На втором шаге по команде «Делай два!» все восемьдесят обнажили короткие мечи. Проделано это было безукоризненно, – казалось, свернувшаяся кольцом сколопендра одним махом выставила из панциря короткие, смертельно ядовитые шипы.

– И ты утверждаешь, что в это будут играть? – недоверчиво переспросил Феодор.

– Будут просиживать ночами, – уверенно предсказал Андрей, – бросать жен и молодых любовниц, отдавать все имущество в доход государству. Смотреть на вращение разноцветного круга занятие столь же притягательное, как огонь, поток воды или чужая работа…

Восемьдесят гладиаторских глоток затянуло дружное «а». По-прежнему ощущая плечом только врага справа и врага слева, смертники шагали все быстрее, как будто пытались убежать от себя самих. Над огромной ареной повисла тишина, такая, что стало слышно хриплое карканье кружащего в небе ворона, и только из центра циркового подиума неслось, вращаясь по кругу, завинчиваясь воронкой в невидимый смерч до небес: «А-а-а-а!»

– Погоди, – переспросил, морщась от нарастающего шума, Феодор, – но если ставки, как ты говоришь, пропорциональны вероятности выигрыша, то не превращается ли эта затея лишь в невероятно сложно устроенную лотерею? Окупит ли предприятие себя само?

Сейчас по команде «Делай три!» они резко обернутся к центру круга, и тут уже исчезнет все: и многоглазая масса зрителей, и небо над стеной, и даже враги справа и слева. Каждый будет различать из всего окружающего мира только две точки – зрачки соперника напротив. И когда восемьдесят вооруженных тренированных рабов одним махом ринутся каждый на своего врага, тогда и начнется восхитительное, долгожданное, яркое зрелище, посвященное празднику Плодородия. Тогда будет и кровь, и катарсис.

– Понимаешь, в чем фишка, – улыбнулся Андрей, и в улыбке его сквозили мудрость и жизненный опыт без малого двух десятков веков, – так бы оно и было, будь на барабане тридцать шесть делений. Но их на одно больше. Есть еще и зеро.

– Де-е-е-е-ла-а-а-й три-и!

Гладиаторы повернулись через левое плечо. Но глаза соперника напротив они не увидели. В центре круга стоял Анатолий Белаш.

Он был без оружия. Из-под наспех напяленного доспеха торчали клочья белого свитера. А на шлеме торжествующе покачивалось белое перо.

– Чего, обезьяны неумытые, – с обезоруживающе открытой и вместе с тем волчьей усмешкой, столь памятной в судах города Петербурга, произнес он, – подраться захотелось? Друг с другом? Тут большого ума, блин, не надо! Вас вертанули раком к трибунам, вы уже ничего кроме друг друга не видите? Вон ты, узкоглазый, и ты, шоколадный! Не понимаете, что вы друг на друга больше похожи, чем на этих, которые на трибунах? Куул! – Он потыкал пальцем вверх и вниз. – Отсто-ой! Рэперы поганые, негритянская культура, джаз-банды! Вот они там сидят сейчас и воображают, что они – высшая раса. – Неукротимый Анатолий поднялся на цыпочки и поверх голов гладиаторов показал зрителям непристойный жест. – Да вы высшую расу просто не видели! Ну че, пацаны? Будем резать друг друга или поймем, кому это на самом деле выгодно? Вы же в Италии, мать вашу! Муссолини позабыли, ешкины мослы?

Самым удивительным было то, что, не заморачиваясь мыслями о языковом барьере, вещал он по-русски. Однако же армяне, эфиопы и персы слушали со все возрастающим вниманием и пониманием, ощущая скорее интонационную, чем лингвистическую логику.

По трибунам пробежал недоумевающий гул, видимо, заминки зрелища при условии присутствия диктатора не предполагались. Два лорария, накалившие на огне длинные жезлы, оставили в покое забастовавшего льва и стали подбираться к остановившемуся кругу с двух сторон, намереваясь форсировать боевое столкновение. Но они не учли роста Белаша.

– Вон они! – заорал он внезапно, указывая обеими руками. Ряд гладиаторов машинально разомкнулся, оборачиваясь частоколом лезвий к надсмотрщикам. Те продолжали движение, рассчитывая на длину и устрашающий вид светящегося вишневым цветом металла. – Вас же больше, долболомы! – взвыл лидер русских националистов и, разбежавшись, легко уклонился от пышущего жаром острия.

Пытаясь сохранить дистанцию, лорарий обернулся и тут же упал, схваченный за волосы набежавшим Эномаем. Второй надсмотрщик бросился наутек, но не пробежал и пяти шагов. Его настигли и стали топтать босыми ногами.

– Поднимите палки! – велел Белосток голосом, не терпящим возражений.

Пара гладиаторов послушно подбежала и подхватила еще горячие жезлы. По периметру арены стали подниматься на ноги андабаты, они с отвращением сдергивали с голов клоунские шлемы, и под одним из них обнаружилось лицо еще одного подростка с Лиговки. Алексей Илюхин сильно оброс за последнее время, загорел и напоминал хиппана, доведенного панками до крайних степеней общественной опасности.

Лорарии бежали с арены. Дежурный по цирку ланиста, проклинающий на чем свет стоит собственный сценарий, во главе отряда всадников поскакал вперед. Выбора у него особенного не было: если в твое дежурство в цирке происходит бунт, побег диких животных или массовая оргия (случалось и такое), можешь забыть о вилле в пригороде и начинать готовиться к освоению верховий Нила или, скажем, к плаванью за Геркулесовы столбы.

Несколько ретиариев и мирмилонтов, действуя под иноязычным рыком Белаша дружнее, чем на учениях, Растянув несколько сетей, предназначенных для боя с трезубцем, устремились навстречу конному отряду. Кто-то был отброшен конскими копытами, но вслед за тем и сама лошадь, скакавшая впереди, испуганно заржав, опрокинулась на бок, следующие налетели на нее, и во всей этой толчее зашустрил угрюмый Алексей Илюхин, перерезая подпруги всадников. В довершение суматохи тот самый лев, обернувшись, хлопнул лапой по спине засмотревшегося стражника, должно быть, почуяв агрессию или страх звериным инстинктом.

– Копья! Копья не забудьте, ниггеры мои дорогие! – заклинал Белаш, огромными шагами бегая по полю боя, нимало не смущаясь тем, что оно является ареной. – Ноги лошадям не поломайте!

Только один конь, брошенный на мятежных бойцов, вырвался из свалки и помчался к Триумфальным воротам. За ним в кучерявом облаке пыли волочился дежурный ланиста, зацепившийся стременем за сбрую.

Не прошло и пяти минут, как все та же сотня босых людей, тяжело дыша, собралась в неправильное каре. У них были мечи, копья и четыре лошади. Кроме того, хорошо подумав, к ним вперевалочку направился лев. Проходя мимо Хоздазата, кивнул вопросительно. Религиозный фанатик пожал плечами: «А почему бы нет?» и, легко поднявшись, присоединился к животному.

– Братья! – хрипло пролаял Анатолий Белосток, снова чувствуя себя Магистром Белым. Он огляделся по сторонам. На высоких мраморных лестницах сидели более десятка тысяч вооруженных мужчин в тогах и смотрели на маленький отряд как на митинг тараканов – с недоуменной брезгливостью. – Братья, эти зажравшиеся гниды хотели нас стравить себе на потеху. Но мы, настоящие славяне… – Его взгляд остановился на ослепительно белых склерах под абсолютно черными веками с энтузиазмом слушающего ретиария. – Вернее говоря, мы, боевой интернационал… – Стоящий впереди тех, кто останавливал лошадей, Алексей Илюхин бдительно дернул головой. – Короче, мы все тут гладиаторы! Чего к нам понаехали эти плебеи? Чего от нас требуют эти коррумпированные патриции? Если вы не хотите, чтобы ваши дети были похожи вот на них, – он ткнул жезлом в сторону воняющего чесноком зрителя, который сперва от избытка чувств выбежал на поле вместе со всадниками, приговаривая: «А вот дам-ка я этим рабам с ноги», а теперь стоял ни жив, ни мертв, – вы не допустите, а мы не потерпим! Они, – он обвел рукой трибуны и топнул ногой по дезинфицированной выли, – ничего нам не посмеют сделать! Потому что это наша земля!

Гладиаторы дружно вскинули вверх руки, хотя никто из них, да и из сидящих на трибунах, кроме разве что пяти человек, не понимал ни слова из пламенной речи Белостока. Андрей только головой покачал, уразумев, что и аналитикам ФСБ не следовало, оказывается, искать логический смысл в речах партайгеноссе Белаша. Талант экстремистского лидера оказался сродни сольфеджио: нужное сочетание эмоционального посыла и напряжения голосовых связок, и вот уже какие-то сто негров готовы набить морды десяти тысячам римлян.

– Если правда то, что ты утверждаешь, – спокойно говорил в это время Лулла, почесывая грудь под золотым шитьем и глядя в унылые глаза своего советника, – то с этого самого момента ты должен бросить все и искать это. Ты должен найти это первым, пока это не досталось Геварию. На игрушку с санитарным благополучием мы найдем чем ответить, а если не врет Феодор, то уже и нашли. Но новое оружие – это не игрушка. Кто может пробивать доспехи на расстоянии ста шагов, тот и будет плавать в моем бассейне.

– Гладиатор, не зевай! – донеслось откуда-то снизу. – Зиг-хайль! Зиг-хайль!

– Это еще что такое? – удивился диктатор.

– Мятеж, – равнодушно пояснил Внутринний Делл. – Гладиаторы бунтуют. Дежурного ланисту, по-моему, уже никуда не сослать. А этих встретят у ворот копейщики. Не обращай внимания, богоподобный.

Лулла задумчиво поглядел вниз, где группа из ста одного человека и одного льва воодушевленно маршировала на месте, и покачал головой.

– Этими… как их… Фагорий изобрел… арбалетами? – понимающе наклонил голову советник.

– Пропустить, – негромко сказал Лулла, наблюдая, как группа устремляется к воротам Смерти, куда обычно баграми утаскивали поверженных в сражении по окончании увеселения. – Что ты на меня смотришь? Открыть ворота, и пусть бегут, там как раз Везувий. Ничто не сплачивает республику так, как небольшой, локальный, контролируемый мятеж.

Внутринний мигнул. Трудно было сказать кому, поскольку, кроме диктатора, в ложе присутствовал только любовник диктатора, а он явно не рвался выполнять ничьи поручения, пристально следя за возлюбленным прищуренными зеленоватыми глазами. Тем не менее, через полминуты копейщики уже отступили в полном порядке от ворот и далее только сдерживали рвущихся с трибун на поле плебеев.

– Договорились! – орали фанаты с трибун. – Они заранее договорились! Это не бой, это фуфел! Деньги назад!

Но денег им никто возвращать не собирался, уже хотя бы потому, что вход в Римский общественный цирк был абсолютно свободен.

Увидев перед собой открытые ворота, Белаш крикнул:

– Ура! – и тронул белую кобылу, выбранную им из-за раскраски. Медленно прошел маленький отряд по коридору, образованному остриями копий. – Обдристались, урюки римские! – торжествовал Белаш. – Нет у вас методов против русского гладиатора!

– Ах, какой был мужчина! – то ли с кокетливым, то ли с искренне сдавленным стоном проговорила Пульхерия, поглядывая поочередно на плотно запахнувшегося в плащ Гевария и на сжавшего губы Хромина. – Как бы тут оргазм не испытать!

– Нистия! – строго прикрикнул Геварий. – Не позволяй себе высказываний, дискредитирующих наши прогрессивные цели!

– Я сказала «оргазм», – задорно оглянулась молодая женщина на Пессимия, – а могла бы…

– Это очень удачно! – перебил ее Геварий. – Ничто так не способствует развитию прогрессивных идей, как социальная нестабильность и небольшой контролируемый мятеж. Теперь мы сможем законодательно настаивать на санитарной инспекции экспедиционного корпуса и лагерей военнопленных, что сделает возможным полный контроль над всеми мероприятиями предстоящего праздника Плодородия. Подготовку праздника можно считать сорванной, и если они там не придумают нечто совершенно особенное, чтобы задурить головы людям… Что скажешь, Семипедис?

– Я говорила! Говорила! – хлопала в ладоши Айшат, в то время как разочарованные зрители вокруг, недовольно гудя, но все же гордясь, что присутствовали при настоящем восстании, рассовывали по котомкам свои кульки с арахисом и недоеденную кровяную колбасу. – Я говорила, что они друг друга не убьют! – и, вопреки всякому горскому этикету, она показала дядюшке Хромину язык. Вполне такой приятный розовый язычок.

Дядюшка Хромин был мрачен, как любой мужчина, проспоривший пари девчонке. Однако он придавал своему настрою исторический смысл:

– Ты погоди радоваться, Айшатка. Ты погоди. Видала этих, которых ногами били? Гражданская война – это тебе не цирк. Концлагеря всегда с пацифизма начинаются.

– Все это цирк, – небрежно отмахнулся богач Феодор, пожимая Андрею локоть на прощание. Но прежде чем раствориться, как это он умел, в толпе Феодор успел шепнуть едва слышно: – За исключением того, что ищет теперь Внутринний Делл. Общественные перипетии это всегда игрушки. Игрушки которые стреляют. Это настоящая власть, и это всегда серьезно. Не говорите мне ничего, я ни к чему никакого отношения не имею. – И, нормальным голосом, добавил: – Пойдем, Санька!

Глава 8

BEATI DISSIDENTES[24]

Идеально гладкий, выточенный из слоновой кости шарик упал на вертящийся круг, покрытый тисненой кожей, и запрыгал по выдавленным в ней лункам с золотыми и серебряными циферками. Центробежная сила гнала шарик в бок, но звонкие удары о золоченую бронзу бортов отбрасывали его обратно в центр, к крестовине из сандалового дерева.

– Почему не красные и черные? – сухо поинтересовался Андрей.

Он только что потратил несколько часов на небывалую в его жизни процедуру – примерку костюма. Малиновая тога не вызвала особых споров, ее потребовалось только расставить в плечах и ушить в талии. Надежды укоротить халатообразное облачение до пояса, получив, таким образом, видимость пиджака или хотя бы френча, остались тщетными, портные и рабыни-белошвейки начинали нервически дергаться от таких просьб. Но брюки все-таки сшили. Решающим аргументом, пробившим косность местных кутюрье, стали слова «все равно никто не увидит», и теперь Андрей чувствовал себя на порядок увереннее, ощущая на ногах невиданную в здешних широтах деталь гардероба, из той же ткани, что и тога. Все-таки управляющий казино должен быть одет в брючную пару, успокаивал себя Теменев, гоня прочь подлые мысли о том, что больше всего он смахивает на семинариста в рясе.

– Это красиво, – робко улыбнулся Фагорий. – Это роскошно, это наводит на мысли о богатстве и вызывает желание насытиться. В то время как черный кружок, обозначающий у арабских мыслителей ничто…

Пленный мыслитель и ученый старался быть осторожнее в высказываниях. Еще в молодые годы он узнал, что инициатива наказуема, – после того как предложил некоему богатому скотоводу с северных берегов Африки вычислить суммарный вес стада быков, утопив их в пруду, а затем разделить повышение уровня воды на плотность говядины.

Рулетка притормозила, и Теменев разобрал крестики и птички, вычерченные на коже.

– Ты вообще в уме или нет? – поинтересовался он, даже не подумав дать положительную оценку бесшумному ходу только что изобретенных шарикоподшипников барабана. – Ты думаешь, в этих уродских палочках кто-нибудь что-нибудь разберет? Да крупье тут глаза повывихивает! Я же латинским языком сказал: арабские цифры! Не кружок, обозначающий ничто, а от нуля до тридцати шести!

– Но мы-то находимся в Риме, – заговорщицки понизив голос, заозирался Фагорий, научившийся за двадцать лет почетного плена понимать, где следует проявлять эрудицию, а где лояльность.

– И киноварью! – неумолимо добавил Андрей. – Мы уже заказали двенадцать шкур на игровые столы: настоящие эфриманские быки, и все как у людей – красные и черные! Ничего нельзя поручить, все со своими идеями лезут! Мы должны работать как команда, понимаешь!? Ты знаешь, что такое команда?

Ученый, внесший видный вклад в развитие мир вой научной мысли, потупился. Андрей махнул рукой, прошел в соседнее помещение, да так и замер, глядя на строительные леса, а говоря проще, козлы, воздвигнутые в центре зала под богатой потолочной росписью, изображающей фавна, овладевающего сразу дюжиной дриад…

– Тут мы поставим игровые столы, – оживленно заговорил Фагорий, забегая вперед и радуясь собственной выдумке, – а потолок этот похабный сломаем, не нужен он нам. Подумай, как красиво получится: раннее утро, утомленные игрой граждане Рима готовы уснуть, и тут благословенный Гелиос заглядывает к нам и как бы улыбкой ободряет…

– В игровом зале, – отчетливо и негромко проговорил Андрей, – ни окон, ни благословенных Гелиосов быть по определению не должно! Игрок не должен замечать времени! Это аксиома, чтоб тебе понятнее было! Это не требует доказательств! И клепсидру из угла убери!

Водяные часы были слабостью Фагория, он конструировал их в минуты отдыха и потом расставлял где придется.

– Ну, маленькая же совсем клепсидрочка, – жалобно заныл он, – кому мешает?

– Вниз, в вестибюль, – отрезал Андрей. – Вернее, в этот, блин, портик, что рядом с триклинием!

Теменева не покидало ощущение, что ему поручено устройство борделя во Дворце пионеров, деяние привычное в капиталистическом Петербурге, но несколько смущающее здесь, среди сдержанной прохлады лазуритовых колонн, изящных альковов и узорных перил на винтовых лестницах. Впрочем, Андрей навел справки заранее: казино обустраивалось всего-навсего в реквизированной вилле впавшей в немилость и, соответственно, подвергшейся проскрипциям видной деятельницы ордена весталок – безгрешных девственниц, посвятивших свою молодость и красоту божественному служению. Девственницы ушли, а фавн на потолке остался немым ухмыляющимся укором самой идеи безгрешности.

Тем временем внизу Святослав Хромин без энтузиазма разглядывал встроенную между колонн легкую будку, напоминающую одновременно клеть для петухов и те металлические коробки, в которые Жак-Ив Кусто погружал кинооператоров для близкой съемки акул. Низ будки был обит миткалем, а верх обтянут бычьим пузырем.

– Я – кассир! – с горечью повторял он, словно подводя итог всей жизни. – Высшее образование, идеалы молодости, путешествие во времени, и я все-таки кассир!

Из небольшого, но со вкусом обставленного служебного помещения вышла изящной походкой самая настоящая бизнес-вумен. Кому не пришлось заморачиваться с переубеждением местных портных, так это Айшат. Рабочую спецодежду она сшила сама, по памяти воспроизводя модели из глянцевых журналов, подсмотренных на прилавках в метро. Тайком от дяди Салима, в течение нескольких поездок из конца в конец города по Московско-Петроградской линии Петербургского метрополитена. Неслышно ступая босыми ногами по мраморному полу (Фагорий обещал, но, занятый изобретением рулетки, не успел еще выточить на токарном станке каблуки-шпильки), горделивая, знающая себе цену деловая женщина подкралась со спины к горе-историку и закрыла ему глаза ладошками.

– Ну что ты, дядюшка! – пропела она ему в левое ухо, но прежде чем тот успел обернуться, оказалась уже справа. – Андрюша же объяснил концепцию. Ты, наоборот, не кассир, а владелец всего заведения, почтенный тесть, так сказать. Андрей, по хозяйству шуршит, он молодой да ранний, а ты, наоборот, самый уважаемый человек, у тебя капитал у тебя дело…

– Частная собственность, – с отвращением кивнул Хромин, чувствуя себя российским интеллигентом, затянутым в рыночную экономику с томиком Маркса под мышкой. – Лебезить перед всяким жлобьем… В казино кто ходит? Быдло! – Он обличающе указал на капитель колонны, увенчанную узором из приапов и пальмовых листьев.

В вестибюле послышался легкий, изысканный перезвон застежек на сандалетах, и сразу пахнуло легким запахом болота, не грубым, а пряным даже, словно восточные специи, и все-таки неуловимо противным. Хромин обернулся и увидел перед собой изящного молодого человека неопределенной зеленоватой национальности.

– Тот, чье имя я не смею произнести, – приглушенно, с изящным пришепетыванием проговорил Плющ, – передал мне милостивое поручение задать пару вопросов тому из вас, на кого возложена известная задача, дабы проконтролировать успешность выполнения ее.

– Ни фига не понял, – честно признался Хромини крикнул в пустоту проема мраморной лестницы: – Андрей! Тут от тебя чего-то хотят!

Повисла неопределенная тишина. Айшат пыталась дружелюбно улыбнуться Плющу, но в ответ получила только цепкий, какой-то раздевающий взгляд, скользящий по груди, талии, ногам… Впечатление казалось странным, пока девушка не сообразила, что визитер просто-напросто мысленно снимает с нее мерку, а то и выкройку.

Андрей шел вниз по лестнице с перилами в форме совокупляющихся леопардов, шагами, широкими настолько, насколько позволяла малиновая приталенная тога. При этом он рубил воздух ребром ладони, втолковывая:

– Шарики должны быть тяжелее! Видал, как они скачут на пол? Попробуй из яшмы, из кремня выточить, только не отливай из свинца, потому что я тебя знаю, ты сам не свой плотность вычислять. Стулья нужны, нормальные деревянные стулья. Эти ваши тумбы хоть чем обивай, ножки-то мраморные. Вот ты прикинь, как она, – Теменев указал на расплывшуюся в улыбке в ожидании оценки ее внешнего вида Айшат, – в этой блузке и на шпильках по завершении рабочего дня будет эти каменные скамейки тягать и на столы переворачивать?

– Можно купить пару специальных рабов…

– Вот! – назидательно заметил Андрей, тщетно вглядываясь в Плюща и убеждаясь, что такую неприятную морду он бы запомнил, увидев до этого хоть разок. – Вот от такого отношения у вас все рабы на Везувий поудирают. Рабы – это тоже люди, понимаешь? Дикие – да, недалекие – да, убогие – да, черт возьми! Но люди! Вам чего, товарищ?

Еще более чем обычно позеленевший Плющ с достоинством откинул голову, произнося с тщательно отработанным пришепетыванием:

– Тот, чье имя я не смею произнести…

– Товарищ! – проникновенно перебил его Андрей, – мы люди деловые, у нас очень мало времени (клепсидру в угол ставь, Фагорий). Говорите по существу.

– Милостиво повелел…

– Короче…

– Известное поручение…

– Еще короче…

– Диктатор Рима, – вдруг заревел, хотя рев этот сильно смахивал на визг, любимый раб Луллы, – хочет знать, когда вы откроете казино, строительство которого он оплачивает?!

– Завтра, – с лаконичностью, порадовавшей бы самого царя Лаконии, пожал плечами Андрей. – Нет Фагорий, ты ее так разверни, чтобы Слава из кассы часы видел, а приходящие – нет. Вот, правильно.

– Есть еще вопросы? – обернулся он к Плющу.

– А если нет, тогда слушай. Ты не знаешь, что такое фейс-контроль, поэтому объясняю доходчиво. С завтрашнего дня по этой лестнице будут подниматься только те, кто умеет себя вести, мало того – те из них, кто мне нравится, мало того – нравится вот ему и вот ей. А диктатору Рима можешь передать, что гонец по особым поручениям у него – гомосек.

– Зачем ты так? – удивилась Айшат, когда, сжав губы и поклонившись особенно любезно всем присутствующим, Плющ выскользнул из портика рядом с триклинием, унося в раскосых зеленых глазах бешенство напополам с выкройкой ее делового костюма. – Человек же не виноват в своей сексуальной ориентации.

– Я эту породу знаю, – покачал головой лейтенант Теменев. – Секретари, заместители по общим вопросам и ефрейторы второго года службы. И дело тут не в ориентации, а в том, что совсем рядом с силой: с деньгами ли, с диктатором Рима или просто с увесистым кулаком. Тот, который наверху, может вдарить, но и результаты расхлебывать будет сам. А вот тот, кто под ним… Шакал Табаки, понимаешь ли… Лопатой по морде, и никаких разговоров! Ладно, шут с ним. Хорошо выглядишь.

Айшат подняла руки над головой и прошла по мраморному полу несколько туров народного тавларского танца, сильно смахивающего на цитату из «Лебединого озера».

– Потанцуй, потанцуй, – благосклонно закивал Святослав Хромин. – Завтра уже не потанцуешь. Целый день за столом: «Делайте игру, господа!», «Девятнадцать, красная, четная»…

– Целый день? – Айшат остановилась на полушаге, обдумывая внезапно открывшиеся ей новые обязанности. – Но, Андрей, ведь бывают моменты, когда девушке…

– Вот именно! – согласно кивнул Теменев, выходя из глубоких размышлений, придавших его лицу неуловимое, но характерное выражение представителя племени старших менеджеров среднего бизнеса. Выражение, напоминающее фразу «Что-то где-то мы забыли, что-то где-то не учли». – Правильно… Фагорий! Сантехника на втором этаже готова?

* * *

Давно живущие в Риме хорошо знают, как меняется вид улиц и динамика передвижения народонаселения по улицам в зависимости от того, ярко ли светит солнце, или накрапывает дождь, дует холодный ветер с холма Тускулла, или срывает с прохожих войлочные шляпы суховей из-за Латиевой горы. Согласно движению воздушных масс, то одна, то другая из геометрически правильно расположенных улиц становится предпочтительной для перемещения народных масс, течение коих по мощеным тротуарам подчиняется в известном приближении тем же законам турбуленции и ламинарной гидродинамики, что и струи воды в фонтанах великого Города.

То тут, то там, словно на поверхности ванной, из которой вытащили пробку, образуются водовороты, к краям прибивает пену, и только какая-нибудь намыленная губка все так же величественно покачивается на поверхности воды, возомнив себя в непомерной гордыне кораблем, ведомым гордым Улиссом за Геркулесовы столбы.

Стоит заметить: как вне зависимости от цвета мыльной пены в ванне и того, льется в нее кипяток из крана или ледяная водица из душа, местоположение самой сточной воронки меняется несильно, так и завихрения в людском потоке на улице порой стабильнее направления течения самого потока. Пытливый взгляд сразу установит причину такого феномена: тут изо дня в день оборванная гадалка цепляет горожанок за полы паллиев, обещая нагадать богатого, молодого и с безупречной потенцией, там выбоина в мостовой вынуждает нести носилки кругом, вдоль ворот, где ворчит, напоминая об осторожности, злая собака. А вот там, где один людской ручей втекает в тяжеленные свинцовые дверцы, а другой вытекает с выражением глуповатой радости только что облапошенных продавцов собственной души, конечно же, располагается лавка менялы, этот безмолвный свидетель успешного межнационального товарооборота, того, что лучше любых призывов к братству и дружбе народов цементирует мир, сводя великую ненависть к здоровой конкуренции, а театры военных действий – к борьбе за рынки сбыта.

Носилки на плечах опытных в уличном движении кимвров плыли по людскому морю ровно и по наиболее рациональному пути, где надо – срезая углы, где надо – бесцеремонно расталкивая пешеходов, а где необходимо – тормозя, чтобы пропустить процессию конной стражи. Из компактного шелкового шатерчика наверху торчали только короткие толстые ноги в сандалиях, – казалось, пассажир в кабине мечтает лишь о том, как бы порулить да повыжимать сцепление, но вот беда, Даймлер и Бенц еще не родились.

Порядком обросший скинхед Саня шагал в ногу с носильщиками, радуясь, что его сюзерен не пользуется конным транспортом, ибо идти рядом со стременем – в этом есть что-то лакейское, в лучшем случае оруженосное, а от прозвища Санчо-Панчо Саня озверел еще в начальной школе. Так же получалось не холуйство, а что-то вроде беседы. Ну и ладно, что старшего собеседника несут, а младший наслаждается пешей прогулкой. Это полезно для здоровья, это вежливо, в конце концов – старикам везде у нас почет.

– Потом мы собирались в спортзале, – наморщив лоб, рассказывал Саня, – и это здорово было, сначала тренировка, часа два, и беседа. О том, зачем мы живем. Что такое судьба, что такое нация, что такое настоящий героизм. Тренировки настоящие, как в армии…

– Ага, – с традиционным участливым пониманием отозвался из шатра Феодор. – А говорилось там, что судьба народа в его самоопределении?

Саня уже не удивлялся. Он со все большим рвением пересказывал этому горбоносому торговцу петухами факты из своего прошлого, поражаясь тому, как этот пожилой римлянин неопределенной национальности угадывает тончайшие подробности жизни подростка с Ленинского проспекта. Феодор чуть ли не дословно пересказал ему, какими словами должен был ругаться его полупьяный папаша, стаскивая с себя для порки дерматиновый ремень производства фабрики им. Бебеля. А также в каких именно выражениях истеричная математичка предсказывала Сане колонию строжайшего режима для малолетних преступников. На отвешивание челюсти собеседника Феодор реагировал кратко, но решительно:

– Ни о чем не спрашиваю. Просто делюсь соображениями. Жизненный опыт подсказывает, что все в этом мире одинаково, независимо оттого, откуда ты прибыл в наш священный город, под благословенное око божественного Луллы.

Последнюю фразу транспортируемый в носилках богач произносил особенно громко и отчетливо. На передке паланкина располагалась небольшая клетка с черным бойцовым петухом, чтобы не возникало вопросов, кого и куда несут, а любой стражник имел возможность, вместо того чтобы устраивать проверку документов, воскликнуть: «Вале, Феодор!»

«Там, в горной вышине национальной духовности, – начал цитату Феодор, – истинный герой приобщается к вечности, там он друг орла…»

«…орла – этого символа всякого начала. Там ему открывается его истинная цель, непреходящая власть», – наизусть продолжил Саня, прикрыв глаза и едва не потеряв нить беседы, поскольку носилки повернули вправо, а он чуть не зашагал через перекресток. – Это мы уже газету издавали! Продавали у метро! Не знаю, право, как тебе объяснить, Феодор, что такое газета и метро…

– Какая разница? – пожал плечами под шелковым покровом Феодор. – Орел-то в любом случае символ всякого начала… Это наш, римский, орел.

– Да, в общем-то, не совсем, – возразил было Саня, но осекся, видя, что они уже у самой меняльной лавки. По опыту он знал, что умеющий рассчитать рабочий день по минутам и даже терциям Феодор подгадал и длительность беседы и сейчас последует важный, требующий осмысления вывод. В прошлый раз, например, римский богач с легкой грустью завершил вечер воспоминаний суждением: «Сдается мне, Александр, что папа твой женился не вовремя и не на той, на ком хотел бы, да и не по доброй воле». Слова эти возмутили бы Сашу, если бы днем раньше Феодор не сообщил ему уже совершенно непреложный факт, что в юности его папаша, видите ли, мечтал работать поваром в ресторане «Метрополь», а вместо этого поехал по комсомольской путевке тянуть рельсы через тайгу «что бы ни значили эти диковинные слова». Отсюда и комплексы.

– Сдается мне, Александр, – сказал Феодор, спуская коротенькие ноги с носилок и ожидая, пока кимвры преклонят колени для удобства пассажира, – что твой вождь, учитель и старший товарищ Анатолий Белаш, он же Белый Магистр, немного подрабатывал, грешным делом, на ваши спецслужбы, как бы там, откуда ты прибыл (и о чем я тебя не спрашиваю), эти службы ни назывались.

– Спецслужбами, – оторопело проинформировал Саня, глядя, как богач Феодор вешает на носилки традиционную костяную табличку «Во время стоянка рабов разговорами не отвлекать» (совершенно формальную, ибо рабы, как настоящие пленные кимвры, были безъязыкими) и входит в лавку менялы. – Спецслужбами, – для уверенности повторил паренек, глядя в их безучастные глаза на смуглых лицах.

– Санек! – послышался откуда-то быстрый шепот. – Да Санек же, мать твою!

Поискав глазами знакомых в пестрой толпе, Саня обратил внимание на запыленную гадалку в разноцветном платке и бесформенном тряпье, сидящую прямо под ногами прохожих. Сбоку, сзади и сверху она выглядела, как все гадалки, загадочной в своей неаппетитности старухой, но зато, если заглянуть под платок, любой завсегдатай подземного перехода на проспекте Ветеранов, том самом, где собираются футбольные фанаты славного «Зенита», без труда узнал бы остронаправленный взгляд Алексея Илюхина.

– Ты? – удивился Саня. – Ты откуда?

– Я от Магистра, – по-деловому, как бы пресекая долгие расспросы, пояснил Илюхин. – Мы сейчас на Везувии, собираем наших по всей стране. Но ты пока к нам не ходи. Ты нам пока нужен здесь.

– Нужен? – вяло удивился Саня.

– О чем базар? Ты – молоток, круто устроился, я гляжу. Твой этот чего перед едой употребляет?

– Молоко, – с все меньшим энтузиазмом отвечал Саня.

– Понято. Завтра будет тебе настойка белладонны. Чего таращишься? Пришло время индивидуального террора, вчера Магистр говорил, вот тебя, жаль, не было. Встречи у нас как обычно, в полночь у Гнилого дуба, что на Сучьем болоте. Это вне городской черты, стража не суется, знаешь, наверное?

– Не знаю я Сучьего болота, – решительно ответил Саня голосом, каким обычно прерывают беседы.

Алексей не сразу понял:

– Ну, ты даешь, брат. Ты тогда сам выйди пораньше, людей поспрошай… Там ровно в полночь надо, порядок, дисциплина, сам понимаешь… Магистр позавчера…

– Вот какое дело… – косясь на кимвров и понижая голос, проговорил Саня, хотя еще ни одному государственному заговору не помешало обсуждение его подробностей на самой людной улице. Прохожие не вслушиваются в разговоры, прохожие испокон веку спешат по делам. – Тут дело такое, Леш… Я в полночь-то завтра не смогу, наверное…

– А чего такое? – удивился Илюхин, поправляя лезущий в глаза цветастый платок.

– Да работаю я… – поморщился Саня. – И вообще…

– По ночам работаешь? Сань, ты чего? Мотай ты с этой работы, пока не поздно. Чего ты там делаешь-то?

– Да я по персоналу, – пожал плечами Саня, – тренинги, инструктаж… – В общем-то, по расписанию, заведенному в резиденции Феодора, в полночь происходило кормление сторожевых псов, но рассказывать подробности Саня счел лишним.

– Попроси кого-нибудь подменить! – настаивал Алексей Илюхин. – Скажи, что день рождения. Нет, это хорошо, что ты вписался в ихнюю инфраструктуру, но Магистр, например, говорит, что покорность пролетария развращает эксплуататора…

– Да он много чего говорит… – отважился заметить Саня.

Илюхин зловеще замолк, и этим воспользовалась молодая крестьянка, обозвавшая его «бабушкой» и пожелавшая узнать ближайшее будущее. Посланец Белого Магистра изрисовал ей обе ладони углем, не переставая коситься на Саню, отошедшего к носилкам в очевидной надежде, что сейчас выйдет дядя Феодор, и они уедут. Но нет. Илюхин успел нагадать девушке венерическое заболевание в течение двух-трех месяцев и отпустить, громко плачущую, восвояси, после чего, неспешно метя подолом уличную пыль, приблизился к товарищу по молодежной экстремистской группировке.

– Это как же прикажешь тебя понимать? Может, ты и к нам на Везувий не хочешь?

– Да чего мне там, на Везувии… – с возможным присутствием духа отвечал Саня, отступая за носилки.

– Понятно, – медленно сказала гадалка, неотступно следуя за ним. – Купили тебя, да? Хочешь здесь на всем готовом отсидеться? А Магистр говорит, что этот городишко мы спалим не позже, чем через два месяца.

– Магистр говорил, – довольно-таки дерзко блеснул глазами Саня, прижимаясь спиной как к дереву, к бицепсу одного из кимвров, – что ниггеры – наши генетические враги!

– И чего? – не понял Илюхин.

– А сейчас там у вас на Везувии больше половины – эти самые ниггеры!

Илюхин остановился, будто налетел на стену, и Саня с удовлетворением припомнил утверждение Феодора: «Вовремя заданный вопрос останавливает даже носорога. Но лишь на секунду».

– Значит, так надо! – взревел Илюхин, простирая руку и становясь похожим скорее на пифию, чем на гадалку. – Значит – исторический момент диктует стратегическую необходимость временных союзов! «Разделяй и властвуй», слыхал? Вот тебя купили эти носатые римляне! А Магистр прикупил негров! Как в футболе.

– В футболе. – Саня почувствовал почву под ногами, и почва эта оказалась не чем иным, как очередным наставлением Феодора: «Если на тебя прет идеология, немедленно придумывай свою, и попроще». – В футболе негров покупает «Спартак», «мясные», москвичи. И если вы с Магистром теперь мясные москвичи, то мне с вами говорить не о чем! Я честный «зенитчик»!

Сане ужасно не хотелось сегодня в полночь искать какое-то Сучье болото.

– Кто мясные?! – закричал Илюхин, сбитый столку и ведущий себя по отработанной схеме: засветили в чухальник – маши руками, пока в себя не придешь. – Что «Спартак»? «Спартак», по-твоему, не русская команда?

Крупный военнопленный ученый Фагорий как раз плелся мимо нога за ногу. Отчет у диктатора касательно негласного контроля над строительством казино «Олимпус» не обещал ничего хорошего или интересного. Осуществлять негласный контроль над Андреем Теменевым оказалось не по силам искушенному в механике и геометрии мужу, поскольку тот ни на секунду не прекращал понуканий и даже внесения поправок ко всем научным способам устройства увеселительного заведения.

Постройка старого Римского цирка прославила Тарквиния Гордого, затем пришел Квинт Фламиний и вписал себя в летописи, изукрасив Большой цирк, логично было бы предположить, что техническая сметка и выдумка должна запечатлеть теперь в анналах и скромное имя Фагория. Но нет. Беседуя с этим выскочкой, с этим молокососом, только что выслужившимся из деканов, охранников рынков, да и варваром, судя по всему, Фагорий никак не мог отделаться от непонятной робости. Управляющий казино лаялся, словно самый настоящий подрядчик, орущий на прораба, но почему-то казалось, что спорить с ним неправомерно, будто с человеком, обладающим высшим сакральным опытом, существом из другого, лучшего мира или, по крайней мере, из далекого будущего, знающего судьбы и собеседника, и страны, и всей цивилизации.

Каково было чувствовать Фагорию, в былые годы утопившему без выстрела чуть не весь римский флот посредством остроумных кунштюков, что у него язык не поворачивается ответить на заданный довольно-таки хамским тоном вопрос: «А знаешь ли ты, что такое команда?»

– Команда! – услышал Фагорий чей-то голос в толпе. – «Спартак» это команда!

Фагорий, движимый врожденной любознательностью, инстинктивно пробрался поближе. У лавки менялы стояли носилки с петухом на передке – сюда приехал почтенный Феодор. Вокруг же носилок носился отрок в небогатой, но добротной тоге, преследуемый оборванной полубезумной старухой:

– А в русской команде и игроки русские! Пусть они хоть из Зимбабве, они работают на Россию, и в высшем смысле, хотя и помимо своей генетической сущности, они за нас! И если на русском Везувии… Не смей ржать! Если на Везувии мы с Магистром, значит, мы заняли Везувий, значит, Везувий наш…

– Ну, если у вас там на Везувии «Спартак»… – крикнул Саня, заметив, что свинцовые дверцы лавки приоткрываются.

– Да, «Спартак»! Считай, подонок продажный, что на вашем поганом римском Везувии теперь русский «Спартак» – команда европейского класса! – крикнул вышедший из себя Алексей Илюхин, пускаясь наутек.

Фагорий не стал досматривать безобразную сцену. Ноги сами понесли его туда, куда он шел. Теперь ему будет, что сказать диктатору…

Одна улица, другая, третья… Маршрут, запавший в мышечную память. Кивок дежурному центуриону, длинная лестница, порождающая тщеславные мысли, ибо технологическая идея прижималки для ковров предложена не кем иным… Дверь, открывающаяся теперь автоматически и с приятным перезвоном: «Богоподобный!»

Фагорий был приятно удивлен собственными ощущениями, ведь последние пятнадцать лет он входил сюда преимущественно с понурой головой, хотя и наполненной ценными и новаторскими идеями. Испрашивать субсидирования научных исследований, о, эта вечная епитимья интеллектуалов, добившихся благосклонности властей! Их не сжигают на кострах, но, честное слово, порой хочется скорее питаться саранчой в пустыне аравийской, чем выслушивать брюзжание фондодержателя: «А зачем это вам унция золота? А чего это вы брали-брали хризолиты, а тут вам, вишь, рубины подавай. А вы уверены, что философский камень откроете к третьему кварталу?»

Сейчас Фагорий вошел в приемную властителя с гордо поднятой головой. И не сразу заметил, что бассейн и все другие рабочие места пустуют. Только на золоченой скамеечке у лазуритовой стены терпеливо, как и всегда, сидел советник по безопасности.

Фагорий сразу ссутулил плечи. За время его нахождения в великом Городе Внутринний Делл был уже третьим советником в данной должности, но именно он прилагал в конце каждых календ резную печать к решению об отсрочке отправки пленника, именуемого Фагорием, на галеры. И пусть для прочих эта процедура стала уже пустой формальностью, но самого ученого никогда не покидало видение молодой поросли, взошедшей на руинах родного Карфагена. Римляне, помнил он, слов на ветер не кидают.

– Вале. Диктатор просил подождать, – радушно приветствовал чиновник ученого, привставая и кивая на одну из занавесок, откуда, если прислушаться, слышалась беседа на повышенных тонах. Кто-то там взрыдывал голосом неприятным, зеленоватым на слух. В ответ ему гудел ровный бас:

– Ну кто, кто тебя опять обидел? Оскорбил? Ну, хорошо, ладно. Вот почему это никого больше не оскорбляют, а ты, как выйдешь в Город, так сразу…

Внутринний Делл красноречиво задрал брови и развел руками. В одной из них содержался погнутый бронзовый меч.

– Вот ты, Фагорий, человек сведущий, по капле воды можешь рассказать, что за рыба в море плавает, и чем она завтракала, и кто ее поймает… Во всяком случае, так о тебе говорят, – прервал Делл молитвенные прикладывания рук к сердцу собеседника. – Давай посмотрим, что ты скажешь об оружии, которое погнуло эту полосу металла? Только механику. Без лирики.

Фагорий взял изувеченный меч, взвесил на руке, вглядываясь в выщербину на металле и одновременно невольно прислушиваясь к голосу повелителя Римской империи, рокотавшего с неумолимым спокойствием из-за занавески:

– Нет, Плющ, я тебя как раз очень люблю. Но пойми ты, это Рим, понимаешь, я правлю Римской империей, сильнейшим государством мира. И я не могу распинать на столбах всякого, кто на тебя косо посмотрит, Плющ, тем более перспективных молодых специалистов…

– Ну что же, – проговорил Фагорий, навскидку прикинув импульс, мощность, вращательный момент и массу и соотнеся все это с площадью соударения. – Оружие необычное. Что-то вроде тяжелого копья с очень тонким и острым жалом. Выбоина не более ногтя мизинца, а масса, ударившаяся о меч, изрядна. Возможно, молот с приделанным зубилом…

– Тогда взгляни на это, – предложил Внутринний, протягивая пробитый металлический нагрудник.

Фагорий пожал, было плечами, но затем перевернул доспех, увидел выходное отверстие на спине и сразу замолк. В образовавшейся паузе отодвинулась занавеска, и появился Лулла. Лицо у него было угрюмое и озабоченное. Он покрутил апоплексической шеей и, увидев посетителей, нахмурился еще больше:

– Сейчас, минуту еще, хорошо? У меня там, знаете… мысли о благе отечества не складываются.

Посетители понимающе кивнули. Лулла подошел к пиршественному столику, взял одну из сердоликовых чаш, выплеснул остатки вина и, наполнив ее холодной водой из бассейна, вернулся за занавеску. Там сразу зазвякали о край чаши чьи-то зубы, а голос Луллы загудел:

– Нет, это не потому. Здесь Рим, понимаешь, Плющ? Здесь никого не волнует, что ты со мной спишь и зарегистрирован наш брак или нет. Здесь так принято, понимаешь? Не будь здесь так принято, я бы давно женился на Пульхерии и… Ну, что опять не слава богу?

– Это странно, – честно признался Фагорий, стараясь не обращать внимания на звон бьющейся посуды. – Два отверстия практически не отличаются по диаметру, следовательно, бедняга, носивший этот нагрудник, был буквально проткнут насквозь чем-то вроде шила. Но таких копий не бывает, это физически нерационально, я не могу представить орудие, которое проделало эти повреждения.

– А если я его тебе покажу? – спокойно спросил советник по безопасности. И, достав из складки плаща предмет не более майского жука, вложил своей длинной рукой в ладонь ученого нетяжелый камушек.

– Это кусок свинца, – сообщил Фагорий, прикинув плотность.

– И, тем не менее, это орудие убийства.

– Это Рим! – заорал Лулла за занавеской. – Здесь были рабы, есть рабы и будут рабы. Чего тебе не хватает? Свободы? Денег? Кормлю я тебя плохо? Иди поищи, кто тебя получше накормит!

– Нет, я не могу поверить, – проговорил Фагорий медленно. – Энергия соударения, если учесть сопротивление поврежденного материала, колоссальна. И если постулировать, что повреждения нанесены вот этим, то скорость его должна быть не менее четырехсот локтей в секунду.

– А это теоретически невозможно? – невозмутимо уточнил Делл. – Ты, как ученый, утверждаешь, что нельзя развить такую скорость?

– Вовсе нет, клянусь Юпитером Статором, – позволил себе покровительственно улыбнуться Фагорий, – дай мне нужную точку опоры, Внутринний, и я переверну даже земную твердь. Но устройство, которое смогло бы придать, скажем, арбалетной стреле такую скорость посредством блоков и рычагов, было бы колоссальным, не арбалет, а целая осадная башня, скажем так.

Тут беседу пришлось прервать. Ничего не стало слышно из-за крика диктатора:

– Что значит неравноправие? У нас нормально относятся к рабам, Плющ, просто не надо припираться ко мне посредине рабочего дня, да еще истерики закатывать!

Лулла вышел очень сердитый и сразу спросил:

– Ну?

– Богоподобный! – начал Фагорий, но Лулла, как оказалось, обращался не к нему.

– Мы остановились на фразе, – закидывая одну длинную ногу на другую, для чего потребовалось подобрать тогу, сказал советник. – «В то время как внешние враги продолжают угрожать безопасности государства, а наглые мятежники, окопавшиеся на Везувии под предводительством безымянного самозванца…»

– Вот именно! – воскликнул Фагорий. – С тем як тебе и пришел…

Лулла повернулся к гению, сейчас особенно напоминая разозленного кабана:

– Я потом послушаю про раковины для стока мочи, которыми ты вознамерился украсить веселый дом, где моих личных посланцев смешивают с грязью. А сейчас позволь мне дописать важный государственный документ, касающийся мятежа…

– Но почему безымянный-то?! – не сдавался ученый. – Почему так упорно вы именуете вождя восставших рабов безымянным?

– Да потому что он себя не назвал! – заорал Лулла. – Если верить ланистам, совсем дикий был, только рычал-рычал, а потом, глядь – уже вождь. Мы сперва и впрямь грешили на Эномая, по голове стукнутого, но потом собрали сведения…

– Не стоят ничего ваши сведения! – с торжеством, в котором сквозило злорадство карфагенянина, плененного двадцать лет назад, изрек Фагорий. – Потому что сейчас уже даже уличные гадалки знают его имя. Я собственными ушами слышал только что: на Везувии находится Спартак!

* * *

Совокупляющиеся леопарды сияли в узорчатых перилах, начищенные мелом. Между ними от одного леопардьего хвоста к другому была протянута яркая лента из личных запасов богача Феодора. В портике толпились жаждущие неведомых удовольствий горожане: от маститых старцев до безбородых юношей, переводящих дыхание в нерешительности и поминутно оглядывающихся – не дать ли деру из этого гнезда порока. Но удирать было некуда, сзади теснились плечом к плечу достойные мужи и отцы города.

По другую сторону ленточки стояли трое. Слева – сохраняющий скорбно-значительное выражение на лице Святослав Хромин с толстыми стопками загадочно поблескивающих игровых фишек в руках. О фишках вспомнили в последний момент, их пришлось вырезать из листового серебра и выпилить из перламутровых раковин в последнюю ночь, но Андрей настаивал, что потенциальным клиентам надо сразу же наглядно показать товар лицом. Это будет маркетологически грамотно.

«Маркетологически!» – усмехался Хромин-старший, сожалея, что в тоге нет карманов. С правой стороны лестницы стоял сам Андрей Теменев, весь в малиновом, с большими ножницами в руках. Это были самые маленькие, нашедшиеся в мастерских римских портных, но для перерезания торжественной ленточки перед входом они все равно смотрелись устрашающе.

В центре стояла Айшат, одетая в деловой костюм, каблуки на шпильках и с большим желтым бантом в волосах – Феодор принес две ленты, а на лестницу повесили только одну – не пропадать же добру. С точки зрения Хромина троица напоминала двух унылых дядь, приведших в школу разбитную первоклассницу, Андрей же вспоминал крокодила, Чебурашку и пластмассовую куклу Галю на открытии Дома дружбы.

– Друзья! – тоненьким голоском, каким обычно маленькие девочки говорят в хриплый микрофон на сентябрьской линейке: «Мой просторный светлый класс, ты опять встречаешь нас», начала Айшат. – Что наша жизнь? Игра!

Интеллектуалы, которых в надежде узнать, что же такое настоящие развлечения, набилось в портик немало, одобрительно зашумели и тут же вступили в дискуссии, образуя кружки. Одни утверждали, что высказывание восходит к сентенции Платона «Весь мир – театр», другие настаивали, что это видоизмененное учение Эпикура.

– Тихо! Внимание! – рявкнул Андрей.

Стало тихо, только ползал по ступеням Хромин, Подбирая рассыпавшиеся фишки.

– Так давайте играть! – не смущаясь, продолжала Айшат. – Это не важно, стар ты или млад, мужчина или женщина, какого цвета твоя кожа, жили в этом Городе пять поколений твоих предков или ты вчера приехал на местный вокзал. – («Вот этого не надо бы, – подумал Андрей, услышав двусмысленные смешки присутствующих плебеев и зубовный скрежет патрициев, – а впрочем, фигня, с пивом потянет»). – Если любовь лучше войны, то игра и неизвестность – улыбнется ли судьба или отвернется бесстрастно – в любом случае лучше предопределенности фатума. Итак, как сказал ваш великий поэт Жан Богдасаров…

– Где ты таких поэтов откапываешь? – не утерпев, изумился Теменев вполголоса.

Бросьте карты на грязный стол,

Залитый дешевым вином:

Повезет вам на этот раз -

Повезет и во всем остальном!

Почему карты? – зашипел, поднимаясь с четверенек, Хромин. – Какие еще карты? Тут еще Таро не изобрели, а ты про карты…

– Бросьте кости на грязный стол… – с еще более лучезарной улыбкой начала Айшат.

Андрей вспомнил анекдот времен хрущевской оттепели про старушку, поразившую милиционера вопросом: «Как кинуть кости с Бороды на Лысину», что означало на хипповском жаргоне всего лишь, как пройти с проспекта Маркса на улицу Ленина. Но, поглядев на и без того отвисшие челюсти над ремнями классических подшлемников, решил не добивать аудиторию.

Быстрыми взмахами ножниц Теменев разрезал ленточку и вручил один лоскут седобородому Сальварию, прославившемуся обороной некоего утеса на Адриатике, имевшей место лет сорок назад, а другой – безусому Квинту Сексту Септу Принтринию, не успевшему прославиться еще ничем, кроме пропусков занятий по риторике по причине юношеского похмелья. Затем, подхватив этих достойных граждан под локотки, лейтенант ФСБ повел их вверх по игривой лесенке. Айшат, шатаясь на непривычно высоких каблуках, выступала впереди, читая вслух драму «Маскарад» Лермонтова. Следом поднималась по ступеням, гремя перевязями и шурша тогами, звеня кошельками и колыхая перья, элита Вечного города: сплошь мужчины.

– Правила поведения, – скучным административным голосом вещал Андрей, уповая на акустику помещения, – очень просты: на пол не плевать, мечами находящихся в комнате не пронзать, с завтрашнего дня оружие оставляем внизу в портике, сегодня ладно уж, ради праздника. Кто сказал «стибрят»? Там будут хитроумно сконструированные достославным Фагорием железные ящики. Кроме того, не надо подговаривать знакомых стрелять из лука через окна игрового зала. Окон там нет, а нарушающих правила будем удалять. Кто нахамит крупье, получит в морду. Что такое крупье? А вот эта девушка – моя сводная внучатая сестра и племянница нашего дорогого хозяина. Не гетера, обращаю внимание. И вообще, никакой галереи для женщин тут нет и не будет. Будем устраивать специальные женские дни для ваших уважаемых матрон. Я не понимаю, кто-то недоволен? Недовольные лица обоего пола будут выполнять общественно-полезную работу, на выбор: уборка территории или стриптиз. Что это такое? А вот задавайте побольше вопросов, быстро узнаете, что такое стриптиз.

Толпа жаждущих развлечений зашла в зал с фавном на потолке. Там царил полумрак, оттененный бархатными портьерами на глухих проемах, где от греха подальше прятались скульптурные изображения животных, вызывающие фаллические ассоциации, – утащить эти каменные глыбы Андрею и Святославу оказалось не под силу. Посредине загадочно Поблескивали полировкой бронзовых кругов и лакировкой сандаловых крестовин несколько рулеток, вделанных в игровые столы, по которым, словно географические карты неведомых земель, расстилались выделанные шкуры с нанесенной красной и черной красками разметкой.

От обилия диковинных арабских цифр у честного римлянина рябило в глазах, поневоле вспоминались слухи о каббалистах, тайно поклоняющихся Гермесу Трисмегисту. Зато взгляд отдыхал на четких обозначениях дюжин: I, II, III. Клетки «зеро» упрямый Фагорий все-таки выкрасил сусальным золотом, а черно-красные дуги венчали столы, словно траурные штандарты на похоронах беспорочной юности Римской империи, не знавшей азарта, кроме петушиных боев. Но больше всего привлекали взор крутящиеся круги с лунками, застывшие до поры в неподвижности.

Андрей со звоном хлопнул несколько раз в ладоши:

– Так! Посмотрели все сюда! Эй, однорукий товарищ слева, чего ищем на потолке? М-да… Сейчас, в первый и последний раз, наш благородный хозяин раздаст фишки бесплатно, и мы попробуем сыграть. По одному! По одному подходим, четыре фишки в руки берем! Граждане, не создавайте суеты! У всех есть? Очень хорошо. Теперь берем каждый по одной перламутровой фишечке и кладем на этот стол. На любую клетку, кто куда хочет. И на дюжины можно, и на чет-нечет. Вот, какой-то умный человек положил непонятно куда, то ли «три», то ли «восемнадцать». Очень хорошо, пусть лежит. Кому я давал ленточку? Вот вы, уважаемый, вращайте барабан, а ты, мальчик, кидай шарик. Стоп! Не как ядро толкают, а тихонечко, вот сюда. Поехали?

Расположенные по кругу разноцветные цифры вертелись в одну сторону, а шарик, как и положено, катился по боковине в другую, но вот он исчерпал на трение-качение часть кинетической энергии кругового движения, сменил ускорение на центростремительное, скатился на тисненую кожу и, подпрыгнув пару раз, застрял на мгновение в лунке, в другой, перекувырнулся на третью, да так и остался там в ожидании, когда множество устремленных на него глаз сможет разобрать написанную рядом цифру.

– Четырнадцать, – прошептал полузадавленный в толпе юноша с бледным лицом и посыпанными пеплом кудрями. Со времени неудавшегося выступления на Форуме поэт Юлий трижды пытался принять настой цикуты, и трижды здоровые инстинкты вкупе с рвотным рефлексом мешали ему пойти по сомнительному пути Сократа. – Это я поставил на четырнадцать.

– Четырнадцать-четная-красная! – звонко и радостно выкрикнула Айшат и потянулась к столу изящно сработанной из древесины граба мухобойкой, с трудом найденной на рынке.

Не успели патриции с плебеями опомниться, как она этой импровизированной лопаткой отгребла фишки в четыре стороны, причем большая их часть подъехала к дрожащим рукам Юлия.

– Вот, собственно, и все! – учительским тоном изрек Теменев. – Ставившие на четырнадцать, чет, красное и вторую дюжину – заберите выигрыш. Остальные – обломитесь. В смысле, посыпьте головы пеплом, возблагодарите кесаря, Юпитера, нашего доброго хозяина и попытайте счастья еще раз.

После секундной паузы послышался голос седобородого Сальвария, ставившего в прошедшей игре на вторую дюжину.

– А ну-ка! – проговорил он с хитрецой и двинул стопку фишек на черное.

И тут прорвало. Почтенные горожане с горячностью, пропорциональной индивидуальной сообразительности, двинулись к столам, подсовывая фишки, складывая их стопками, передвигая в мучительном раздумье по клеточкам, уже инстинктивно ожидая неслыханного до сих пор возгласа Айшат: «Ставок больше нет». Самые проницательные, провидя возможность остаться без фишек, уже поглядывали на Святослава Хромина, который потихоньку отступал к обтянутой пузырем будке, где предусмотрительно был вывешен прейскурант. И в этот момент, посреди этой радостной, если не сказать праздничной, суеты, напоминающей момент пуска поезда со свежеоткрытой станции метро, Андрея потянули за рукав:

– Вас там спрашивают.

– Продолжай без меня, – шепнул Теменев Айшат. – Заклинит барабан или выпадет зеро – кричи, я рядом.

Он сбежал по лестнице, прыгая через две ступени и соображая на бегу, кто это припозднился. Должно быть, Феодор пришел глянуть на совместный проект, а то и Фагорий дал волю честолюбию. «Только бы не Плющ, настроения для мордобоя нет совершенно». И вообще, нужен штат: секьюрити, фейс-контроль, вордроб-менеджер. Да и крупье можно подучить из молодежи, не одной же Айшатке пахать. Бывают моменты, когда девушке…

Андрей добежал до основания лестницы и вдруг остановился, вцепившись в перила. Внизу стоял и приветливо улыбался ему типичный римлянин – желтоволосый, полноватый, в белоснежной тоге и с сапфиром на безымянном пальце. Дмитрий Васильевич Хромин.

Глава 9

REQUIESCAT IN PACE[25]

Стройный белокурый мальчик держал указку из слоновой кости с таким важным видом, будто целые классы нерадивых сверстников выстроились сейчас перед ним в надежде овладеть непростым искусством устного счета. В данный момент костяная палочка золоченым наконечником-стрелкой утыкалась в римскую цифру X, изображенную по старинке – как две растопыренные пятерни, нацеленные вверх и вниз. Всего на выдолбленном из цельного куска прозрачного кварца цилиндре была ровно дюжина делений, и мальчик упорно скользил по подвижной подставке медленно вверх, постепенно перебирая все цифры от одного до двенадцати. Затем стремительно падал вниз, когда вода, переполнившая резервуар с поплавком, достигнув верхней точки в резервуаре, сдвигала затвор и стремительно изливалась в потайную канализационную решетку.

Самого мальчика Фагорий выточил из белого кремня, загубив несколько закаленных в молоке дикой козы резцов. Подарок великому диктатору делался в значительной степени с учетом сексуальной ориентации последнего, поэтому мальчику следовало быть милым, изящным и анатомически достоверным. Но Лулла, едва взглянув на удивительные водяные часы, махнул рукой: «В общественную пользу». А ведь это не заурядная клепсидра – конусообразная лохань, из которой, словно из дырявого ведра, сочится по капельке вода и к которой приставлен специальный раб, чтобы каждые четверть часа заливать бадьей воду, подобно тому как в станционном буфете глухая уборщица, не без опасности для жизни посетителей, опрокидывает над кофеваркой мятую кастрюлю с бежевой жидкостью, называемой кофием, но сваренной из цикория.

Нет, водяные часы, созданные карфагенским гением, были уникальны. Вода, поступавшая по специальному желобу от специально протянутого к зданию акведука, наполняла их доверху, при помощи системы поплавков отпирала затвор и сбрасывала показания счетчика при переполнении буферного резервуара.

Впервые в истории хрупкая материя подсчета времени оказалась в надежных руках автомата, все, что требовалось от потребителя, это подвести к дому акведук. И что же? И ничего, удивительная автоматическая клепсидра украшает теперь холл казино, потому что нелепо было бы отдать ее в какой-нибудь суд, где даже в уложении значится: На заключительное слово обвиняемого – не более двух клепсидр (то есть получаса). Инерция мышления – жуткая вещь. В буферный резервуар упала еще одна капля из желоба, мальчик поднялся на считанные миллиметры выше и, если бы не был сделан из кремня и стали, смог бы увидеть двух людей, застывших друг напротив друга у подножья парадной лестницы казино так неподвижно, будто сами были частями сложного механизма. Но вот стоявший внизу приятно улыбнулся и, подмигнув дружески, проговорил вполголоса, но внушительно:

– Федеральная служба безопасности. Оружие, ценности, наркотические препараты прошу сдать добровольно.

Андрей переступил с ноги на ногу и сглотнул, почувствовав, как язык обдирает горло. Дмитрий Васильевич Хромин улыбался и был явно не прочь пошутить.

– Большая честь, – пробормотал Андрей, кашлянул, чтобы прочистить горло и восстановить контроль над языком. – Большая честь для нашей скромной забегаловки принимать у себя одного из знатнейших политиков Рима, без пяти минут сенатора и без шести минут главного санитарного врача.

Хромин расхохотался:

– Ты это брось, Андрюша. – Он картинно утер якобы выступившие от смеха слезы белоснежным рукавом парадно-официального хитона. – Магнитофона у меня нет, пришел я к тебе один, потому что разговор без свидетелей в моих интересах.

– Мы открылись лишь сегодня, – ответил, подумав, лейтенант Теменев, – и, пройдя по этим ступеням, ты можешь оказаться в компании почетных граждан Города – покрывших себя славой военачальников и подающих надежды юношей. Сможешь также поставить четыре перламутровые фишки по льготному тарифу.

– Взятка? – понимающе улыбнулся санитарный инспектор. Чувствовалось, что разговора на эту тему он ждал и заранее сформулировал некоторые фразы из него. – А меня потом загребет не в меру ретивый легионер и проверит мои руки ультрафиолетом на предмет светящейся краски?

– Ты удивляешь меня своим подозрением, гражданин, – с тем спокойствием, которое обычно скрывает лихорадочную пляску мыслей, отвечал Андрей. – Сегодня по случаю открытия заведения четыре фишки полагаются всем. Завтра и в дальнейшем, да продлит Юпитер дни благоденствия славного Луллы, такого уже не будет.

Сверху несся приглушенный гул – плебеи и патриции впервые в жизни постигали значение слов «настоящий азарт». Кремневый мальчик тихо всплывал в своем углу.

– Угу, – заключил Хромин, убирая улыбку с лица, – стало быть, по-хорошему ты говорить пока не собираешься. Я, честно, шел поболтать. Но ладно, можно и так. В связи с открытием нового для республики увеселения я официально командирован сюда с общественной инспекцией выборными органами законодательной власти. Помимо вопросов нравственности, финансовой отчетности и имущественных прав я, как эксперт, осуществляю оценку безопасности твоего заведения для общественного здоровья. Санитария и гигиена, сам понимаешь.

– Пойдем искать тараканов. – Сделав приглашающий жест, Андрей решительно зашагал вверх по лестнице.

От безысходности Теменев вскользь порадовался тому, как удобен для решительной ходьбы его пиджачно-малиновый наряд. Хромин-старший поспевал следом, подобрав подол тоги, словно торопящийся в игорный дом священник.

– Думаешь, не найдем? – дружелюбно допытывался он. – Вот и видно, что там ты только «предъявите документы» и умел. Да будет тебе известен негласный закон составления инспекционного акта. Четыре нарушения на объекте можно обнаружить всегда. И неважно, что это за инспекция: пожарная, санитарная или по защите детей. Во всех стандартных бланках оставлено четыре пункта для нарушений и замечаний, и уж поверь мне, даже в пустых четырех стенах опытный чиновник найдет своих тараканов. Я даже ничего не говорю про этих леопардов. Я, по случаю вашего открытия, закрываю на них глаза.

Андрей обеими руками пихнул сводчатые двери, и шум обрушился на них: дробный перестук шарика, скачущего по барабану, пение подшипников волчка, дружные стоны и вздохи игроков… Если закрыть глаза, можно было подумать, что здесь разом пытают, а то и насилуют представителей знатнейших фамилий. Вот кто-то сквернословит, призывая на голову крупье гнев всего населения Страны мертвых, что по ту сторону Стикса, вот кто-то, дергая обладателя крупного выигрыша, смиренно просит у него полтинник на счастье, а тот ищет глазами официанта, чтобы заказать всем нектара из розовых лепестков, но в буфете есть только кислое молодое вино.

В тускло освещенном воздухе плавали кольца дыма, точно какой-то много путешествовавший патриций уже достал кальян и принялся дымить бетелем, а может быть, и бангом, купленным за бешеные деньги в Персии. Но все это тонуло в криках, словно взбесилась толпа теодолитчиков, замеряющих рельеф местности по разноцветным цифрам на землемерной линейке:

– Шестнадцать, черное!

– Двадцать один, красное!

– Ставок больше нет, свободные граждане Рима!

Айшатка хороша. В желтых, слегка растрепанных бантах, она циркулировала между столами и орудовала своей мухобойкой, ловко отгребая в сторону дырявые монетки, вексельные поручения и записки с назначением свидания за кузницей. Она перегибалась через стол, чтобы сдвинуть фишку или закрутить крестовину рулетки, и вот уже тянулись жадные плебейские руки, чтобы посягнуть на неприкосновенность бесстрастного арбитра игры. Тянулись и патрицианские, ибо давно известно: после двух выигрышей и четырех поражений в любом игроке умирает и честь, и достоинство, и родовая гордость, а просыпаются исконные инстинкты, всосанные Ромулом и Ремом из вымени небезызвестной волчицы.

Но загребущие руки оставались ни с чем, Айшат уже рулила у другого стола, оправляла перекрутившуюся юбку, подмигивала Святославу, лихорадочно подсчитывающему выручку на абаке, и кричала задорным голосом пионервожатой:

– Делайте игру, господа!

На какое– то мгновение Дмитрию Васильевичу померещились сигаретные окурки в никелированных пепельницах, яркие щиты с рекламой провайдеров Интернета и бейджи на лацканах квадратнолицых охранников. Он помотал головой, видение пропало, остались только распаленные игрой седобородые мужи и безусые отроки в тогах и пеплумах. Они лезли с коленями на столы, пихались плечами и безостановочно кричали:

– Айшат! Айшатка!! Две на черное, пять на вторую дюжину! Вячеслав! Славка! Перстенек поменяешь?

– По курсу возьму, – внушительно отвечал доцент-историк, лихо орудуя аптекарскими весами, – Минус пять процентов за оценку.

Столик перед ним был завален геммами, стразами и ритуальными серьгами оракулов.

– Слава! – негромко, но значительно позвал без пяти минут сенатор Рима Хромин.

Брат взглянул на него мельком, но узнал сразу:

– Погоди, погоди, Дим, я сейчас не могу, у меня тут… – В одной руке он держал весы, другой пересчитывал фишки, поэтому жесты, выражающие крайнюю занятость, совершал головой. – Ты походи тут пока, поиграй, посмотри… Через полчаса они рассосутся, поговорим… Ну куда лезете, гражданин? Я же говорю, динарии временно не принимаем! Потому что у персов сейчас смена властвующих династий, все претензии в Вавилон!

Растерявшийся санинспектор сделал пару шагов к своей нареченной супруге, но Айшат уже сама его заметила и, ловко бросив шарик на загремевшую бронзу, кинулась навстречу, чмокнула в щеку, радостная и улыбчивая:

– Ты чего долго-то так? Видишь, это все Андрей, зря вы с ним ругались, он классный. Слушай, я убегаю, ты погуляй тут пока… Фишки есть? Подойди к Славке, он тебе даст четыре штуки… Только не уходи никуда, слышишь? А то опять денешься куда-нибудь… Поздравляю, поздравляю, приходите к нам еще, не забудьте оплатить налоги с выигрыша в государственную казну, ставки налога выбиты на мраморной плите у входа.

Последнее она сказала уже обалдевшему от счастья Юлию, пробирающемуся к кассе с грудой перламутровых фишек. Где-то в толпе плясал танец далекой Галлии, а может быть, и Галиции двухметровый проконсул по рынкам Галлус. Его русая борода колыхалась. Он только что поставил на зеро и сорвал банк.

– Вот именно такие вещи я и подразумевал, – холодно сказал Хромин Теменеву. – Весьма предосудительно.

Азарт неподсуден, – развел руками управляющий казино и постарался состроить по возможности лас-вегасовскую улыбку: угодливость и угроза, карамель и цианид в равной пропорции. – Как заметил еще в поэме «О природе нравственности и зрелищ» великий Кандид Рубий…

– Да какая, к дьяволу, нравственность, – отмахнулся инспектор от законодательной власти. – Какой азарт? «Азарт» – это кондитерская фабрика. А вот вентиляция у вас в зале установлена из рук вон плохо, отдушины в стене ведут в соседнее помещение, postmortem curatio, то бишь мертвому припарки. Освещенность столов люкс на двадцать ниже нормы, у персонала через год будет близорукость. Вам нужны очкастые крупье? Потом, этот фавн на потолке. Мы, понимаете ли, боремся с венерическими заболеваниями, а вы тут что вешаете? Где у вас листок санпропаганды? Где гражданская оборона, в конце концов?

Андрей поглядел на супостата оценивающе. Так смотрит крупный мафиози на частного сыщика, выложившего перед ним козырную дактилоскопическую карту. Бить подсвечником при людях не годится. А чем же в таком случае бить?

– Не спуститься ли нам для беседы в менее шумное место?

– Давно бы так, – обрадовался Хромин. Взял положенные четыре перламутровых квадратика, небрежно кинул на тринадцать, красное и, не дожидаясь приглашения, сам безошибочно раздвинул шторы в том проеме, где вместо слепой статуи с гулким скрипом приоткрывались дубовые створки черной лестницы. Айшат поглядела вслед мужу и названому брату.

– Ставок больше нет, – сказала она задумчиво.

Они спустились на полтора витка лестницы, когда шум сверху заметно ослабел, и Хромин заговорил вполголоса:

– Мне плевать на твой бордель, товарищ лейтенант, и дело касается скорее тебя самого. Ты думаешь, что хорошо устроился. На самом деле, может быть, через неделю, а может быть, завтра за тобой придут не трепачи из сената и не придурки из оппозиции. Кое-кого в городе Риме очень интересует оружие, которое может убивать людей на расстоянии девятиграммовыми кусками свинца цилиндрической формы. А я совершенно случайно знаю одно такое оружие, более того, мне известен тот единственный на сегодня житель Вечного города, которому по долгу службы был выдан табельный пистолет. У тебя обычный «Макаров», ведь правильно?

Лестница закончилась, они спустились в подвал, где Андрей давеча распорядился оборудовать винный погреб. В период владения домом весталками тут занимались странными вещами, у бывалого лейтенанта мороз прошел по спине при досмотре коллекции хлыстов, плетей и кожаной одежды, смахивающей на упряжь для кобыл-мазохисток. Всю эту дрянь рабы-шабашники сложили в углу сырого гулкого помещения с низкими арками, проходя под которыми Андрей нагибался.

В землю уже врыли штук шесть амфор такого объема, что какой-нибудь философ мог бы поселиться со всей семьей. Простенки, где лепилась белая нежная плесень и попискивали крысы, Андрей распорядился заложить кирпичом, но к открытию казино рабы не поспели и обещали прийти завтра со свежим известковым раствором. Старый уж больно быстро схватывается, коринфский гипс держит намертво.

– Я на тебя зла не держу, – продолжал Дмитрий Васильевич, опытным взглядом пересчитывая крыс и отмечая глубину заложения амфор с алкогольной продукцией. – Я тебя предупреждаю, потому что мы, может быть, в детстве в одно кино ходили, а здешней публике этого не понять. Ты – человек умный, квалифицированный, поэтому завтра пойдешь и кинешь свой шпалер в море, да? Мы-то с тобой понимаем, что патронов здесь достать неоткуда, и поэтому пистолет твой никакое не супероружие, а так – два-три дохлых наемных убийцы. Но местным властям это невдомек. И вот тебе мое деловое предложение. Не в море, а? Попробуй довериться кому-нибудь из старых знакомых, пользующихся здесь авторитетом и влиянием, кому-нибудь, чей дом вряд ли обыщут. Кому-нибудь, с кем ты вместе ходил в кино.

– Ты собираешься делать революцию? – спросил Андрей, остановившись у небольшой арки.

– Я хочу уверенности, – признался Хромин. – Всю жизнь. За мной по Римской империи гоняется белая тень, и я не хочу разбираться, кто это: Толик Белаш, киллер из Питера или политический оппонент. Я хочу, чтобы на случай встречи у меня был твой «макаров».

– А если нет? – уточнил Андрей.

– А если нет, – заметно погрустнел Хромин, – тогда мне придется поделиться своими соображениями с гражданином Внутриннием. И это не донос. Я просто предоставлю ему списки всех владеющих огнестрельным оружием в Городе. И не моя вина, если этот список окажется не очень длинным.

– Здесь, – угрюмо сказал Андрей.

В нише под аркой земля была рыхлая, как будто ее недавно копали.

– Ты мне предлагаешь рыть?

– Зачем? Там сундук в земле, присыпан только.

Шагнув в нишу и присев на корточки, Дмитрий Васильевич немедленно убедился, что это правда. Вросший намертво в землю дубовый монстр был украшен сразу четырьмя позеленелыми кольцами. Не без труда отвалив крышку, Хромин увидел аккуратно сложенные и даже отутюженные брюки со стрелками и зашитый по шву на спине плащ.

– Ты бережлив, Андрей, – похвалил он стоящего над ним Теменева. – Вдруг вернутся старые времена, а у кагэбэшника плаща не найдется.

Андрей молча сгреб свою одежду – под ней оказались трикотажная майка Святослава Васильевича, кружевная комбинация Айшат и кобура.

– А это еще что такое? – удивился санинспектор, разглядывая страшенную вещицу, отлитую из чугуна в форме жезла гаишника, но с крыльями и ушами. В глубине сундука таких было, надо думать, много. – Свинчатка для жрецов?

– Скорее для жриц, – пожал плечами Андрей, – какой-то фаллический символ. Тут их много.

– А у меня как раз пресс-папье нет, – пожаловался Хромин. – Еще одно правило инспекции: пусть маленький, но сувенир. Так, я чего-то не понял, кобура есть, а…

– Чего непонятно-то? – Андрей нагнулся, чтобы объяснить. При этом он уже держал в руке то, что только что извлек из кармана плаща. Плащ упал на землю, рядом бухнулся фаллический символ, ибо руку Хромина охватили два металлических полукольца. Еще через секунду другой наручник защелкнулся на зеленом бронзовом кольце в углу сундука.

* * *

– Ногу убери.

Инспектор Хромин, прикованный к сундуку в покрытой лохматыми клочьями селитры от пропитывающей подвал влаги кирпичной нише, сидел неудобно, но по возможности нахально. Левую ногу, босую, покрытую выше голени довольно густой белесой растительностью, он вытянул как можно дальше вперед, за линию из кирпичей, которые лейтенант Теменев начал было выкладывать поперек арки, замуровывая нишу.

– А вот не уберу! – склочно отвечал он. – Что будешь делать? Рубить?

– Зачем же, – Андрей постучал мастерком по свежей кирпичной кладке, пригладил известковый раствор, – вокруг твоей ноги я сооружу отдельно взятый саркофаг.

– Это привлечет внимание посетителей, – поспешно возразил Хромин, – и тебя разоблачат. Кроме того, я буду шевелить ногой и привлекать к себе внимание.

– Прежде чем сюда забредет первый посетитель, – Андрей присел на землю поудобнее, поддернув малиновую тогу, напоминая сейчас ленивого гастарбайтера, пользующегося минутной заминкой в работе для перекура, – ты привлечешь к себе внимание местных крыс. Я думаю, они будут рады отыграться на санинспекторе за миллионы замученных собратьев.

– Так ты что же, – упавшим голосом уточнил Хромин, – хочешь заложить меня вот этими вот кирпичами?

– Когда я учился в школе, – мечтательно вспомнил Теменев вместо вразумительного ответа, – у нас было такое правило: «Те, кто закладывают, долго не живут». Вот хочу проверить на практике.

– Тонкий намек на меня? – обиженно пробормотал Хромин. – Никого я не закладывал.

– Ну конечно, – согласился Андрей, выкладывая кирпич по другую сторону от ноги. – И взяток ты никогда не брал, и молодую жену на дороге не бросал, и пленным римлянам глотки не резал так, чтобы потом другие отдувались.

– Так нет же! – Хромин воздел было руки к низкому потолку, но вместо этого повалился спиной на сундук.

– Пистолеты шантажом не вымогал, – весело, как песню монтажников-высотников, нараспев произнес Андрей, щедро поливая кирпичи раствором. – Легковерным сенаторам головы санитарией не дурил.

– Это во благо для всех – люда простого и знати! – ритмично выговорил Хромин, припоминая под влиянием стресса риторические уроки покойника, чей перстень носил. – Слушай, кончай поливать, я уже в извести весь!

– Ну да. Ну да, – покивал Андрей. – Ты им еще общественные сортиры построй, то-то рады ребята будут. Блага цивилизации все-таки…

– Ты напрасно смеешься, – вступился за честь мундира наполовину скрывшийся за кирпичной стеной Хромин. – Здоровье общества начинается именно с этого!

– И именно для этого тебе нужен мой пистолет, – понимающе отозвался Андрей.

– Да подавись ты своим пистолетом! – глухо прокричал из-за поднимающейся все выше стены замуровываемый. Нога, так и торчащая наружу, задергалась. – Я не понимаю, на что ты рассчитываешь! Все мои знакомые знают, куда я пошел!

– Ни один не знает, – уверенно возразил Андрей. – Насколько я понимаю, у санитарных инспекторов есть еще одно правило: никогда не говорить друг другу, откуда они собираются завтра принести очередной милый сувенирчик…

Хромин забарабанил кулаками по кирпичам, но коринфский алебастр схватывался надежно и сразу. Темнота смыкалась вокруг санитарного инспектора, словно витязи Александра Невского вокруг псов-рыцарей на льду Чудского озера, с той лишь разницей, что у тех не были прикованы наручниками руки. Лучи света, хилые в этом подземелье, уже не падали на желтые, прилипшие ко лбу волосы. Вот еще один кирпич, еще один скрежет мастерка, и свет уже где-то высоко вверху, словно через пробоину в дымоходе пробивается.

Ожили и поползли из подсознания детские ужасы, страшная – с тараканами и привидениями – кладовка на кухне, называемая непонятными словами «тещина комната». Покойный доцент Хромин неоднократно угрожал запереть не в меру предприимчивого старшенького туда, и вот шустрый мальчик решил проверить, каково это, зашел в пахнущую керосином пыль и прикрыл за собой дверь. Вот затих стук задвижки. Вот дыхание перестало заглушать тишину, и где-то в углу кладовки по невидимой мягкой паутине прополз слепой чердачный паук, по году ждущий в темноте приблудного комарика. Вот где-то этапом выше включили воду, и вдруг понимаешь: где вода – понятно, а где я – не очень. И переступаешь с ноги на ногу, и тут же валится на тебя из темноты что-то тяжелое, гладкое, одетое в непонятные тряпки, мгновенно персонифицирующееся в ту самую неведомую тещу, которая, судя по названию комнаты, должна здесь жить, – гладильная доска.

– Твою мать, каменщик вольный! – заорал не своим голосом Хромин, внезапно осознав: не дождется он здесь никакой поисковой группы, которую ненасытная Феминистия организует не раньше, чем соскучится по экзотическим ласкам северянина с сапфиром на пальце.

Еще пара кирпичей, и свет исчезнет насовсем, и темнота застучит молотом в виски, а потом лейтенант Теменев уйдет наверх, к своим веселящимся у рулетки рабовладельцам, и здесь останется только тишина и невидимые клочья селитры по стенам. Нога уже затекла, и Дмитрий Васильевич выкрикнул вверх, в красноватый отсвет на кирпичах, все основные ругательства, характерные для позднеперестроечного дикого капитализма. Придумал несколько совершенно оригинальных, но при всем этом чувствовал: заклинания не действуют. И вертелись на языке, но не давались какие-то единственно верные, как ответ в телевикторине, слова. Пообещать, что ли, треклятому кагэбэшнику место в сенате? Славу, почет и богатство?

Или, наоборот, казино не трогать, пистолет не вымогать? А лейтенант задвинет последний кирпич и пойдет к лестнице, насвистывая, пиджак малиновый, скотина бесчеловечная. Ну же, ведь это уже было, было и не раз: мастерок, селитра, кирпичи… Ну, напряги интеллект, Дима Хромин, Деметриус Семипедис…

– Ради всего святого, Монтрезор! – неожиданно для самого себя всхлипнул он.

Снаружи Андрей Теменев остановил руку, приготовившуюся затыкать отверстие шириной в один кирпич этим самым кирпичом. Подержал на весу. Поглядел на судорожно, как лягушка под электрическим током, выпрямленную ногу, торчащую из-под стены. Потом разжал пальцы, и мастерок упал на земляной пол.

Здесь, за стеной, валялся прикованный к позеленелому кольцу гражданин Российской Федерации, петербуржец, федеральный чиновник и взяточник. А там наверху, и на многие километры кругом, ни одно чувырло не знает и не узнает еще добрых пятнадцать веков, что такое «Бочонок Амонтильядо».

Андрей вздохнул, подобрал с земли забытый шабашниками лом, примерился к только что выложенной стене и, предварив очередной этап работы словами:

– Благодари Эдгара нашего, Аллана! – нанес в центр стены нешуточный удар.

Когда из– под кирпичной пыли удалось извлечь нечто напоминающее мучной куль, загримированный под перепуганного индейца, это был уже не тот Дмитрий Хромин, что спускался в подвал, самоуверенно улыбаясь, час назад. Это был очень Тихий Хромин, весьма Вежливый и слегка Грустный Хромин, это был Дмитрий Хромин, который, будучи отстегнут от наручников, некоторое время сжимал и разжимал пальцы и жмурился, отплевываясь, а потом разглядел-таки потного и усталого Теменева с ломом в руках и невнятно произнес:

– Андрюша, как я рад тебя видеть!

Некоторое время они сидели на сыром полу спина к спине и курили сигареты, то ли припрятанные предусмотрительным санинспектором, то ли нашедшиеся случайно в кармане плаща лейтенанта.

– А ты в какое кино ходил? – хрипло допытывался один.

– В «Неву» у Московского. Вместе с Путиным и Розенбаумом. Малый зал на втором этаже помнишь?

– Не-а. Я – ребенок с окраины. «Балканы» построили не сразу, сначала в «Славу» бегали, за пять остановок трамвайных…

Докурили и, не сговариваясь, молча пошли наверх. В подвале явно больше делать было нечего, как, впрочем, и бессмысленно было обсуждать ситуацию.

– Ну что, играть-то будешь?

– Да куда мне в таком виде? Надо домой сходить, переодеться, ванну… Давайте завтра, а?

Завтра – обычный день, – покачал головой Андрей, перебирая ключи на связке, – льгот никаких, играем на свои.

– Да на фига мне твои льготы, – отмахнулся Хромин, – что я твои четыре фишки не куплю, что ли? Избирательный фонд свободолюбивого Гевария не обеднеет.

– Как знаешь, – пожал плечами Теменев, – а то оставайся на вечер. Фагорий придет, Феодор, Айшатка меч-рыбу поджарит по случаю открытия.

Андрей наконец-то справился с замком и, отодвинув шторы, сделал шаг вперед, но тут же остановился, отчего собеседник налетел на его широкое плечо. В игорном зале не вертелись рулетки, не прыгали по барабану яшмовые шарики и не звучал звонкий девичий голос: «Делайте игру». Вместо этого посреди комнаты под самым фавном, прочно расставив ноги, стоял кубовидный мужчина с лохматой головой – диктатор Лулла. Он смотрел на появившегося Андрея, понимающе покачивая подбородком, а все посетители, игроки и праздношатающаяся публика жались у стен, оттесняемые молодцами, не снимающими медных шлемов при входе в помещение. И только один Клиент все никак не мог успокоиться. Тараща красные глаза, выдающие в нем заядлого посетителя форумов, поблескивая ременной пряжкой, где изображена была дикая коза, и тыча пальцем в Андрея, он кричал, не переставая ни на минуту:

– Он! Это он, я узнал его! Еще там на рынке! Вели его повесить на рыночной площади, о, великий!

* * *

Медные шлемы шли впереди, контролируя порталы, зачищая портики и обеспечивая безопасность со стороны украшенных виноградными кистями пилонов. Диктатор уверенно выступал кривыми кавалерийскими ногами следом. Одетый по случаю жары в легкий, с косым воротом, пеплум, он, тем не менее, сильно страдал от рецидива фурункулеза и все время поводил плечами, как будто мерз. Одобрительно покивал у входа на перестроенные колонны, откуда убрали статуи Артемиды с формами рыночной торговки.

– Вот это правильно, – сказал Лулла идущему чуть справа и спереди и, как всегда, невозмутимому Внутриннию. – Вот это верно. Смотреть же тошно было.

Идущий чуть слева и сзади, похожий на удовлетворенную количеством лягушек цаплю, Плющ криво и довольно усмехнулся, сказав:

– Вывеска ярковата.

– Ка-зи… Что? – попытался по складам прочитать Лулла, ожесточенно потирая шею. – Харон их разберет, с их выкрутасами. «Олимпус». Что за чушь. Почему не Олимп?

– А они с севера понаехали, – шепнул Плющ, как бы в сторону, как бы даже себе под нос. – Они и говорить-то правильно не умеют.

– Ладно, – проворчал от природы справедливый диктатор, – хорошо хоть бабу эту убрали.

Внутри, в холле с клепсидрой, было прохладно, и настроение сразу улучшилось. Пригоршней зачерпнув воды из кварцевого резервуара, Лулла щедро полил себе на затылок и отряхнулся с грацией молодого моржа.

– Ну что, – подмигнул он спутникам, пока легионеры шныряли между колоннами на предмет террористической угрозы, – пойдем, поглядим эти новомодные развлекухи? Должен же хозяин города знать, как проводят досуг его сограждане?

– Могли бы постелить ковровую дорожку, – нейтрально заметил Плющ. – Хотя им некогда, понятное дело, приветствовать властителя, да мы не гордые, мы и по голому мрамору пройдем.

– Мы же инкогнито, – пробурчал Лулла, недовольно оглядывая лестницу. Долгим взглядом прилип к сплетающимся в любовном экстазе леопардам. Присел на корточки, пощелкал ногтем. Сказал: – Похабень тут всякую развели! – и двинулся наверх, приходя во все более фурункулезное расположение духа.

Посетителей казино и правда не предупредили о высочайшем визите. Поэтому многие, увлеченные судьбой стопок фишек, разбросанных по разрисованным бычьим шкурам, еще некоторое время сопротивлялись, когда их оттаскивали от столов и расставляли вдоль стен парни в шлемах. Самых упорных граждан пришлось уложить на пол и наступить сандалией на голову, после чего усмиренным довелось членораздельно отвечать на вопросы: нет, ни полых отравленных кинжалов, ни метательных дисков в карманах нет, а если в пятый раз выпадет нечет, то и денег там не будет никаких. Более смирных граждан расставили у стенок и дали возможность убедиться, что выпал нечет, после чего центурион личного диктаторского полка вежливо похлопал по плечу Айшат, в упоении игры готовившуюся уже снова раскрутить барабан:

– Отойдите, матрона.

Диктатор вошел и непонимающе уставился на руку, вяло докручивавшую шарик, надежно застрявший в лунке «тринадцать». Потом перевел взгляд на девушку в деловом костюме и бантиках. Взгляд от этого не прояснился.

– Делайте вашу игру, – вместо «здравствуйте» лучезарно улыбнулась Айшат, – общая ставка на четырех столах в четыре раза превышает ставку на одном, что значительно повышает ваши шансы…

Тут более сообразительный Святослав Хромин выбрался из-за кассы и ненавязчиво обнял сослуживицу, ненароком прикрыв ей рот, после чего склонился со всей возможной почтительностью, судорожно припоминая подобострастную латинскую поговорку, но ничего, кроме Memento more[26], под взглядом диктатора в голову не лезло.

– Гаудеамус игитур, – фальшивенько улыбаясь, пропел он. – Для веселья нам даны молодые годы!

Складки на лбу великого Луллы усилили его сходство с неаполитанским мастиффом.

– Вы чего это тут делаете? – подозрительно спросил он, оглядывая убранство комнаты и седобородых старцев, раскрасневшихся, с вожделением пересчитывающих, пока суть да дело, стопки выигранных фишек.

На диктатора почтеннейшие косились так, будто еще чуть – и замашут руками: «Иди, мол, давай, отсюда!» Брезгливо, одним пальцем Лулла крутанул крестовину рулетки, но умозрительно постичь ее назначение не смог, потому что на вид она напоминала устройство для колесования сусликов.

– Что за абстракция такая? – отчетливо произнес он. – Что за крестики-нолики?

– Они с севера, – задумчиво повторил Плющ, глядя на потолок.

Лулла тоже поглядел и налился пунцовой краской. И тогда из толпы выдвинулся молодой человек, сжимающий в потном кулачке опустевший кошелек.

– Дурят они народ, эти, которые с севера! – закричал он, одновременно оглядываясь, нет ли поблизости Галлуса. – Эти вот русобородые! На работу честному плебею не устроиться. В казино пойдешь – обдерут, как липку. А вы думаете, я этого ихнего, в малиновой тоге, не признал? Да он на рынке рыбном ворот крутил, когда я еще оттуда не уволился! Два дня, как с галеры, а туда же – тога малиновая!

Внутринний Делл прошел вдоль притихших у стен граждан, внимательно вглядываясь в лица. Остановил взгляд на возвышающемся над всеми, как скала, Галлусе.

– Так, – негромко проговорил он, – очень интересно. А почему здесь? А почему не на работе? Выходной? Какой еще выходной, рынки закрыты, что ли? Ах, отгул? А кто его вам подписал, позвольте спросить?

Именно в этот момент одна из тяжелых штор отъехала в сторону, и, взъерошенный, весь в паутине и селитре, с ломом в руках, возник в зале развлечений для римской элиты Андрей Теменев.

– Вот он! – радостно завизжал честный, хорошо угадывающий настроения власти плебей. – Я его узнал! Требую справедливости!

Андрей, щурясь от света, показавшегося ему с непривычки ярким, быстро огляделся, оценивая ситуацию. Славка и Айшат стояли, обнявшись, поблизости, Дмитрий Хромин за спиной неслышно отступил на две лестничные ступени вниз.

– Большую честь оказал Великий своим посещением нашему скромному казино, – осторожно подбирая слова, начал Андрей, чувствуя за своей спиной опыт всех еще не родившихся бизнесменов периодов раннего накопления капитала. – Могу ли я сразу узнать, в чем меня обвиняют?

Лулла кивнул одобрительно: кем бы ни был этот государственный преступник, и, вероятнее всего, даже заговорщик, он умел ценить чужое время. Внутринний Делл, верно истолковав этот кивок, не глядя двинул орущего плебея рукояткой меча, чтоб заглох, а потом ровным шагом подошел к Андрею и крепко взял его за локоть.

– Согласно оперативной информации, – объяснил он, – вы задержаны по подозрению в незаконном хранении и обороте огнестрельного оружия, организации заговора этнического криминала с целью свержения существующего строя. – В игровом зале возникло движение, четыре легионера не без труда валили на пол русобородого Галлуса, отбивавшегося яростно, но молча, поскольку жизненный опыт проконсула по рынкам, столь же богатый, как и у Андрея, подсказывал: говорить тут нечего, особенно до прихода адвоката. – И кроме того, – скучно закончил советник по особым вопросам и безопасности, глядя за плечо Андрея, где Дмитрий Хромин тыкал себя в грудь и чиркал большим пальцем под подбородком, – в покушении на жизнь государственного санитарного чиновника.

Андрей оглянулся, но на потайной лестнице было уже темно и пусто. Пожал плечами:

– Ладно, пошли!

Подмигнул Айшат и, насвистывая «Не плачь, девчонка», двинулся к выходу. В голове было как-то легко и пусто. Внезапно стало ясно, что психологическая готовность к аресту вызрела уже давно, с проигранных в казино «Олимпик» казенных рублей, с хмыря из первого отдела, с оборванного телефонного шнура в свежеотремонтированной квартире Хромина. От тюрьмы и сумы не спасают ни межвременные скачки, ни тем паче успешная деловая карьера. Достаточно взглянуть хотя бы на скрученного пеньковыми канатами Галлуса, которого выволакивали вшестером, а он, словно сказочный Жихарка, растопырив руки и ноги, не проходил в дверь. Судя по всему, проконсул по рынкам лучше осведомлен о местных методах следствия. Вежливо посторонившись в дверях, Андрей вышел.

– А?… – спросил, протягивая вслед руку, Святослав Хромин.

– А? – повторила Айшат, пробуя языком помаду на губах, не стерлась ли.

– А ничего, – грубовато, но доброжелательно буркнул Лулла. – Развлекайтесь, граждане, продолжайте. Ничего такого не случилось, власть функционирует, пребывает на страже ваших интересов. Вы тут играли во что-то? Так и играйте себе на здоровье… Только вот это надо снять, – показал он на потолок. – Нарисуйте что-нибудь жизнерадостное, веселенькое. И окна откройте, невозможно же в темноте, зрение испортите.

– А? – Вячеслав Хромин в растерянности развел руками.

– Ничего, без руководства мы вас не оставим, – понял его и ободрил Лулла. – Нам нужны квалифицированные специалисты, а пока идет следствие, оформим на доверительное руководство к вам заслуженного гражданина. Вот, познакомьтесь. – Он рекомендующе указал на скромно выступившего вперед Плюща. – Знающий и умелый организатор, человек с тонким художественным вкусом. Если кого смущает происхождение, то с сегодняшнего дня свободный гражданин Рима, моим личным повелением.

Бывший раб провел кончиком языка по тонким губам, улыбнулся широко и холодно – улыбкой секретарши, на место которой, может, и взяли молоденькую, но при этом подарили в вечное пользование целый салон красоты с маленькими безропотными маникюрщицами. Вячеслав Хромин прикрыл глаза и покрепче прижал к себе племянницу. А в толпе истерически расхохотался молодой безденежный плебей с дикой козой на пряжке ремня.

– И этого заберите! – рявкнул вдруг диктатор. – Очень неприятный голос, достало уже слушать! Ну что, граждане, я пошел. – Он обвел взглядом прижавшуюся по стенам толпу. – Как говорится: гаудеамус игитур!

* * *

Сосновый факел коптил, пламя лизало потрескавшиеся камни свода тюремной камеры, оставляя лапчатые пятна, похожие на гротескно выросшие следы пригорелых к побелке спичек где-нибудь в подъезде Петроградской стороны. Саня нес факел, вытянув руку вертикально вверх, а идущий впереди Феодор ворчал:

– Не ленись, освещай, как следует, а то мы тут не только твоего соотечественника не найдем… – Саня не понимал, почему нервничает неустрашимый старик, пока из-за решетки одной из похожих друг на друга, будто клетки в зоопарке, камер не высунулась рука, синеватая, холодная, покрытая словно бы склизкой шерстью, и без малого не ухватила грека за край хитона. Хриплый и какой-то бесцветный голос проговорил вдогонку:

– Расскажи обо мне солнечному свету…

– Они тут все с ума посходили, – ответил на застрявший в горле у Сани вопрос Феодор. – Некоторые сидят еще за покушение на дедушку кесаря, которого сменил богоспасаемый Лулла. Уже не только дедушки, уже внуки его повымерли до седьмого колена, а предварительное следствие только-только входит в заключительную фазу.

Подземные коридоры ветвились и петляли, то и дело дорогу перебегали желтоватые сколопендры, слепые от рождения, ориентирующиеся по запаху и бегущие от любого излучающего тепло объекта, превышающего их габаритами. Однако, заглянув в одну из камер, Саня увидел худого человека, облепленного ползучими тварями, который кормил их хлебным мякишем с руки, приговаривая: «Птички, птички». Саню замутило, и он поспешно перевел взгляд на соседнюю решетку, за которой кто-то, щурясь от непривычного света факела, совершал ритмичные движения обеими руками, вцепившимися в прутья решетки. «Танцует», – подумал Саня.

– Неужели они его на Дальний Край упрятали? – сам у себя спросил Феодор, качая головой, как будто не желал соглашаться с вероятностью собственного предположения.

Они спустились в еще один провал известковых, желтоватых, как прогорклый сыр, скал. Здесь дул сквозняк, и шаги гулким эхом отдавались невдалеке, как будто там был провал еще глубже. За одной из ближайших решеток, подложив под голову свернутую рулоном красную тогу, спал Андрей Теменев.

Он проснулся, лишь только на лицо упал свет факела, тихо, словно вышколенная собака. Эта привычка у будущего сотрудника спецслужб выработалась в школьные годы, как единственный способ избежать омерзительного звонка будильника, напоминающего о существовании средней школы. Лучи рассвета заглядывают в окно, Андрюша Теменев высовывает руку из-под одеяла, тянется к стоящему на подоконнике будильнику, глубоко, до самых стрелок, вдавливает кнопку звонка и, перевернувшись на другой бок, натягивает подушку на голову.

– А вы тут что забыли? – удивился он вместо приветствия. – Вы вроде бы не готовили военный переворот против любимого кесаря. Или на полставки баланду разносите?

– Не надо сердиться, Дюша, – озабоченно сдвигая брови, проговорил Феодор. – Как только я узнало постигшем тебя несчастье…

– Угу, – мрачно кивнул Андрей. – Как только твой драгоценный друг Лулла сказал тебе, что собирается меня упечь…

– Если бы дело было только в нем! – воскликнул горестно Феодор. – Твое положение серьезнее, чем тебе кажется!

– Век воли не видать? – уточнил Теменев. – Дык заговор-то был на славу! Мы, северяне, такой отпетый народ, нам палец в рот не клади, сразу власть сменим.

– Дело не только в доносах, которые написаны на тебя, – махнул рукой богач, оглядываясь, не слушает ли кто. Ближайшие камеры были пусты, если не считать низших членистоногих. – Может быть, тебя утешит, что именно доносчиками, а не тобой занимаются сейчас пыточные мастера там наверху.

Искушенный в местных обычаях богач говорил истинную правду. В настоящее время молодой плебей, лишенный уже ремня с форменной пряжкой, ползал по каменным плитам в рабочем кабинете Внутринния Делла и сквозь выбитые зубы объяснял:

– Сам слышал, собственными ушами. Было у него оружие, было. Угрожал он нам, как пошли мы играть, так и угрожал он нам, Юпитером Статором клянусь. И дерется он не по-людски, на рынке сам видал. И в собаку обращаться умеет, в черную, а уши белые…

– Ты ври, да не завирайся, – брезгливо отмахивался от него стеком советник по безопасности. – Чем он вам угрожал?

– Я запомнил! – искренне обрадовался подследственный. – Стриптизом он нам грозил. Кто не будет правила соблюдать, тому стриптиз! Я сразу смекнул, дело нечисто!

– Стрип-тиз, – по складам произнес Внутринний и обернулся к сидящему рядом со стилосом Фагорию: – Вы это записали? М-да… Как, по-вашему, какое оружие может носить такое название?…

Мудрец-эрудит прикрыл глаза. Точнее, он их и не открывал на допросах с пристрастием, оберегая чувствительные нервы изобретателя.

– Пожалуй, название бактрийское, – высказал он предположение. – Вероятно, речь идет об одной из страшных тайн седой старины. Когда-то в пустынях северной Персии была цветущая страна, затем погибшая без следа… Может статься, что ее погубил, – он приоткрыл левый глаз и прочел написанное, – ее погубил именно стриптиз.

– Они понимают, Дюша, – со всей возможной проникновенностью говорил Феодор, – что ты не отсюда. Не делай удивленных глаз, прошу тебя! Ты человек не нашей эпохи, не нашей цивилизации, боюсь, что вообще не нашего мира. Откуда ты? Я не знаю, не знают ни Лулла, ни Внутринний. Но они, как и я, ощущают: наш мир может пошатнуться даже от одного такого гостя. А если вас, так называемых северян, больше? Если отрок, держащий для меня факел, может рассказать о том мире, где легионеры зовутся «ментами», а кесари «буграми»? Если, в конце концов, на Везувии сейчас обучает разноплеменный сброд рукопашному бою не простой варвар, а подобный тебе гость из неведомой бездны? Не на краю ли этой бездны окажется в этом случае вся империя?

Саня старался случайно не встретиться взглядом с Андреем. Даже когда он, будучи вызван в пятом классе к директору, рассказал, на какой именно пивной фестиваль сбежали с урока мужества одноклассники, а потом сам же обвинил в стукачестве робкую девочку, и без того страдающую аллопецией, даже и тогда он не ощущал себя предателем в столь полной мере, «Разболтал, – думал он, чувствуя, как уши наливаются факельной краснотой, – все разболтал, как дурак, и про Батю, и про Андрея, и Айшатку теперь, наверное, тоже заберут. И что я буду тут один делать? Факелы таскать?»

– Сам я только что от Внутринния, – видя, что собеседник молчит, продолжал богач. – И подозреваю, что дело твое незавидно. Или ты не видишь, где тебе отведено место? Ведь ключи от этих камер уже долго лежали без дела. «Неужели ты запрешь его на Дальний Край?» – спросил я советника по безопасности. «Я уже сделал это», – сказал он мне и бросил бронзовый ключ на стол! Дюша, этим ключом запирали эту камеру за теми, кто ушел навсегда!

– Это камера смертников, что ли? – удивился Андрей, с новым интересом оглядывая зарешеченную клетушку три на два метра. От решетки дуло холодом по ногам.

– Десять лет назад, – понизив голос до шепота, сообщил Феодор, – в этих камерах содержались обычные жулики, разбавлявшие фалернское вино кабларским. Как-то, незадолго до вынесения приговора, они пожаловались на ночные шорохи, якобы доносящиеся оттуда, где подземный коридор провалился над подземным ручьем. А наутро все лежали в своих камерах тихонькие и дохленькие.

– Ничего себе, – усмехнулся Андрей, – пионерлагерь какой-то. Красная рука, зеленые глаза…

– Вот-вот, – часто закивал Феодор, – точно также смеялись над ночными страхами весталки, которых бросили в тюрьму, когда началась чистка религиозных орденов. Они нарочно попросили поместить их сюда, где по ночам пахнет разбавленным фалернским и человеческой кровью. Тебе как спалось?

– Что весталки-то? – заинтересованно осведомился Андрей.

– Однажды ночью исчезли. Просто растворились в воздухе, все сорок четыре здоровенные молодые бабы. После этого из человеколюбия камеры в коридоре, провалившемся над ручьем, без особой необходимости не использовались.

– В ваших катакомбах, как я мог заметить, – не без яда проговорил Андрей, – водятся политики, заговорщики и даже кесари. Какая еще гадость может выползти из подземного ручья?

– Ровно год назад, – не обращая внимания на иронию Андрея, продолжал Феодор, – после предыдущего праздника Плодородия, тюрьма, как обычно, переполнилась. Поэтому, когда у берегов Антильи взяли на абордаж пиратское судно, разбойников было просто некуда девать. Все они были парни отчаянные, бывалые и, будучи заперты вот в эти самые камеры, только хохотали, а ночью, видимо, надумали бежать. Во всяком случае, наутро замки были взломаны теми отмычками, которыми привыкли орудовать финикийцы, а сами они… – Феодор сглотнул, – а сами они лежали по всему коридору, до провала, а кто-то внизу, поперек ручья, насколько хватило света смолистых веток, брошенных вниз. Они уходили вглубь, туда, где не было стражи, и, клянусь Афиной победоносной, это был самый пагубный выбор, потому что копья легионеров иногда можно пройти, а вот подземный ручей… И почти ни у кого из них не осталось ни рук, ни ног, ни…

– Ты подозрительно хорошо знаком с историей здешней тюрьмы, – не дослушав, перебил Андрей. – Феодор, ты часто посещаешь знакомых узников с ободряющими речами?

Седобородый богач обиделся. Он сверкнул глазами и зашагал прочь, наверх. А Саня остался стоять, держа в руке наполовину обгорелый факел. Глядя куда-то мимо Андрея, он пробормотал:

– Нашим чего-нибудь передать?

– «Нашим» – это кому? – уточнил Андрей Теменев. – «Зенит» – чемпион? Анатолий Белаш? Или профсоюз ростовщиков города Рима? Кому ты хочешь передать привет от политзаключенного мента, Саня?

– Иди ты в пень! – в свою очередь ощерился подросток. – Я с ним по-человечески, а он тут воспитывать меня будет!

– Саня! – прокричал откуда-то сверху голос Феодора. – Указания трепаться не было. Было указание светить! Я тут сейчас шею сверну, и не будет тебе завтра никакого увольнения до двух дня, уж будь спокоен!

– Короче, вот, – коротко буркнул Саня, просовывая руку между прутьями решетки. – Это когда мы с шефом заходили к Внутриннию, на столе лежало. Я не знаю, может, тебе и пригодится, что ли. Или можешь меня заложить, и будем квиты.

С этими словами бывший скин, бывший карманник, а ныне стажирующийся факелоносец Саня шмыгнул по склизким камням наверх, унося вместе с собой отблески смолистого, потрескивающего огня. А в наступившей за этим тьме Андрей разжал руку и ощутил на ладони увесистый бронзовый ключ, какими обычно запирают крупные замки на тюремных решетках. А потом в негустозаселенном тюремном коридоре над провалом у подземного ручья установилась полнейшая тишина.

Глава 10

CARPE DIEM [27]

Утренние птахи как раз прочищали горло на карнизах городской стены, поглядывая, как желтеет на востоке полоска рассвета, как желтое сменяется красным, будто в слой сливок добавили кайенского перцу. Вот небо бледнеет, словно снятое молоко, вправо и влево протянулись облака, похожие на ручки корзины молочницы.

Кто знает, что такое эти облака? Виднейшие ученые умы расшибали себе лбы об эту простую на вид, но неразрешимую задачу, и сам великий Аристотель в одном из застольных, или, как прикалываются в штудиях школяры, «загробных», разговоров наотрез отказался комментировать моду, женскую логику и все виды небесных тел, включая кометы, тучи, туманы и прочие болотные испарения. Короче, утренние птахи терпеливо дождались, когда край солнца полезет из-за горизонта, прокашлялись и затянули каждая свое.

Именно в этот момент в Алармские ворота (выйдя из которых и идучи прямо, не сворачивая, можно попасть прямиком в Сардинию), прозванные поэтому в простонародье Разбойничьими, застучали дробно и часто, явно рукояткой меча, а то и не одной, а несколькими. Если вам в дверь когда-нибудь стучали рукоятками мечей, вы наверняка замечали: размеренные и тяжелые удары звучат грозно, предвещая неизбежную расправу, то ли ваше вероисповедание в очередной раз отклонилось от генеральной линии, то ли муж вернулся из командировки. Частая же дробь, да еще в несколько рук, вызывает тревогу по иной причине – подобно учащенному сердцебиению, предвещая нечто грозное типа стенокардии и инфаркта, пожара или залитых этажом ниже евроремонтных соседей. Так или иначе, открывать на подобный стук никому никогда не хочется, тем более что делать это все равно всегда приходится.

– Ну что? – спросил у напарника назначенный сегодня в караул у Разбойничьих ворот Коллагенус. Ночь выдалась спокойная, экзема почти не мучила, и вот, надо же, чтобы за час до смены у кого-то снаружи руки зачесались.

– Есть же предписание, – пожал плечами его похожий на хорька напарник, разливая остатки пива по кружкам, – до первого луча солнца город закрыт.

– Это-то я помню, – почесал подбородок Коллагенус. – Меня волнует, открывать ли, когда оно взойдет?

Небо совсем уже посветлело, верхний карниз расположенного на холме храма древней богини Кибелы, недавно переименованный в портик Дианы, порозовел. В ворота стучали, в промежутках налегая плечом, да не одним, а несколькими.

– Ради Юноны златокудрой! – слышалось сквозь дубовые доски.

Коллагенус без спешки отодвинул длинный засов и осторожно выглянул в зарешеченное окошечко. Снаружи к решетке прижалось перемазанное сажей пополам с кровью лицо.

– Шпартак шпушкаетша с Вежувия! – со знакомой шепелявостью, которую на сей раз легко можно было объяснить выбитыми зубами, сообщило лицо и сплюнуло красно-белой мешаниной.

– Пессимий? – удивился Коллагенус.

И впрямь, не далее как два дня назад именно из этих ворот вышла облаченная по-походному сотня хорошо обученных воинов: центурий Пессимия. Накануне Лулла заявился в сенат, причем прихватил с собой найденного на какой-то улице осла и сардонически спросил, не расширить ли законодательный орган за счет привлечения свежих кадров. «Где наша прославленная армия, покорившая полмира от Британии до Персии?» – спрашивал он с горькой для присутствующих усмешкой. Почему до сих пор не поймали этого так называемого Спартака, устроившего дебош на последнем представлении, а теперь ушедшего выше линии снегов? Почему следствие топчется на месте? Что значит «один раз уже ловили»? Кто ловил? Пессимий? Вот пусть поймает еще раз, если тут все такие умные.

Пессимий не возражал, опасаясь, что, как всегда, окажется не многим красноречивее длинноухого претендента на сенаторскую должность. Но, выходя позавчера утром из ворот, осмелился на краткую речь:

– Один раз мы его уже ловили! Ничего сложного. Вор должен сидеть в тюрьме, а раб в цирке, в крайнем случае – на галере. Ну, в общем… Военною рукою… В тлен… В прах… В морду…

– Гладиаторские орды! – стонал теперь центурион, сползая по дубовой створке Разбойничьих ворот, пока ее отодвигали в сторону. Остальные трое легионеров в порубленных доспехах и изодранных плащах уже лежали поперек дороги в тяжелом беспамятстве. – Грязных варваров стада!

Не успел еще похожий на хорька часовой плеснуть ему в лицо пивом, а новость уже поползла по городу, будто ее могли нашептать спугнутые с карниза городской стены птахи.

– Спартак спускается с Везувия!

Торговцы садились торчком на брачных ложах и, не обращая внимания на вопросы дородных жен, морщили лбы, прикидывая выгоду сделок, которые можно провернуть в условиях военного времени и, возможно, даже осады. Владельцы лавок спешно прятали в погребах сандал, аконит и огнива – наиболее дефицитный товар в экстремальных ситуациях. Однорукие инвалиды зловеще кивали головами:

– Все полегли на вулкане, все девяносто шесть. Я точно знаю, потери замалчиваются, но, может, там и два центурия было. По ним били дротиками из засады. Я рассказывал, где моя левая осталась?

Слухи опережали друг дружку.

– С мальчиками эти звери, говорят, бог знает что делали, – едва переводя дыхание от услышанной новости, шептали поденщицы, выходя на черные крылечки. – Говорят, эти изверги согнали их в круг и заставляли свободных римских юношей сражаться друг с другом. Каково унижение!

Слухи расползались, будто масло из опрокинутой амфоры.

– А этот Спартак хорош собою? – интересовались ближе к полудню почтенные матроны, критически разглядывая в серебряном зеркале свою увядшую кожу. – Говорят, он с севера, а тамошние самцы дики и необузданны. Говорят, что любовник Пульхерии тоже северянин, и вид у этой стервы что-то в последние недели изрядно довольный. Который? Да нет же, не этот старый козел Геварий, а желтоволосый. Ну да, Семипедис.

– Спартак спускается с горы! – кричали ребятишки в бедном квартале, проносясь в клубах пыли следом за вечерними москитами к рынку. – Спартак придет и убьет нашего домовладельца! Спартак придет и подарит мне собаку! Давай играть: я буду Спартак, я слезу с горы и убью тебя!

Часам к трем Лулла, обычно не выступавший на Форуме, сообщил адмиратору, что хочет видеть всех, без различия убеждений, политической принадлежности и продолжительности проживания в Городе;

– Римляне! – начал он просто и без затей, когда солдаты впихивали на Форум упирающихся Соссия и Моккия, поклявшихся после расправы над Павсикахием страшной катакомбной клятвой не здороваться с диктатором при встрече. Лулла обессмыслил их маленькую месть, коротко кивнув: – Vale, Соссий, vale, Моккий. Так вот, римляне. Сдается мне, мы довыступались и доделились сферами влияния. Взаимная нетерпимость в обществе приобрела пугающие размеры и перекинулась на низшие слои. Посмотрите на поденщиц. Вспомните, что вам приготовили сегодня на завтрак. Поглядите на Везувий, откуда спускаются какие-то отщепенцы, поставившие себя вне закона! Я вам так скажу: в доме больного крысы плодятся быстрее, а тараканы, сидя на столе, только и ждут последнего вздоха. Вот так и мы шепчемся в кабаке Апатия, рисуем рыб по катакомбам, я, соответственно, лежу в ванне, а вокруг уже кружится воронье! Не тараканов давить надо, а больного лечить. За всеми этими дрязгами мы забыли о собственной истории, нас не волнуют праздники, объединявшие общество, нам бы только на Форуме позлословить.

Диктатора слушали зачарованно. Несмотря на внешнюю неказистость, в юности он преуспевал именно в риторике и, согласно устному преданию, однажды в дальнем походе остановил целую бегущую от одетой в бычьи шкуры орды бриттов армию короткой лекцией о кротости травоядных животных.

– У меня вот тут лежит запись, – Лулла выразительно постучал стилосом по стопке восковых табличек, о которую до того картинно опирался рукой, – вчерашних ваших умствований на вилле Гевария. Ничего-ничего, я сам знаю, что соглядатай на крыше – это не по конституции, я вас в суд и не потащу. Как верно заметил там человек, похожий на нашего уважаемого Помпония, зажимают свободу. Я понимаю, что у гражданина Помпония есть осязаемая причина болезненно реагировать на слово «зажимают», все мы эту причину осязали. Так вот – с сегодняшнего дня уважаемый Помпоний назначается главным цензором, так что со свободой будет посвободнее. Куда делся предыдущий цензор? Кто спрашивает? Вот вы, гражданин, и разберитесь, куда он делся. Результаты расследования доложите сенату. У кого еще есть вопросы?

Фраза «А со Спартаком-то как?» застыла на губах многих храбрых воинов. Диктатор умыл руки в услужливо подставленном медном тазу, ополоснул лицо. Сегодня он принимал ванну только утром.

– Мы забыли наши праздники! – продолжил он, шумно вытираясь папирусной салфеткой. – Мы забыли хорошие древние праздники, объединяющие народ.

– Зато мы хорошо помним праздник Плодородия, – желчно прошептал Геварий.

Лулла навострил уши.

– Вот гражданин Геварий уже проявляет гражданскую сознательность! – обрадовался он. – Шепотом, правда, но проявляет. Спасибо тебе, Геварий, что вспомнил о приближении празднества, учрежденного прежним кесарем. В последние годы традиция оказалась выхолощена, но память живет в достойнейших из горожан. Именно такому человеку, как тебе, я поручу организацию всенародного торжества. Деньги возьмешь у Феодора, по техническим вопросам обращайся к Фагорию, а если кто недоволен будет, не беспокой Внутринния, приходи лично ко мне.

Геварий покраснел, потом побледнел, понимая, что взрыв либеральной демагогии означает не что иное, как продуманный план репрессий. Нет более верного повода для ссылки на Сицилию организатора праздника, чем драка на рынке во время праздничной раздачи творожных лепешек с медом. Если же, не дай бог, во время шествия по главным улицам в Город вломится какой-нибудь Спартак, то висеть Геварию на обочине Аппиевой дороги, как утратившему бдительность на ниве общественной безопасности. «Постой же, Луковка», – зловеще подумал почетный карбонарий, сочтя за лучшее больше не шептать.

– Мне послышалось? – переспросил Лулла, вглядываясь в безмолвствующий Форум. – Мне показалось, что кто-то сказал: «Сначала грязь с улиц уберите, а потом празднуйте?» Видимо, показалось. Видимо, я все еще нахожусь под впечатлением записей выступлений с ваших тайных сборищ, – он снова постучал по табличкам. – Так вот, чтобы мне больше ничего не мерещилось… Где тут я видел желтоволосого… Ну да, ну да… Вон тот гражданин, с виду чем-то неуловимо смахивающий на мятежника с Везувия, а также на разоблаченного недавно за антиправительственный заговор содержателя игорного дома, но на деле – философ, ратующий за общественное здоровье. Как ты говоришь?…

– Я говорю, – с возможной твердостью произнес Дмитрий Васильевич Хромин, – санитария и гигиена. Salus populi – salus demi, salus demi – suprema lex![28]

Стоящая в толпе рядом с ним Пульхерия-Феминистия перевела дыхание и облизнула пересохшие губы. В глазах ее играли огоньки. Еще с утра она уговаривала любовника надеть новую тогу цветов древнего рода императора Луллы с гербовой вышивкой по канту и придумать пару звучных афоризмов на профилактическую тему. «Зачем? – удивлялся Хромин. – Геварий же окрысится!» – «Я женщина, – с покорной настойчивостью отвечала Феминистия. – Во имя Венеры, ясноокой и крутобедрой, верь моему предчувствию, Митенька».

– И он до сих пор еще не сенатор? – поразился Лулла, внимательно разглядывая Хромина. – С такой-то дикцией? Нет, ребята, с кадровой стратегией у нас явно какие-то проблемы. Короче, вот что, желтоволосый. Если нужны чрезвычайные полномочия, бери их, но чтобы к празднику Город был чистый и акведук проведен не только на виллы, а вплоть до Сучьего болота! Читал я, читал твои речи по водоснабжению, так вот, воплоти их в жизнь, и будет тебе скамеечка в сенате, и даже с красной подушечкой. И насчет провинции какой-нибудь подумаем. У меня как раз осталась лишняя. От бывшего главного цензора.

* * *

– Слава?

Под сводами казино «Олимпус» этот оклик прозвучал странно. Как будто это средняя школа номер такая-то в августе, незадолго до учебного года, когда уже стоит у дверей медкабинета очередь на медосмотр, а дирекция только-только расчухалась осваивать выделенные на летний косметический ремонт средства. И какие-то подозрительные алкоголика уже установили на лестничной площадке дощатые козлы и мешают всем, заляпав весь пол побелкой которую разносят подошвами по только что отциклеванному паркету. И вот на пахнущей мелом и летней пылью пополам с осенним листопадом лестнице окликаешь по имени загоревшего в Крыму или просто выросшего за лето до неузнаваемости одноклассника, в смысле – это ты, вообще?

Дмитрий Васильевич Хромин стоял в дверях игрового зала, где у рулетки сидел Святослав Васильевич Хромин, грустно оперев бородатый подбородок о спинку стула, настоящего стула со спинкой, сделанного искусным Фагорием по чертежам Андрея Теменева. Портьер больше не было, в стенах бывшего обиталища весталок уже два дня, как проломили оконные проемы, у каждого проема красовались заляпанные побелкой дощатые козлы. На лестнице стучали молотки: из перил выламывали пресловутых леопардов, заменяя каждую непристойную пару безупречными атлетическими мужскими торсами на вкус нового директора казино.

– Привет, Дим.

– Чего-то у вас народу немного сегодня, – заметил старший брат, прохаживаясь вокруг пустых столов.

– У нас сегодня санитарный день, – бесстрастно сообщил младший, поднимая взгляд на вошедшего. – Согласно новым указаниям руководства. А скоро, я чувствую, будут субботник, пятиминутка политинформации и плакаты «Муха – источник заразы».

– Чего ты ерничаешь? – удивился Дмитрий. – Не вижу ничего плохого в том, что люди на две тысячи лет раньше начнут чистить зубы. Тебе, как радетелю за народное благо, это должно быть даже приятно.

– Когда к власти приходят санитарные врачи, – уверенно сказал Святослав, – остается только расслабиться и получать удовольствие. Только я так не умею.

– Ты еще много чего не умеешь. – Знакомая с детства интонация привычно раздражала Хромина-старшего. «Да я тебе говорю, крем-брюле вкуснее!» – втолковывал один желтоволосый мальчишка другому, пониже. «А я не хочу!» – скрипел другой, отталкивая вафельный стаканчик и требуя спрятанное за спиной старшего брата эскимо. – А я тебе говорю, ты просто, как всегда, завидуешь, потому что, как всегда, сидишь на стуле ровно и ждешь, пока тебя оценят и поймут. Ну, хорошо, я подсуетился, меня, может быть, в сенат выберут. Хочешь, я с Внутриннием поговорю, тебя возьмут экспертом по общественному мнению? Я серьезно…

– Прошлое нельзя изменить, – серьезно покачал бородой Святослав Васильевич. – Мы все сгинем в этом Риме, потому что жить, как они, не сможем, а поменять что-то не сумеем.

– Здрасьте! – рассмеялся Дима. – Вот нежданная проблема. Обычно такие, как ты, убиваются, чтоб бабочку не раздавить, не дай бог причинные связи нарушатся! Будь спокоен, твой лысый гитлероид скоро полмира завоюет, а я рассчитываю к празднику общественные сортиры обустроить, и ничего, мир не шатается!

– Общественные сортиры, – с неожиданной резкостью вскочил со стула младший брат, – были в Риме и без твоего драгоценного старания, серость ты троечная! И Спартак худо-бедно в истории был! Говорю тебе, мы уйдем, как в песок, и только через две тысячи лет какой-нибудь Шамполион откопает твой мраморный бюст с отколотой головой и, дополнив список сенаторов именем Митя, скажет, что это искаженное византийское Митрий, от слова Митра, что означает Увенчанный Короной!

Митя Хромин предостерегающе поднял палец, подошел к двери и резко ее распахнул. В зал буквально ввалился прислонившийся к ней ухом Плющ. Как и всякая особа, получившая, наконец, в свое распоряжение нечто, заработанное долгим сексуальным трудом, и чувствующая, что впервые с утра нет прямой необходимости наводить макияж, подвивать ресницы и прочими способами соответствовать, выглядел он неважнецки – ни маникюра, ни прически. Но ни это, ни явное изобличение в подслушивании не могло обескуражить второй день как свободного гражданина Рима. Натянутая улыбка на зеленоватых губах стала только чуть презрительнее, когда он узнал посетителя:

– Вале, Семипедис. А вы знаете, что у нас с утра водопровод отключили? Ни помыться, ни, извиняюсь, душ принять. И часы в холле не работают.

– Вашу ветку акведука сейчас переподключают к магистральной трассе до Сучьего болота, – поморщился Дмитрий. – К вечеру будет вода.

– Смотрите, – погрозил пальцем Плющ, – поверю на слово. Эй, борода, – обратился он к Святославу Васильевичу. – Кто обещал провести воспитательную работу с персоналом? Это что, уборка, что ли? Побелка по всему зданию. А пол, между прочим, – мозаика, я понимаю, что некоторым из деревни это слово непонятно…

– Айшат все делает правильно, – не глядя ему в глаза, сухо и четко проговорил доцент, – а побелка будет. Пока директор велит закрашивать плафоны и фрески, хотя даже тем, кто из деревни, понятно…

– Это не директор велит, а диктатор! – на высокой ноте перебил Плющ. – Потому что нравственность! Потому что бардак начинается с халатности! Даты на себя посмотри, ты на свое рабочее место посмотри! Фишки разбросаны как попало, учет не ведется. Вот, посмотрите, уважаемый Семипедис, что я у них из клепсидры вытащил!

– Пружинка, – пожал плечами Дмитрий Хромин. Он испытывал чувство неопределенной гадливости. Почему-то вспомнилась раздатчица в пригородном буфете, орущая на компанию студентов.

– «Пружинка»! – передразнил его новый директор казино. – Если от часов отваливается одна пружинка, потом другая, потом мальчик с палочкой, это говорит о том, что персонал халатно относится к имуществу. Кому будет нужна клепсидра без мальчика с палочкой?

– Да уж тебе-то точно не нужна, – вполголоса, но очень зло пробормотал доцент.

– Что? – Плющ по-прежнему с удивительной легкостью понимал туманные оскорбительные намеки, но, в отличие от позавчерашнего дня, уже не считал нужным сдерживаться. – Это кто гомосек? Это я гомосек?

Дверь открылась в третий раз, пропуская Айшат с граблями, обмотанными паклей, и остроконечным ведром, смахивающим на некрашеное пожарное. Полюбившиеся банты девушка по-прежнему каждое утро аккуратно вплетала в смоляные косы, а деловой костюм сменила на некое подобие синего халатика, при ближайшем рассмотрении оказавшегося парадным ритуальным облачением весталки второго ранга.

– О, Димка! – улыбнулась она с порога. – Я твои стихи слышала. Прямо Багрицкий.

– Стишочки почитываем, персонал? – с ходу заорал Плющ. – А работать будет кто, а? Я тебе что сказал про лестницу? Пока чистая не будет…

Айшат молча улыбнулась и открыла дверь настежь… Трое мужчин выглянули наружу. Плющ, загибая пальцы на руке, пересчитал чистые ступеньки. С подозрением поглядел на грабли в руке Айшат.

– Это называется швабра! – охотно пояснила она, протягивая орудие труда, как букет цветов. – Как твои уши, Плющик, все болят?

– Персонал! – зашипел Плющ, оглядываясь на братьев Хроминых. Вчера он уже пытался вступить с Айшат в дискуссию по поводу интерьерной эстетики, но после десятой стихотворной цитаты вынужден был произнести фразу, которой прерывал споры с любимым диктатором. К несчастью, Айшат поняла слова буквально и тут же сообщила ряд медицинских советов, узнанных еще от дяди Салима, лечившего – маленькую Айшат от воспаления среднего уха народными средствами. Вчера злобный на весь мир Плющ не нашел, что противопоставить незыблемо позитивному настрою девушки.

– Просто, как я прочла у вашего великого поэта Цельса в сочинении «О страданиях ушных, распутством в молодые годы нажитых»…

– У тебя там часы разваливаются на ходу! – заорал директор, потрясая злополучной пружинкой. – Так что иди и поставь на место… Нет, давай вместе пойдем… Это не сотрудники, это Юстинианова чума какая-то! – кричал он, сбегая побеленными подошвами сандалий по свежевымытой лестнице.

– Разве Цельс – это поэт? – осторожно спросил Дмитрий Хромин, снова оставшись наедине с братом. – Разве не врач?

– Римский наместник в греческом городе Эфесе, – бесстрастно, словно читая по памяти энциклопедию, растолковал Святослав. – Прославился справедливостью и всесторонним кругозором. Написал множество сочинений, из которых сохранился только трактат по медицине. Благодарные сограждане увековечили его память, воздвигнув библиотеку научных трудов, ставшую крупнейшей после Александрии.

– До нас или после? – подумав, уточнил Дмитрий.

– Откуда же я знаю? Мы даже не знаем, какой сейчас год. Эти чертовы ромеи с их манерой не называться собственными именами. Кто такой Лулла? Не учил я никакого Луллу ни в школе, ни в университете, ни по новой хронологии Белаша. Может, это Лукулл? Не знаю. Может быть, вообще ранний Нерон? Уроды-конспираторы!

– Послушай, – медленно проговорил Дмитрий Васильевич Хромин, – а вдруг ты прав? Мне тут обещают, если с акведуком все нормально будет, какую-то провинцию. Стихи я пишу, медицину знаю. Может, забрать тебя и Айшат, уехать к черту в этот твой Эфес и прославиться там справедливостью?

– Ты, как всегда, ставишь телегу перед лошадью, – сказал Святослав, глядя из оконного пролома на площадь, где подростки играли в Спартака на горе, толкая друг друга с отключенного от магистрального акведука фонтана. – Ты еще в школе, продавая батарейки к плееру по рублю штука, считал, что все крупные состояния начинаются так, а там уже можно будет подучить математику и становиться Биллом Гейтсом. Тебя, может, и назначат в Эфес. Но, поскольку для этого ты уже упек в тюрьму Андрюху, вряд ли твоя справедливость и благородство потянут на признание потомков. Уже не получится.

– Ну… – Дмитрий Васильевич тоже посмотрел в окно.

Один из подростков, крупнее и сильнее других, прочно зацепившись за позеленевшего и скользкого чугунного тритона, победно воздевал руки, обрушив в фонтан целую толпу претендентов на его место. Подросток сидел спиной к братьям, поэтому ни один из них не опознал в нем Алексея Илюхина, бывшего скина, бывшего андабата, а ныне доверенное лицо Бати Везувийского, Вождя всея Италии, Корсики и Сардинии с провинциями.

– А если не получится, – спокойно продолжал санинспектор Хромин, – тогда, пожалуй, придется вернуться в Рим кесарем и спалить Вечный город дотла. Чтобы не возникало вопросов о том, кто тут ранний Нерон.

* * *

Патриций Геварий шагал по улице, злобный, как богиня безумия Ата после очередного залета от Зевса-громовержца, даже не скрывая лица, на котором явственно читалась ярость. Кому интересно, пусть смотрят на государева порученца, думал он про себя, пусть глазеют и зырят! Пессимий, которого приставили к почетному поручению на правах инвалида, пострадавшего на государственной службе, но еще не справивший вставные зубы, с трудом поспевал следом.

– Ну-ка еще раз, – требовал Геварий, принявший после разноса на Форуме твердое решение взять за правило вести рискованные антиправительственные разговоры только на свежем воздухе, где можно быть уверенным, что ничьи лишние уши не прильнули к дверям, стенам и крышам. – Напомни, как все это было.

– Я спал, – вновь содрогаясь, отвечал Пессимий, – спал в палатке. Мы разбили лагерь так, чтобы контролировать подходы к ущелью. Часовых выставили, кустарник вырубили, все как положено. Так вот, я спал и вдруг чувствую – бьют. Меня бьют. Без всякого объяснения, прямо через палатку топчут. Они, наверное, спустились с отвесного утеса на другой стороне, хотя откуда бы у них веревочные лестницы? Но, по-моему, нас обошли, потому что, когда я выбрался из палатки, лагеря уже не было, света тоже, ноги скользили между поваленных палаток и брошенных щитов и только часовые кричали: «Они спустились с горы! Они спустились!», потом замолкли. Если бы гладиаторы двигались по ущелью, тревога поднялась бы прежде, чем перебили весь лагерь. Мы с еще тремя ранеными пробежали до самых ворот Рима, как были в доспехах, мне казалось, что воздух уже кончается, мы его весь выдышали, но, к счастью, добрый Коллагенус отпер нам…

– Как-то это непонятно, – сквозь зубы скрипел Геварий, направляясь к обширному пустырю Марсова поля. – Не может же Лулла, чтобы отправить меня в ссылку, инспирировать гражданскую войну! Какая-то игра играется, но я ее не понимаю. Это еще что такое?

Поперек всего Марсова поля, оказывается, была вырыта траншея, вдоль которой суетились невольники с бадьями извести и обтесанными камнями.

– Акведук, – развел руками Пессимий. – Магистральный водопровод.

– А где теперь маршировать? – мрачно спросил Геварий. Не далее чем вчера как раз напротив его виллы воздвигли трехэтажную аркаду, тянущуюся в предместье. Вид с балкона был загублен навсегда. – Где теперь репетировать праздничное шествие радостных граждан, спонтанно возникшее в процессе праздника? Какого дьявола мы сегодня сгоняем сюда крестьян из пригородов.

– А может, они сами как-нибудь?

– Как-нибудь не надо! – рявкнул Геварий. – В позапрошлом году, когда мы еще не стали правительственными порученцами, а были, слава Юпитеру, оппозицией, помнишь, что случилось? Группа скотоводов повернула не на ту площадь и давай гулять со своими баранами вокруг фонтана. А кому-то с башкой в шлеме, стукнуло в эту башку, что это проскрипционные эмигранты с акцией протеста. Пошло-поехало, организатор праздника на Крите.

– Так после этого же…

– Правильно, после этого крестьянами стали наряжать легионеров. И в прошлом году группа этих дородных крестьянок в платках и чепцах тоже повернула не за тот угол, и на глазах у половины приглашенных послов и амбассадоров переоделась в панцири и поножи. Мы с тобой сами вносили протест в сенат, говоря, что обман народа – это преступление. Где организатор праздника?

– На Мальте.

– А я вот не хочу на Мальту! Я хочу все заранее отрепетировать, чтобы ни одна ликующая сволочь со своим плодородным бараном не вломилась в беломраморные покои. Для этого мне нужно, чтобы на военном плацу не возводили эти уродливые арки! Да, да, я к вам, гражданин, обращаюсь!

Почетный гражданин города, архитектор и подрядчик по строительству Цертелий обернулся с выражением брезгливого негодования. Оно всегда появлялось на его лице, когда грубая лапа и немытое мурло мещанина влезали в экстаз архитектурного творчества и останавливали руку художника, уже замахнувшуюся кирпичом на выкопанную в земле яму.

– Вознесется на высоту в тридцать пять локтей! – произнес он с такой внушительностью, что никто не осмелился бы потребовать от него грамматической полноценности предложения. – Уникальная, высочайшая в цивилизованном мире! Вызов будущему!

Настоящие, в полной мере гениальные художники всегда говорят так, отращивают дугообразные усы и гарцуют нагишом перед гостями на белых лошадях. Они терпеливо ждут, пока изменчивый мир прогнется под них и опубликует малоизвестные дневники.

Геварий не стал даже тратить время на разговоры. Коротким жестом отослав Пессимия, он принялся зычными криками расставлять по полю шеренги, фаланги и каре из прибывающих под вооруженной охраной крестьян. Те плохо понимали, чего от них хотят, и поминутно валились ниц, как, впрочем, и каменотесы, затравленно уставившиеся на постепенно заполняемую толпой народа предполагаемую спортплощадку.

Цертелий довольно скоро почувствовал, что дело – табак, но, поскольку речевой аппарат гениев не предназначен для поиска компромиссов, продолжал стоять, скрестив руки на груди, пока запыхавшийся Пессимий не привел четырех рабов с носилками. Из паланкина вылез недовольный Деметриус Семипедис.

– Вы даже представить себе не можете, из чего они строят! – покачивая в полном недоумении головой, приговаривал он. – Мы им, понимаете ли: мойте руки, будьте здоровы, а они стыки герметизируют… Эй! Ну-ка, что у вас там в бочонке? Правильно, чего это тут воняет сероводородиком?

– Импортный материал, – с достоинством сообщил Цертелий, перестраивая лад мышления с художнического на подрядческий. Последние десять лет он доверял выполнение собственных художественных идей исключительно самому себе, немало на этом заработав. – Одна часть чистейшей извести, одна часть шпата толченого, одна часть глины синей… – Он замялся.

– И? – подбодрил Хромин, покосившись на подошедшего и красного от гнева Гевария.

– И две части фекалий пернатых, – мужественно договорил почетный гражданин.

– Куриный помет! – потряс в воздухе кулаками санитарный инспектор. – Это только додуматься надо! Все, я вам карту нарисую, в каких кварталах выстроили эти акведуки. Изнуряющие поносы, желудочные колики, хилые дети со вздутыми животами. Моровое поветрие, понимаете ли, испарения болот, гнев богов! Сальмонеллез, вот что это такое!

– Мне нужна площадка для репетиции, – попытался перебить Геварий.

– Нет, ты лучше послушай, из чего они лепят трубы! – не унимался поднаторевший на строительных нормах будущих тысячелетий чиновник. – Из рыжей глины с бурым железняком! Да лет через пять этот водопровод зарастет ржавчиной по самый водозабор!

– В этом отношении, – с достоинством выпрямился Цертелий, – со всей ответственностью могу заверить! Экспортный материал, розовая глина с гору святого Арсения!

Хромин повертел в руках обломок керамического желоба и бросил в бочонок. «Плюх!» – вякнул обломок.

– Ну, розовая глина еще, куда ни шло… Какая тебе нужна площадка, Геварий?

– Вот тут у них будут арки. Высотой в тридцать пять локтей, – нервно сказал оппозиционер, облеченный доверием правительства.

Хромин посмотрел на траншею, потом перевел взгляд наверх. Цертелий, решивший, что чиновник поражен масштабом замысла, тоже поглядел наверх. И Геварий с Пессимием тоже поглядели.

– Арки… – протянул Дмитрий Васильевич, – арочки. Вот такие же, как у вас всюду понатыканы, эстакады, виадуки и прочие насесты типа станция метро «Площадь Восстания»?

– Не такие же, – веско возразил архитектор, – а небывалой высоты, изящества и технологической новизны.

– Понятно. Слушайте, а зачем вы их все время строите?

– Рим-то на холмах, – подумав над неожиданным вопросом, пояснил Цертелий уже нормальным, но довольно озадаченным голосом.

– И что из этого? Вам обязательно надо, чтобы ваш водопровод был прямой, как стрела Феба светозарного? Из эстетических соображений?

– Так ведь вверх вода не потечет, – растерянно улыбнулся зодчий.

– А вы пробовали? Нет? Так попробуйте! Или у Фагория спросите, он как раз опыты по гидростатике проводит. Сил никаких с вами нет, вроде высокая цивилизация, а элементарных вещей… Ладно, мы побежали-побежали, – он подозвал рабов и открыл дверцу паланкина, – у меня еще три объекта. Трубы в землю, траншею зарыть, и завтра маршируйте тут хоть до посинения. Понятно?

Он уже собирался вспрыгнуть на носилки, как вдруг поглядел туда, где в беловатой вонючей жиже бочонка тонул обрубок белой керамической трубы. Как ни странно, при соприкосновении одного с другим содержимое бочки слабо, но заметно желтело. Хромин двумя пальцами выудил керамику и, наморщив нос, осмотрел мелкие желтые кристаллики, появившиеся на ее поверхности.

– Откуда, говоришь, розовая глина?

– С горы священного Арсения! – по-военному выпалил Цертелий. Давно замечено, что единственный, кто может довести закаленного борьбой со злонамеренной критикой гения до состояния подобострастия, это чиновник, которому на замыслы и идеи плевать, а вот штамп в паспорте он ставить не собирается, пока не уплачены необходимые взносы.

– То святого, – усмехнулся Хромин, – а то уже священного. Век живи, век учись. Арсений. Арсеникум. Знаешь, что такое мышьяк?

– Никак нет!

– А киноварь?

– Точно так! Краска. Ярко-красная. Ядовитая. – Друг детства архитектора тоже пошел по стезе изобразительного искусства, но не преуспел в росписи ваз. Недавно он был найден в собственной мастерской, изо рта у него пахло чесноком, а напротив стояла ваза, белая, с ярко-красной надписью «Пошли все на светлый Олимп!».

– Короче, я не разрешаю реализацию этих труб на твоем строительном объекте, – отрезал Хромин. – Не знаю, не знаю, куда ты их денешь и откуда новые возьмешь. Вот при свидетелях говорю, если ты их тут проложишь, тебя вскоре будут судить за отравление половины города. А это зрелище не для праздников. Так, мужики, а теперь поехали в баню. Ну, в термы, в термы ваши, боюсь, они опять там без шапочек в бассейне купаются.

Почетный гражданин города Рима некоторое время смотрел вслед удаляющимся носилкам. Потом подобрал с земли кусок снежно-белого желоба и попытался откусить.

– Пессимий, – сказал наблюдающий за архитектором Геварий, – продолжайте репетицию пока без меня.

И, дождавшись, когда с Марсова поля донесутся шепелявые команды: «С коровами, направо! Со снопами, прямо! Остальные – на месте!», положил тяжелую руку на плечо впавшему в творческую депрессию строителю:

– Не сходи с ума, гражданин. Я не люблю, когда мне хамят, но если вижу человека в беде, могу помочь. Насчет труб твоих возникла одна идея. Давай обмозгуем вместе?

* * *

В ночном дозоре на Везувии этой ночью стоял Эномай. Обычно дозорных выставляли парами, но Эномай, как соглашались все, особый случай. Сам черный как ночь, опытный гладиатор вглядывался в ночной мрак. При свете звезд видны были белки глаз, расположенные, впрочем, на такой нестандартной высоте, что обнаружить часового можно было бы, только упершись в могучий торс, укрепленный решетчатым панцирем. Анатолий Белаш говорил: «Где Эномай, там никого больше», подчеркивая таким образом особое доверие к чернокожему собрату по борьбе, возникшее в силу удивительной способности негра молчать и слушать.

– У тебя есть чему поучиться всем этим академикам-журналюгам! – говаривал Эномаю у походного костра Белосток. – Ты не перебиваешь, не лезешь со своим премудрым мнением, когда умные люди говорят. Король Артур, если написать латинскими буквами, будет Артурус! Правильно ведь? Ну, догадался уже? Арту-рус! Орда – Русь!

Эномай слушал, в моменты особенно глубокого понимания собеседника медленно кивая. Именно поэтому Белаш назначал его часовым часто и в одиночку. Если посреди ночи замучает бессонница в штабном шатре, всегда можно встать и под предлогом обхода постов высказать только что пришедшую в голову идею:

– Ты знаешь, как эти америкосы пушку называют? Кэннон. Вот я на песке напишу: С а NN о п. Два Эн рядом на что похоже? На Эм, правильно. Они просто еще и писать не умеют. Смотри теперь: СаМоп. Эти тухлые рэперы думают, что это «кам он!». В то время как это наш русский САМОПАЛ, искаженный глобалистической геополитикой. Вот такая вот пушка.

Но этой ночью, судя по всему, у вождя восставших оказалось лирическое настроение. Он долго глядел в огонь, возле которого, сидя на поваленном буке, пристроился с трудом переносящий высокогорный холод Эномай. Потом достал из-за голенища небольшую флягу, украшенную изображением странного животного с ветвистыми рогами, и основательно отхлебнул из узкого горлышка. Потом передал флягу часовому.

– Вообще-то, я не пью, – сказал Батя задумчиво, – но в этот день… Вернее, в этот вечер…

Эномай аккуратно принюхался широкими ноздрями. Какой-то придурью тянуло из фляжки, какой-то насекомой бесшабашностью и неадекватным бесстрашием. Один-единственный раз в жизни Эномай дрался с накурившимися конопляного зерна лодочниками-самнитами с Евфрата и запомнил, что людям, от которых так пахнет, нельзя позволять кусать и душить.

– Каждый год в этот вечер, – с широкой и мужественной ухмылкой говорил Анатолий Белосток, – я напиваюсь в полный анус. Но сейчас нам нельзя. Мы в бою. Да и фляжка у меня всего одна, и неизвестно еще, когда мы в Чудь попадем. Но ты все-таки глотни, Энюша. Выпей за здоровье тех, кто не предает… За тех, кто не ездит в «мерседесах» мерзких хачиков…

Эномай послушно запрокинул голову и задохнулся. Армянский коньяк, разлитый на улице Шевченко где-то в Подмосковье, явно не знал, в какое горло гладиатору идти.

– Аква вита! – усмехнулся довольный эффектом Белый Магистр. – За тебя-то я не боюсь, ты и под градусом никакую сволочь в лагерь не пустишь. Да и нет у нас предателей. Пара армян есть, но и те не предатели. Свои парни. Мужики.

Темнокожий гладиатор медленно мотал головой. Перед его глазами плыли разноцветные костры, сливаясь в хороводы. Слова вождя расплывались в воздухе и висли на ушах подобно морским водорослям или тем спагетти, которые будут производиться у подножия Везувия тысячи через две лет. Когда однажды их галеру перевернули ударом тарана в бок, Эномай поднялся из воды на мелководье, запруженном зеленой тиной, и пошел к берегу, а на ушах висели водоросли, лапчатые, черные, с круглыми семечками внутри. На берегу ждали римские легионеры с кандалами наготове.

– Баба, – продолжал беседу Белаш, грозя зачем-то часовому кулаком, – она предатель по натуре, по природе своей биологической. Она только и смотрит, от кого бы зачать. Вот появится такая перед тобой, вот начнет тебе толковать: ах, сильный, ах, смелый, ах, руки, ах, ноги, ах, не могу, ах, изнемогаю… А на самом деле она думает, как бы тебя кинуть… Она думает, сколько у тебя денег, – запомни это! Мля, всем им одна цена под вечер на Староневском у каждого фонаря. Ты ей сто баксов, и сразу – сильный и красивый. Ты ей штуку, и она с тобой на край света. Ты ей звонишь, а она уже у кого-то в «мерседесе», тот, понятное дело, не штуку стоит, а дороже. А уж если, блин, в кровати осечка, один раз, один-единственный раз…

Тут Белаш заметил, что гвоздит своего часового кулаком в плечо, отчего менее здоровый человек давно бы лежал пластом. Эномай только мотал головой, как будто выпил не глоток коньяка, а, по меньшей мере, бутылку абсента.

– Ладно, забыли, – медленно приходя в себя, сказал Белаш. Он решительно завинтил фляжку с лосем, поднялся на ноги и, пригрозив: – Смотри у меня! – отправился в лагерь.

Эномай остался думать. Никогда раньше до знакомства с Белашом, до памятного бунта на арене Колизея, никто с ним, Эномаем, не говорил по душам. Вообще, разговоры не входили в сферу национальных увлечений и пристрастий Эномая. Он любил сидеть в лесу, не в этом промозглом итальянском, а там, по другую сторону великого моря, и думать, что вот сидит он в лесу, а через тысячу лет здесь, может быть, пустыня будет, а еще через тысячу – отель построят, с подземным гаражом. Он любил, чтобы после месяца засухи, когда трава становится желтой, как мед лесных пчел, на землю обрушивались потоки тропического ливня, и можно подбежать, танцуя, к черному, потрескавшемуся от времени тотему, откуда глядит лицо великого Тзу, и трижды присесть в знак почтения, с боевой песней «Светила лопоухая луна». Любил он и азарт боя, когда обычное течение времени словно распадается на тысячи долей секунды, и в каждую можно успеть уклониться от удара, метнуть копье или подсечь голень противника, а еще вознести благодарение великому Тзе и прочесть небольшую боевую сказку для увещевания оставшихся в живых.

Но теперь, общаясь с Белым Братом, он начинал чувствовать, что есть и другой мир, который много больше этого, и мысли людей там заняты другим, и чувство любви имеет там какой-то другой смысл. Вот сейчас, например, он прикоснулся к целой трагедии, произошедшей где-то и когда-то, может, до начала времен, а может, и после их окончания, в мире, где хачики на «мерседесах» едут на Староневский снять телку за штуку баксов…

Эномай представил себе эту телку, и в груди у него захолонуло. Она была похожа на привлекательную римлянку, но намного превосходила тех рыбных торговок и девиц из домов терпимости, кого познал он в бытность гладиатором. Те и вправду – о, наблюдательность Вождя! – с ходу восхищались руками, ногами и чем ни придется, а потом, забрав оговоренную плату, спешили выставить черного парня в черную ночь. «Баба – предатель», – мысленно повторил Эномай недавно слышанные слова, но эта… эта была совсем другая…

– Красавец ретиарий, – прошептала она, откидывая прядку волос, упавшую ей на лицо, – доблестный ретиарий…

Эномай оценил ее такт: она обращалась к нему не как к гладиатору, а как к бойцу, заслужившему свободу смелыми поединками, хотя, сбежав с арены, он лишил себя даже призрачной надежды на отпущеничество.

– Я схожу с ума, – призналось прекрасное видение, – я вожделею. Я сгораю.

При этом она прижала ладонь к груди. Хотя она была вполне одета, это изящное движение создало иллюзию, будто только ладонью она может защитить свою стыдливую наготу. Эномай подумал над ответной любезностью и напряг бицепсы с интуитивной сноровкой, за которую любой мистер Вселенная, не задумываясь, пожертвовал бы годовым запасом протеинового питания.

– О, какие руки! – восхищенно вздохнуло видение. Но тут на широком лице Эномая так явственно проступило испуганное недоверие, что она поспешила продолжить: – Какие руки у твоего вождя, который только что говорил тут с тобой, а сейчас ушел в лагерь! О, какое стройное и мускулистое тело! Какая круглая голова!

Эномай оторопел, это пахло уже высшей математикой. Поэтому он покорно наблюдал, как Пульхерия, прозванная также Феминистией, неведомо каким маневром очутившаяся на этом нависшем над горной тропинкой утесе, зябко прикрывая грудь уже двумя ладошками, усаживается рядом с ним на поваленный ствол. «Я видел ее в цирке», – только и смог сообразить он.

– Я хочу его! – доверительно сообщила она низким грудным контральто. – Он снится мне ежедневно, а также по ночам. Я представляю, как я прижимаюсь к нему всем телом, – она прижалась к Эномаю и потерлась об него, словно кошка о брючину, – я представляю, как он обнимает меня… – она сделала паузу, но не дождалась встречной активности, – а я его… Я скольжу ладонями по его рельефной мускулатуре… Так… И вот так…

– Это хороший напиток! – вдруг громко и ясно проговорил гладиатор. Он догадался, что добрейший вождь напоил его одним из тех зелий, которые вызывают удивительные путешествия наяву в страну великого Тзе, и в знак признательности решил произнести несколько заклинаний, которые успел выучить на слух из задушевных бесед у костра. – Россия для русских! Янки гоу хоум! Эс лебе геноссе…

Но кого именно возлюбил по-немецки в тот момент Эномай, не было суждено узнать никому. Его мощное тело даже не ощутило укола четырехгранного стилета, прошедшего через мощные мышцы между третьим и четвертым ребром слева. Он почувствовал только едва заметный укол в сердце вроде укуса комара, нет, вернее, муравья, нет, вернее, скорпиона… И тут разноцветные костры снова проплыли каруселью, и он увидел великого Тзе.

– Иду к тебе! – шепнул могучий негр и упал лицом в костер.

Некоторое время только потрескиванье сучьев в огне нарушало тишину. Потом раздался топот ног: к костру бежали по тропе сверху и по ущелью снизу. Первым оказался Анатолий Белаш. Он кинулся к лежащему, поднял из огня и тут же уложил возле поваленного дерева. И сразу огляделся по сторонам. Никого, но на стволе мертвого бука киноварью были выведены буквы SPARTAK и на скорую руку, но со знанием дела выполненное изображение мужского полового органа. Картинка скорее подходила для гаража где-нибудь в Купчине, чем для векового дерева на склоне античного вулкана.

Из ущелья выбежал, хрипло дыша, Алексей Илюхин, еще третьего дня посланный в Рим на разведку и рекогносцировку.

– Батя, – с трудом проговорил он, таращась на труп негра, – они там с ума посходили. Они говорят, что мы спустились с Везувия и движемся на Рим атакой!

– Правильно говорят! – процедил сквозь зубы Белаш, глядя на ненавистные англоязычные буквы, намалеванные на морщинистой коре. – Москвичи долбаные, мясники неумытые… Это мы еще поглядим, кому фак, а кому хрен. Один нормальный человек тут был! И тот негр! И того убили! Все, ешкина мля, мы спускаемся с Везувия!

Глава 11

AUDI, VIDE ET TACE, SI VIS VIVERE IN PACE[29]

Айшат снился сон.

Когда она в детстве дружила с русским солдатом, он рассказывал, что у них на заставе есть такая штука, «телевизор», по нему показывают новости и фильмы. «Ты что, фильмов никогда не видела?» – удивлялся он, но посмотреть телевизор не приглашал. Во-первых, неизвестно, а точнее, хорошо известно, что скажет сержант. Во-вторых, и главных, ну чего там тебе интересно будет, ты же не поймешь ничего, горянка. Позже выяснилось, что это запретное чудо техники есть и у многих в деревне, но дядя Салим на все вопросы о телевизоре и кино только вздыхал с осуждающим видом и вполголоса читал цитаты из Корана, призывающие молиться почаще, а кино смотреть пореже. Но однажды проговорился:

– Пока враги наши богатеют, мы живем бедно и не можем себе позволить…

К этому времени Айшат уже научилась видеть цветные полнометражные широкоформатные сны, даже не видеть, а смотреть, как смотрят голливудские блокбастеры. Сегодня, например, ей снилась мелодрама в двух сериях, превосходно продублированная, а назавтра – авангардный сюр с закадровым переводом, а если порой и случался кошмар, то воспринимался он, как захватывающий триллер. Субтитры не получались, да не больно-то их и хотелось.

Когда переехали в хибару на окраине Петербурга, там оказался старинный ламповый «Рекорд», и дядя Салим страшно озаботился, как бы это не подорвало нравственность племянницы, приведя ее прямиком на панель. Но Айшат, как ни странно, пару раз включив черно-белое чудо техники, равнодушно взглянула на перекошенные сериалы и тягомотные ток-шоу и отправилась спать. Дядя Салим, конечно, и понятия не имел, что с тех пор, как девушке исполнилось шестнадцать, она стала по субботам позволять себе посмотреть эротический сон.

Вчера в казино заходил Дима Хромин, с которым у Айшат были связаны самые приятные воспоминания, и всю ночь после этого ей снилась ретроспектива первой ночевки на территории Римской империи, чтение стихов на подоконнике и симпатичный чердачок в харчевне Апатия. Когда она проснулась и потянулась с блаженной улыбкой, дядя Слава поглядел на нее осуждающе, почти как дядя Салим.

– Андрюха в тюрьме, у нас начальником какой-то придурок-извращенец, а некоторые поют во сне…

Айшат залилась краской. Она не подозревала, что о содержании ее снов могут хоть как-то судить посторонние. Хорошо еще, хоть поет во сне, а не говорит… Сказать можно такое… Поскольку сегодня Дима зашел снова, она перед сном призвала себя к порядку. Плющ – извращенец, а Андрюха в тюрьме. Это все очень грустно.

И вот теперь Айшат снился сон, не слишком-то понятный. Никакого Димки там не оказалось, зато был Андрей, но вовсе не истомленный неволей и за решеткой, как можно было бы ожидать. Лейтенант ФСБ брел с догорающим факелом между каких-то теснин по руслу подземного ручья, и его малиновая тога красиво отсвечивала в весело журчащем потоке. Сон вроде бы обещал приключенческий сюжет, но какая-то сильная режиссерская эмоция таилась за каждым поворотом, сквозила в каждом отблеске колышущегося пламени.

«Неужели в этой пещере найдется что-нибудь сексуальное? – удивилась во сне Айшат, одновременно прилагая усилия, чтобы ненароком не запеть. – Насколько я знаю его характер, вряд ли кто-нибудь овладеет Андреем. А ему самому вроде бы сейчас не до того, чтобы кем-то овладевать». Внезапно Айшат поймала себя на мысли, что ей бы и не хотелось становиться свидетельницей ничего подобного. Старших братьев хочется уважать, объяснила она сама себе свое ощущение. Личная жизнь старших братьев нас не касается.

Андрей Теменев, пока суть да дело, дошел до очередной дыры в стене и задумался, тревожно поглядывая на мигающий факел. Как ни смолиста была пошедшая на него пиния, а всему конец наступает, ручей мог служить ориентиром в темноте, но привести был способен лишь обратно к провалу в полу тюремного коридора, либо же к истоку, какому-нибудь ключу, бьющему из глухой каменной стены. Отклонившись же в сторону, Андрей практически тepял надежду на возвращение, приобретая призрачную возможность пройти римские катакомбы насквозь и выйти в одну из пещер, где, как он уже имел возможность убедиться, протекала заметная часть общественной жизни столицы империи – от сектантских оргий до негласных совещаний правящей олигархии,

Андрей приблизил факел к стене и, увидев ржавое кольцо, вделанное в край пролома, принял правильное решение. Шагнул в узкий коридор и тут же, споткнувшись, опустил факел ниже.

Это триллер, раскусила Айшат жанр своего сна и, не просыпаясь, крепко стиснула кулаки. Ей уже стало страшно, а будет, она в этом не сомневалась, еще страшнее. Зато визжать во сне не возбраняется.

Андрей светил факелом под ноги, склонившись над тем, что лежало на земле. Все сыщики, следователи и оперативные работники именно так ведут себя на месте происшествия. Аналогия казалась тек более уместной, что у самых ног беглый заключенный разглядел то, что на милицейском жаргоне конца двадцатого века именуется фамильярно и неаппетитно «самоваром». Иначе говоря, полуразложившийся фрагмент человеческого тела, в остатках доспеха легионера, но без рук и ног.

* * *

Шорохи ползли по катакомбам, осязаемые, как туман, и неуловимые, как укоры совести. Какую перекошенную рожу подсунет тебе услужливая память в тот момент, когда ты почти заснул? Сядешь, бывает, на кровати торчком и таращишься на будильник. Что я вспомнил, кого? Сон исчез, спрятался где-то в подсознании, тихо-тихо шепчет: знаешь, все знаешь, но сам себе не признаешься.

Еще немного, и останешься тут в кромешной тьме, с трупом на руках, вернее, с фрагментом расчлененки у самых ног. Но что делать дальше, понять было нелегко. Андрей с удовольствием позвонил бы в милицию, вызвал по рации подкрепление или, по крайней мере, нервно закурил бы, как делают в романах все сыщики перед тем, как начать расследование загадочного убийства. Но ни один из испытанных способов тут не прокатывал по причине отсутствия телефона, рации и сигарет.

Ну, что тут скажешь? Потерпевший – мужчина лет тридцати. Расчленение произведено человеком, сведущим в анатомии: патологоанатомом или мясником. К черту! Тут все сведущи в анатомии, тут прекрасное классическое образование, и к тому же на мечах дерутся.

Андрей заставил себя перешагнуть зловещие останки и двинулся дальше по расщелине. В ушах звучал мягкий, заботливый голос Феодора: «А сами они лежали по всему коридору, до провала, а кто-то внизу – поперек ручья… И почти ни у кого из них не осталось ни рук, ни ног, ни…»

Почему– то там, в камере, Андрею определенно казалось: старый ростовщик нарочно рассказывает страшилку, то ли намекая на что-то, то ли пытаясь подсказать какой-то поступок, о котором не время и не место говорить прямо. Может быть, побег? Или, наоборот, следовало сидеть в камере тихо, не высовываться и смотреть, что произойдет ближайшей ночью?

Откуда здесь взяться дохлому легионеру? Какое древнее зло может здесь, упрятавшись на полсотни локтей под землю, питаться руками и ногами редких приблудных заключенных, выплевывая доспехи? Уж не озверелая ли капитолийская волчица, недовольная тем, как распорядились демократией на семи холмах потомки Ромула и Рема? Додумывая эту мысль, Андрей увидел на стене еще одно ржавое кольцо, а в нем еще не зажженный факел.

Здесь живут. Здесь живут существа из плоти и крови, умозаключил Андрей, поджигая одну смолистую дубину от другой и осторожно продолжая путь. Здесь живут те, кто нуждается в свете и одновременно не останавливается перед методами Джека-потрошителя. Невольно вспомнились многозначительные заявления Анатолия Белаша (Белостока) в желтоватых интервью и в доверительных выступлениях на партийных съездах. «За первое нарушение партийной дисциплины мы обычно отрезаем уши». Эти уши навязли у Андрея в зубах, ни на грош он в них не верил, хотя бы потому, что в сводках происшествий безухих трупов не попадалось. Может, и в здешних катакомбах обитает кто-нибудь пострашнее честных и прямолинейных сподвижников Соссия, Моккия и великомученика Хосдазата? Какой-нибудь местный Аум Сенрике, одержимый идеей близкого, со дня на день, конца света, приносящий в жертву каждого встречного.

Не так давно Святослав, имевший обыкновение устраивать ликбез на ночь глядя, рассказал им с Айшат вместо вечерней сказки о культе богини Кибелы, распространенном в восточном Средиземноморье, а с приходом римлян стыдливо записанном на счет поклонения Диане-Артемиде. Но Диана-охотница казалась целомудренной пай-девочкой рядом с грозной древней богиней. Диана всего-то и могла, устыдившись, что какой-то парень лицезрел ее дезабилье, превратить несчастного в оленя и затравить собаками.

Дело житейское, дай волю каждой симпатичной купальщице, и на земле не осталось бы ни одного вуайера, зато собаки наелись бы на неделю вперед. Кибела же действовала куда решительнее. Когда горячо возлюбленный, кстати сказать тоже великий, бог поглядел на кого-то, кроме своей нареченной, ту охватил гнев. Она свела жениха с ума, не фигурально, а самым что ни на есть натуральным образом. В процессе помешательства несостоявшийся сексуальный партнер оскопил себя кривым ножом на радость оскорбленной в лучших чувствах женщине. Но и этого мало, ежегодные празднества в честь богини заключались в том, что жрецы посвященных ей храмов при огромном стечении народа с помощью кривых ножей дружно равнялись на незадачливого бога.

«То– то радости, то-то веселья, -думал Андрей, склоняясь уже над вторым трупом, попавшимся на пути. – Совершенно верно: ни рук, ни ног, ни прочих оконечностей».

Однажды, еще на стажировке, Андрей попал в только что ограбленный зоомагазин. Это казалось анекдотом, но ведь взламывают не только банки и ювелирные салоны, бывают кражи и в утильсырье. Странным показалось другое. В спешке взламывая кассу, злоумышленники столкнули с полки здоровенную, на сорок штук, клетку с белыми мышами. Зверьки могли бы разбежаться, но несколько крох, трусы и лентяи, так и остались сидеть у открытой дверцы.

Это их спасло, потому что остальные, смелые и предприимчивые, мыши стали попадаться сыщикам в самых неожиданных местах. Одна без головы была аккуратно положена на трубку телефона. Другая отдельно от своих потрохов небрежно брошена в кресло, куда не замедлил сесть Андрей. Мыши без хвостов, хвосты без мышей и мыши, поделенные на четыре неравные части, были разбросаны по всему магазину, одна оказалась даже между страницами кассовой книги.

– Сатанисты? – высказал осторожную рабочую версию стажер Андрей.

– Скорее наркоманы, – мрачно ответил майор, руководивший практикой, ожесточенно вытирая ладонь, на которой отпечатался распростертый силуэт с остроносой головой.

Мыши в клетке сидели неподвижно, их била крупная дрожь, а на мордах было написано: «Да, мы это видели, но вам этого лучше не видеть». Спустя пять минут майор с загадочной улыбкой пригласил Андрея заглянуть в директорский кабинет. Там меж оконных занавесок шкодливо пряталась совершенно уличная кошка. Она забрела в оставленный ворами открытым магазин и обалдела, встретив наяву счастливый сон своего детства: сорок глупых, ничего не знающих о жизни грызунов. Теперь же в ее зеленых глазах стоял извечный шариковский вопрос: «Бить будете, папаша?»

«А сейчас мышь – это я, – подумал Андрей. – А где-то в катакомбах крадется неслышными шагами моя кошка. Я вылез из клетки, где спокойно отсиделся бы в ожидании утреннего допроса и шмона. Кто ты, зеленоглазый зверь римского подземелья?»

Словно услышав его безмолвный вопрос, тишину и покой пещеры разорвал резкий грохот. Поблизости что-то упало, судя по шуму и дрогнувшим под ногами камням, никак не меньше тонны весом. И вот еще. И еще раз прогрохотало. Прижавшийся к стене Андрей чувствовал сотрясения всем телом. «Это тут рядом, за этой стеной. И разрази меня Зевс своей электровафельницей, если это не шаги». Есть в обычных человеческих движениях что-то такое, что ни с чем не спутаешь.

Там, за стеной, кто-то топает ногами. И каждая нога у него полтонны весом. Потом послышался рев – короткий отчаянный взрыд, будто всем кошкам Рима разом наступили на лапы полутонной ногой. Но, несмотря на всю дикость происходящего, что-то знакомое почудилось Андрею, что-то хорошо понятное. Он загасил факел и, придерживаясь рукой за дрожащую от ритмичных ударов стену, побрел вдоль нее, пытаясь оживить в памяти какие-то ассоциации. Лох-несское чудище? Тиранозавр из дебрей Конго, о котором писал «Вокруг света»? Или чудище «Мокле-мбембе», живущее в каком-то водопаде, топчущее вековые деревья, орущее так, что резиновые лодки тонут, и, как было написано прямым текстом, «пожирающее бегемотов»? А еще был Барлог, Красный Ужас пещерных гномов, рухнувший в подземелья Мории, увлекая за собой Гендальфа Серого.

Андрей подмигнул кому-то в темноту, не очень вовремя вспомнив, как в третьем классе ему под большим секретом рассказывали, что на Западе есть такие специальные женские пляжи. Там загорают голыми. Нет, не все, а только девчонки. А по периметру это райское место обнесено высоким забором, чтобы не видно было, и украшено статуями, изображающими мужчин. Без рук и без ног. В качестве предостережения.

Через минуту Андрей уже лежал, замаскировавшись под небольшим скальным выступом на входе в большую, неплохо освещенную пещеру. Часовых здесь не выставляли, уповая на устрашение останками смельчаков, осмелившихся пробраться сюда. И Андрей благоразумно не стремился пополнить ряды «самоваров», разбросанных в подземелье, поскольку вряд ли его станут превращать в оленя. А между тем он в данный момент наблюдал ровно двадцать весталок, потных и длинноногих, которые, яростно дыша, отрабатывали глубоко под землей приемы обращения с холодным оружием. И по всей вероятности, весталки эти не хотели бы, чтобы кто-то видел их сейчас.

Во– первых, это Андрей знал по долгу службы, на тайных тренировках не должно показывать лиц, отсюда и пиксельные квадратики в телерепортажах, маски-черепа с дырками для глаз. Во-вторых же, никто не захочет увидеть, пусть и на обложке журнала «Плейбой», собственное лицо, запечатленное в момент, когда, закатив глаза и оскалив зубы, так орешь «Кийа-а-а!», будто по меньшей мере направляешь самолет во вражеский авианосец.

– Всем сесть! – вдруг приказала весталка постарше с двумя крупными зеркалами Венеры на лацкане, очевидно тренер. Как ни странно, она была здесь самой миниатюрной, но обладала железным голосом. – Всем лечь! Разбиться по парам!

Андрей, уже решивший, что понимает происходящее, снова замигал, услышав следующее указание:

– Погладили друг друга по спине. Сверху вниз. Снизу вверх. Прыгаем на левой ноге. Теперь на правой. Стукнулись лбами и все дружно помычали.

Пещера наполнилась двадцатиголосым «му-у-у», которое смогло бы отпугнуть не только потенциального гостя с поверхности планеты, но и самого Мокле-мбембе. Очевидно, это была особенная, напрочь неизвестная Андрею школа боевых искусств, потому что после мычания бедных девушек заставили несколько раз произнести скороговорку: «Тит у Лукреция стибрил конкреции, а Лукреций у Тита – бедро Афродиты».

Потом все закрыли глаза и тщетно попытались узнать друг друга по хлопку ладоней о колени. Потом тренерша сказала уже не хрипло и отрывисто, а нежно и удивительно:

– Поговорим теперь о главном в работе бойца. О ненависти.

У Андрея даже зубы заломило от тоски. Вот только психоаналитического тренинга ему не хватало в третьем часу ночи под тюрьмой города Рима среди безруких трупов. Он живо представил, как несколько лет назад этим крутобедрым и крепкогрудым сорвиголовам так же, как и ему, рассказали о проклятье камер Дальнего Края. И так же, как он, они не поверили, благополучно скрылись в катакомбах и, прекрасно зная о незавидной судьбе, уготованной их ордену, решили оставаться здесь, разумеется, под потертой эгидой тотальной мизантропии. Так, собственно, и образуются секты, раскольнические села и группы староверов, во имя великой любви к Господу сжигающие себя в банях.

– Ненависть для меня, – прилежно повторяла затверженный урок огненно-рыжая девица, занимавшаяся топлесс, но перепоясанная кожаным ремнем, – это желание убить.

– Неплохо, – кивнула наставница, – но для искусного боя, пожалуй, недостаточно. А как убить?

– Жестоко! Беспощадно! – послышались голоса с разных концов зала. – С особым цинизмом!

– Да, – не отставала тренерша, – но как, как убить? То, что вы говорите, это просто слова. Я не вижу настоящей, осознанной ненависти…

«Эк тебя разбирает, – досадливо поморщился Андрей. – И главное, ведь неплохо прыгали».

– Мы зачем прыгаем? – объясняла старшая весталка. – Это расковывает мыслительные способности. Мы зачем мычим? Это настраивает мышечный аппарат. Глубокие орфоэпические изыскания…

«Это ваше счастье, – думал Андрей, – что вас тут никто не обижает, в подземелье. Напугать вы, пожалуй, сможете, когда хором, да все с левой ноги…»

– Я хочу убить, как он того заслуживает! – воскликнула блондинка в ближнем к Андрею ряду.

– О! – оценивающе потрясла пальцем наставница. – Уже кое-что. А теперь практическое занятие. Гудим.

К сожалению, уйти было некуда, блондинка, оскалив некрасивые зубы, истошно рычала, сверля взглядом гранит над головой Андрея. Девушки хлопнули в ладоши по нескольку раз теперь уже над головами и закачались в такт произносимым нараспев словам:

– Я ненавижу… его… как он того заслуживает… я ненавижу… его… здесь и сейчас… Я ненавижу его…

– Точнее! – сыромятным хлыстом щелкнул голос тренерши.

– Я… ненавижу его… – Андрею постепенно становилось не по себе, он никогда не любил религиозные сборища и сеансы целительства на стадионах. – Я… не… на… ви…

– Здесь! – заорала вдруг блондинка голосом, неожиданно резким, как бензопила. Она указывала прямо на Андрея, и глаза у нее были испуганно-восторженные.

Теменев вдруг почувствовал некую горячую петлю, словно бы накинутую ему на шею.

– Пошли вы к Эребу! – выругался он, вскакивая на ноги и устремляясь в темноту.

* * *

Судя по всему, это был целый подземный город, вырубленный в прошлые времена то ли древними диссидентами, то ли рудокопами, которым лень показалось выкарабкиваться за пищей и сном на поверхность. Были здесь свои проспекты, где с легкостью разошлись бы два широкоплечих центуриона в доспехах, были переулки, где с трудом проскальзывал один, и тот боком.

Вдвойне сложной становится задача поиска выхода в лабиринте, когда за тобой по пятам несется табун разъяренных Диомедовых кобыл. На бегу Андрей припоминал все известные способы ориентировки в запутанных коридорах: метки копотью на стенах, правило левой руки, правило правой… Шаги стучали за спиной, а вот впереди, в колышущемся свете факелов, мелькнули еще фигуры, наверняка бросившиеся наперерез, коротким путем. Андрей подпрыгивал, упираясь ногами в уступ то на одной стене, то на противоположной, а затем спиной повалился на мягкую каменную осыпь, обзывая себя мысленно корявым Джеки Чаном и понимая, что второй раз этот номер не пройдет.

Внизу чертыхались девчонки, но их голоса слышались и на верхнем ярусе лабиринта. Они знали здесь все. Пару раз на бегу Андрею попадались мощные рычаги, вделанные в стены, по привычке он рванул пару из них, некоторые оторвал, другие ответили ему гулким обвалом где-то за стеной. Нет, правила компьютерных игр в этом мире не действовали.

Может, повернуться к ним лицом, улыбнуться пообаятельнее, сказать: «Чур, не трогать меня»? Те, которые тут лежат по частям, тоже, наверное, так пробовали сделать. При этой мысли Андрей с размаху налетел плечом на какие-то створки, которые, к его удивлению, открылись. Но это был не выход, а, скорее, вход в помещение, одновременно напоминающее купейный вагон и отделение банка с личными ячейками. Справа и слева красовались дверцы, небольшие, как заслонки в колумбарии. И, тем не менее, в каждой, очевидно, располагалось спальное место, потому что у каждой открытой дверцы покоилась смена постельного белья.

Андрей, решив, что открытые дверцы наверняка пересчитаны, рванул одну из запертых и ужом ввинтился в узкую и длинную, точно корабельная койка, нору. Устроившись на чем-то мягком и переведя дух, он сначала зачем-то вспомнил, что названное Феодором число сбежавших весталок странным образом превосходит количество занимавшихся в пещере почти вдвое, потом прикинул, что эти безумные девчонки вполне могли установить сменный режим сна, для чего и служит эта сотовая, как говорят в Японии, гостиница. И только тут понял, что в соте он не один.

– Щас закричу! – со злорадным удовольствием сообщила наполовину придавленная массой его тела весталка.

– Извините, – пробормотал Андрей со всей возможной в данной сложной ситуации галантностью. – Не надо кричать. Меня сейчас могут убить.

– Могут, – охотно согласилась она, – да не только могут, но и убьют. Щас закричу.

– Этого делать не надо! – грозным шепотом повторил лейтенант ФСБ, аккуратно ухватываясь за гриву спутанных на затылке волос девицы.

Она запрокинула голову, но тут же снова пообещала прежним шепотом:

– Щас…

Могучим подсознательным инстинктом Андрей вдруг отлично понял, чего она хочет. Можно было бы строить умозаключения: религиозный орден – длительное воздержание – арест – изнуряющие тренировки – женский коллектив, но ситуация казалась ясной и без того.

– Ладно, провокаторша дешевая! – прошипел Андрей, рукавом затыкая жертве рот, а свободной рукой распеленывая тогу. Особой нежности он обещать не мог, но в таких условиях, знаете, не до ласк.

В жизни он не занимался любовью в такой неловкой в прямом, физическом, смысле этого слова ситуации. Гробовидная подземная койка навевала мысли о клаустрофобии. Утешало лишь то, что драться в таком положении еще неудобнее.

* * *

Новые, а точнее сказать, старые, а еще корректнее выразиться, молодые, но древние амазонки шли по коридору, колошматя по дверцам рукоятками мечей.

– Что, уже? – слышались отовсюду заспанные девичьи голоса.

– Тревога первой степени! – отвечала ночная смена дневной. – Нарушение периметра. При обнаружении незнакомых в зоне видимости принять меры к уничтожению.

– Господи, опять учебка! – стонали невыспавшиеся весталки дневной смены и, перевернувшись на другой бок, натягивали на головы грубые солдатские одеяла. – Ради Эос лазурноперстой просим, дайте поспать!

Из одной спальной ячейки доносились прерывистое дыхание и сдавленные стоны. Тренерша осуждающе покачала головой и строго постучала.

– Идите, идите, – пробормотал из-за двери задыхающийся голос. – Все в порядке, я просто плачу, ностальгия по солнечному свету.

– У них у всех ностальгия по свету, – без ноты доверия в голосе хмыкнула тренерша. – На утреннем построении поговорим! Совсем стыд потеряли.

Она уже собиралась сказать волшебное слово «чисто», которым завершаются и осмотры тумбочек, и зачистки деревень, и вообще все ключевые проверочные действия в военном лагере, но вдруг с сомнением поглядела на дверцу, за которой дышали.

Андрей прислушался. Всюду было тихо. Тоскующая по дневному свету весталка лежала рядом, оплетя его шею руками, и тихо-тихо гладила по затылку. Вот она перевела дыхание. Открыла глаза. Сейчас начнется самое тягостное, почувствовал Теменев: признания, упреки, просьбы не бросать и слезы, слезы в любом сочетании.

Весталка потерлась об него с некоторой иронией, набрала в грудь побольше воздуха и вдруг завопила как сирена, нет, не та, что чуть не погубила хитроумного Одиссея, а самая настоящая милицейская сирена или, скажем, тревожная сигнализация в сберкассе:

– Он здесь! Ко мне! На помощь, подруги, на защиту своей сестры от черного надругательства!!!

– Дура ушастая! – только и смог сказать Андрей, вышибая дверцу обеими ногами и выпрыгивая наружу, как ошпаренный.

Прямо напротив себя он увидел ту самую рыжую, топлесс, которая постигала в спортзале основы ненависти. Ее оставила здесь тренерша, кивнув на подозрительное спальное место «на всякий случай».

При виде рухнувшего сверху, аки Бэтмен-неудачник, Андрея девушка сначала открыла рот, потом стиснула зубы и добросовестно замычала. Меч свой она подняла по замысловатой траектории и держала на уровне чуть выше головы горизонтально нацеленным в лицо Андрею.

– Мычим? – приветливо осведомился сотрудник российских спецслужб, римских казино, а также антигладиатор. – Раскрепощаем движения? Расковываем речевой аппарат, освобождаясь от социальных клише и фрейдистских комплексов? А известно ли вам, девушка, что кто с мечом к нам придет, тот от меча… – Не договорив великую цитату, он ушел в длинный передний кувырок, осуществляя прием, применимый только против вооруженного противника. Поскольку тот перестает контролировать что-либо, кроме руки, сжимающей оружие. Перекатившись на спину, Теменев вытянул как мог ноги, дотянувшись левым сандалием до колена искренне старающейся возненавидеть его весталки, а потом, упершись ладонями в пол, сделал стойку на лопатках, принимая на обе ступни локоть руки с мечом, падавшей сверху. Прием верный, но главное в нем: уклониться от рушащегося вниз уже выбитого меча. Подхватив меч одной рукой, Андрей другой вцепился в волосы противницы, но взгляд глаз, почти скрывшихся под веками, так живо напомнил ему только что случившееся любовное приключение, что добивания кулаком в переносицу он производить не стал, за что на тренировке непременно схлопотал бы технический нокаут. Собственно, то же самое можно и словами.

– Non feminae, non pedist.[30] – проговорил он низким голосом совестливого киллера и побежал дальше.

Его настигли в том же самом спортзале, вбежав в который он остановился и привалился к стене. Нет ничего хуже, чем после часа беготни вернуться к старту. Будь проклят змей, кусающий свой хвост! Будьте прокляты круговорот воды в природе и еще не изобретенные карусели! Воздух, со свистом входящий в легкие, обдирал по дороге горло, оно саднило, как сбитые в детстве коленки. Весталки выходили из двери за спиной и из проема впереди и строились полукругом.

Вперед выступила тренерша и поглядела на прижавшегося спиной к известняку мужчину. Андрей похлопал себя по коленкам и подпрыгнул на левой ноге в слабой надежде, что учительница ненависти признает в нем своего.

– Так… – тихо и зловеще произнесла она, – издевается. Не признает систему тренировок. Так познай же ее на деле! – внезапно закончила дамочка, возвысив голос. И прежде чем эта фраза успела уложиться в голове Андрея, он уже увидел перед своим лицом короткие босые ноги, стремительно стригущие воздух, словно ножницы.

– Ни хрена себе! – пробормотал Теменев, пригибаясь, будто под автоматной очередью: складывалось впечатление, что тренерша пробежала по потолку.

Да, приходилось признать, что ноги эти стоили многих, которые и подлиннее, и постройнее. Наставница весталок оказалась отличным бойцом, поднаторевшим в руко– и ногопашном бою. Правда, справедливости ради следует заметить, что при этом она не мычала, не закрывала глаз и не принимала красивых поз, но дралась отменно. Андрей сначала отступал, отмахиваясь мечом, потом плюнул и стал пропускать удары мимо в призрачной надежде использовать против врага его же силу.

Ничуть не бывало, противник оказался не столько силен, сколько ловок, к тому же явно не слышал про основополагающие принципы айкидо. Колени наставницы мелькали все в более опасной близости от жизненно важных нервных сплетений ненавистного чужака. Ненавистный чужак очень бы хотел, чтобы в данный момент его видел хоть один сотрудник первого отдела ФСБ города Петербурга. Что-что, а уж питерскую школу рукопашного боя он сейчас демонстрировал с самой лучшей стороны.

Стоило так подумать, как жесткие костяшки женского кулака задели подбородок. Андрей пошатнулся и прислонился к стене, якобы теряя сознание. Тренерша с победным криком прыгнула вперед, чтобы добить гадину, и со всей дури въехала в стену. Затем получила удар мечом плашмя между лопаток и здорово раскровенила нос.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь на четвереньки. – А что ты скажешь по поводу Чум-Ан-Ю?

Андрей и так понимал, что пропал. Драться против сорока на открытой местности – дело благородное, но недолгое и катастрофически безнадежное. Он попытался дружески улыбнуться и, как опытный футболист, старающийся не схлопотать горчичник, протянул девушке руку, предлагая помочь подняться. Но она только покачала головой, а полукруг весталок уже двинулся вперед, смыкаясь в центре, где пребывал Андрей, и повторяя неведомое заклинание:

– Чум-Ан-Ю! Чум-Ан-Ю!…

И пока он на них таращился, поверженная противница подсекла его под обе ноги. Одновременно кто-то прыгнул на плечи, и лейтенант исчез под накатившей волной блондинок, брюнеток и шатенок. Рыженькая стояла в стороне, у нее не было меча.

Когда девы отхлынули, Андрей валялся на полу безоружный, практически без тоги, разодранной в клочья, с исцарапанной в кровь спиной, но пока живой. Руками он закрывал голову, а колени подтянул к животу. Однажды он беседовал с сотрудником, сбитым с ног во время концерта «Рамштайна», но выжившим, хотя на нем полтора часа танцевали малолетние школьники, мечтающие разрушить мир. Тот поделился навыками.

– Итак! – торжественно проговорила тренерша, поднимая меч. – Сейчас это оружие, оскверненное прикосновением грязного мужлана…

– Почему грязного? – возразил скукожившийся на каменном полу Андрей, не отнимая ладоней от лица. – Почему мужлана? Мой патрицианский род насчитывает тридцать три колена от последнего дня Помпеи.

Как он и ожидал, тренерша сбилась…

– Сейчас это оружие, – начала она заново, – оскверненное посягательством пришлого чужака, будет очищено в его горячей крови!

Андрей хотел было уже сослаться на свое хладнокровие, но тут в разговор вступила рыжая весталка:

– Вы посмотрите, что у него в кармане было!

Девушки немедленно сгрудились вокруг нее. Так старшеклассницы мгновенно прекращают слушать классную руководительницу, как только с задней парты слышится шепот: «Ой, девочки, я такую помаду купила!»

Андрей попытался припомнить содержимое своих карманов. Вроде ни румян, ни туши для бровей он с собой в тюрьму не захватил. Ах да, была там железяка, которую он хотел в случае чего использовать как свинчатку.

– Слушай, откуда это у тебя? – Подбежав к приготовленному на заклание лейтенанту, весталка села рядом на корточки и потрясла за плечо.

Андрей осторожно открыл глаза. В руке рыжая девица держала тот самый страхолюдный чугунный фаллос с ушами, который нашелся в сундуке, закопанном в подвале казино. При этом вид у подруги был совершенно детсадовский, будто у ребенка, обретшего утраченного плюшевого покемона.

– Я… там… живу… – прошепелявил разбитыми губами Андрей.

– Да ты че?! – не поверила блондинка, та самая, что начинала погоню по катакомбам. – Слушай, а что там сейчас, казарма? Нам говорили, что грязные мужики устроили там казарму.

– Там сейчас игорный дом, – с некоторым трудом ответил бывший его управляющий. – Мы постарались сохранить исторический облик: и ягуаров, и фрески, и клепсидру поставили, а этих членов в подвале там – сколько вашей душе угодно, и если здесь есть выход в катакомбы…

– Это не члены! – обиженно прижала ушастую фитюльку к обнаженной груди весталка. – Это, между прочим, Приап, такой древний божок. У нас у каждой был Приап, мы с ними играли.

– Полный подвал Приапов, – заверил Андрей, осторожно оглядывая юные конопатые, с белесыми ресницами и подростковыми прыщами мордашки, со всех сторон с интересом тянущиеся поглядеть на человека с поверхности. – Отведите меня туда, хватит на всех.

– Так, я чего-то не поняла, – нервно перебила тренерша, пытаясь протиснуться к Андрею с мечом в руке. – Мы его четвертовать собираемся сегодня, или как?

– Ну-у! – капризным хором заныли сорок три девичьи глотки. Можно было подумать, что их зовут ужинать во время дискотеки.

– Четвертовать его мы не будем!

Откуда– то сверху упал луч утреннего света. Один-единственный луч, но когда светит настоящее солнце, даже самые черные и шероховатые поверхности не смеют не отразить животворные стрелы Благодатного Гелиоса. Поэтому даже в самом темном подвале на секунду становится чуть светлее, и если вы в этот момент заряжали фотоаппарат, можете смело выбрасывать кассету с пленкой.

По раздвижному металлическому трапу, спускавшемуся сверху совершенно бесшумно, в катакомбы опускалась прекрасная Феминистия, в девичестве Пульхерия. За голенищем у нее поблескивал стилет, а в глазах играли те отблески, на которые щедро адское пламя. Она всегда так выглядела после убийства, но даже в эти минуты не теряла головы.

– Этого вы четвертовать не будете! – тоном приказа повторила она. – Потому что этот нам еще очень понадобится!

* * *

– Почему женщины? – говорила Пульхерия сидящему по левую руку от нее Андрею.

По правую находилась тренерша, не сводящая с лейтенанта недоброго взгляда. Она шмыгала носом и явно не забыла позорный удар между лопаток. Хорошо, в следующий раз я тебя зарежу, взглядом ответил Теменев.

– Почему в политической борьбе сделана ставка на специально подготовленных женщин? Это же элементарно.

– Hoc est simplicissimum[31], – кивнул Андрей. – Женщины не интересуются политикой.

– Неплохо, – похвалила прекрасная матрона, – кроме того, женщина хладнокровна и безжалостна, неутомима и неподкупна, не подвержена пьянству и азарту.

– Шея ее подобна лебединой, запястья ее, как драгоценные лотосы, – подхватил Андрей, морщась от боли в губах. Все пили напиток, заваренный из коры драцены, сладковатый и безбожно горячий, блюдец не было, приходилось дуть. – Просто песнь песней какая-то. Вас, часом, не царь Соломон нанимал?

– Стоит мужчине понять, что он кому-то нужен, – учительским голосом заметила Феминистия, – как он начинает на глазах наглеть. – Она резко замахнулась, и Андрей инстинктивно прикрыл руками низ живота. – Вот видишь? Тебя даже ненужно бить, достаточно только замахнуться. А женщина другая. Женщина знает и любит боль.

Весталка, звавшая на помощь в спальном корпусе, многозначительно и едко усмехнулась. Рыжая весталка вообще не слушала беседу, прихлебывала драценный чай и баюкала укутанного в тряпицу Приапа.

– Идеология феминизма, – подув лишний раз на содержимое чашки, парировал Андрей, – как и любая идеология, признак слабости. Когда человек не чувствует себя в порядке, он придумывает множество оснований для этого и обязательно находит сволочей, у которых между ног не то, что должно там быть, которые тупые, немытые, убогие, но почему-то захватили весь мир и еще имеют наглость приветливо улыбаться.

– Хочешь, – Пульхерия сделала многозначительную паузу, как ее зачастую позволяют себе женщины всех времен, уверенные в собственной внешней привлекательности, – хочешь, я расскажу тебе одну древнюю притчу? Каждый народ пересказывает ее на свой лад, но смысл ее от этого не меняется.

– Валяй, – разрешил Андрей. Напиток оказался не так противен, как мог бы. Во всяком случае, он согревал и даже несколько бодрил.

– Когда-то в одном древнем и славном городе, – нараспев начала Феминистия, лукаво поглядывая на слушательниц, – судили одну женщину. Может быть, она зарубила своего мужа, может быть – отравила или просто оказалась неверна, это неважно. Имеет значение лишь то, что по законам славного города за преступление, которое она совершила, ее надлежало предать смерти, жестокой и мучительной. Нет, – Феминистия улыбнулась, уловив некоторое оживление в рядах слушателей, – ее не должны были колесовать или четвертовать. Будучи признанной виновной в проступке, ей следовало снять одежду, не оставив на себе ничего, и пройти через весь город, с тем чтобы каждый житель кинул в женщину камень, предварительно хорошенько ее рассмотрев. История умалчивает, была она молода или стара, безобразна или красива. Но поскольку город был не только славный, но и большой, то до окраины в любом случае дошел бы только посиневший от побоев изуродованный полутруп, и мудрую, справедливую власть в городе, где правили достойнейшие из мужей, это вполне устраивало.

– Вот сволочи! – выдохнула конопатая блондиночка, допивающая вторую чашку.

Пульхерия бросила на пленника быстрый взгляд. Андрей узнал его – так посматривала единственная женщина, которую он сразу после школы отважился пригласить в кино на эротический триллер. Фильм посмотреть не пришлось: стоило на экране произойти чему-то, на что детей не допускают, следовал быстрый взгляд искоса, в котором читалась оценка: «Ему нравится? Его заводит?» «Вот поди и ответь, заводит ли меня мысль о побитии камнями преступницы из древней притчи, или просто достала меня эта ночь в женской общаге».

– Суд в этом городе, – продолжала Пульхерия, – вершили мудрецы, все до одного, разумеется, мужчины, должно быть почтенные, но уж точно мудрые, знатоки законов и нравственности. Они вовсе не хотели расправы. Более того, законы города представляли суд в виде некоего экзамена. Преступника обычно спрашивали, что он может сказать в свое оправдание, и если он мог логично и последовательно обосновать свои действия, к нему проявляли снисхождение. Если нет – задавали наводящие вопросы. И только если преступник не мог ответить, как он дошел до жизни такой, следовало немедленное наказание.

Весталки больше не болтали, они слушали в оба уха, и, когда их взгляды останавливались на Теменева, он чувствовал, что придет и его черед ответить за несоблюдение странных законов древних городов. Пульхерия держала чашку на отлете, манерно отставив мизинчик. Так и казалось, что она сейчас повернется к телекамере и, прикрывая глаза с каждым открытием рта, скажет: «Свой последний фильм я сняла по своей повести и с собой в главной роли».

– Первый мудрец спросил женщину, за что она погубила своего мужа? Она ответила, что не могла с ним жить. Тогда мудрец спросил, о чем она думала раньше? Женщина подробно объяснила, что раньше она как раз думала, будто сможет жить с мужем, а как только окончательно и бесповоротно поняла, что это не выйдет, приняла меры. Тогда еще кто-то из почтенных отцов города поинтересовался, в чем заключалась невозможность совместного проживания? Женщина ответила, что муж был козел. То есть она наверняка отвечала много и подробно, но общий смысл сводился к этому.

Заседание суда близилось к завершению, и тогда главный судья, порывшись в ученых книгах, предложил следующее решение дела. Если преступница, как она утверждает, осознала свою вину, пусть ответит на простой вопрос. Если ее ответ будет признан верным, она обретет свободу и прощение. Если же нет, снимет с себя одежду и отправится гулять по городу.

– Она согласилась? – дрожащим голосом спросила рыжая весталка.

– Да, – кивнула Пульхерия, – она согласилась и услышала вопрос, сформулированный так: ты, женщина, лишила человека жизни, потому что не могла жить с ним. Это был порочный, гибельный шаг, как ты осознала. Скажи теперь, что ты должна была сделать в подобной ситуации, чтобы сохранить совесть и достоинство? Женщина подумала и сказала, что должна была уйти от этого козла.

Повисла драматическая пауза.

– Ее оправдали? – тихо спросила суровая тренерша.

– Да! – широко улыбнулась Феминистия. – Должно быть, женщина была все же молода и красива, поскольку судьи проявили редкое снисхождение и объявили, что теперь она абсолютно свободна и может идти. И тогда женщина спросила, может ли она, в свою очередь, перед тем как уйти, задать вопрос мудрецам? Искушенные в науках ученые мужи переглянулись с улыбкой и милостиво дали свое согласие. И тогда раскаявшаяся преступница осведомилась: я лишила жизни мужа, в то время как должна была просто уйти. Скажите мне, знающие все на свете, куда?

С медленной, торжествующей, хорошо отрепетированной улыбкой Пульхерия обернулась к Андрею и, четко выговаривая каждое слово, договорила:

– Мудрецы перестали улыбаться. Мудрецы переглянулись. Мудрецы молча разделись и, оставив свои драгоценные одежды в зале суда, вышли голыми на городскую площадь. И запомни, уважаемый гость из тех же краев, откуда пришли к нам философ Семипедис и безумный Спартак, мораль этой притчи. И в твоей земле, и в нашей, и во веки веков так будет происходить всегда!… А теперь! – Рассказчица вскочила на ноги, и следом за ней поднялись сразу все амазонки, готовые поменять ход мировой истории, и вместе с ними поневоле и Андрей. – А теперь наверх! Потому что наступает праздник Плодородия!

* * *

Когда утром Святослав Хромин потряс Айшат за плечо, ей по-прежнему снился Андрей Теменев. Со связанными руками, нагруженный какими-то боеприпасами, он двигался теперь вверх по расщелине в окружении толпы весело хихикающих вооруженных женщин.

– И так будет всегда! – повторяли они, толкая друг друга плечами и подставляя ножки Андрею.

Айшат опасалась, что сон оказался не эротикой и не триллером, а концептуальной философской притчей, во всяком случае, от него оставалось тягостное и путаное ощущение.

– Вставай. Вставай, соня! – настойчиво тормошил ее дядя Слава. – Сегодня праздник. Сегодня работаем без обеда.

Глава 12

EX UNGUE LEONEM[32]

Алексей Илюхин уже вполне освоился с этим Городом. Нет, он не полюбил кривые улицы предместий и убого помпезные проспекты, в двух шагах от которых булькали вонючие сточные канавы. Ему совсем не нравились стандартные фасады, опирающиеся на внушительные, но какие-то деревенские булыжники фундаментов, все в косых штрихах плевков прохожих. Его по-прежнему напрягал взгляд каждого встречного легионера, под низким, увенчанным медным котелком лбом которого явно роился, не в силах вылупиться, единственный вопрос: «Ты, парень, из какого района?» Но зато Илюхин знал досконально, на каком рынке можно перележать ночь под телегой, позаимствовав немного сена, где после захода солнца повезет разжиться куском копченой свинины, пусть и зеленоватой, с истекшим сроком годности, где раньше всего начинают продавать вино, и главное, рабы какой виллы за умеренную подачку согласятся пронести его в паланкине через городские ворота, как какого-нибудь важного вельможу.

Сейчас, когда по улицам тек народ, жаждущий полюбоваться праздничным шествием, агент восставших рабов преспокойно сидел в харчевне Дионисия, которую называл про себя Интернет-кафе. Нет, здесь не светились на каждом липком от пролитого вина столе жидкокристаллические мониторы. Порносайты тут заменяли аппетитные невольницы, разносящие жареную дичь и собственные телеса. Отсутствие любимого «Квейка» компенсировалось перманентными кровавыми драками с поножовщиной. Но главное, это информация. Пробыв у Дионисия не больше получаса, вы узнавали новости о том, что творится в столице, на окраинах империи и далеко за ее пределами.

Вот сейчас несколько каменщиков за соседним столом жаловались друг другу, как их в предпраздничной лихорадке кидали с объекта на объект:

– Трубы туда! Трубы сюда! Траншея до Сучьего болота! Закопать траншею! Заменить трубы! А трубы-то, между прочим, горят…

– Дурят людей! Дурят! – втолковывал мастер-замазчик, самый старый и самый пьяный из всей компании. – Без птичьего помета стык держать все одно не будет! А трубы-то куда в результате ушли? На виллу сами знаете кого. Обновить, подремонтировать, использовать неликвиды! Только тс-с, братья, молчок!

Каменщики молча уткнулись в свои кружки, и стало слышно, как спорят плотники в дальнем углу:

– А я ему: да ведь телега на то, чтоб в ней ездить! А он одно заладил: хочу колосящиеся снопы… Будто я не видел, что такое наглядная агитация! Да я на агитации собаку съел! Да еще мой дед на агитации деда моей собаки съел! Факельное шествие под вечер, и весь разговор! Нет! Вечером люди пойдут в казино… Вот то-то и оно, что казино… Пока всякая зеленая неримская гомосексуальная сволочь у нас казино открывает, нормальные люди снопы к телегам приколачивают… Только тихо, братья, тс-с…

В двух шагах от столика, где под видом посыльного из сената тянул светлое пиво Илюхин, сидели два художника. Поставив к ногам мольберты, оба сосредоточенно и молча уничтожали жаркое, почти не обращая внимания на чаши с вином. Но вот оба последний раз брякнули ножами по глиняному блюду, синхронно вытерли губы, скрытые между густыми усами и редкими бородами, и, подняв кубки, вполголоса обменялись кратким тостом. В общем шуме закусочной прозвучало:

– Спартак спускается с Везувия.

Включив всю силу воли, Илюхин не стал оборачиваться на эти слова. Подумав, спросил у пробегающей полуголой девки серебряное зеркальце и принялся расчесывать спадающие на плечи светлые волосы. Это ни у кого не возбудит подозрений, хорошенькие юные посыльные в сенате зачастую очень дорожат особым вниманием почтенных сенаторов.

Оба отражающихся в зеркальце художника заросли, пожалуй, еще сильнее, чем скинхед. Большие добрые глаза под лохматыми бровями вполне соответствовали обычному занятию этих чудаков не от мира сего: бродить с мольбертом по окраинам Рима и делать углем наброски, которым не суждено пережить века, потонув в славе монументальных художеств античности и масляной живописи Ренессанса. Измазанные разноцветными пигментами рукава лежали на грязном столе, – правильно, людям искусства не до приличий.

Художники были, как и любые представители богемы вкупе с домохозяйками и поденщиками, жадными до военных переворотов, очистительных ветров революции и прочего социального прогресса, поскольку такие, как они, как правило, не участвуют в вооруженных столкновениях. В конце концов, художники вполне могли бы провозгласить тост за восставших. Только вот…

Добрые глаза одного из художников сощурились, когда зайчик света от карманного зеркальца скользнул по ним. Секунду он и Алексей Илюхин смотрели друг на друга в серебряном отражении. А потом вскочили сразу оба: один отбросил стол, другой, наоборот, побежал по столам.

Второму бородачу понадобилось лишь мгновение, чтобы сориентироваться в ситуации. Он припал на колени рядом со своим мольбертом, расстегивая деревянную бусину застежки, и через секунду уже встал в «коленную» стойку для стрельбы, имея в руках арбалет той конструкции, которой Фагорий нечаянно вооружил братство Деяниры. Но Илюхин, ступая в чьи-то салаты, разбивая вдребезги глиняные кувшины и оскальзываясь в похлебках, уже прыгнул с последнего столика в дверь, не касаясь семи ведущих в кабачок ступеней. И вылетел на улицу прежде, чем стрела в полтора локтя длиной, запев, затрепетала в дверном косяке.

Лохматый подросток, одетый как посыльный из сената, бежал по тротуару, мимо которого пылило праздничное шествие. Покачивались на телегах колосящиеся снопы, крутилось декоративное рулеточное колесо с надписью «Сегодня вечером и всю ночь», а на последней телеге какой-то не дошедший до Везувия гладиатор, переодетый каменщиком, колошматил по голове декоративным молотом в форме водопроводной трубы жуткое чучело с надписью «Сальмонеллез». А посланец, шпион и единомышленник Анатолия Белаша бежал в противоположном направлении, громко при этом крича:

– Подстава! Провокация!

– Ура! – подхватывала его крик праздничная толпа. – Кесарь – это мы! Мы – это кесарь! Рим, Рим, Рим не-по-бе-дим! – Толпа смело вопила запретное в персонифицированных беседах слово «Рим», на то она и толпа. Так свора гопников, выпендриваясь друг перед другом, набрасывается на припаркованный «жигуль» и опрокидывает его колесами вверх.

* * *

Святослав Хромин тоскливо оглядел залу, облицованную зеленым камнем, название которого он не знал, и еще раз вытер ноги. Не такие уж и комья грязи налипли на его сандалии, просто ему очень не хотелось входить, тем более что из-за двери слышался плеск воды и разговор.

– Я не пойду на праздник, – тяжело, с одышкой переводя дыхание, говорил Лулла. – Прочитай, Внутринний, приветствие от моего имени. Ну, знаешь сам. Сегодня мы едины, как никогда, враги не смогут расколоть… Этот понос меня доконал…

Послышалось бульканье, диктатор, как и всегда при плохом самочувствии, плавал в серебряной ванне с горячей водой.

– Не волнуйся, Великий, – спокойно отвечал голос Внутринния. – Я сделаю все, что нужно. Отбрось сомнения, разработанный нами план действует как нельзя лучше. Сегодня Геварий просил меня передать тебе привет и запеченного в тесте бекаса по случаю праздника. Бекаса я выкинул от греха подальше, но в целом это добрый знак. Оппозиция медленно превращается в верных государству чиновников. А капля долбит камень…

– Долбит… – Лулла перевернулся на спину и подумал вслух: – Бекасика бы сейчас неплохо, если бы желудок так не резало, Ладно, иди и позови этого… Как его… Чего он там ноги вытирает, дыру протрет…

Внутринний отдернул штору и указал на скамеечку рядом с серебряной ванной:

– Войди, гражданин.

Доцент Хромин вошел, но сесть не решился.

– Вызывали? – спросил он, не зная, куда девать руки. Вид голого, плавающего в ванной правителя половины цивилизованного мира, конечно, смутил его.

– Я вроде тут один, – недовольно проворчал диктатор, брассом подплывая к золоченому поручню. – Хотя у вас там, должно быть, принято обращение во множественном лице.

– У нас? – робко улыбнулся доцент.

– У вас, у вас! – грубовато оборвал диктатор. – Вождь бунтовщиков Спартак, философ Семипедис, эта твоя девчонка в немыслимом наряде – все одна шайка. Да ты не бледней, ты на скамейку сядь, посиди. И не надо жаловаться на самочувствие. Мне самому с утра два раза желудок промывали.

Хромин покорно сел.

– Откуда знаю? – переспросил незаданный вопрос Лулла, болезненно морщась, как от изжоги. – А ниоткуда. Ты скажешь: интуиция, а я скажу: интуиция – та же логика. Много мелких наблюдений стоят одного непреложного факта. Да на морду твою посмотреть, сразу видно, никакой ты не римлянин и не варвар. Они мне говорят: с севера. А я вам говорю, что нет такого севера, где лучше нас сочиняют стихи и знают причины болезней, где развлечения такие, что петухи на рынках бледнеют, а девчонки одеваются так, что на Плюща смотреть не хочется. «Приемы неведомой борьбы, – передразнил он, – неизвестное доселе оружие». И все с севера!

– И кто же мы, по-вашему? – осторожно спросил Хромин-младший.

– По-твоему! По-твоему! – погрозил ему кулаком из ванны Лулла. – У меня, слава Геркулесу, пока еще нет раздвоения личности, я тут один. Если честно, то мне плевать, откуда вы. Скажешь, что сошли с Олимпа или вылезли из Аида, не удивлюсь, право слово, хотя, честно говоря, бог из тебя тот еще… Была у меня одна мыслишка. Птолемей-то дурак, а, как считаешь?

Растерянность, появившуюся на лице доцента, вполне можно было принять за раскаяние.

– Вы не боги! – уставил на него мокрый палец властитель Рима и вдруг охнул, схватился за левое подреберье, но продолжал мычать сквозь зубы: – Вы не боги, вы не Марс, не Юпитер и не Венера. Но может быть, вы с Марса, Юпитера и с Венеры, с этих шариков, ползающих по небу. А если прав досточтимый Фагорий, то… – Он опустил лицо в горячую воду и некоторое время держал его так, с открытыми, выпученными глазами. Потом, смахнув воду с лица ладонями, убрал с глаз прилипшие седые пряди и с трудом перевел дыхание. – Сегодня что-то хуже, чем вчера.

– Может, вам водички? – предложил доцент.

– Угу, – одышливо согласился диктатор, – там в золотом тазе вода холодная. Мне, честно говоря, все равно, – повторил он в промежутке между гулкими глотками, – хоть и не к добру свалились вы на нашу голову. Каждому своя ванна, а вы залезли в чужую. Но раз уж ты здесь, не в тюрьме, заметь, не на Везувии и не на прокладке акведуков, не ответишь ли на пару вопросов?

– Я… – Хромин облизал пересохшие губы, хотел отпить из драгоценного кубка и, только в последний момент сообразив, что этого делать не следует, пожал плечами. – Почему я?

– Я уже говорил с Семипедисом, – глаза диктатора на грубом простодушном лице смотрели прямо и проникали, казалось, в самые потаенные тайники души, в самый гипофиз, – являющимся, к слову сказать, твоим старшим братом. Я спросил его, что будет со мной и со всем этим несчастным Городом. Он порекомендовал обратиться к тебе.

– Я не прорицатель, – попытался загородиться ладонями Святослав Васильевич.

– Зато ты историк, – жестко сказал Лулла. – Зато ты доцент исторической кафедры Института водного транспорта Санкт-Петербурга, хоть я и ни слова не понимаю в этой проклятой абракадабре. И ты скажешь мне – слышишь, я клянусь Ураном и Сатурном, пожирателем детей – скажешь, что произойдет в этом Городе. Я чую заговор! Откуда? Геварий ест у меня из рук, оппозиция обезглавлена. Спартаку, как доносят мои шпионы, нужна вовсе не власть в Риме, а какая-то славянская Чудь – мне не жалко, мы объединим легионы и завоюем ее вместе. Философа, злоумышлявшего против меня последние двадцать лет, прирезали в этрусском капище, а перстень его на пальце твоего брата, только и помышляющего, как хлорировать воду в водопроводе. На улице праздник, учрежденный моим отцом, так почему же мне тревожно, почему мучают проклятые колики, что бывает всегда перед тем, как придется проводить массовые казни? Кто будет назван кесарем после меня?

Он тряс Славу Хромина за плечо, мало-помалу стаскивая его за собой в ванну. На губах диктатора стала выступать неприятная на вид пена, а глаза вытаращивались все больше. Изо рта воняло чесноком.

– Все… что… я… могу тебе сказать, – отрывисто, в такт рывкам мощной, несмотря на очевидно подступающее безумие, руки властителя отвечал Хромин по возможности спокойным академическим тоном, – что история, и даже ближайшее будущее непредсказуемы… Даже спустя века, имея на руках и документы, и книги, и твой портрет в мраморе, мы будем спорить: существовал ли ты, или диктатор Лулла – просто выдумка, подчистка на странице хроник, мистификация хитрых монахов… И мы не придем к единому мнению о том, кто сел на трон после тебя, вовсе нет… И мы не узнаем даже даты твоей смерти, их будет указано две или три разных…

– Я пока не собираюсь умирать! – хрипло возразил Лулла. Внимательно вгляделся в глаза доцента и произнес медленно: – Ты, наверное, хочешь сказать, что умирать не собирается никто, однако же такое случается? Тьфу ты, во рту – будто гвоздей наелся… Это к заговору, я знаю… Кто? Геварий? Семипедис? Ученый Фагорий?

– Это всегда кто-то, о ком не подумали. Вспомни, как начиналось твое правление. Где-то там, пока ты был в ванне, перебили друг друга две правящие элиты, и за тобой пришли. Ты был рядом.

– Внутринний? – лихорадочно зашептал, перебирая в памяти знакомые имена, Лулла. – Или эта хитрющая баба Пульхерия, переспавшая со всей оппозицией, кроме рабов и немощных? Или мой верный Плющ?

– Ты не угадаешь! – развел руками Хромин и заметил, что ладони у него все в песке, ибо, борясь с властелином, чтобы не сверзиться в бассейн, пришлось опереться о край ванны обеими руками. – Потому что нет никакого единого заговора, каждый плетет свой, и того, кто уже занес над тобой нож, скорее всего, долбанет предназначенная тебе же арбалетная стрела. Останется кто-то один. Может быть, ты. Может быть, я. Но скорее всего, тот, о ком не подумали дерущиеся. Третий.

– Tertium gaudens[33], – задумчиво сказал Лулла. Боль в желудке вроде бы отпустила, и он позволил себе усмехнуться: – Хорошее название для романа. А Город? Что будет с ним?

– Можешь не беспокоиться, – улыбнулся в ответ и Хромин. – Город бессмертен. Иногда кажется, что все уже, окончательные кранты наступили. Что после очередной битвы над руинами не взойдет ничего, кроме травы. Но это только кажется. Жизнь коротка, но Рим вечен.

– Ты бог? – осторожно спросил диктатор. Хромин скромно потупился.

– Не я это сказал, – тактично заметил он. – А руки тут помыть можно?

– В жемчужной ванне, – кивнул куда-то вбок диктатор.

Хромин вымыл руки, потом ополоснул лицо, потом подставил ладонь под серебристый ручеек, вытекающий из мраморной раковины с настоящими жемчужинами, и утолил жажду. Каждая собака в петербургском Институте водного транспорта знала, что больше всего на свете доцент Хромин боится именно лекций на общие темы. Мигом возвращалось вылеченное в детстве заикание и изжитое было косноязычие, стоило лишь подняться на выкрашенную масляной краской кафедру и поглядеть в глаза аудитории.

«Ну– с, -начинал он и слышал смешки со всех рядов. – Мнэ-э, приступим… – А у прохода уже какой-то молодой очкастый студент складывает самолетик, который минутой позже полетит в доску над головой доцента и который надо будет не заметить. – Исторический период характеризуется…» И вот, маяча на кафедре, сбегая с нее к столу и вновь взбегая, когда студентки в передних рядах, насмешливо поглядывая, начинают поигрывать ногами а-ля Шерон Стоун, несчастный преподаватель излагал исторические причины того или иного трагического поворота в истории, независимо от исторического периода вскоре сползая на происки иноверцев, инородцев, иностранцев и иноходцев. Выразительно при этом поглядывая на очкарика, готовящего уже четвертый самолетик.

Удовольствие от такой преподавательской работы не поддается описанию и сравнимо с ощущениями импотента, мучительно ждущего, когда откроют метро и свалит с его дивана неизвестно зачем там оказавшаяся ночная бабочка, к утру смахивающая на ночную бабушку.

Думал ли доцент, что когда-нибудь будет читать лекцию не о древнеримском диктаторе, а древнеримскому диктатору? Предполагал ли он, какие доходчивые и вместе с тем всеобъемлющие сравнения придут в голову, без единой, причем, ссылки на масонский заговор? Допускал ли хоть на минуту, что не склонит головы именно тогда, когда урок запросто может завершиться ее потерей, и голос не дрогнет именно тогда, когда рука безумия уже почти затянет его в глубины диалектического небытия?

«Если когда-нибудь мне суждено вернуться с чужбины на отчизну, – твердо подумал доцент, – то первое, куда я побегу, это в лекционный зал. Пусть там даже никого не будет. Пусть меня туда даже не пустят. Все равно побегу».

Прилив бодрости, граничащей со смелостью, вливался в Вячеслава Васильевича с каждым новым глотком. Он поглядел на свое отражение в жемчужной воде, пригладил бороду и пожалел, что так поспешно отказался от звания бога, сейчас ему это придало бы дополнительной уверенности в себе. Вот еще немного, только перестанут дрожать колени, и он вернется к серебряной ванне и голосом вежливым, но настойчивым предложит некоторые исторически обусловленные решения.

Во– первых, выпустить лейтенанта Федеральной службы безопасности из тюрьмы и поручить ему арест Анатолия Белаша. Во-вторых, и главных, вернуть казино «Олимпус» его первоначальный вид. А в первую очередь убрать оттуда эту зеленую мартышку, вернее, вашего уважаемого протеже, который уже второй день грозится набить морду Айшат и пытается лапать самого доцента. И, кстати, пора ему уже бежать, скоро закончится шествие, народ валом попрет в «Олимпус», а Айшатка там одна.

Хромин твердым и уверенным шагом вернулся к серебряной ванне и бодро сказал:

– У истории свои планы и законы, богоподобный, а у нас свои. Выход единственный, делай, что должен, и будь, что будет, как сказал неизвестный тебе мудрец древности по имени Дукалис. Поэтому давай договоримся так…

Ни договориться, ни даже договорить ему не удалось. Диктатор смотрел на него по-прежнему прямо и исподлобья, но чем-то этот взгляд показался нехорош, возможно, за счет преломления света водой, под которой полностью уже скрылось тело богоподобного Луллы. Раскинув руки в виде креста и запрокинув голову, диктатор продолжал медленно, миллиметр за миллиметром, погружаться на дно серебряной ванны с горячей водой. Несколько крошечных пузырьков вынырнули из его приоткрытого рта, воздуха в легких, очевидно, уже не было, они заполнились водой сразу после того, как властитель Рима умер и, отпустив золоченые поручни, опрокинулся затылком в воду, как заправский аквалангист.

Губы у Хромина-младшего мгновенно снова пересохли. Он огляделся и прислушался. В рабочем кабинете великого Луллы было тихо, только тикал какой-то прибор, забытый Фагорием возле философской ванны. Снаружи, издали, еле слышно, как телевизор за стеной у соседей, доносился рев ликующей толпы, скандирующей патриотические лозунги, декларирующие любовь к только что почившему кесарю. И никого кругом во всей огромной зале и за многочисленными занавесками. Только человек и труп.

– Мама! – прошептал доцент Института водного транспорта, разом утратив с таким трудом приобретенные смелость и кураж. Немного сориентировался в ситуации и позвал во второй раз: – Дима!

* * *

Дмитрий Васильевич Хромин с трудом отпросился с торжественного митинга, где Внутринний Делл должен был зачитать обращение к гражданам Рима богоподобного Луллы. Больше всех возмущался Геварий:

– Куда ты пойдешь, объясни, пожалуйста, когда у меня верных людей наперечет?

– Не поднимем же мы восстание прямо сейчас, – резонно возражал Деметриус Семипедис, поглядывая на солнечные часы под фонтаном посреди площади.

– Какое, к Эребу, восстание!? – озираясь, зашипел Геварий. – Не про восстание речь. У нас колонна виноградарей потерялась, у нас на две подводы хлеба для бесплатного угощения меньше, чем надо. У нас чучело Сальмонеллеза упало вместе с повозкой на статую Кибелы! Твое, кстати, чучело! Меня эти жрецы-кастраты растерзают! А ты куда собрался?

– В казино, блин! – огрызнулся санинспектор. – Ты понимаешь, что сейчас Делл заявит о праздничном пуске водопровода, а у меня в Сучьем болоте давление на холмах падает? Гидростатика хороша в теории, а на практике надо следить, чтобы стыки были промазаны. Так что иду я сейчас прямиком в казино!

– Ладно, не кипятись, – буркнул пожилой бунтарь. – Просто жара, нервы… И Нистия опять дома не ночевала. Ума не приложу, где она может шляться…

– Не у меня! – с редкой для него искренностью сказал Хромин. Он был искренне рад, что Геварий не задал этого вопроса вчера.

У ступеней, ведущих в бывшее обиталище весталок, пока никого не было, только хлопал на горячем ветру плакат «В течение праздничной ночи скидка на напитки для играющих на сумму более шестисот сестерциев». Хромин отворил тяжелую дверь и вошел в холл.

Искусственный мальчик с указкой терпеливо полз вверх по циферблату, чтобы ровно в полдень снова съехать вниз и вновь начать свое сизифово восхождение, отмечая часы, дни, годы и века. Вода текла, акведук работал. Хромин поднялся по мраморной лестнице и постучал в дверь игрового зала. Постучал снова, но его, судя по всему, не слышали. Внутри происходил скандал.

– А я тебе говорю – скажешь! – разорялся тонкий зеленоватый голос. – «Не велел говорить», скажите, пожалуйста, какой трибун республики выискался! Я должен знать, куда деваются мои сотрудники в рабочее время с рабочих мест! На кассе-то никого? Никого! Вот сейчас я возьму оттуда, сколько надо, и все, и не будет у твоего дядюшки никакого жалованья. Вот, честно, сейчас так и сделаю! Ну! Что за нужда такая срочная?

– Его вызвали! – твердо сказала Айшат.

– Это я уже слышал! А куда! Кто? Кто вообще имеет право вызывать куда-то сотрудника учреждения, находящегося под патронажем Великого Луллы?

– Ну, Великий Лулла, например, – улыбнулась Айшат.

Возникла пауза, можно было подумать даже, что директор игорного дома успокоился. Но он перешел на визг.

– Ты врешь, девка! – заорал он так, что стекла бы задрожали в окнах, будь они там. – Нужен больно Великому Лулле твой бородатый… Твой усатый… Твой линялый… – Нешуточная обида в голосе Плюща отдавала такой ревностью, что Дмитрий поспешил войти без приглашения, и вовремя: одной рукой ухватив девушку за ухо, пальцами другой Плющ тянулся к ее зажмуренным глазам.

– Прекратить, – негромко велел Хромин. – Отпусти девушку, ублюдок гнойный!

Айшат высвободилась из ослабевших пальцев начальника и тут же, потирая ухо, направилась к посетителю, щурясь, против дневного света.

– Vale! Ты у нас первый сегодня, гражданин… – весело сказала она. – На кассе никого пока нет, но это ничего, я сама тебе дам… – тут она запнулась, но только для того, чтобы обрадоваться еще больше: – Димка!

Плющ с трудом разжал тонкие пальцы, сжатые в изящные кулаки:

– Не знаю, что тебя может здесь интересовать, Деметриус, – напряженно выговорил он. – Подметено чисто, водопровод работает, крыс нет…

– По-моему, одна все-таки есть, – мрачно возразил Хромин.

– Ну-ну, – пожал плечами Плющ. – Я, конечно, могу и уйти… Но только знаешь, я всегда возвращаюсь в самый неподходящий момент. Спроси у своего дружка, который работал тут до меня.

Повернулся на высоких каблуках сандалий и вышел.

– Не обращай ты на него внимания, – махнула рукой Айшат. Ухо у нее было малиновое и оттопыривалось, но сама она не выглядела обиженной, скорее наоборот, напоминала зайца, весело вслушивающегося в весну. – У него, знаешь, проблемы с позвоночником.

– Больно? – спросил Хромин, протягивая руку.

– Да нет, пустяки… Ой… Ну ты что? Мне сейчас работать…

– Нам всем сейчас работать… – прошептал будущий сенатор, а вернее, просто сенатор, ведь акведук проложен успешно, а если будущее рассчитано со стопроцентной вероятностью, то, согласно Платону и Виноградову, нет смысла различать настоящее и будущее. Он прижал девушку к себе, она обхватила его руками.

– Ну, чего ты так долго-то не приходил? – с веселой укоризной спросила Айшат.

– Понимаешь, – объяснял Хромин, усадив ее на игровой стол и потихоньку расстегивая блузку. – То одно, то другое. Акведуки эти долбаные. Потом, на Андрюху много времени уходит. Пока ничего не обещали, но камера у него отдельная, и Внутринний посулил разобраться побыстрее.

– Может, я… – предложила Айшат, не зная, что следует предпринимать для освобождения политзаключенных в Древнем Риме. – Может, подписать что-нибудь или засвидетельствовать?

– Да нет вроде, – озабоченно нахмурился Хромин. – Хотя черт его знает. Внутринний говорит, в доносе написано, что заговорщики прятали оружие и документы. Как думаешь, что имеется в виду…

– Да ничего он не прятал. – Чтобы лучше вспомнить, Айшат прикрыла глаза, а когда открыла, даже вскрикнула: – Ты с ума сошел вообще, да? Сейчас там речь дочитают, сюда побегут, а я в каком виде перед патрициями?

– А что это у тебя? – спросил Хромин неожиданно заинтересованным голосом. Он глядел на черный шелковый шнурок, скрывающийся под комбинацией девушки. – Что там, на шнурочке-то?

Айшат зарделась и потупилась:

– Это кулон… Как бы брошка… древнее произведение искусства, тут в подвале лежало.

– Ого, – сказал Дмитрий Васильевич, кладя ладонь ей на грудь и прослеживая путь шнурка. – Да это не кулон, а целый ключ от церковных врат.

– Зато необычно, – пожала плечами Айшат.

Среди странностей женской психологии следует отметить, что женщину всегда задевает, если самая прекрасная и оригинальная вещица, навешенная ею на себя, чересчур отвлекает чей-нибудь взгляд от красоты самой обладательницы. А Хромин буквально не отрываясь смотрел на плоский металлический предмет с прорезью, куда был продет шелковый шнурок. В жизни он не видел в менее подобающем месте обойму от пистолета Макарова.

– Пружинка, – прошептал Хромин, – пружинка.

– Что? – Айшат попыталась притянуть к себе его желтоволосую голову, но супруг отступил на шаг и поглядел так, словно снова очнулся на пыльной римской дороге и напрочь не понимает, кто эта полуголая девушка, норовящая его поцеловать.

– А куда, – осторожно, словно корнет Оболенский в присутствии поручика Ржевского, спросил он, – куда ты засунула ту пружинку, которую Плющ, помнишь, выудил из клепсидры внизу?

– Обратно кинула, – рассмеялась девушка, – часы идут, а что там внутри, его не касается. Может, так надо. Там еще разные железяки…

– Железяки! – воскликнул Хромин патетически. – Слушай, а пойдем-ка поглядим на эти железяки, Айшатка. Да ничего, не одевайся, мы мигом…

* * *

Как выяснилось, последние полтора часа они лезли на подземный утес, не утес даже, а целый пласт горной породы, вставший косо и образовавший пещеру, к которой примыкали и перед которой бледнели катакомбы, получившиеся из старых каменоломен. Андрей невольно подумал, что в такую пустоту может запросто рухнуть целый квартал Города, и в будущем римским строителям наверняка нелегко придется с постройкой многоэтажек и метро. Шутки стихли примерно на первой трети пути, весталки уже не мечтали вслух о сладости мести всему наземному миру вообще и его мужской половине в частности. Они лезли.

И хотя их бицепсы и квадрицепсы поражали силой и гибкостью, очень скоро то одна, то другая начинала тихо сопеть, как потерявшаяся в лесу девочка, размышляющая, реветь ли, если все равно никто не услышит. Не имеющие специальной спелеологической подготовки девочки стали уставать, а потом еще блондинка поглядела вниз и сказала: «Ой».

– Вниз не глядеть! – заорала тренерша и для убедительности рванула веревку, обмотанную вокруг шеи Андрея наподобие поводка.

– Вот ты мне позвоночник сломаешь, – без тени вежливости пообещал Андрей, – вот я вниз полечу вместе с тобой и со всем этим стадом, которое за нами лезет.

Примерно на половине дороги цепляющаяся за край какого-то карниза тренерша, стараясь не глядеть на Андрея, вытащила свободной рукой нож и перерезала сначала поводок, а потом и путы, оплетающие ему руки. Теперь он мог ползти по едва заметной тропинке сам, а вернее, с тем грузом, который навьючили ему на плечи. Вниз, если честно, смотреть не хотелось уже никому.

– Excelsior![34] – кричала где-то наверху Пульхерия. – Захватим город, три дня гуляем, вся косметика и мужики – ваши!

Рыжая весталка невесело усмехнулась Андрею и тут же, утратив бдительность, заскользила ногами вперед по кварцевому булыжнику с добрый грузовик величиной. Когда она проезжала мимо, Теменев вытянул руку и поймал ее за кожаный ремень.

– А-а-ст-а-а-рожнее! – попросила рыжая девушка, цепляясь за неровности почвы ногтями.

– Некуда! – рявкнул Андрей, чувствуя, что сам начинает скользить. Пошарив у того, что осталось отворота, нашел какие-то гужи, приторочившие его к рюкзаку, и оперативно развязал узел.

Рюкзак помедлил секунду, отделился от спины и ухнул вниз. Секунд десять Андрей прижимался к скале и с замиранием сердца ждал, не окажется ли, что был еще один ремешок, подлиннее, и набравшая скорость кладь сдернет его с этого насеста. Потом внизу грохнул взрыв. Весталки, растянувшиеся на узкой тропе, кто завизжал, кто ахнул, кто застонал.

– Все в порядке! – прокричал Андрей с ожесточением, и подземное эхо многократно повторило его слова. – Без паники! Просто этот козел-мужик уронил ваш рюкзак с селитрой и бертолетовой солью! Что возьмешь с убогого?

Дальше передвигались молча, время от времени то одна, то другая весталка протягивала руку, и Андрей затаскивал их на очередной уступ.

Наконец выбрались на наклонный, словно стол без ножки, каменный параллелепипед, который вдавался в глухую стену. Должно быть, когда-то здесь располагался целый подземный дворец, но в один сейсмически неблагополучный день рядом ухнули в недра мегатонны горной породы, прихватив с собой и половину зала для приемов. Оставшийся от зала пол съехал набок единым куском и повис над пропастью.

– Отсюда прямой путь на поверхность, – бодро сказала Пульхерия, разглядывая обрывок полуистлевшего пергамента. – Здесь крестик и написано «дверь».

Те, кто не лежали пластом, поглядели вокруг.

– Здесь не одна дверь, – заметил Андрей, пытаясь пересчитать все дверцы, калитки, решетки и изъеденные дубовым червем створки. – Как говаривал один эстонец: «Не имей сто рублей, а имей сто дверей».

– Если бы кто-то не уронил селитру, – заметила Феминистия, подергав несколько дверных ручек, и все с одинаковым успехом, – взорвать двери было бы проще простого.

Если бы у кого-то была нормальная карта, – возразил Андрей, – не пришлось бы взрывать все двери подряд. Это же явный подземный коллектор. Сюда идут коридоры со всего Города. Мы что же, все сто будем проверять?

– А если свечку? – робко спросила рыжая весталка, но блондинка потянула ее за ремень – молчи, мол, когда взрослые ругаются.

Пульхерия со все большим раздражением шагала от одной замшелой калитки к другой, отрывала ручки вместе с болтами и пинала покрытый плесенью металл сандалиями.

– Потому что кто-то очень любит запирать замки! – заводилась она с каждой новой дверью все больше и больше. – Потому что в мире, где правят насилие и похоть, все принято запирать на ключ!

– Нет, это потому, – объяснил Андрей, массируя шею, изрядно натертую поводком, – что запирай, не запирай, обязательно приходит добрая душа, которая собирается подарить миру любовь и чистоту, и приходит она с бертолетовой солью!

– А если свечку? – повторила рыжая погромче, глядя, что тренерша уже потянулась за кетменем, дабы ударить наглеца, осмелившегося перечить самой Феминистии.

На бедную девушку накинулись сразу все трое:

– Что – свечку? Какую еще свечку? Ты вообще думаешь, когда говоришь?

– Если свечку к двери. И если там есть куда… Тогда сквозняк… И видно будет…

Наступила пауза.

– Ну, как тебе женская логика? – торжествующе спросила Феминистия Андрея.

Тот молча высыпал из карманов десятка три неказистых, но вполне годных для освещения свечей, красных и желтых, которыми в достатке запаслись в подземелье.

– И так будет всегда? – с мрачной усмешкой пробормотал он, расставляя их перед дверцами и створками. Хватило как раз на все. – Давайте сюда лом, – потребовал Андрей, поглядев, как трепещет огненный язычок у перекошенной ржавой решетки.

* * *

Да, такого праздника Рим еще не видел. Все улицы запружены народом, площади подобны водоворотам, засасывающим к центру, где на возвышении спокойно стоит какой-нибудь легат и плавными жестами рук в перчатках развлекает толпу. Все ворота Города открыты, но никакой угрозы в этом не чувствуется: довольно взглянуть на многолюдную, горластую, доброжелательно улыбающуюся людскую массу, как становится ясно, что никакой супостат извне не только не причинит этим людям вреда, он просто не сможет сделать тут ни шагу, а его самого и не заметят, разве что похлопают по плечу, угостят пивом и вином, и вот нет врага, а есть гость Города.

Снопы, бывшие на повозках процессии, пошли по рукам, их передают друг другу над головами, крестьяне кивают друг другу, хотя не всегда понимают наречие чужой провинции, козы блеют, когда их подкидывают высоко в воздух, чтобы похвалиться густотой шерсти, упитанностью, размером вымени. А над улицей, перекинутая с крыши храма на фронтон библиотеки, колышется полоса парусины с надписью киноварью по белому: PRO CAESAR, PRO LIBERTATE, PRO PATRIA CERTAMUS![35]

Саня стоял, прислонясь спиной к какому-то монументу. Пока что с трибуны выступал Феодор, точнее сказать, он милостиво улыбался и поощряюще кивал, внимательно наблюдая, как несколько дюжих легионеров вспарывали мечами туго набитые мешки с мелкой разменной монетой и, зачерпывая ладонями, как воду, разбрасывали над головами близстоящих, стараясь не обидеть и оцепление. Народ рукоплескал щедрости нелюбимого богатея, хотя кое-кто и посвистывал, и кричал из задних рядов, что серебра маловато. Но Феодор не обижался и особенно крепко пожимал сам себе руку над головой, обращаясь к тем, кто стоял в отдалении.

Но вот все расступились, кто-то – почувствовав плечом древко копья, кто-то бессознательно, по привычке. В образовавшийся проход вступил невозмутимый Внутринний, держа высоко над головой запечатанный с обеих сторон свиток с посланием Луллы. Справа и слева от Делла шествовали личные телохранители, единственные, наверное, люди на площади, лишенные праздничных улыбок. Толпа качнулась к ним, от них и выдохнула единой грудью:

– ЛУ!

«Хоть бы скорее все это закончилось», – подумал вдруг Саня. Больше всего эти кривые улицы, забитые пьяными колхозниками, напоминали ему даже не демонстрацию на Седьмое ноября, а долгий и мучительный путь футбольного болельщика, петляющий между металлическими переносными заборами и кордонами биороботов в бронежилетах, когда уже видишь стадион и твоя трибуна уже практически над головой, но тут все шарахаются в сторону, потому что милицейские канарейки, отчаянно сигналя, врезаются где-то там в толпу, давая проезд для автобуса с враждебной командой «Локомотив». Ну а площадь для чистой публики, судя по всему самая большая и красивая в городе, по размеру точно соответствовала пятачку у ворот стадиона, тому самому, где происходят самые знаменитые побоища фанатов и, бывает, переворачивают автомобили.

Саня на секунду даже представил себе, как все эти патриции с плебеями валят с постамента триумфальную колонну и таранят ею закрытые сейчас двери библиотеки, и ему стало нехорошо. Он зажмурился и сказал себе: здесь античность, здесь люди культурные и этого не бывает.

– К вам обращается кесарь! – прокричал Внутринний. С учетом его всегдашнего спокойствия это был крик, на самом же деле говорил он не так громко, но, как и всегда, на площади воцарилась тишина. – Кесарь поздравляет вас с праздником Плодородия. Пока нивы наши наливаются, а стада тучны…

Он говорил про врагов, которым нас не сломить, про нравственность, про неусыпное око Великого Луллы и про санитарное благополучие. Весть о пуске водопровода вызвала взрыв восторга, тем более, подчеркнул Внутринний, что благодаря неусыпному контролю власти за науками и искусством теперь не надо будет строить эти треклятые арки. «Ура!» заорали все, даже каменотесы Цертелия. Задудели жестяные дудки, два раза, потом три, четыре и снова два. Саня вскинул голову и прислушался.

– Мы не знаем, что будет с каждым из нас завтра, – зачитывал свиток далее советник по безопасности, и казалось, что слышится глуховатый голос самого Луллы. – Но твердо верим, что наш Город, наш родной Город, имени которого не называю только затем, чтобы не навлечь гнев богов…

– Ри… – выдохнула толпа.

– Пребудет во веки веков и никогда не будет повержен…

– Рим – город мой! – закричал зычный голос в толпе. – Римушка родной!

И снова грянули жестяные дудки, и толпа подхватила. В криках не было угрозы, скорее наоборот – восторг, какая-то глуповатая нежность, с которой говорятся очевидные вещи. Но советник по безопасности осекся на полуслове. Он уже однажды слышал эти ритмические речевки. Это было в Колизее в тот день, когда восстали рабы.

– Мы любим Рим! – скандировали собравшиеся на площади. – Мы навеки с ним!

Внутринний вдруг пожалел, что оставил руководство общественной безопасностью на помощников. Пожалуй, это безответственно, все-таки столько народу. Надо быстро покончить с казенными словесами и идти туда, где он нужен своему Городу. Делл быстро пробежал глазами оставшиеся строчки свитка, не обнаружил там ничего принципиально важного и скороговоркой дочитал:

– Поэтому веселитесь, пойте на улицах и площадях, как год и сто лет назад, и да пребудет праздник с вами всегда. Государственный игорный дом «Олимпус» по случаю праздника открыт круглосуточно… С каждым из вас душою, великий император и кесарь, подобный богам и овеянный славой…

– Танцы – музыка – вино!

– И – до ночи в казино! – рявкнула толпа, светясь тысячами улыбок как одной. – Раз-два-три – Римушка, дави!

Кого именно предлагалось давить великому Городу, или, если верить уменьшительному суффиксу, – великонькому городку, в речевке не уточнялось. Патриции и плебеи качнулись еще раз, да так, что, казалось, площадь затрещала по швам, как гроб, где заворочался граф Дракула. Словно фотографическая вспышка сверкнула в глазах Внутринния Делла, когда в толпе мелькнуло на короткий миг одно, другое лицо из тех, которые до сих пор родовитые и богатые римляне видели только на арене, когда рукоплескали победителям и тыкали вниз пальцами – «отстой», – требуя гибели побежденных гладиаторов.

Спартак вовсе не собирался брать Город штурмом в прямом смысле этого слова, бросая штурмовые крючья на стены, откуда льют кипяток. Не хотел он и уличных боев, когда из-за баррикады поперек улицы летят копья и дротики, уменьшая атакующий отряд вдвое еще даже до прямого контакта клинков. Гладиаторы влились в праздничную толпу не затем, чтобы потихоньку резать горожан, которых все равно числом не одолеть. И сейчас эта масса, мятежники и поработители, палачи и жертвы, в едином порыве дудела в жестяные трубки, чтобы через час от полноты чувств поджечь Город.

Внутринний бросился с трибуны в толпу, будто пловец в бурное море, сложив руки над головой. Телохранители метнулись следом, и какое-то время Саня с Феодором наблюдали, как три человека в блестящих латах расталкивают празднично одетых горожан со своего пути, отшвыривают тех, кто лезет с объятьями, и замахиваются мечами на братающихся. Но вот один телохранитель скрылся в толпе, и она сомкнулась над ним, вот другого подняли десяток рук, покрутили медленно над головами, не спеша переломили и втянули в чрево толпы.

Советник по безопасности все бежал, прокладывая путь ножнами, продолжал бежать, даже почувствовав, что ступает по воздуху, летит, потом парит, как кленовый лист над вытянутыми руками, которые без всякого труда, легким движением пальцев придают направление его телу, словно брошенной без руля и весел лодчонке. Вот его, как триумфатора, несут по узкой улице, вот его кидают от края до края широкого проспекта. Вот ему даже начали петь славу:

– Если враг поседел, виноват Внутринний Делл! Если вор похудел, это сделал Славный Делл! Раз-два-три, Внутринния лови!

И с нарастающей скоростью он пролетает под объявлением о скидках в казино «Олимпус», вопреки законам природы мчится вверх по лестнице, его передают те, кто медленно, шаг за шагом, запрудив вестибюль и опрокинув клепсидру, пытаются войти в игровой зал. Вошли – а здесь не продохнуть, все три рулетки крутятся одновременно и беспрерывно, их вращают, просто забавы ради, десятки рук. Вот на одну из них и падает почти бесчувственное тело силового министра покойного диктатора Луллы, и некоторое время вращается к вящему восторгу всех присутствующих. Но потом толпа расступается, как расступилась она полчаса назад перед самим Внутриннием, и рослый варвар с наголо бритой головой и круглой бородой, в белоснежной домотканой рубахе щерится в зловеще приветливой усмешке.

В одной руке у варвара фляга с изображением лося, в другой – короткий, но тяжелый меч. Запрокинув голову и двигая кадыком, он выливает коньяк в свое горло и, высоко занеся над головой меч, пригвождает советника по безопасности к барабану рулетки, разом застопорив его:

– Горе побежденным!

Глава 13

SUMMA SUMMARUM[36]

Город горел. Праздник вышел из-под контроля практически по всему периметру, а легионеры исчезли даже раньше, возможно потому, что многие рассчитывали попасть в казино под видом блюстителей порядка. Рыночные торговцы в погромах, как правило, не участвовали, разве что, когда из горящей виллы выбегал толстяк повар или доходяга управляющий, развлекались, кидая в него недожеванным латуком и посылая искать пятый угол. Зато спровоцированные белашовцами крестьяне старались вовсю. Пожилых матрон они вывешивали на балюстрадах вторых этажей, как белье для просушки, а с молодыми и вовсе не церемонились. Какие-то люди отбивались на задних дворах – псари, доезжачие и конюхи, не пошедшие на праздник. В них кидали бутыли с оливковым маслом и сразу вослед – факелы.

Мало кто из почтенных римлян уловил момент, когда кончилось веселье. Вот Цертелий только что плясал вокруг изваянной на сэкономленные от акведука деньги и материалы колонны имени дальновидности Луллы. Поверхность ее украшали глубокомысленные изречения, а высота соответствовала масштабности замысла. Кругом водили хоровод друзья архитектора, головы их украшали венки из хмеля, а в руках раскачивались гипсовые статуэтки – эскизы и наброски к циклопическим сооружениям, которыми гений от архитектуры намерен заполонить империю.

Еще мгновение, и все это полетело на землю, а сам Цертелий заползал на четвереньках, пытаясь найти отломанную руку Венеры или хотя бы рог единорога, изваянного из сиреневого мрамора. Но рог ему не отдали, какие-то сволочи начали перебрасываться рогом над головой ваятеля, затеяв игру в Canis familiaris [37]. Потом раздался крик:

– Да чего вы с ним валандаетесь? – и кусок сиреневого мрамора опустился на затылок крупного деятеля античной архитектуры, и тот упал навзничь, успев, однако, заметить, как человек двадцать вполне приличных молодых людей, кряхтя от натуги, опрокидывают триумфальную колонну как раз с таким расчетом, чтобы под ней оказался автор.

Эмигрант, военнопленный, репатриант и Юпитер его знает, кто еще, ученый-энциклопедист Фагорий не пошел на праздник, увлеченный работой. Его захватила идея, высказанная накануне Луллой. Сама по себе она отдавала манией преследования – с какой еще стати следовало считать владельца игорного дома, тамошнего же кассира, видного общественного деятеля и взбунтовавшегося гладиатора пришельцами из других миров? Однако сопутствующая идея множественности обитаемых планет пришлась Фагорию настолько по вкусу, что он решил тут же до обеда разобраться в вопросе досконально и исчерпывающе, путем строгих умозрительных заключений выяснив, есть ли жизнь на Марсе.

До обеда выяснить ничего окончательного не удалось. Поэтому философ заперся в своей комнате и, глухой к предложениям покушать и поспать, погрузился в размышления до следующего утра, то есть утра праздника. Лулла уже начинал последнее в своей жизни купание, когда Фагорий вышел в небольшой, усыпанный песком дворик. Глаза у него были красные, невыспавшиеся, и на мир ученый смотрел не очень-то адекватно. Он начертил ногой на песке несколько концентрических окружностей и, уставясь на них, просидел до того самого момента, когда несколько дюжих молодцов без малейших признаков выправки, но увешанные фрагментами легионерской формы перелезли через стену в сад.

– Смотри, он рисует, – сказал главный бузотер, с горизонтальными усами и бородкой, темнолицый и жилистый. – Дяденька на песочке рисует. Дяденька в детстве не нарисовался. Тебе сколько лет, дяденька, можно спросить?

Они повалили философа на землю и, продолжая допытываться, сколько ему лет и не пора ли вырасти и делом заняться, стали кормить Фагория песком, тем самым, на котором были нарисованы доказательства возможности разумной жизни за многие миллиарды локтей от Земли.

Поэт Юлий встретил это утро со стилосом в зубах. После провала на Форуме и триумфа в казино лишенный на некоторое время материальных затруднений, он загорелся идеей создания убийственной сатиры, которая не только придаст ему вес и положение в богемной тусовке, но может и прославить в потомстве. И вот, как назло, ни одной рифмы, ни одной литоты, ни даже элементарной сатирической метафоры в голову не лезло. Первая строчка придумалась сразу, она была хороша, она обещала головокружительный водоворот остроумия:

– Не гуси Рим спасают…

Но к ней следовало как-то подверстать содержание стиха, да и не на одну страницу. А Юлий понятия не имел, кого, собственно, собирается высмеять и пригвоздить к позорному столбу. Что значит «не гуси…»? Значит, кто-то все же спасает, не без героя в своем отечестве, так, что ли? Так какая же это сатира? Панегирик, да и только. Может быть, подойти с другой стороны, начать с гусей? Гусь – птица комическая, шипит, щиплется, умом не отличается. Может быть, в том и смысл, что хороши, мол, те гуси, кто воображают, что без них жизнь в Риме остановится. Справимся и без вас, не надо нас спасать! Нет, очень уж мудреное построение выходит. Тут и одна простая рифма в голову не лезет, а ведь, как пить дать, без сложной-переносной не обойдется.

Внезапно Юлий обнаружил, что он в комнате не один. Он обратил на это внимание, поскольку восковую дощечку с гениальной фразой грубо вырвали у него из рук. В комнату, как выяснилось, пока он грезил над рифмами, набилась целая толпа жителей улицы Кривоногой козы, предводительствовал которыми парень с копытом на ременной пряжке.

– Вот от таких, как он, – предводитель ткнул в сторону Юлия занозистой дубинкой, выломанной из ближайшего штакетника, – все зло и есть. Да не прогневается на меня Феб Кифаред, я сам люблю на досуге книжки почитать. Но вот эти стишочки… На Форуме не продохнуть, рабы по улицам ходят, наших девчонок лапают, а этот – стишочки! Работать иди! – заорал он на купидоновидного юношу, у которого все кудряшки разом встали дыбом.

Поэт понял, что поэтическая критика вышла на какой-то новый, доселе неведомый уровень.

– Не гуси Рим спасают! – иронически прочел и без того начитанный боец самообороны. – Похоже, этот тип замахивается на нашу историческую память. И я начинаю понимать, почему такие, как он, выигрывают в казино, где заправляют иностранные гомики… Дайте мне факел и ищите! Он выиграл один к тридцати шести, я видел это сам!

Юлий остекленело покосился на свой бедный стол, где небрежно брошенным валялся кожаный кошель, неплотно завязанный и пустой. После раздачи всех долгов поэт накупил себе еды, чтобы писать сатиру без помех. И точно, погромщики стали вытаскивать отовсюду бараньи ноги, кольца колбас и плитки импортного рахат-лукума, а начитанный парень с копытом, заполучив наконец-то факел, с садистской усмешкой поднес к нему восковую табличку.

Громкий вопль потряс убогую обитель поэта, вернее, это были два крика, слившиеся в один. С быстротой молнии Юлий бросился к тому, кто посягнул на бессмертную строку, и, повинуясь неведомому инстинкту, изо всей силы ткнул его в шею своим туповатым стилосом. Бывший охранник на рыбном рынке отчаянно вскрикнул. Через секунду у него с бульканьем потекло изо рта, и тут же, со скоростью тараканов при включении света на коммунальной кухне, бросились вон из комнаты жители улицы Кривоногой козы, унося с собой съестные припасы.

– Засада! – кричали они. – Предательство!

Юлий дождался, когда незваный гость уронит факел, отобрал у него восковую дощечку и сел к столу одновременно с тем, как убитый остротой поэтического пера злодей рухнул на пол прямо как бревно. Юлия мутило. Впервые в жизни он убил человека.

* * *

– Это мышьяк.

К тому моменту, когда Святослав Васильевич Хромин добежал до казино, там еще не было ревущей праздничной толпы. На полу в вестибюле около поваленной клепсидры сидели и изучали разбросанные по полу мокрые и замасленные железки Дима и Айшат, последняя почему-то в юбке и криво надетом лифчике. Но младшему из братьев было не до удивления и соблюдения приличий. Дважды на пути от виллы диктатора его вытошнило прямо на улице.

– Это от нервов, – сказал он. – Лулла умер. Плавал, плавал и утонул.

Его снова скрутило от рези в желудке. Дмитрий Васильевич вгляделся в бледное лицо брата и спросил:

– А ты у него ничего не ел часом?

– Только пил, – прохрипел Слава. – Воду из-под крана. Надо было сразу взять власть в свои руки. Только я не умею брать власть.

– Погоди ты с властью, – нетерпеливо поморщился санитарный врач городов Рима и Петербурга. – Вкус какой-нибудь есть? Привкус во рту?

Слава глотнул и, поморщившись, кивнул:

– Железный.

– Это мышьяк, – уверенно сказал Дмитрий Васильевич Хромин. – Лулла не утонул. Просто ему кто-то в ванну поставил новые трубы из прекрасной розовой глины. И я даже догадываюсь кто. Ты много пил?

– Глоточек, – жалобно простонал доцент, постигший тайны мировой истории.

– Жить будешь, – резюмировал Дмитрий. – Ты, случайно, не умеешь собирать пистолет Макарова? Вот и мы с Айшат не умеем.

– Там должна быть затворная рама, – оптимистично откликнулась Айшат. Она ползала по мозаичному полу, протирая части пистолета от толстого слоя машинного масла, и раскладывала их в разных сочетаниях, как будто решала головоломку «сложи из кусочков зайца». – И еще возвратная пружина, и стопор гашетки.

– Похоже, у твоего дяди был авиационный пулемет, – подумал вслух Дмитрий и поднял палец предостерегающе: – Тихо все! А чего они так орут на улице? Слав, хвоста за тобой не было?

Слава не отвечал. Боль в животе проходила, но жизнь казалась бренной и копеечной. Мышьяк… На исповеди он не был давно и вряд ли окажется в ближайшее время…

– Береженого бог бережет, – решительно кивнул старший брат. – Вставай давай! От глоточка мышьяка не помирают даже старые мужья эффектных молодух. А вот если сейчас тебя тут надумают линчевать за убийство богоподобного кесаря… надо, по крайней мере, сначала собрать пистолет. В подвале отсидишься. Тут подвал глубокий, есть где развернуться, в смысле – спрятаться. Собирай железяки, Айшат.

* * *

Когда Андрей увидел раздолбанную ломом каменную кладку в нише и вросшее в землю бронзовое кольцо, он остановился, а следом остановился в полумраке подземелья и весь женский батальон смерти.

– Мы идем в «Олимпус»? – спросил он прямо.

– А ты узнаешь места? – ответила вопросом Пульхерия. Глаза ее заблестели.

– Ты меня потому и взяла? Проводником? – проницательно допрашивал Андрей.

Пульхерия заложила руки за спину и прошлась перед строем весталок, радующихся краткой передышке.

– Мальчик испугался! – объявила Феминистия. – Мальчик решил, что, когда в его услугах отпадет надобность, мы его прирежем, чтобы он никому нас не выдал. Успокойся, милый! Когда мы туда выберемся, выдавать будет уже некому. Мы тебя просто свяжем.

– Тогда вяжите здесь! – решительно заявил Андрей. – Я с твоими птичками под мечи легионерские идти не нанимался. Вот кольцо как раз – вяжите!

Он с вызывающим видом уселся на сундук, сложив руки за спиной, и пошарил ими. В сундуке лежали плетки, кожаное нижнее белье и приапы. Обоймы к пистолету Макарова там не было.

– Ты и ты, – кивнула тренерша рыжей и блондинке, – возьмите-ка этого истерика под локотки, да сделайте ему внушение.

Девушки подошли к Андрею и, пока не видело начальство, неловко улыбнулись в смысле: «Прости, чувак, сейчас мы тебя снова бить будем». Но Теменев решил, что с него вполне достаточно экзекуции в подземном спортзале.

– Ой, смотрите, девушки, что тут есть! – распухшими губами воскликнул он, пытаясь подражать интонации продавца «дешевого таможенного конфиската» на раскладушке у метро «Удельная».

Девушки остановились, как вкопанные, и уставились на черные, узкие, с коваными заклепками ремешки, которые, как надеялся Андрей, будучи надеты, складываются на женском теле в осмысленную конструкцию, поскольку сейчас у него в руках они напоминали в лучшем случае упряжь для пони. Но весталки, очевидно, разбирались в этом лучше неотесанного лейтенанта ФСБ. Их глаза вспыхнули разом – голубым светом у блондинки и фиолетовым у рыженькой. То ли отсветы этих огоньков, то ли телепатическая связь, то ли природное любопытство заставило дружно повернуть головы и остальным безжалостным убивицам, толпившимся в темноватой теснине, и там тоже посветлело от разноцветных огоньков.

Только волевая и закаленная в боях тренерша, скрипнув зубами, овладела собой и покосилась на Пульхерию в ожидании указаний: не замочить ли гада? Но та смотрела в другую сторону. Туда, где по мрачным сводам прыгал свет факела и спускались по длинной лестнице в подвал трое: кассир казино «Олимпус» и философ Деметриус Семипедис в обнимку с полуголой дилершей того же казино.

– Кобель! – Прошептав это слово, красавица-матрона вонзила коготки себе в ладони, и стало понятно: исторический процесс и государственные перевороты в Вечном городе преспокойно могут подождать, пока она не разберется с некоторыми аспектами своей личной жизни.

* * *

Саня с трудом поспевал за Феодором. Не предполагал он, что этот пожилой грек может с такой скоростью перемещаться по Городу, охваченному общественными беспорядками. Феодор даже ухитрился, приветливо и дружелюбно улыбнувшись, проскочить между двумя ударами триумфальной колонной, которую раскачивали без малого тридцать человек, направляя ее в двери общественной библиотеки. Сане пришлось обежать кругом.

– Это ведь никакие не гладиаторы! – удивлялся он.

– Разумеется, – улыбнулся каким-то своим мыслям грек, поглаживая седую бороду и еще прибавляя шагу. – Это добропорядочные горожане, граждане свободного города Рима. Сегодня у них веселье, а завтра они посмотрят на деяния рук своих и искренне ужаснутся: неужели это мы сделали? Да нет, это гладиаторы с Везувия. И в исторических хрониках запишут именно так.

На одной из площадей полыхал какой-то храм. На ступенях его стоял измазанный смолой и облепленный клочьями пакли худой человек и, бия себя в грудь, кричал поверх голов пляшущей, как детвора у костра, толпы:

– Люди! Это сделал Я! В этом ужасном, не имеющем аналогов в истории злодеянии повинен Я! Запомните мое имя и расскажите обо мне детям вашим, а уж они потом – своим! Меня зовут…

В этот момент его полубезумный взгляд уперся в деловито пробирающегося через толпу Феодора, и в тот же миг поджигатель, испустив воинственный вопль, бросился к нему наперерез.

– А ты чего не радуешься? – кричал он исступленно. – Ты почему не танцуешь, рожа седая греческая? Ибо, клянусь Геркулесом, я узнал тебя! Ты тот базарный шулер, который подменяет одного черного петуха другим и разоряет честных римлян!

Саня тоже узнал это прыщавое лицо и испуганно задергал Феодора за рукав.

– А! – отмахнулся рукой тот. – Сирена воет, а Одиссей плывет. Не обращай внимания.

Саню это мало успокоило, и он с возрастающим беспокойством принялся наблюдать, как расталкивает веселую толпу узкими плечами бывший владелец родосского петуха. Уже оставалось только два шага между плечом Фагория и тянущимися, в черных маслянистых пятнах, пальцами, когда где-то недалеко пропела кифарная струна, с легким шелестом просвистела над головами длинная стрела и, пробив поджигателю левое ухо, вышла чуть ниже левого глаза.

– Меня зовут… – успела промямлить жертва, комкая в агонии пальцами воздух, и упала ничком.

Феодор даже не оглянулся, а когда Саня снова попытался что-то сказать, отрезал коротко:

– Мир не без добрых людей с арбалетами.

На ступенях дворца Луллы ерзали немногочисленные граждане Рима, недовольные тем, как протекает праздник. Их даже не били. Похожий теперь на обиженного Купидона Юлий подпрыгивал у запертых дверей и кричал:

– А я вам говорю, сограждане, кесарь просто не знает! Ему не доложили! Я требую беседы с повелителем Рима, я – потомственный патриций в шестом поколении! Мой дедушка воевал!

Внезапно наискось через улицу, ведущую к Форуму, быстрыми шагами прошел высокий пожилой человек с открытым и честным лицом – сенатор Геварий. По случаю праздника он оделся сегодня в роскошную, шитую золотом, тогу со стоячим воротничком и обулся в сандалии с подошвами из самородного серебра. Голову его украшала тяжелая тиара с массивными геммами, а в руке он нес, небрежно помахивая ею, церемониальную палицу древних римских кесарей, от кого, собственно, и вел свой род свободолюбивый патриций. Геварий по-хозяйски подошел к дверям правительственного дворца и снял с шеи заблаговременно приготовленный ключ.

– Нет, нет, позволь, Геварий! – запротестовал Юлий. – Я и мои товарищи первые подошли! Я понимаю, что у тебя тоже претензии к тем, кто устроил бесчинства, но у меня, например, всю еду украли, так что я попрошу по очереди…

Геварий поглядел на юношу с брезгливостью, вызванной несоответствием ожидаемой и реальной ситуации. Он был готов к тому, что его бросятся останавливать многочисленные претенденты на престол, и заготовил для них холодное и решительное выражение лица, характеризующее человека, который берет, не спрашивая, все, что ему действительно нужно. На поэта такое лицо совершенно не подействовало:

– Я, как патриций в шестом поколении…

– Да ты что плетешь, хоть понимаешь? – выговорил наконец Геварий, многозначительно помахав палицей древних кесарей. – В шестом поколении, видите ли… – Он решительно повернул ключ в двери.

– А я говорю, что ты туда раньше меня не войдешь! – взъерепенился молодой поэт. – Как чужие стихи воровать, так всякий горазд! А как вежливым быть, так это мы дубинкой машем! Не надо! Махали на меня уже сегодня. Домахались!

– Да отцепись ты, малахольный! – заорал Геварий, пытаясь одной рукой закрыть за собой тяжеленную дверь, а другой стряхнуть ухватившегося за золоченую тогу Юлия. Пнул его серебряной туфлей, и тот взвыл:

– Товарищи! Друзья! Любители стихов!

– Да сколько же мне будут мешать бороться с тиранией? – громовым басом заорал Геварий. – Ко мне, мои соратники по убеждениям!

Когда Феодор и Саня подошли к дворцу, тяжелая дверь была снята с петель, на ней лежал, хрипя, поэт Юлий, а на нем сидел благородный патриций Геварий и бил рифмоплета по голове тяжелой тиарой так, что геммы отлетали. Представители политического бомонда разбились на пары. Маленькие Соссий и Моккий, действуя синхронно и слаженно, теснили к колоннам Светония и Акинезия, зато Павсикахию, окруженному Делирием, Мегатерием и каким-то подростком лет двенадцати, приходилось нелегко. Внезапно над их головами с треском распахнулись ставни окна.

– Лулла мертвый! – заорал сверху Ксаверий Плеве, прозванный Пеплумом.

– Тиран пал! – сорванным голосом закричал в ответ Геварий. Его план предусматривал, что труп обнаруживает он сам, о чем и сообщает скорбно притихшему народу. И в ответ на многоголосый плач соглашается взвалить на себя бремя забот об осиротевшем Городе. Сейчас надо было предпринимать экстренные меры по восстановлению контроля над ситуацией. – Победа наша! Наши враги пытались нам помешать, но мы вырвали у сатрапов из глотки долгожданную свободу для многострадального Рима. И теперь я, как наследник древних кесарей…

Старинная палица мелькнула в воздухе, и Геварий покатился по ступенькам, так и не договорив тронную речь. Юлий, в течение последних пяти минут пытавшийся дотянуться и таки дотянувшийся до древнего оружия, поднялся на ноги и, пошатываясь, отправился наверх, жаловаться богоподобному Лулле на то, что поэта обидеть может каждый.

* * *

– Папа тебе говорил, что этим кончится! – пробормотал Вячеслав Хромин.

Братья сидели на холодном, мокром земляном полу, связанные спиной к спине. Поодаль тренерша аналогичным образом привязывала Айшат к Андрею. Пульхерия сочла, что распаленному скотской похотью Диме будет особенно мучительно наблюдать, как предназначенная для него распутница окажется в пусть невольной, но близости с посторонним мужчиной.

– Я начинаю понимать истинное назначение этого игорного дома! – приговаривала она, похаживая вокруг пленных россиян. – Не игорный он, ох не игорный! Не так подобные дома называются!

– Как там касса? – хозяйственно осведомился Андрей у Вячеслава.

Тот помотал головой, потому что развести связанными руками не мог:

– Я тебя умоляю, какая там касса? Государственное финансирование, скидки по случаю праздника, льготы сотрудникам библиотек… Едва фишки окупаем…

– А предоставление девочек по заказу зажравшихся в ожидании избрания в сенат чиновников вы в налоги вписываете? – зловеще спросила Феминистия, присаживаясь напротив Димы.

Тот не ответил. Когда из темного подвала на них хлынул девятый вал молчаливых, но больно дерущихся девчонок, он подумал, что это конец, что он окончательно сошел с ума. Показалось, что все женщины его жизни одновременно предъявляют на него свои права, и, честное слово, согревала только мысль: «А хорошо, что я не султан».

Сейчас весталки не участвовали в разговоре. Они толпились вокруг опрокинутого сундука, вытаскивали оттуда все новые и новые наряды, примеряли их и хохотали серебряными голосами. Больше всего они напоминали стайку чаек, наткнувшихся на ящик рыбных консервов. Сверху неслись рев и крики, казалось, что там празднуют свадьбу байкеры.

– Не пора ли тебе вести своих чудо-богатыриц на приступ? – спросил Андрей, в основном для того, чтобы отвлечь любовницу от намерения выцарапать ему глаза, какое явно читалось в ее взгляде. – А то там не то, что кассы, там и стен-то не останется. Вряд ли Плющ один с ними управится.

– Попрошу не учить меня тактике военных переворотов! – огрызнулась Пульхерия и вообще перестала смотреть на Андрея.

Именно в этот момент он ощутил, что к его скрученным и запихнутым куда-то под задницу ладоням тянутся другие, тоньше и нежнее. Он невесело усмехнулся, в который раз подивившись неизменности положительного настроя Айшат, – в таком аховом положении она продолжает думать о том, как дружеским рукопожатием подбодрить друга. Ну, хорошо. Он молча пожал протянутую руку и почувствовал, что в нее втиснули нечто металлическое, угловатое.

Затворную раму пистолета системы Макарова.

– Это все, или еще что-то есть? – спросил он тем углом рта, который находился вне поля зрения Пульхерии и ее тренерши.

– У меня то, что в часах было, – шепнула Айшат, не поворачивая головы. – Обойма у Димки.

Где– то наверху с грохотом отворилась дверь, потом с хрустом оборвалась портьера. Послышался нарастающий гром, как будто сбросили стальную бочку с бензином и она катится по лестнице. Даже весталки прекратили примерку и посмотрели наверх, откуда сквозь громыхания слышался сатанинский хохот Анатолия Белаша.

– К стене! – завопила опытная тренерша, не раз встречавшаяся с оборонительными снарядами, применяющимися осажденными против штурмующих.

Андрей упал на бок и, отталкиваясь ногами, пополз к стене мимо уже лежащих там братьев Хроминых.

– Обойма! – прошипел он сквозь зубы.

– Я хотел бы некоторых гарантий личной безопасности, – в тон ему ответил Дмитрий Васильевич.

Мимо прогрохотал, набирая скорость, барабан одной из рулеток, исколотый мечами, измазанный кровью и залитый дешевым вином. Он укатился по проходу, откуда только что пришло воинство Пульхерии, и где-то там, должно быть в зале тридцати дверей, лег плашмя меж догорающих свечей.

Никогда, ни на одной даже самой строгой комиссии питерского ФСБ сотрудников не заставляли собирать пистолет вслепую со связанными за спиной руками. Все, что мог придумать Андрей, это придать лицу тупое, типично мужское выражение, чтобы говорить с ним никому из присутствующих не хотелось. Но привязанная спиной Айшат этого не видела и тихонько подсказывала, что, по ее мнению, следует делать сейчас с возвратной пружиной или спусковой скобой. Когда Теменев шикнул на нее, девушка помолчала, а потом тихо-тихо произнесла:

Тише, ораторы!

Ваше

Слово,

Товарищ маузер!

А наверху продолжалось разгульное веселье. Анатолий Белаш крушил игорные столы и разбрасывал фишки, и только в углу тихо плакала распутница Помпония. Когда на Форум ворвались солдаты, она сначала даже обрадовалась, но тут спустился муж и заорал, чтобы они убирались, что ему надоело, что он сейчас адмиратора позовет и всех их сейчас повышвыривают, и тут выяснилось, что, собственно, за ним-то и пришли, а вовсе не за женой. Хотя толстяк отбивался упорно и отчаянно, требуя объяснить, в качестве кого его пытаются убить – как противника или как сторонника правительства, легионеры схватили его и, не обращая внимания на окаменевшую Помпонию, сбросили с самой высокой из стен, окружающей Форум.

Сейчас она рыдала, склонив голову на грудь Пессимию, который отделался сравнительно легко – его просто протащили по Марсову полю, привязанного к хвосту белой лошади. Пессимий гладил Помпонию по голове и утешал, шепелявя больше обычного, когда смотрел на вышибающего днища у бочек с вином Спартака:

– Ну что, они тоже люди… С ними тоже можно договориться…

– Извините, вы не подскажете, как тут пройти? – спросил его вежливо седобородый старик с мальчиком, и хотя вид этих людей в разгромленном казино был странен и неуместен, Пессимий взглянул на них и робко улыбнулся:

– Лестница в подвал? Это вот тут, где штора лежит. Только осторожнее, там столы иногда падают. Дети – наше будущее… – бормотал он, глядя вслед странной паре. – Мудрость стариков и чистота детей, вот что спасет нас, когда все это закончится, Помпония!

* * *

Как раз к тому времени, когда Феодор и его верный Саня спустились в подвал, шум наверху стих, будто обрубленный ножом. Замолчали и весталки, глядя, как вдруг вытянулась по стойке «смирно» их неустрашимая тренерша. Замолчала и Пульхерия, упоенно рассказывающая Деметриусу Семипедису, куда именно она наденет ему сапфировый перстень, когда (и если) волей Юпитера они еще раз останутся наедине. Замолчали и Андрей с Айшат, лихорадочно в четыре руки, ощупывающие то, что удалось собрать наугад. На ощупь это выглядело как пистолет. Но одному только Харону всеведущему известно, каким он окажется на вид и навскидку.

– А чего так тихо? – спросил богач Феодор, приветливо, как и всегда, улыбаясь. – Охо-хо, вижу даже больше знакомых лиц, чем ожидал! Вот сидит, отвесив челюсть, привязанный к симпатичной девушке мой лучший телохранитель. Вот подающий надежды философ. Тебя еще не избрали в сенат, Деметриус? Я знаю, знаю, что ты не грек, но как-то приятнее так тебя называть. А что это у тебя на лице за следы? Нистия, покажи-ка ноготки!

– Tertium gaudens, – проговорил доцент Хромин, поднимая глаза к известняковому потолку пещеры. – О богоподобный Лулла, если ты слышишь меня, зацени прикол.

– А вот этого не нужно, дорогие друзья из будущего, – хладнокровно покачал головой Феодор. – Уж я-то знаю, что в богов Олимпа вы не верите, и бог-то с ними. Это такая удача: одновременно наблюдать всех путешественников во времени и пространстве разом…

– Уж и всех, – начал Хромин-старший и осекся, глядя, как по подвальной лестнице спускаются еще двое: бритый наголо и длинноволосый.

Ладони Анатолий Белаш и Алексей Илюхин держали на затылках, а следом за ними, неся в каждой изящной руке по арбалету, заряженному медной стрелой, спускался по ступенькам человек с тонкими губами, зеленоватой кожей и пристальным взглядом. Плющ.

– Суки позорные! – прорычал Белаш, оглядев присутствующих. Трудно решить, имел ли он в виду одетых в игривое белье весталок или кого еще.

Плющ без всякого труда врезал ему ногой между лопаток и кивнул Феодору:

– В «Олимпусе» – все.

– Поскольку некоторые присутствующие, – грек поклонился Андрею, – склонны к политнекорректным высказываниям, позвольте представить всем настоятеля Братства Деяниры. Да, да, это те скромные до незаметности труженики, что уже многие десятилетия работают на благо правильного, истинно демократического развития римской истории. И пусть мы зачастую не знаем их в лицо, пусть. Каждый день нашего спокойного существования – это их заслуга.

Плющ с достоинством поклонился, ни на секунду не выпуская арестованных из-под прицела.

– Где мои гладиаторы? – хрипло вопросил экс-Спартак.

– Гладиаторов больше нет, – участливо ответил грек. – Как нет и не будет никого, кто посягает на жизнь свободных граждан. Можно даже сказать, что их и не было никогда. Когда люди Плюща закончат свою работу, на поверхность поднимутся наши весталки, наша духовная совесть и нравственная чистота – это все придется снять, девушки, – и наведут окончательный порядок, где надо – силой, но больше своим юным обаянием и непорочной красотой.

– А все они? – осторожно спросил Саня, указывая на шестерых человек, из которых четверо сидели связанные, а двое стояли, подняв руки.

Феодор улыбнулся:

– «Все они»? Как быстро, Александр, мы проводим некую разделительную линию. Вот сейчас тебе ведь не пришло в голову спросить, что будет со всеми вами. Тебя волнует, что будет с ними. Одна буква поменялась, а разница велика. Тебе самому ведь ничего не грозит, можно и вступиться за земляков, верно?

Саня молчал, побледнев.

– Иди к ним, – легонько подтолкнул его в плечо грек, – ибо сочувствие хорошо, когда чувства и впрямь совместны. На всякий случай я считал, что важно будет всегда иметь при себе одного из людей будущего. Но, коль скоро здесь собрались все…

– Че, убедился!? – злорадно выдохнул Алексей Илюхин, когда Саня на негнущихся ногах подошел и встал по другую сторону от Белаша. – Вот кому ты нас сдал, вот кого ты не захотел убивать! Демократы, педерасты и менты. Доволен? Выслужился?

Настоятель Братства Деяниры, прозванный Плющом, поднял арбалет и с силой заехал прикладом по затылку не говорящему, а все тому же Белашу. Магистр рухнул на колени, попытался подняться, но не смог, запрокинул голову и замер.

– Еще одна реплика с места, и я прошибу ему башку, – пообещал Плющ.

– Не хочу томить вас ожиданием, – продолжал Феодор. – Мои действия вовсе не продиктованы гостеприимством. Не жажду я также узнать свое будущее или спросить совета, куда вкладывать деньги с расчетом на год. Мне нужен способ. Только способ, и больше ничего.

– Способ чего? – удивилась Айшат.

– Перемещения во времени, разумеется, – пожал плечами Феодор. – Будь вас чуть меньше, я вынужден был бы потратить много времени на уговоры. Вы бы мне отвечали, что сами не знаете, как это получилось. В общем, получилось бы превесело, но долго. К счастью, ваше количество позволяет повысить качество беседы. Когда трое или четверо из вас погибнут мучительной смертью, оставшиеся будут рады поделиться некоторыми маленькими секретами. Начнем со Спартака.

Анатолий Белосток, прозванный на Везувии Спартаком, с трудом поднялся, преодолел четыре шага в направлении, приданном ему пинком сзади, и рухнул во весь свой немаленький рост. Тренерша вопросительно взглянула на Пульхерию, помахивая кетменем.

– Не пойдет! – прикрикнул Феодор. – Смерть должна быть мучительной.

– Да он просто придуривается!

– Тем лучше. Пуганный смертью становится разговорчивее. Давайте следующего.

– Что? – закричал Саня, почувствовав тычок прикладом. – Это я, что ли, ходил в библиотеку? Это он ходил в библиотеку! – Юнец ткнул пальцем в Илюхина, безразлично пожимающего плечами. – Это он знает!

Но здоровенная тетка поволокла Саньку туда, где темнота подвала сужалась в провал. Туда, куда ухнул символ азарта, барабан шарикоподшипниковой рулетки, изобретенной великим, но, к сожалению, покойным Фагорием.

– Идем-идем, маленький, – приговаривала тренерша, – там есть такой высокий-высокий утес… Но ты упадешь с него не сразу…

– Сейчас твой товарищ погибнет, – сообщил Феодор Илюхину, на что тот презрительно сплюнул:

– Не товарищ он мне. И потом, знаю я ваши фишки ментовские. Вы ж его не здесь убиваете, вы его повели куда-то. А потом приметесь всех поодиночке допрашивать. – Ты, мол, один остался, остальные, мол…

Плющ развернул говорливого подростка лицом к себе и, не говоря ни слова, пнул коленом в живот.

– Очень хорошо, – хлопнул в ладоши Фагорий. – Раз есть сомнения, думаю, не повредит небольшой показательный расстрел, как раз и арбалеты свободные. Кто у нас влюбленная пара, Нистия? Не скрипи, не скрипи зубами, мы дадим тебе пострелять. Семипедиса я знаю, он человек твердый, его мы и порасстреливаем. А девушка пусть посмотрит.

Пульхерия протянула руку к Дмитрию Хромину, рядом с которым сидела все это время, и легонько потрепала его по щеке. Потом вытащила из-за корсажа обоюдозаточенный узкий стилет.

– Небритый. Колючий, – ласково сказала она, перерезая веревку, соединяющую его с братом. – Ну, поднимайся. Поднимайся, милый. Не думала, что придется тебе это говорить.

– Подумай теперь, блин, о гарантиях безопасности! – напутствовал его Андрей. Вот уже минут десять он пытался справиться с веревкой, присовокупившей его к Айшат.

– Да я уж свое обдумал, – угрюмо сказал Дмитрий Васильевич, проходя мимо и становясь у столь памятной ему стены, покрытой селитряными натеками. – Теперь Славкина очередь. Если уж он даже сейчас не поймет, что надо делать…

– Стойте! – сказал Хромин-младший, поднимаясь.

Скосив глаза, Андрей увидел то, чего не мог увидеть никто другой: извиваясь всем телом, чтобы встать на ноги со связанными руками, доцент истории разжал пальцы. И между ним и стеной на землю упала пистолетная обойма.

– Я знаю способ, – отвлекал внимание Вячеслав. – Я скажу.

Он тоже искоса взглянул на Андрея, чтобы убедиться, что тот увидел. «Ну, увидел, – взглядом ответил Андрей, – дальше-то чего?» – «Я не знаю, – виновато моргнул доцент, – я историк, а ты – профессионал».

– Пятнадцать… свечей… из чистого… воска… и…столько же… серного… – он читал вырезанный перочинным ножиком из старой «Нивы» рецепт, выученный в часы мучительной римской бессонницы наизусть, читал нараспев, как можно больше отделяя слова друг от друга.

– Кричи! – прошептал Андрей.

– Что кричать? – не поняла Айшат.

– Что угодно кричи. Читай стихи. Только чтобы очень громко!

…и жертва принесена была, – бубнил свое Вячеслав Васильевич. – И юноша непорочный принял на себя грех прелюбодеяния с отроковицею невинной…

Когда на смерть идут, поют,

А перед этим можно плакать!

Ведь самый страшный час в бою -

Час ожидания атаки,

изо всей силы заорала Айшат.

– Заткни ей глотку, Пульхерия, – потребовал Феодор, – только не убивай, просто заткни.

Феминистия подскочила к двум последним жертвам, и Андрей принялся пинать ее ногами, приговаривая:

– Отстань от девушки, стерва!

За это он получил локтем в переносицу и почувствовал, как Айшат, пытающуюся спрятаться за него, поднимают с пола вместе с веревками. Пульхерия работала наспех и пару раз полоснула Андрея лезвием по ладоням, он даже понадеялся, что она перережет ненароком веревки, стягивающие руки, но этого не произошло.

И то хлеб, стилет не звякнул об оружейную сталь, а разглядеть в этом сумраке что-то смогла бы разве что кошка, настоящая, а не форумная Пантера с коготками. Что ж, упражнение будет называться «стрельба из-за спины связанными руками». Феминистия рывком поставила легонькую Айшат на ноги, и Андрей, едва удерживаясь от торжествующего вопля, отлетел к стене, где благополучно накрыл руками обойму.

– Или ты заткнешься, – закричала в лицо Айшат Пульхерия и с удовольствием вкатила первую оплеуху, – или ты все равно заткнешься.

– Только сама не ори, – поморщился Фагорий, – не слышно же ничего.

– …золотом неправедным… и страстью снедаемого чистою, не срамной, каких не знают твари Божия, – читал Слава Хромин, стараясь не смотреть, что творится кругом. – Но сирые духом сдержать пытались обряд великий… И лег мост огненный между былым и настоящим…

Пульхерия, войдя во вкус, колошматила Айшат по лицу справа, слева, снова справа, лицо девушки качнулось в сторону Андрея, и он, подбирая под себя ноги, мигнул обоими глазами, как будто зажмурился: давай.

В тот же момент тавларка нырнула под очередной удар и коротко, без замаха, вписала прямой по корпусу в солнечное сплетение гордой римлянке. Уроки рукопашного боя на заднем дворе дома добрейшего Галлуса не прошли даром, поскольку Феминистия не только прекратила экзекуцию, но и достаточно громко выдохнула что-то вроде: «У-а-х!»

Андрей дернулся, будто брыкающийся олень или бьющий хвостом кит, и, используя кинетическую энергию тела, попытался вспрыгнуть на ноги из положения лежа. Этот любимый гонконгскими кинематографистами и в нормальном бою совершенно бесполезный прием получался у него не всегда, а примерно в сорока процентах попыток, и Андрею было бы куда спокойней сейчас, помни он точно, что последние шесть прыжков были неудачными. Но он удержался на ногах и, слегка наклонившись вправо и оттопырив бедро, как будто пытался между делом соблазнить настоятеля Братства Деяниры своими формами, направил ствол пистолета примерно в ту сторону, где уже поворачивались к нему острия двух стальных стрел в изящных руках Плюща.

Выстрел. Вернее, два выстрела – одна из стрел срикошетила о кирпичи стены, куда чуть было не замуровали однажды Дмитрия Васильевича Хромина. Вторая осталась на тетиве арбалета, но острие ее уперлось в землю. А Плющ все пытался подняться, правой рукой зажимая кровь, хлещущую из раздробленного колена.

– Айшатка, руки! – закричал лейтенант Теменев, подпрыгивая на месте, как сумасшедший. От стены, разинув рты, таращились весталки, но Андрей понимал: одного слова достаточно, чтобы они, ощетинясь мечами, двинулись вперед. Айшат упала на колени и зубами вцепилась в пеньковую веревку на его запястьях. «Это просто счастье, что капрон еще не изобрели», – подумал Андрей.

Феодор понял все, только яркая вспышка озарила нелепо вскинувшего обе вооруженные руки Плюща. Грек уже открыл рот, чтобы отдать команду на уничтожение своего лучшего телохранителя, как вдруг понял, что ошибся. Вспышку вызвал вовсе не непонятный черный предмет, который держал бывший стражник, бывший политзаключенный и бывший директор казино «Олимпус».

Из подземного коридора полз колышущийся золотистый свет, будто из этого тоннеля вот-вот должен был показаться поезд метро. Плющ захрипел и рухнул, а мозг старого ростовщика заработал быстрее, чем на любом петушином бою. Тип оружия и источник опасности неизвестен, и, пока будет отдана правильная команда, уйдут драгоценные секунды. Значит, контроль над ситуацией надо брать самому.

– Хромин, не давай ему арбалет! – закричал Андрей, прислушиваясь к звуку разгрызаемой молодыми здоровыми зубами пеньки.

Феодор тем временем добежал до Плюща, который только что прекратил попытки продолжать бой и упал лицом вперед, странно всхлипывая. Феодор попытался разжать пальцы на рукоятке арбалета, не сумел и с размаху наступил на изящную руку ногой.

– Айшат!

– Что? – Раскрасневшееся лицо девушки появилось слева.

– Что-что, руки!

– Сейчас! – Она облизнулась и деловито щелкнула зубами. – Еще чуть-чуть.

– Уже не надо! – крикнул Андрей, глядя, как пожилой грек поднимает арбалет, очевидно приняв единственно правильное решение, в кого надо стрелять.

Андрей снова высунул руки из-за спины, на сей раз, пристроив их на правом боку, и нажал на спусковой крючок. Выстрелом наконец-то разорвало веревку. А седобородый грек, не завершив командного крика: «Взя-ать!», постоял с арбалетом в руках, как бы соображая, как он теперь будет плести интриги и упражняться в политтехнологиях, если заметная часть его мозга разбросана по стене за спиной, а затем, не выпуская арбалета, мягко сел на землю и привалился к стене.

Андрей резко обернулся к сорока вооруженным женщинам, сделавшим шаг вперед после команды, да так и застывшим на месте. Отошел на несколько шагов и указал пистолетом на упавших.

– Если вам дороги ваши головы, милые вы мои вакханки, – с плохо сдерживаемой яростью проговорил он, – или хотя бы ваши ноги, то даже не пытайтесь нас брать. Мы не дадим.

С трудом переводя дыхание, на ноги поднялась Феминистия, поглядела на своих воспитанниц, потом на противников. Айшат сразу отошла от греха подальше.

– Нет-нет-нет, – ласково покачал головой Андрей. – Не надо отдавать никаких приказов. Тебе будет потом больно видеть, что внутреннее устройство мужских и женских коленок примерно одинаково, Нистия. – Он изо всех сил пытался говорить голосом героя боевика, у которого в руках пустой пистолет, а все складывают перед ним крупнокалиберные пулеметы после первой же просьбы не делать резких движений. Тут дело обстояло не столь плачевно, хотя, если учесть емкость обоймы и предположить, что Айшатка не додумалась смастерить из пары патронов какие-нибудь клипсы, прострелить удастся максимум треть тех ног, которые топтали Андрея вчера ночью.

– И что теперь? – осведомилась Феминистия, все еще держащая руку под грудью и осторожно открывающая рот, чтобы вздохнуть поглубже.

– Как что? – искусственно удивился Андрей. – Тебе ли не знать. Сейчас вы положите на пол оружие… – Он сделал значительную паузу, показывая, что ждет исполнения. Очень хотелось грозно передернуть затвор, но вряд ли кто-нибудь здесь оценил бы этот красивый жест.

Весталки переглянулись, потом блондинка аккуратно присела на корточки и положила на землю меч. Поскольку Пульхерия молчала, подруги последовали примеру блондинки.

– А сейчас, – продолжал Андрей, – вы снимете с себя одежду, тоже положите на пол и можете быть свободны. Вернее, можете идти в Город и захватывать там власть в свои руки, действуя не столько силой, сколько юной красотой.

– Андрей, – предостерегающе сказал Хромин.

– А вы, братцы-кролики, вообще молчите! – через плечо рявкнул лейтенант Теменев. – Вы бы еще поумнее себя вели, так я бы со стрелой в башке валялся, и вы все со временем тоже. Ты их в первый раз в жизни видишь, а я двадцать четыре часа уже с этими бабами по подземелью хожу, притчи их слушаю. О чем задумалась, Нистия? Я что-то неясно сказал?

– Это насилие и произвол, достойные мужского образа мысли, – с пафосом сказала она.

– Нет, – мрачно возразил Андрей, – насилие и произвол – это когда вы нас тут стрелять поодиночке собирались. А уж что наверху сейчас творится, я даже думать не хочу. Ну, чего тебе еще неясно? Сначала сандалики, потом хламиду, или что там на тебе.

Рыжая весталка всхлипнула и начала расстегивать свой кожаный ремень. И остальные задвигались, заворчали недовольно, но весьма быстро принялись развязывать ремешки у ворота, скидывать сандалии. Феминистия молча стаскивала через голову хитон.

– Андрей, – позвала на этот раз Айшат.

– Угу, – отозвался он. – Женская солидарность?

– Наверное, – неуверенно согласилась она, – просто как-то это не по-людски.

– А ты что думаешь? – поинтересовался Андрей, обернувшись к Хромину-старшему.

Тот взъерошил желтые волосы и улыбнулся:

– Когда ты с пистолетом в руке, я предпочитаю не спорить. Однажды уже попробовал, и сам видишь, где оказался.

– Стоп! – заорал Андрей. – Отставить раздевание!

Весталки замерли.

– Забирайте свое барахло, – устало сказал он, – и чтобы я вас больше не видел. Оружие барахлом не считается. Vale. В смысле «пока».

Оглядевшись, он спросил:

– А где Белосток? Минуту назад здесь лежал, правильно? Илюхина вижу, а Белаш где? И что это там все-таки светится?

* * *

Саня сидел на самом краю обрушившегося в подземную пропасть древнейшего пола и смотрел, как глубоко внизу вспухает и колышется золотистый свет. Сияние было очень ярким, таким ярким, что отсветы его долетели даже до подвала, где только что разыгралась невиданная доселе в истории битва. И все-таки на свет можно было смотреть не жмурясь.

– Саня, – осторожно позвала Айшат.

Подросток медленно оглянулся.

– Вас чего, отпустили? – спросил он.

– Это мы всех отпустили, – уточнил Андрей. – Где эта баба, которая тебя убивать повела?

Саня заглянул еще раз в пропасть и тихо, потерянно проговорил:

– Но мы же ничего такого…

– Ребенок пережил шок, – вполголоса заметил подкованный в психологии доцент. – Это тебе, Андрей, мозги из пистолета кому-нибудь вышибить – дело привычное. А в первый раз это нелегко.

– Ну да, в первый! – с неожиданной горячностью вскочил на ноги Саня. – Она же сама предложила! Жить, говорит, хочешь? Хочу, говорю. А еще чего-нибудь? И еще чего-нибудь, говорю… Тут стол какой-то стоял…

– Вы что, – с огромным недоверием уточнил Дима, – вы с ней тут трахались, что ли?

– Ее прикололо, что я из будущего, – виновато развел руками Саня. – Она говорит, а как ты сюда попал? Я говорю, да вот так же, засветилось чего-то. Вот как сейчас светится.

– Юноша непорочный… – проговорил в пространство доцент, – и отроковица невинная. Мля, весталки же девственницы все должны быть!

– Это не стол тут стоял, – пояснил с угрюмостью владельца собственности Андрей, – это рулетка из нашего казино. Страсть чистая, игра азартная. Почище всяких карт. Свечи вот, пожалуйста, до сих пор горят. А золота неправедного, видимо, тут хватает.

– Секс – это страшная сила, – задумчиво произнес Дмитрий. Перед ним до сих пор стояли глаза Пульхерии, когда она, собрав разбросанные по земле шмотки, последней направилась к лестнице.

– Страшная! – обидчиво передразнил Саня. – Может, для кого и страшная. Только мы с ней начали, смотрю – Белаш. Как погнал на нас: там, говорит, людей убивают, а им бы только в койку залечь! Нам эти бабы развратные всех отроков славянских перетрахают, так мы вообще до Чуди не доберемся! Слово за слово, он ее за шкирку, а она так, по-дзюдошному, его ногами в живот и через себя. Ну, у Бати рука-то крепкая, он ее не выпустил, так оба, со столом вместе…

– Это рулетка, – настойчиво поправил Андрей.

Все поглядели вниз.

– Ну что, полезем доставать?

– Не знаю. В прошлый раз не так было. Тогда – прямо свет, и прямо во все стороны, и квартиру затопило, и нас всех вынесло просто. А тут квашня какая-то. Булькает себе.

– Просто объем больше, – предположил Андрей. – На всю пещеру огня не хватает.

– В принципе, разбиться они не должны, – сказала Айшат. – Они просто еще раз провалились во времени.

– Провалились, это точно, – согласился Дима Хромин и вдруг, словно его осенила догадка, снова обратился к Сане: – Ну, и как у вас прошло-то?

– Да ни фига у нас не прошло! – расстроенно махнул рукой Саня. – Мы только начали…

И в этот момент белая вспышка словно расколола на части дремавший до того в бездонной пропасти вулкан, оранжевая пена рванула вверх, с такой скоростью заливая провал, что даже мысли убежать не возникло ни у кого из стоящих на утесе. Лишь Дмитрий Васильевич Хромин успел повторить:

– Секс – это страшная сила.

А лейтенант госбезопасности Андрей Теменев – ответить ему:

– Только не говори, что Белаш до сих пор был девственником!

А потом яркая оранжевая мгла налетела на утес и затопила всех пятерых. Из-под земли взметнулся огненный мост. И ничего не стало.

* * *

Юлий стоял у окна во дворце правителя Рима. За его спиной в серебряном бассейне, раскинув руки крестом, по-прежнему плавал богоподобный Лулла. Перед поэтом за окном, за перилами балкона, пылал Вечный город.

К дворцу стекались люди. Много людей. Полчаса назад на месте, где раньше жили своей тайной жизнью весталки, а потом устроили небывалую развлекуху по имени «Олимпус», закачалась земля, и из окон, с балконов стали выпрыгивать полуголые девушки. Это были те самые девчонки, что отдавались на обучение в религиозный орден пять-шесть лет назад и однажды бесследно пропали. Теперь они были снова живые, выросшие, здоровые, но какие-то перепуганные. Кто-то в толпе стал узнавать своих дочерей. «Папа, мама, пойдем домой», – просили те, оглядываясь на здание с колоннами и большим плакатом о скидках на время праздника.

Последней из казино, ко всеобщему удивлению, вышла одна из красивейших матрон Рима, она же, по слухам, одна из развратнейших женщин в Вечном городе, бывшая любовницей презренного Гевария, покусившегося на звание и власть покойного, горячо любимого народом Луллы. Похоже, слухам стоило верить, потому что одежду свою Пульхерия несла почему-то в руках и, едва выйдя на улицу, тут же села на мраморные ступеньки и разревелась.

После этого колонны зашатались, и здание окутал золотой туман, словно все золото неправедное, которое крутилось, отмывалось и выигрывалось на рулетках этого казино, возносилось на голубой Олимп, превратившись в бесплотный дух богатства. В этом тумане на ступени выбежал длинноволосый юнец, одетый как посыльный из сената, но после крепкой гулянки. Он хотел было ринуться дальше на улицу, но вдруг зашатался, золотой туман не выпускал его, должно быть, слишком много грехов осело на совести, и вот над тающим, как мираж, зданием вознесся огненный мост, который, казалось, переброшен за горизонт. А потом нежаркий огонь вдруг весь разом осел, и только марево некоторое время колыхалось над местом, где еще утром возвышалось казино «Олимпус».

– Это знак! – зашептали в толпе. – Это боги грозят нам за наши прегрешения.

Горожане огляделись, и точно им стало как-то совестно. Они прошли по Городу, подметая разбросанный мусор и подбирая осколки уникальных произведений искусства. Они даже подобрали у стены Форума труп Помпония и, умастив его соответствующими благовониями, отнесли жене, чтобы она могла спокойно плакать над ним дома, а потом, переглянувшись, двинулись за разъяснениями к дворцу правителя.

Поэт Юлий взял с подоконника церемониальную палицу древних римских кесарей, взвесил на руке и пошел на балкон. Толпа безмолвствовала с выжидающим видом. Юлию больше всего хотелось отшвырнуть это бесполезное железо и спуститься к ним, чтобы и далее безответственно вместе со всеми надеяться, что, может быть, все как-нибудь и обойдется.

– Слушайте меня все, – тихо сказал поэт и тут же перебил себя отчаянным фальцетом: – Слушайте меня все! Беспорядки прекращены! На территории Рима с этого момента неукоснительно соблюдаются законы, их неисполнение карается на месте! Я принимаю на себя всю полноту ответственности за каждого живущего здесь и требую для себя всей полноты власти. Я ваш новый Юлий Цезарь… Тьфу, блин! – перебил он сам себя, увидев, что летописцы уже записывают имя нового властителя. – В смысле я ваш новый цезарь – Юлий!

За его спиной тихо оседала легкая горелая муть там, где еще десять минут назад в полыхающую оранжевым пламенем бездну уходил огненный мост.

Примечания

1

Ничему не удивляйся (лат.).

2

Вначале было слово (лат.).

3

Тоска после соития (лат.).

4

Меланхолия (лат.).

5

Это очень просто. Этот человек открыл четвертое состояние материи (лат.).

6

Точно.

7

Желающего идти судьба ведет, не желающего – тащит.

8

Я сказал (лат.).

9

Неудобопроизносимое сокращение от Центра государственного санитарно-эпидемиологческого надзора.

10

Все свое ношу с собой (лат.).

11

В целом (лат.).

12

Доказательство от противного (лат.).

13

Заткнись (лат.).

14

Успокойся (лат.).

15

Хочу, но не могу (лат.).

16

Тоска после соития (фр.)

17

От яиц до яблок (лат.).

18

И это правда! (лат.)

19

Только правдивое прекрасно (ит.).

20

Пусть консулы будут бдительны (лат.).

21

Оптово-розничный рынок в Санкт-Петербурге.

22

Идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

23

Нет крови – нет катарсиса! (лат.).

24

Счастливы отщепенцы (лат.).

25

Покойся в мире (лат.).

26

Помни о смерти (лат.).

27

Гнев богов (лат.).

28

Польза людям – польза народу, польза народу – высшее благо (лат.).

29

Слушай, смотри и молчи, если хочешь жить в мире (лат.).

30

Ни женщин, ни детей (лат.).

31

Это очень просто (лат.).

32

По когтю льва (лат.).

33

Третий радующийся (лат.).

34

Наверх! (лат.).

35

За цезаря, за свободу, за родину сражаемся! (лат.)

36

Конечный итог (лат.).

37

Собака обыкновенная (лат.).

Content

Петр Ярвет, Игорь Чубаха
Римская рулетка

Пролог

Глава 1 NIL ADMIRARI

Глава 2 VOLENTEM DUCUNT FATA, NOLENTEM TRAHUNT

Глава 3 OMNIA МЕА MECUM PORTO

Глава 4 АВ OVO USQUE AD MALA

Глава 5 NEL VERORE IL BELLO

Глава 6 CAVEANT CONSULES

Глава 7 MORITURI ТЕ SALUTANT

Глава 8 BEATI DISSIDENTES

Глава 9 REQUIESCAT IN PACE

Глава 10 CARPE DIEM

Глава 11 AUDI, VIDE ET TACE, SI VIS VIVERE IN PACE

Глава 12 EX UNGUE LEONEM

Глава 13 SUMMA SUMMARUM

Примечания