Марвич С.

История одного ордена

ОТ АВТОРА

Об Анри Мартэне во Франции говорят, что он награжден высшим орденом республики потому, что моряк Анри, заключенный в тюрьму, получил его непосредственно от французского народа.

О том, как это произошло, рассказано на последней странице нашей правдивой повести.

С того дня, когда молодого моряка заперли в каменном мешке тулонской военной тюрьмы, вся передовая Франция, а затем борцы за мир в других странах поднялись на защиту Анри Мартэна. Его имя можно поставить в ряду тех патриотов Франции, пример которых объединял лучших людей страны для борьбы с темными силами реакции.

Об Анри Мартэне много писали в газетах и в журналах, его жизни посвящали книги, он стал героем пьесы. Все эти материалы послужили основой нашего рассказа о нем.

НА МАГИСТРАЛЯХ ТРЕХ СТРАН

В открытое окно вагона заглядывает большой букет пестрых полевых цветов.

— Кому?

— Анри Мартэну! — отвечает звонкий голос.

На другой станции возле окна появляется корзиночка с вишнями, темными, переполненными соком.

— Кому?

— Анри Мартэну! Он здесь.

Поезд идет по магистралям Чехословакии, Венгрии, Румынии, — поезд делегатов Всемирного фестиваля молодежи в Румынии.

Станция. Легкий стук в дверь купе. На пороге — школьник в коротких штанах с помочами крест-накрест. Он молча протягивает блокнот.

Делегат Анри Мартэн пишет: «Мы всё сделаем для того, чтобы ты не воевал, малыш».

Еще станция. Входит женщина средних лет, одетая, как одеваются для уборки дома — в комбинезон из дешевой синей материи. Ее дом в минуте ходьбы от станции. Когда поезд уже был у семафора, она выключила пылесос. Не было времени переодеться.

— Мне только взглянуть на вас, Анри Мартэн!

Короткая пауза. И следующей фразой женщина, прервавшая домашнюю уборку, объясняет, почему ей хотелось взглянуть на Анри Мартэна:

— У меня пятеро детей. Старшему сыну девятнадцать…

И еще станция. Входит парень в зеленой вельветовой куртке, накинутой на плечи, в башмаках на здоровенной подметке. Он веснушчат, смешлив, немного знает по-французски.

— Тебя в школе учили этому? — спрашивает Мартэн.

— Нет, не в школе. Учил отец, когда я был малышом. Отец ездил на заработки в Париж.

— А где он теперь?

Улыбка сходит с лица смешливого парня:

— Расстрелян гестаповцами. В сорок втором году, когда убили Гейдриха. Тогда многих наших расстреляли. В отместку.

— Кто был твой отец?

— Слесарь.

— А ты?

— Слесарь, как и ты, Анри.

— Ты доволен работой?

— Да. Но я хотел бы еще поплавать по морям, как и ты, Анри.

И веснушчатый парень снова смеется.

— Как я? — Мартэн немного удивлен.

— Ты не понял меня. Просто поплавать моряком.

— Не попав в такие переделки, как я?

— Разумеется. Но ведь, Анри, если бы мне или ребятам, с которыми я вожусь, выпали на долю такие переделки…

— То вы держались бы не хуже, чем я. Верю, конечно верю.

— Напиши мне что-нибудь на память, Анри. А я покажу ребятам.

— Охотно, дружище.

И Мартэн пишет: «Навяжем мир тем, кто не хочет мира».

Парень оглушительно смеется. Не все он может сказать на родном языке Мартэна и потому поглядывает на переводчика.

— Навяжем мир? Анри, так еще, кажется, никогда не говорили.

— Как будто.

— Раньше говорили о том, что навязывают войну.

— Да, так говорили. Но видишь ли, дружище, мы стали гораздо сильнее, чем были несколько лет назад…

— Когда ты сидел в тюрьме?

— Меня выпустили именно потому, что мы стали гораздо сильнее.

— Это верно.

— Ну, и теперь мы можем говорить, что навяжем мир. Не просьба, а воля, решимость.

— Навяжем мир любителям холодной и горячей войны…

— Их ничтожное меньшинство, этих любителей.

— Верно, верно. Что это? Поезд идет?

Просторы Чехии, Словакии, Венгрии, Румынии. Прямые и извилистые реки, горы, синеющие к вечеру, знойная степь, над которой подрагивает дымка, кудрявые леса, убегающие по косогорам к горизонту. И колонна автомобилей на горизонте. Дробный стук колес на несколько секунд сменяется коротким гулом — еще один стальной мост позади. Важный аист смотрит вслед поезду, смотрит так, будто все понимает.

Вот она — даль чужих земель, которые так близки.

Говорят на разных языках, а французу Анри Мартэну понятно все, что говорят ему и о нем.

На станции, недалеко от венгерской границы, в вагон входит новый пассажир. Ему не нужен переводчик. Старый учитель, он прекрасно знает французский язык. Садится рядом с Мартэном, называет себя. Он втрое старше Мартэна, очень высок, сухощав, с седыми редкими волосами, тихим голосом и глубоким шрамом на морщинистом лице.

— Это знак Бухенвальда! — говорит он, указав на шрам.

— Вы были там?

— Два года. Эту отметину мне поставил эсэсовец, один из тех, кто считает войну естественным занятием человечества.

Узник Бухенвальда едет в этом вагоне почти до границы Венгрии. Он кладет свои костлявые, старые, со вздувшимися венами руки на сильные руки Мартэна и говорит:

— Анри, вы молоды, но и вас можно считать ветераном. Вы понимаете, Анри, что они хотели устрашить не только вас?

— Я это понял, но не сразу.

— Они как бы показали типичную судьбу.

— Типичную судьбу?

— Да. Типичную для тех, кто будет бороться против войны. Они как бы сказали всем: вот так будет с тысячами Мартэнов, с десятками тысяч, если возьмут верх милитаристы, реакционеры…

— Если мы не помешаем подготовке новой войны.

— Судебное дело Анри Мартэна — это был призрак новой фашизации. А вы показали, как умеют бороться против нее новые силы Европы. И эти силы, поднявшиеся для того, чтобы защитить вас, заставили призадуматься сторонников войны.

— Я сейчас вдруг вспомнил о Бессрочном… — задумчиво говорит Мартэн.

— Кто это?

— Негодяй, который предавал гитлеровцам французских патриотов. Он был приговорен к бессрочному заключению и сидел в той же тюрьме, где и я. Он пытался учить меня покорности. Он грозил мне.

— Грозил? Вам?

— Да, грозил, что иначе я не увижу свободы. А сам ждал, что влиятельные люди выручат его.

— Он заслуживает петли.

— От петли его спасли. И он надеется, что еще займет видное место в жизни, что сторонники войны ему помогут.

— Значит, вы были рядом — сторонник мира и сторонник войны?

— В одних арестантских куртках. Но ему жилось вольготнее.

— Не будет, не будет того, на что он надеется. В этом и ваша заслуга, немалая, Анри, молодой ветеран. Вы достойны высокой награды.

— Я уже получил ее.

— Какую?

Мартэн открывает коробочку.

— Но это же орден «Военный крест».

— Да, только меня наградило им не правительство.

И, пока поезд идет до венгерской границы, Анри Мартэн рассказывает узнику Бухенвальда историю небывалого награждения, историю этого ордена. Это история нескольких лет молодой жизни моряка Анри Мартэна.

Но свой рассказ он ведет не в хронологическом порядке.

Он начинает его со странствий авианосца, который не мог найти стоянки для себя. Это был авианосец особого назначения, зловещее судно «холодной войны».

КОРАБЛЬ-ПРИЗРАК

Март 1950 года. Средиземное море. В неизвестном направлении ушел французский авианосец «Диксмюд». На его борту американские военные материалы.

Порт назначения? Об этом никто не знает. Где выгрузить военные материалы?

В Бизерте? На африканском берегу? Вряд ли удастся. Докеры ждут там прибытия авианосца, ждут, чтобы сбросить американский груз в море. Нельзя идти в Бизерту.

Тулон? И в Тулоне нельзя бросить якорь. Докеры ждут…

Оран? Нельзя и в Оран.

Командир корабля посылает шифровки в министерство и получает ответные. Он совещается с помощниками, но решения найти не может.

Где же найдется причал для «Диксмюда»? Ведь это корабль-символ. Только что вступил в силу Североатлантический пакт. «Диксмюд» везет первые материалы в счет военных поставок. Командир корабля не знает, где он сможет их выгрузить. Утром он получает по радио новое приказание — корабль ложится на заданный курс. Через час приказ меняют.

Корабль-символ становится кораблем-призраком. Ему негде выгрузиться. Он рыщет по Средиземному морю.

И опять шифровка летит в Париж. Она прибывает глубокой ночью.

Через час—другой начнет просыпаться огромный город. Из кабаре, пошатываясь, выходит загулявший посетитель. Он зябко кутается в пальто и надвигает на брови цилиндр. Швейцар низко кланяется, принимая чаевые, и говорит не без легкой иронии в голосе:

— Благодарю вас, ваше величество…

Он насмешливо смотрит вслед кутиле.

Да, это коронованная особа, император Индокитая Бао Дай. Бывший император. Он отрекся от престола, открыто признав, что не принес народу никакой пользы, и коротает время в ночных притонах Парижа.

А «Диксмюд» везет оружие, которое будет отправлено во Вьетнам. Там экспедиционный корпус ведет безуспешные бои с народной армией. Колония должна остаться колонией — так решили банки, магнаты промышленности. Для этого им нужен на престоле Бао Дай.

Париж. Рабочий квартал. Конец трудового дня. Пятый этаж. В углу небольшой комнаты на стене портрет юноши. На рамке траурная лента. Она появилась несколько дней назад, когда почтальон принес извещение о том, что юноша убит в Индокитае. Еще не скоро забудется горе, да и забудется ли? Глухо звучит голос пожилой женщины, матери убитого. Она находит в себе силу сдержать рыдания. Она говорит знакомой:

— Я его вырастила, выкормила, все сделала для того, чтобы он обучился ремеслу. А теперь мне придется купить для него кусок земли, чтобы иметь право получить его гроб. Моего возвращают мертвым. Я говорю другим: «Добейтесь, чтобы ваших вернули живыми!»

Она невольно подходит к открытому окну. Напротив через двор, в том же этаже такая же скромная квартира. И там мать таких же лет. И у нее сын, ровесник убитому. Они вместе играли на дворе. Сын также в Индокитае. От него приходят письма, раз в неделю, в определенный день. Только в этот день и спокойно сердце матери. Остальные полны муки, тревожного ожидания.

«Добейтесь, чтобы ваших вернули живыми!» — этот призыв осиротевшей матери обращен к соседке.

Другой дом неподалеку отсюда. Другая квартира, похожая на эту, и такой же портрет в углу. Портрет юноши на стене, траурная лента… Рядом географическая карта. Прямая линия ведет от Парижа далеко-далеко, за десять тысяч километров, в Индокитай. Она обрывается возле Сайгона. Едва видная точка на карте.

Спросите у жильцов дома об убитом юноше — они многое расскажут. Весельчак, балагур, остряк, добрый малый, никому не сделавший зла, истый парижанин. Звали его Поль, но он называл себя Пауло. Была у него слабость — он был фантазер и мечтатель. Ему не сиделось на месте — тянуло в дальние края. И вот представилась возможность — Поль завербовался в иностранный легион.

«Пауло избороздит весь мир!» — говорил он, прощаясь с соседями.

Поль мира не избороздил и не вернется. Едва видная на карте точка — Сайгон. Там, на военном кладбище, лежит Поль. Точка поставлена рукой матери.

Авианосец «Диксмюд», корабль-призрак, все кружит и кружит по Средиземному морю. Ему негде пристать.

«РАДИ ВАШИХ МИЛЛИОНОВ ВЫ ЖЕРТВУЕТЕ НАШЕЙ ЮНОСТЬЮ…»

Юг Франции. Военный порт Тулон. Жандармский патруль неторопливо обходит свой квартал. Город — работает ли он, погружен ли в сон — всегда под неусыпным надзором. Нельзя и получаса пробыть на улице, чтобы не встретиться с патрулем. Жандармы провожают вас взглядом.

От внимания патруля не укрылось, как три моряка проскользнули в узкую улочку и затерялись. Ничего необычного в этом нет, но моряки запомнились жандармам. Спустя четверть часа патруль двинулся назад. На углу узкой улочки жандармы подобрали несколько листовок. Они доставили их морскому коменданту Тулона. Комендант проявил признаки острого беспокойства.

Так начинается дело моряка Анри Мартэна. Окончится оно через несколько лет.

«Теперь мы яснее, чем когда-либо, видим, что из-за бесчестного торгашества нас посылают умирать во Вьетнам. И у вас хватает наглости говорить о национальном достоянии.

Ради ваших миллионов вы жертвуете нашей юностью.

Настоящая честь республиканской армии состоит в том, чтобы не грязнить себя больше в борьбе против народа Вьетнама».

Так написано в одной листовке.

А в другой мы читаем:

«20 тысяч молодых французов убиты.

Убиты десятки тысяч молодых вьетнамцев.

Десятки тысяч больных, раненых, калек.

141 миллиард франков растрачивается ежегодно.

Чтобы покончить с этой грязной войной, верните экспедиционный корпус».

Обе листовки коротки, под каждой подпись — «Группа моряков».

В середине марта была арестована группа моряков, среди них Анри Мартэн, помощник механика с опытной станции, где проверяется качество разных видов горючего.

Всех, за исключением Мартэна, вскоре выпустили. Мартэна заключили в тулонскую военную тюрьму.

Лет полтораста стоит военная тюрьма в Тулоне. Времена меняются, но ничто не меняется в этой тюрьме. Город вырос, город вплотную приблизился к ней, но за старыми стенами — все тот же режим. Бывает, что человека, проведшего за этими стенами год, под руки выводят за ворота — ноги отказываются служить ему.

Но есть еще особый режим, удвоенная каторга. С первого дня заключения Мартэн испытывает на себе всю жестокость особого режима. Следователь чувствует в нем большую моральную силу. Ее надо сломить — лишь тогда арестант начнет говорить именно то, что нужно суду. Как же сломить эту волю, эту силу?

Наглухо заколачивают выходящее наружу окошко одиночной камеры. Электрическая лампочка горит круглые сутки. Раз в день на несколько минут заключенного выводят на узкий тюремный двор. У выхода он закрывает глаза, прислоняется к стене. Южное солнце кажется нестерпимым, у моряка кружится голова.

— Начинайте прогулку! — торопит надзиратель.

Он знает, как действует солнце на заключенного, в камере которого наглухо заколочено окно.

Заключенный, заложив руки за спину, делает несколько кругов. Его выводят в те часы, когда на дворе нет других арестантов, — ни с кем он не должен обмениваться ни словом, ни молчаливым приветствием.

— Прогулка окончена!

И снова сутки в камере с заколоченным окном.

Проходит месяц и еще месяц. Наступает жаркое лето. Для воздуха заколоченное окошко непроницаемо. Но мистраль, южный, знойный, иссушающий ветер, который порой доводит человека до исступления, не знает преград. В особой камере становится невозможно дышать. Но не сломлена воля Анри Мартэна, не подорвана его моральная сила. Следователь не может добиться от него тех признаний, которые облегчат задачу военного суда.

В тюрьму едва долетает шум города. Слышна только пронзительная сирена арсенала да гудки кораблей. Все сделано для того, чтобы заключенный в особой камере ничего не знал о том, что происходит в мире. А там каждый день события и перемены.

В далеком Сайгоне баррикады. Вьетнамцы добиваются того, чтобы американские военные корабли ушли из гавани. Нет им там места. И корабли поднимают якоря.

А «Диксмюд» все еще кружит по Средиземному морю…

В Роанне тысячи жителей, построившихся в колонны, протестуют против отправки поезда с американскими боеприпасами.

В Ла-Рошеле докеры отказываются грузить американское оружие на пароход «Богоматерь».

В маленьком городке Нуази-ле-Сек судья пытался лишить слова адвоката, защищавшего группу участников борьбы за мир. Зал ответил такой бурной реакцией, что судья бежал.

Разгораются бои во Вьетнаме. Батальоны экспедиционного корпуса гибнут в джунглях. Джунгли для них западня. Солдата убивает пуля невидимого стрелка, убивает лихорадка.

Анри Мартэн все еще в своей камере с заколоченным окном. В газетах о нем ни слова. Не знают моряки, что автор листовок, которые их взволновали, уже давно сидит в военной тюрьме Тулона.

…А «Диксмюд» все еще бороздит Средиземное море. В ночь на четвертое апреля он тайно показался возле маленького порта в Тунисе. Под утро пришлось уйти и оттуда. Авианосец возвращается на свою базу в Тулон. На корабле происходит событие, которое взволновало команду. Арестован матрос Хеймбюрже. Он обвинен в умышленном повреждении механизмов…

И вскоре делу Мартэна, который по-прежнему отказывается подписать то, что предлагает следователь, дают другое направление.

ТИХИЙ ГОРОДОК РОЗЬЕР

Анри Мартэну всего двадцать три года. Его жизнь началась в маленьком, тихом городке Розьере, в центральной части Франции. Город прославился сковородками, которые он давно уже поставляет всей стране. Здесь находится маленький чугунолитейный заводик. Улицы оживляются четыре раза в день: когда рабочие идут на завод, когда дети спешат в школу, когда возвращаются из школы, когда кончается день на заводе.

Все в этом городе собственность заводчика — старое предприятие, улицы, магазины, дома, где живут рабочие, огороды, на которых они работают по вечерам, и даже церковь. Человек всю свою жизнь связан с тем, что принадлежит богачу. Иногда удается забыть об этой зависимости, но избавиться от нее невозможно.

Луи Мартэн, металлург, участник первой мировой войны, и его жена Матильда вырастили троих детей: двух дочерей и сына Анри.

Вприпрыжку, в засученных штанах, как и все подростки в Розьере, с сумкой на спине, Анри Мартэн возвращается из школы. Дома много дела. Бюджет семьи рассчитан с предельной точностью. Анри и сестрам надо немало работать на огороде. После работы Анри принимается за уроки. Плохих отметок он домой не приносит, все книги — их у него очень немного — в образцовом порядке.

Изредка Анри и его сверстникам удается отправиться за город.

Набегавшись, ребята принимаются за завтрак — кусок хлеба с маргарином или вареньем. Замечательные истории рассказываются за завтраком. Отчасти они представляют собой пересказ прочитанного, отчасти дополнены собственным богатым вымыслом. Порой у себя дома, когда к отцу приходят старые друзья, Анри слышит разговоры о том, что по ту сторону границы, за Эльзасом и Лотарингией, возрождается армия, с которой воевал в молодости Луи Мартэн, — армия, принесшая столько несчастий Франции. Часто упоминают имя Гитлера, который вчера еще никому в Розьере не был известен.

Быстро прошли годы детства. В двенадцать лет Анри поступил учеником на завод в соседнем городке. Спустя несколько месяцев он принес оттуда первый отличный отзыв о своих успехах. Ему было тринадцать лет, когда началась вторая мировая война. Вскоре он убедился в том, что очень трудно защищать рубежи Франции. Но в то время он еще не мог понять, почему же родина осталась беззащитной.

Наступили страшные дни весны 1940 года. Гитлеровцы неудержимо движутся к Парижу. Тревога охватывает маленький Розьер. Тревожно и в доме, где живет семья Луи Мартэна. Хмуро молчит отец, притихли дети.

Неужели Париж не устоит?

Через несколько дней был подписан акт о капитуляции французской армии. Наступили долгие дни унижения.

ГРАНАТЫ В ШКОЛЬНОЙ СУМКЕ

Городок Розьер сначала не был включен в зону оккупации. Здесь видели беженцев с севера, видели раненых солдат, которым удалось оторваться от неприятеля, но гитлеровцев не было. Они пришли через год, когда была нарушена линия демаркации. И тогда на перекрестках улиц, у выхода из города, появились посты гитлеровцев. Завод не работал, и тихий провинциальный город казался вымершим. Люди избегали показываться на улицах.

Анри Мартэну к этому времени исполнилось пятнадцать лет. А спустя год до маленького Розьера донеслись раскаты сталинградской канонады. Всюду во Франции появились отряды Сопротивления. Взялись за оружие шахтеры севера, металлисты Парижа. Взялись за оружие и в Розьере. Внешне ничего не изменилось в Розьере — улицы так же пустынны. Но какой напряженной жизнью зажил теперь городок!

Дом Луи Мартэна становится «почтовым ящиком».

Без таких «почтовых ящиков» не могли бы ни жить, ни сражаться отряды Сопротивления. Но как это опасно для обитателей дома Мартэна.

В этот дом передают записки, но в очень редких случаях, работа «почтового ящика» главным образом устная. Здесь находят еду, одежду для того, кто должен изменить внешний вид, номера подпольной газеты «Юманите». Самоотверженна служба таких «почтовых ящиков», много жертв унесла она.

Анри Мартэну шестнадцать лет. Это сметливый, крепкий, быстрый в движениях подросток. С беспечным видом он выходит из «почтового ящика», отправляется в ближайшую деревню. Ленивым взглядом провожает его гитлеровский солдат. Пропуск у подростка имеется. Подросток как подросток, их тут много. Надо бы таких отправлять в трудовые лагери, но это еще придет — только недавно в этой стране начали устанавливать настоящий порядок. Пусть пока погуливает подросток.

Анри выносит за городскую черту листовки. В школьной сумке лежат гранаты. А что, если гитлеровец заглянет в сумку? Тогда Анри не поколеблется.

Много таких прогулок с листовками и гранатами совершил Анри.

Однажды в воскресенье знакомые собрались на кухне в доме Луи Мартэна. Шел разговор на всякие темы. Внезапно в «почтовый ящик» пришли двое из отряда Сопротивления. Они похитили у гитлеровцев ручной пулемет. Надо его немедленно спрятать.

— Как бы это сделать? — размышляет Луи Мартэи. — У меня люди в доме.

Он делает незаметный знак Анри. Анри кивает головой — он понял отца.

Как недовольна мать, что сын встал из-за стола! Ведь сегодня — такая редкость! — она всех может угостить картошкой с тушеным мясом.

«…Милая мама, не сердись на меня. Можно бы тебе все сейчас объяснить, шепнув на ухо. Ты, мама, знаешь обо всем, что теперь происходит в нашем „почтовом ящике“. Без тебя нам ничего не удалось бы сделать. Если грянет беда, ты встретишь ее без страха. Палачи ничего не добьются от тебя. Сколько забот мы доставляем тебе теперь, когда едят даже белок! Сколько сил у тебя уходит, чтобы поддержать нас! Правда, мы не во всем согласны с тобой. Ты набожная католичка, не пропускаешь ни одной мессы. Кюре очень доволен тобой и недоволен мной и отцом. Отец говорит, посмеиваясь соседям: „Если жена не пошла к мессе, значит, она больна“. Для тебя Ватикан самое святое место на земле, а папа римский самый святой человек. А я и отец — атеисты, и сестры склоняются к тому же. Но это не заставит меня любить тебя меньше. Картошка с мясом… Ты радуешься тому, что можешь вкусно накормить нас. А сын встает из-за стола. Нет, я тебе сейчас ничего не скажу, мама. Зачем тревожить тебя лишний раз? Ну, поворчи, поворчи на непослушного сына. Потом все объяснится».

Анри ловко спрятал пулемет в сарае для угля.

РУАЙЯНСКИЙ МЕШОК

Ему нет еще семнадцати лет. Он стремится вступить в строй борцов Сопротивления, ему надо участвовать в их боевых делах. «Почтовый ящик» дал ему знакомства, связи. Анри разыскивает человека, который руководит Сопротивлением в секторе, где находится городок Розьер.

— Я отвечаю за всех участников Сопротивления, — говорит ему человек, испытавший очень много. — Жизнь в отрядах тяжела. Они подолгу не имеют самого необходимого. Тебе трудно будет выдержать.

— О-о! Вы не знаете меня с этой стороны.

— Тебя еще никто не знает с этой стороны.

— Поверьте, я всё вынесу! А разносить гранаты и листовки может каждый.

— Нет, не каждому это можно поручить. Анри словно не слышит похвалы.

— Я очень прошу вас…

В первый раз Анри решительно отказали. Он не примирился с этим. И вот снова стоит он перед тем же человеком, упрямый, хмурый.

— Если мне опять откажут, то я сам найду дорогу к отряду. Уж я — то сумею найти.

Ничего не поделать с таким упорством.

— Хорошо. Я объясню тебе, как связаться с отрядом.

Редко теперь Анри видели дома. Да, жизнь в отряде оказалась тяжелой даже для бывалых фронтовиков. Но от бойца Анри Мартэна, самого молодого в отряде, которого нельзя еще считать юношей, никто не слышал ни одной жалобы.

Освобождение Франции идет к концу. Освобожден Париж. На Эйфелевой башне водрузили национальный флаг. Но по пути к Парижу еще остались очаги сопротивления гитлеровцев. Один из этих мешков — в Руайяне. За линией укреплений расположились несколько отрядов германской армии. Англо-американские войска обошли этот пункт. Они не ликвидировали здесь фашистов. Это место становится пятном на карте освобожденной части Франции. Скоро гитлеровцы откатятся за линию своей границы, но в Руайяне они держатся цепко. У них достаточно живой силы, продовольствия. Из Руайяна проникают сведения о том, что гитлеровцы сжигают дома мирных жителей и расстреливают заложников. Даже в таком окружении фашисты остаются верны себе. Они надеются на безнаказанность и на сепаратный мир.

Кто же ликвидирует эти гитлеровские части? Дело поручают партизанским отрядам.

Идут бесконечные дожди. Руайян расположен в низине. В него стекают потоки осенней воды. У партизан нет теплой одежды, хорошей обуви. Почти каждый в башмаках на деревянной подошве. Партизаны ночуют под открытым небом, укрываются тонкими сдеялами.

Гитлеровцы не прекращают огня. Они не испытывают недостатка в боеприпасах — их сбрасывают им с самолетов. А у партизан считанные патроны, вооружены, они только винтовками, мало у них пулеметов. Их снабжают гораздо хуже, чем окруженных. Каждые сто метров продвижения в этой болотистой местности стоят бойцам Сопротивления чувствительных потерь. Почему у партизан порой нет самого необходимого? Об этом думают многие. Но говорят об этом редко.

Храбрым бойцом показал себя Анри в борьбе за Руайян. Его заметил молодой капитан Даньель, командир роты. Они подружились. Даньель был выходцем из буржуазной среды, получил отличное образование, но в тяжкие годы понял, какие люди являются залогом возрождения Франции. Это сблизило его с партизанами. Даньелю всего двадцать четыре года, но это авторитетный боевой командир. И его политический опыт позволяет ему ответить на вопрос, почему же так плохо вооружены партизаны. «Потому, — говорит себе Даньель, — что это отряды тружеников. Власти опасаются предоставить им оружие. Это ведь не регулярная армия, которая всегда под надзором, а отряды вооруженных тружеников. Они внушают опасение и нашим властям и американским. Они не отказываются от того, чтобы патриоты-партизаны проявляли самоотверженность, но пусть у них будет поменьше оружия в руках. Так спокойнее для хозяев Франции. Они также не забывают о Парижской коммуне».

Даньель принес умение сплачивать людей, создавать обстановку боевого товарищества. Он принес несколько книг.

— Ты любишь читать? — спрашивает он Анри.

— Да, капитан. Только мне редко удавалось это.

Они читают вместе сборник стихов Гюго — «Возмездие». Стихи волнуют Мартэна. Сцены кровавых насилий над честными людьми — как они перекликаются с сегодняшними днями! Они зовут к возмездию.

— Да, Гюго живет и в наши дни, — говорит Даньель. — Он будет жить и после нас. Он все эти годы боролся вместе с партизанами. Ты читаешь в первый раз, а я уже много раз читал его, и всегда меня волнуют эти стихи. Всегда?.. Сказать по правде, Анри, это не так.

— В твои годы мне нравились совсем другие стихи — те, в которых вовсе не было того, что называют политикой. Так меня воспитывали тогда. Гюго я полюбил недавно…

Много мыслей будили в сознании Анри разговоры с молодым капитаном, в каждой беседе он узнавал новое. И казалось Анри, что дружба, завязавшаяся здесь, в дождливой низине возле Руайяна, будет дружбой навечно.

Она скоро оборвалась.

…Партизаны унесли Даньеля в кусты. Сюда, в это обстреливаемое место, уже направились ползком санитары с носилками. Анри наклонился над капитаном, расстегнул залитую кровью куртку. Даньель пытался подняться, но не хватило сил. Он сделал знак, его поддержали.

— Друзья, — сказал он, — надо бороться до конца!.. За справедливость, за свободу, за то, чтобы Франция жила в мире!..

Он не мог больше говорить, его взгляд остановился. Самый молодой партизан, который никогда не жаловался на тяжелую жизнь, сложил умершему капитану руки и горько заплакал.

ПОСЫЛЬНОЕ СУДНО «КОСУЛЯ»

Позади Франция, Средиземное море, Египет; по левому борту остался Аравийский полуостров…

Посыльное судно «Косуля» выходит в Индийский океан. Несколько дней люди на нем не увидят земли. У посыльного судна медленный ход. Кораблю уже немало лет. Свои рейсы он начал в те времена, когда банкиры не сомневались в том, что Индокитай, который дал им огромные богатства, на вечные времена останется колонией с послушным туземным императором.

Много плаваний корабль совершил в Индокитай. По пути он иногда заходил в Северную Африку. Там на борт брали марокканских солдат, которые обходятся дешевле, чем французские. Марокканцев помещали в отдельном трюме. Их редко и ненадолго выпускали на верхнюю палубу. В другом трюме помещали солдат экспедиционного корпуса.

На борту господствует строгая иерархия. Каюты, салоны — колониальным офицерам, колониальным чиновникам, их женам. Даже в эти две недели океанского плавания они держатся обособленным кругом. У них вой быт, свои интересы. Индокитай для них — это колония с плохим климатом, но с возможностями разбогатеть. Здесь высокие оклады. Здесь добывается право на большую пенсию. Для них на корабле ресторан, тенты, дансинги. Прохлада, которая так высоко ценится в тропиках, достается только им.

В трюме — солдаты экспедиционного корпуса, тщательно отобранные наемники. Им негде больше приложить свои руки. Они из разных стран, некоторые плохо говорят по-французски. Но для них только и требуется понимать слова команды. Наемник получает жалованье, которое безработному кажется высоким. Не всякий безработный согласится пойти в наемники. Надо подписать контракт на много лет. Что произойдет в эти годы? Назад дороги нет. Некоторые дослужатся до звания младших командиров и станут профессионалами до конца дней. Для других конец может наступить скоро — тропические болезни, пуля патриота, защищающего свою страну от колонизаторов, оборвут безрадостную жизнь наемника.

Порт назначения посыльного судна «Косуля» — Хайфон. До него от берегов Франции десять тысяч километров. Есть время перезнакомиться с соседями, много узнать о них, рассказать о себе.

— Вы, кажется, знаете об этой стране, Мартэн, больше, чем я, хотя я там провел десять лет, а вы едете впервые? — не скрывая иронии, говорит сержант экспедиционного корпуса.

Он уже не молод — ему лет сорок. Это высокий, сухопарый человек с желтоватым лицом, не выпускающий трубки изо рта.

Анри Мартэн не слышит иронии в голосе сержанта. Анри полон своих дум о будущем.

В прошлом году, после того как кончились бои возле Руайяна, Анри отправился в Тулон. Он просил принять его добровольцем во флот, немедленно отправить в Индокитай.

— Почему вы стремитесь в Индокитай? — спрашивает морской офицер, ведущий запись добровольцев.

— Добивать японских оккупантов.

— Ах да, ведь вы участвовали в ликвидации руайянского мешка! — Офицер с любопытством смотрит на юношу.

— Думаю, что там есть еще такие мешки.

— Вероятно…

Офицер как-то по особому ухмыльнулся:

— Вы отвечаете всем требованиям, кроме одного. Вам не хватает одного года.

— Но это немного…

— Закон сильнее наших желаний.

— Но ведь мне не хватает не целого года, а всего нескольких месяцев.

— Закон неумолим. Вы еще не раз подумаете об этом, дорогой мой.

Анри медлит.

— Я уже прожил большую часть этого года, и если внести поправку… в мои документы, то…

Офицер шумно смеется. Он хлопает Анри по колену:

— Исправить документы? Вот на что вы меня толкаете, боец из-под Руайяна? Военная хитрость, а?

— Только справедливость.

— Такая справедливость нарушает закон! Нет, нет, мой милый, этого я на себя взять не могу.

Анри возвращается домой. Мать — она как-то сдала в последнее время — часто спрашивает:

— Анри, мальчик мой, скажи: это так надо, чтобы ты уехал за океан?

Тревога слышна в ее тихом голосе.

— Мама, — горячо отвечает Анри, — пойми одно: их нигде нельзя оставить на земле, нигде! Надо всюду кончать войну! Надо, чтобы нигде не было этих мешков, чтобы нигде не было выстрелов!..

Отец ничего не говорит. Если Анри принял решение, разубедить его не удастся. Он уже не мальчик. Он показал это под Руайяном. И чем отец может разубедить сына? В газетах много пишут о том, что теперь Франция будет помогать людям заморских владений, что теперь удастся построить наконец крепкое французское содружество метрополии и вчерашних колоний, которые отныне уже не следует называть колониями.

Так пишут и говорят политические деятели. Будет ли так? Луи Мартэн не может с полной уверенностью утвердительно ответить на этот вопрос.

Настает день отъезда. Мать не может сдержать слез. Отец бледен и молчалив. У Анри нет никаких предчувствий. Он снова едет на юг Франции. Он подписывает контракт на пять лет. Морская форма очень идет ему, стройному, ловкому, быстрому в движениях.

…Две недели до Хайфона. Тяжелые волны океана раскачали старое посыльное судно. Верхняя палуба пуста.

— А верно ли, что там по улицам водят ручных тигров? — интересуется молодой солдат экспедиционного корпуса.

Анри объясняет ему, что не экзотика должна их занимать, а сознание своей миссии.

— Какой миссии? — Солдат не понимает.

Пожилой сержант, который плетет цепочку из тончайшей проволоки — он часто занимается этим, — на минуту оставляет плетение.

Анри продолжает разговор с молодым солдатом:

— Колонизаторы-вишийцы сдались японцам. Сдались без выстрела. Они передали им все оружие, склады, сели за один банкетный стол. Их надо было бы судить военным судом за предательство…

— Все это, мой мальчик, ты не говори в присутствии начальства, — прерывает Мартэна сержант.

Анри отмахивается от него:

— Они предали Францию. Но вьетнамцы поднялись против оккупантов. Они боролись за свою родину, за французское содружество, за свое место в нем. Японцы не смогли их одолеть. Русские в несколько дней заставили японцев капитулировать. Другого выхода у микадо не было. Но отряды японцев остались в Индокитае. Это уж не отряды, а банды. С ними надо покончить. Вот для чего мы едем в Хайфон.

Пожилой сержант внимательно глядит на Мартэна. В его взгляде и насмешка, и подобие сочувствия. Анри недоуменно смотрит на пожилого сержанта. Что хочет сказать ему сержант? Мартэн понял это много времени спустя.

ГДЕ ЖЕ ВРАГ?

В ноябре «Косуля» бросила якорь в порту Хайфона. Анри вспомнил — год назад в этот самый день у него на руках умер капитан Даньель.

Где же здесь «мешки», подобные руайянским, из которых надо будет выбивать банды японских оккупантов?

Матрос Мартэн идет по улицам Хайфона. Ноябрь… В Париже дожди в эту пору. Дожди и в маленьком Розьере, а здесь жарко, как летом на юге Франции. В Хайфоне никогда не закрываются террасы кафе. Жара круглый год.

На узкой улице шумное движение. Анри внимательно разглядывает вьетнамцев. Почему они так молчаливы? Почему они проходят стороной, словно опасаясь в этой толчее коснуться европейца? Лица у них сумрачные.

Могло ли это показаться? Анри застыл возле одной из террас, на которой играл оркестр. Надо бы уйти, но он стоит и все смотрит, смотрит.

На террасе за одними столами сидят французские и японские офицеры. Японцам полагается быть в лагере для военнопленных, а они здесь. Перед ними прохладительные напитки. Французские офицеры по-приятельски беседуют с ними.

Почему же все-таки сидят здесь офицеры армии микадо? Великодушие победителя? Нет, что-то совсем другое…

Таково было первое наблюдение Анри в Хайфоне, первое, над которым он тяжело задумался.

— Сударь! — обратился он на улице за справкой к пожилому вьетнамцу. — Будьте добры сказать…

Тот удивленно поднял брови, а потом улыбнулся.

Оказалось, что он довольно хорошо говорит по-французски. Они дошли до ворот парка и присели на скамейку.

— Чем я удивил вас, сударь? — спросил Анри.

— Посмотрите, как обращаются к нам колониальные солдаты, офицеры, и вы всё поймете. Знаете вы такое слово — «ньяке»?

— Нет.

— Это означает «мужлан». Сколько раз меня так окликали: «Эй, послушай, ньяке!» Или: «Подойди сюда, вьет!» Мне приходилось слышать это от солдат, которые по годам подходят мне в сыновья.

— От французов?

— Да, и от французов. У американцев есть свои презрительные клички для японцев, для корейцев.

Анри смущен. Он молчит, а потом горячо возражает:

— Сударь, вы несправедливы!

— В чем?

— Вот в чем — народ есть народ. Для меня это святое понятие.

— И для меня.

— Но в каждой нации бывает отребье, негодяи, хамы. И народ не отвечает за них.

— Я знаю. Но есть еще особое презрение, презрение к колониальным народам, и иногда им заражается даже такой человек, который вчера не был ни негодяем, ни хамом. Такое отношение к нам воспитывали десятилетиями, даже веками.

— Но ведь теперь будет по-другому, должно быть по-другому. Иначе меня не было бы здесь.

Они долго говорили.

— В каждом доме, — собеседник показал в сторону города, — был портрет Хо Ши Мина. Он и сейчас есть, но спрятан.

— Это изменится, поверьте!

— Мы считали, что перемены уже наступили.

Собеседник рассказал, что всего несколько дней назад город ликовал. Бао Дай, император-марионетка, отрекся от престола. Хо Ши Мин стал признанным главой правительства. И вдруг случилось то, чего никто не ожидал. Французские власти возложили охрану порядка на японские войска. Власти объявили, что отряды вьетмин — народной армии — не смогут поддерживать порядок, и поэтому не обойтись без японцев. «Вьетмин не умеет обращаться с современным оружием, — говорили французские офицеры. — Вьетмин не держал его в руках».

— Для нас непонятно было, — вспоминает собеседник Мартэна, — почему же вьетмину, народной армии, не давали современного оружия.

«У партизан также не было хорошего оружия», — вспоминает Мартэн.

И вскоре японские патрули начали расхаживать по городу, наглые, самоуверенные, с видом победителей.

— Значит, эти японские офицеры…

— Которых вы видели в кафе? Они не враги колониальным властям.

— Так где же враг? Кто он?

И Анри остается один со своими раздумьями.

ГОРЯТ ХИЖИНЫ

«Горят хижины», — писал Анри домой в январе 1946 года.

— Почему горят хижины? С кем же они воюют? Ответь мне наконец! — Мать металась по комнате, бросала работу, снова брала ее, чтобы успокоиться. — С кем воюют наши сыновья? Я ничего не понимаю, но чувствую — в этом есть что-то страшное. «Горят хижины»… Разве в хижинах живут враги наших сыновей? Ты читаешь газеты, толкуешь с друзьями о событиях. Объясни же мне.

Покой домика в Розьере был потерян. Анри потерял его, и тревога передалась всей семье.

Не по японцам стреляют солдаты французского экспедиционного корпуса, а по вьетнамскому народу. «Мешков», подобных руайянским, нет. Японские отряды воюют на стороне колониальных властей.

Власти установили голодную блокаду Севера. На Севере — части вьетнамской народной армии. Посыльное судно «Косуля» ходит в дозоре по Тонкинскому заливу.

На тихой воде покачивается неуправляемая джонка. К ней пристает шлюпка. Парус спущен. Под соломенным навесом лежит смертельно раненный человек. От него ничего не узнать. Но все понятно без слов. Джонку обстреляло без предупреждения другое дозорное судно. Ни одна джонка не должна показываться в заливе — таков приказ колониальных властей.

Проходит неделя. У командира «Косули» удачный день. Он может внести в судовой журнал несколько записей: «Замечена джонка, туземцев заставили подняться на борт, джонка потоплена».

Анри пишет в Розьер:

«Зачем мы топим джонки, везущие рис на Север? Чтобы задушить голодом народ Вьетнама. Почему мы обстреливаем рыбачьи джонки? Ведь я сам видел, нельзя отрицать это».

Тяжелая правда раскрывается перед Анри. Юноша, сражавшийся под Руайяном, понял, что обманут колонизаторами.

Но вот появляется просвет. Весной 1946 года начинаются переговоры между Хо Ши Ммном и французскими властями. И здесь, и за десять тысяч километров отсюда — в Ханое, в Париже, в Розьере — все те, кому дорог мир, с нетерпением ждут исхода переговоров. Ждет этого и Анри.

Переговоры прерываются. Колониальные власти требуют капитуляции народной армии, сдачи оружия. Это унизительные, коварные условия. И колониальные генералы знают, что их не примут — им нужно продолжение войны.

И боевые действия возобновляются.

«Косуля» должна взять на борт отряд легионеров, доставить их к определенному пункту и там подождать, пока отряд выполнит свою задачу.

— Анри, ты видел? Что же это такое? — спрашивает товарищ. — Кого мы повезем?

Анри не отвечает.

По трапу поднимаются солдаты, которые всего год назад были в гитлеровской армии. Теперь они нанялись в иностранный легион. Им безразлично, кто хозяин, в кого стрелять — была бы обильная еда и заработок, разрешили бы грабить там, где идут бои. А впрочем, этого разрешения они и не будут спрашивать. Они твердо усвоили — в колониях все сходит с рук. Франция во время второй мировой войны также считалась гитлеровской колонией, завоеванной землей. Эх, и пожили же они там! А может быть, имена этих гитлеровцев занесены в списки военных преступников? Может быть, это те грабители, насильники, садисты, которые должны предстать перед судом французских патриотов? Все может быть… Но теперь шли солдаты иностранного легиона, а с солдата иностранного легиона не спрашивают за прошлое. Оно перечеркнуто.

Не обращая внимания на французских моряков, легионеры располагаются в отведенном им помещении. Они получают обед, винную порцию и после отдыха выходят на палубу. Один из них вступает в разговор с Мартэном. На ломаном французском языке, помогая себе жестами, он объясняет:

— Я хорошо знаю Францию… Париж… Дьепп… Гавр… Я хорошо знаю вашу родину, дружище!

Сейчас он положит ему руку на плечо.

— А Сталинград вы знаете, дружище? — раздельно спрашивает Анри.

— Сталинград? — машинально повторяет легионер-немец.

Его рука тотчас отдергивается. Легионер грозит пальцем:

— Эй, нехорошо, нехорошо так, дружище! Теперь у нас одно общее дело.

— У нас общее дело? С вами? Какое?

— Против мирового большевизма.

— У нас с вами не может быть общих дел! — Анри вплотную подходит к легионеру.

Легионер пятится. Чего доброго, этот француз выбросит его за борт.

На рассвете отряд бывших гитлеровцев, а ныне солдат колониальных войск Франции, высаживают. Спустя сутки их снова берут на борт. Один обвешан зарезанными курами, другой — местными украшениями, двое несут свинью на палке. Так было во Франции, в России, так они воюют в тропиках. Один помахивает над ухом соседа неплотно сжатым кулаком. Ему особенно посчастливилось — в руке звенят монеты. Ведут заложников. На носилках несут раненого. Легионер, который говорил с Анри, показывает ему пять пальцев и затем еще три. Это значит, что сожжено восемь деревень. Вот кто поджигает хижины!..

«Косуля» ложится на обратный курс. Легионеры расположились у себя в трюме. Началась мена награбленным. Кур и свинью отослали на кухню — это добавка к пайку, который и без того достаточен. Заложников заперли в арестантской.

В этот день Анри понял, что престиж французского экспедиционного корпуса потерян здесь навсегда. Не забудут и не простят этих злодейств и глумлений.

Вскоре Анри писал родным:

«Когда мы пришли в Сайгон, Вьетнамцев расстреливали десятками. Их бросали в воду. Эти трупы мы видели в реке. Я вам писал раньше, что это были трупы убитых в последних боях, но это на случай, если мои письма вскроют. А теперь я говорю вам всю правду».

Он ходил по Сайгону, по городу, из которого исчезло веселье, непринужденность. Местные жители без крайней необходимости не показывались на улицах. Здесь также в каждом доме спрятан портрет Хо Ши Мина.

На одной из центральных улиц, у подъезда большого дома с занавешенными окнами, Анри увидел медную небольшую вывеску: «Индокитайский банк».

Медь отлично протерта. Она горит под жарким тропическим солнцем.

У дома — машины последних американских марок, большие, нарядные, сверкающие свежим лаком. Выходят двое — швейцар банка низко склонился перед ними. Эти двое — высокий старик в белом и полковник экспедиционного корпуса — мельком взглянули на Анри и садятся в машину. Мотор включается очень мягко, почти бесшумно. И Анри услышал обрывки разговора.

— Они хотят еще — они получат! — скрипучим, бесстрастным голосом говорит старик, берясь за руль.

Машина повернула за угол. Анри стоял возле здания банка. Такая короткая фраза — и все-все понятно.

Непокорный Север страны «получит» и обострение голода, и карательные экспедиции…..

А ты, военный моряк Анри Мартэн, обязан помогать колонизаторам. Ведь ты дал подписку о том, что выполнишь любой приказ начальства.

Чьи же приказы теперь предстоит выполнить?

Штаба?

Нет, в первую очередь приказ владельцев дома, на стене которого пылает под тропическим солнцем медь вывески: «Индокитайский банк».

И полковник экспедиционного корпуса, и ты, Анри Мартэн, выполняете приказы старика банкира.

Да, конечно, есть различие между полковником и тобой, Анри. Полковник делает карьеру, а ты просто обманут, сын металлиста из Розьера. Но оба вы — слуги не Франции, а Индокитайского банка.

«…В прошлом году в Тонкине умерло от голода два миллиона людей. Право покупки риса было предоставлено только двум компаниям (в обеих директорствуют французские дельцы). Рис был куплен по 50 пиастров за квинтал. А когда разразился голод, цену подняли до 800 пиастров.

Тысяча шестьсот процентов прибыли — вот для чего нужно продолжение войны! Тысяча шестьсот процентов прибыли — да это же сказочные времена завоевания колоний!.. Можно ли пропустить такую удачу? Потому-то и сорваны мирные переговоры».

Вот что вдали от родины читал на вывеске Индокитайского банка моряк Анри Мартэн.

— Дружище, пора возвращаться!

Его окликает морской патруль. В городе военное положение. Через полчаса нельзя будет показаться на улице без особого пропуска.

Он направляется в порт. Темнеет, горизонт пылает — горят хижины.

НОВАЯ ВСТРЕЧА С ПОЖИЛЫМ СЕРЖАНТОМ

Переполненный госпиталь в Ханое. Никогда не предполагало прежде командование, что понадобится столько коек для раненых. Вьетмин умеет сражаться и с устарелым оружием в руках. Койки стоят даже в коридоре. В палатах сумрак. Спущены до пола соломенные занавески, включены электрические вентиляторы, и все же в госпитале душно. Сиделки поминутно вытирают тяжелораненым испарину.

Анри зашел навестить товарища, но оказалось, что тот накануне был отправлен во Францию.

— «Косуля»! — кто-то окликает Анри.

Голос кажется знакомым. Анри оборачивается. На койке лежит пожилой сержант, с которым Анри познакомился на борту «Косули», — тот самый сержант, который от нечего делать плел цепочки из тонкой проволоки и так странно поглядел на молодого моряка Мартэна, когда он говорил о новой благородной миссии Франции в колониях.

— Вы здесь? Давно?

Сержант указывает ему на белый табурет:

— Посидите со мной, если у вас есть время.

— Конечно, конечно. Как дела?

— Могло быть хуже… Забыл ваше имя.

— Меня зовут Анри. Аир и Мартэн.

— Могло быть гораздо хуже, Анри. Мне помогли выиграть несколько дней, а это означало — жизнь.

— Простите, сержант, я не понимаю вас. Кто вам помог выиграть эти дни?

— Те, с кем мы воюем. Их надо считать врагами. А мне теперь очень трудно думать, что это враги, которых надо истреблять.

Сержант помолчал, оглянулся и заговорил так тихо, что Анри вплотную придвинул к койке табурет и наклонился над раненым.

— Ты запомнился мне, Анри. Запомнился твой разговор, наивность, простодушие.

— Я теперь уже не так простодушен, сержант. Я много видел, слышал. Я видел страшное.

— Ну, так послушай и меня. Я совсем не чувствительный человек, Анри. Я колониальный солдат, наемник. Уже много лет. У тебя есть семья?

— Да, в Розьере.

— А у меня нет никого на свете. Наемник колониальной армии не должен торопиться с женитьбой. Жена, дети, родня — все это потом, потом, если наемник уцелеет. Я отслуживаю пенсионный срок и коплю деньги. Колонии — это колонии. Здесь трудная служба и жестокая война, жестокая для туземцев. Я всегда это знал. Я не был простодушен. Меня нанимают, я во всем подчиняюсь начальству… Почему ты так глядишь?

— Потому, что неприятно вас слушать, сержант. Какая же у вас была цель? Ради чего вы служили, болели лихорадкой, наживали ревматизм? — Анри стискивает зубы. — Черт побери! Ради чего вы стреляли? Вы что же, ненавидели их?

— За что ненавидеть тех, кого наши называют «ньяке»? Они мне ничего не сделали. А цель? Я же вам сказал: выслужить пенсию, вернуться во Францию и спокойно дожить свое…

Анри качает головой. В его взгляде сквозит неприязнь к этому человеку. Если бы он не был ранен, если бы то же самое он сказал ему в другой обстановке, Мартэн ответил бы ему самыми жестокими словами.

— Дожить свое? И все будут говорить «Вот идет почтенный человек, папаша… Не пригласить ли его выпить рюмочку?»

— Вы осуждаете меня, Анри?

— Да, осуждаю вас, сержант!

— Я сам близок к тому, чтобы осудить себя. За всё осудить.

— О чем же вы думаете теперь?

— Я вспоминаю вот о чем. В той стычке я был ранен в бедро, не очень тяжело, но надолго. Меня не успели подобрать. Наши пробились из окружения. Я потерял сознание. Очнулся в хижине «ньяке». Рядом сидел с записной книжкой их офицер. «Ваше имя?» — спросил он по-французски. Я не стал отвечать, — думал, что это конец. Все мне было безразлично. Меня перевязали. Офицер — он оказался капитан — снова задал несколько вопросов. «Как видите, — сказал он, — я не спрашиваю вас о том, что ваш устав запрещает разглашать». Он был прав. Таких вопросов мне не задавали. Мы разговорились. Оказалось, он учился в Париже. Я откровенно сказал ему, что не ожидал такого обращения. Колониальная война есть колониальная война, и туземцам, когда они попадают в плен, приходится плохо.

— Я это видел, — заметил Анри. — На «Косуле» их сразу же посадили в карцер.

— Вы не видели самого страшного. При мне троим отрубили головы… Капитан ответил: «Я это знаю. Но у нас есть такой пункт в уставе. Он не записан, но соблюдается всеми солдатами: если враг стреляет в тебя, немедленно уничтожь его; если он ранен или сдался, накорми его». Меня накормили, обмыли, за мной ухаживали. Но капитан был озабочен: «Мы не в состоянии лечить вас так, как требует ваша рана. Придется отправить вас». — «Куда?» — «К вам». — «Как вы это сделаете?» — «Это несложно, мы часто бываем у вас. Мы-то знаем дороги нашей страны, реки». Меня отправили по реке до ближайшего пункта, который находился в наших руках. Капитан сам заплатил лодочнику. На прощание он мне сказал: «Если вы с вашей частью вернетесь сюда, постарайтесь не быть очень жестокими с нашими женщинами, стариками, детьми». Но… Мне бы не хотелось вернуться туда со своей частью… Не потому, что я боюсь, а потому, что не сумею предупредить жестокости.

— Это самое ужасное для нас с вами.

— И я думаю вот о чем. Если бы в прошедшие времена после всего того, что мы натворили в этой стране, после зверств и грабежей, я попал к ним в руки… Ну, в те времена, когда у них были только кремневые ружья или луки и копья, они бы мне отплатили полной мерой. А теперь за мной присматривала женщина, пока меня везли по реке. Я думал: «Значит, они ушли вперед. А мы? Мы те же, что были. Кто же теперь дикари? Мы или они?» Вот о чем я думаю, Анри. — Голос пожилого сержанта ослабел. Он стал забываться в дремоте.

— Вам об этом нелегко думать. Я понимаю…

Анри пожал ему руку и вышел из госпиталя.

ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ЖЕРТВ В ХАЙФОНЕ

«Надо дать вьетнамцам жестокий урок, заставить их просить милости», — так телеграфирует командующий колониальными войсками заместителю верховного комиссара Франции.

Тот сносится с Парижем. Там временно находится верховный комиссар адмирал Д’Аржанлье. Адмирал не возражает против жестокого урока. Но, может быть, возразит преподобный отец Луи, видный деятель католической церкви, который все знает о том, что происходит в Индокитае?

Нет, и преподобный отец не возражает, если согласен адмирал.

Он и не может возразить, потому что адмирал Д’Аржанлье и преподобный отец Луи — одно лицо. Вряд ли было еще одно такое совместительство в истории военных флотов всех стран. Раньше миссионер был просто миссионером, а здесь слуга церкви в то же время и адмирал. Много лет назад Д’Аржанлье, не оставляя морской службы, принял монашеский сан. Он одновременно делал карьеру: и во флоте, и в католической церкви. Адмирал Д’Аржанлье стал близок французскому правительству, преподобный отец Луи замечен папой римским. Папа римский ничего не имеет против того, чтобы преподобный отец отправился в качестве верховного комиссара в Индокитай. Ватикан мотивировал свое решение тем, что адмирал-церковник «оказал и сможет оказывать значительные услуги Франции, а следовательно, и христианской цивилизации…»

И вот, чтобы поддержать устои христианской цивилизации, адмирал-церковник приказывает произвести бомбардировку Хайфона.

Переговоры с народным правительством Вьетнама прерваны, но война не объявлена. Народной армии ставят унизительные условия. Они не приняты. И двадцать третьего ноября французские корабли открывают огонь по Хайфону.

В этот день Анри пишет:

«…Пожары повсюду озарили небо над Хайфоном. Я ничего не слышу, кроме грохота пушек… Все в городе стерто с лица земли, все, кроме европейских кварталов».

Командование Народной армии обращается с просьбой прекратить огонь. Ответа нет. Обстрел продолжается.

Шесть тысяч человек убиты в Хайфоне. Но колонизаторы не достигли цели — мужественный народ не поставлен на колени. Он борется, он будет бороться. Хо Ши Мин обращается с двумя воззваниями. В одном он призывает народ продолжать сопротивление колонизаторам, другое направлено французам. Он призывает их сделать все, для того чтобы спасти жизни молодых вьетнамцев и французов.

Из городов и деревень Индокитая, которые еще находятся под властью колонизаторов, уходит почти все мужское население. Там уже не встретить мужчин в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Реками, тропами, джунглями, в которых теряются даже тропы, они пробираются туда, где находится Народная армия.

Призыв Хо Ши Мина услышан в Париже.

«…Добейтесь, чтобы ваших сыновей вернули живыми!» — требует мать убитого французского солдата.

Но нет еще у простых людей Франции такой силы, которая могла бы заставить колонизаторов прекратить бойню.

Молодой парижанин Поль, он же Пауло, собирался избороздить весь мир. Точка на карте возле Сайгона указывает, где окончилась его жизнь.

Анри Мартэн видит это место не на географической карте. Он ходит по этому кладбищу возле Сайгона. На прошлой неделе там было триста солдатских могил, теперь прибавилось полтораста.

Он пишет домой:

«Даже если пришлют подкрепление, сделать ничего нельзя будет. Невозможно истребить весь народ».

Он видел, как сражаются вьетнамцы.

Он пишет в Розьер и об этом:

«Солдат вьетмина с мешком патронов пробежал не сгибаясь пятьсот метров по открытому месту. За это время по соседству с ним разорвалось пять или шесть снарядов. Это люди, которые не боятся бича плантатора. Вот что надо понять прежде, чем попытаться установить взаимопонимание. Говорить с ними надо не так, как говорит властелин с рабами, а как человек с человеком…»

Анри Мартэн поверяет мысли только близким. Но, видимо, не только близкие люди знают о заветных мыслях молодого моряка.

Никогда не прекращается слежка тайной полиции за солдатами, за матросами.

Анри Мартэн был нужен колонизаторам лишь до тех пор, пока сохранялась в нем простодушная вера в добрые намерения правительства. Не стало простодушной веры — не нужен Анри Мартэн в колониях. Более того — он нежелателен там.

Молодой моряк получает приказ вернуться во Францию. Ему предстоит дослужить свой срок в Тулоне. Остается два года и несколько месяцев до окончания контракта. Он не станет просить о продлении контракта. А если бы обратился к начальству с такой просьбой? Оставили бы Анри Мартэна во флоте еще на один срок? Вряд ли… Но Мартэн об этом еще не знает. Получив отпуск, моряк садится в поезд.

Розьер, тихий Розьер… Быстро проходят отпускные дни. Мать не спускает глаз с сына.

— Скажи, Анри, тебя не пошлют больше туда?

— Нет, мама, не беспокойся. Теперь до конца срока я в Тулоне.

— Но ведь туда посылают все новых и новых.

— Да, мама, посылают.

— Лучше не думать об этом, Анри!..

Мать не знает, что сын не забыл о далекой стране, никогда он не примирится с тем, что обманули его, его поколение, обманули всю Францию. Он вернулся на родину не солдатом, который только и думает о том, чтобы дослужить свой срок, а пламенным борцом мира.

В жизни Анри наступает перемена.

— Моя невеста! Обними ее, мама.

— Ах вы, хитрецы!..

Мать обнимает девушку, которую знает давно. Это Симона. Она училась вместе с Анри в школе. Теперь она работает портнихой. Симона — трудолюбивая, скромная девушка. Мать радуется счастью сына — лучшего выбора он не мог сделать.

Свадьбу назначили на 1950 год, когда окончится срок службы Анри.

— Я буду приезжать, — говорит он. — Мы расстаемся ненадолго.

И вскоре Симона получила письмо от Анри из тюрьмы. Он рассказал ей все.

Окончив трудовой день, Луи Мартэн видит Симону у заводских ворот. Что бы это могло означать? Симона показывает ему письмо. Они садятся на скамеечку под платаном и совещаются. Надо ли сообщить матери? После короткого раздумья Луи Мартэн отвечает:

— Нет, сейчас нельзя сообщить — ее здоровье все хуже и хуже. Она очень сдала в последнее время. Я подумаю о том, как это лучше сделать.

Спустя несколько дней Луи Мартэн, стараясь быть спокойным, говорит о том, что произошло с сыном в Тулоне.

— Многие солдаты и матросы попадают в кутузку. На военной службе это не такая уж редкость. Я сам однажды попал в карцер. Ничего страшного нет, Матильда.

Но мать бледнеет. Она держится за сердце.

Спустя несколько дней приходит подробное письмо от Анри. Оно начинается словами: «Теперь вы должны знать…» и заканчивается коротким словом: «Мужайтесь!»

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ПРОВОКАЦИЯ?

В Тулоне на станции по испытанию горючего появляется новый матрос Льебер. Он только что вышел из тюрьмы. Разнесся слух — Льебер был арестован за то, что не побоялся отстаивать перед начальством свои права. Это располагает к нему товарищей по службе.

Льебер ведет себя как добрый малый. Он острослов, танцор, оживит любую компанию.

Никто из матросов и офицеров не знает о его прошлом. Немного об этом знает, видимо, начальник станции, хмурый, молчаливый человек. Несколько раз он обращается к начальству с просьбой списать Льебера со станции. Начальству непонятна настойчивость старого офицера. Разве Льебер плохо служит? Нет, службу проходит неплохо, но у всех подчиненных незапятнанные формуляры, а у этого… Старому офицеру каждый раз отвечают, что он слишком нетерпим.

Начальник станции старается не замечать Льебера, а тот, кажется, знает о его тщетных просьбах. При начальнике Льебер сама почтительность, но сколько наглости в глазах у канальи.

Почему его прислали на станцию? Кто он? Не тайный ли агент секретной полиции?

Начальник станции не ошибается в предположениях.

Да, Льебер — тайный агент, шпик, провокатор, подлейший человек. Именно потому его и прислали на станцию. Разгульную, распущенную жизнь вел Льебер. Для этого нужны были деньги. Он добывал их грязными способами. Однажды Льебер совершил тяжелое нарушение устава. Предстоял суд, но суд не состоялся. Охранка избавила Льебера от наказания и приобрела в нем тайного агента, готового на любую гнусность.

Об этом и не подозревают товарищи по службе. Льебер держится как хороший товарищ. С ним приятно провести время на берегу. В разговорах Льебер резко и насмешливо отзывается о начальстве, о правительстве. Он часто повторяет, что война в Индокитае унижает достоинство Франции — грязная, грязная война.

— Я видел ее!

— Да ты видел ее, Анри. Но она чувствуется и здесь. Сколько транспортов ушло туда! И сколько парней не вернется! Таких парней, как мы с тобой…

Льебер располагает к себе. С ним можно было бы поделиться сокровенными мыслями. Можно было бы… Но что-то удерживает Мартэна.

Льебер узнал о листовках, которые попадают на станцию. Он читал их. Но кто приносит листовки? Это Льеберу осталось неизвестным.

Спустя несколько месяцев Льебера списали со станции.

Начальник станции вздохнул с облегчением — наконец-то вняли его просьбе. Льебера перевели на авианосец «Диксмюд». Одно не совсем понятно: почему же на авианосец? Туда берут самых проверенных. А впрочем… Там, вероятно, нужен глаз Льебера, его уши.

… «Диксмюд» кружит, кружит по Средиземному морю, нигде не находя пристанища. Покажется у африканских берегов и идет в Тулон, снова в Африку, снова в Тулон. Где же он надолго бросит якорь? Никто не знает. Это нервирует команду.

Особенно же встревожен матрос Хеймбюрже, замкнутый человек, человек без друзей. В отпускные дни он отправляется один на берег и рано возвращается на корабль. Говорят, что он стал таким после того, как невеста порвала с ним, что он тяжело переживал разрыв.

Но стоит узнать подробнее о жизни Хеймбюрже — и выяснятся другие причины.

Хеймбюрже родом из Эльзаса. Он считал себя французом, потомком французов. Но в 1940 году гитлеровцы объявили его подданным «третьей империи».

— Вы не Хеймбюрже, — строго сказал ему гитлеровский офицер. — Забудьте, что вы француз. Отныне и навсегда вы Гаймбургер. Слышите — Гаймбургер!

«Нет, я все-таки Хеймбюрже», — думает молодой эльзасец, но думает очень робко. Он боязлив даже в мыслях.

Его зачислили в воинскую часть и отправили в Румынию. Он проклинал свою участь, он ненавидел и войну и гитлеровцев. Хеймбюрже дезертирует из фашистской армии. Несколько лет он скрывается в Австрии; работает на ферме крестьянина, тайного врага гитлеровцев. Приходится уйти оттуда. Его прячут в горной деревушке. Становится опасно и там. Он живет в развалинах разбомбленного дома. Но испытания не прибавили Хеймбюрже мужества. Он только проклинает войну. Он готов бежать на край света, лишь бы забыть об этой страшной войне. Хеймбюрже надломлен. Он ни во что не верит, он не видит для себя места в жизни.

Война окончилась. Что ему делать теперь? Возвратиться в Эльзас? Там большие разрушения. Предприятия не восстанавливают. Хеймбюрже не может найти работу.

— Вам нужна работа? — спрашивает офицер в морской форме. — Поезжайте в Индокитай. Там требуются молодые, сильные люди. Эта служба обеспечит вам будущее.

И Хеймбюрже, не раздумывая, подписывает контракт на службу во французском военном флоте. Он ничего не знал об Индокитае. Не знал, что со дня на день там должны начать войну против народа, отстаивающего свою независимость, и скоро он снова увидел войну. Тяжелая тропическая болезнь свалила его. Что с ним сделают дальше? Страх, от которого цепенеет воля, — единственное чувство, которое осталось в нем.

Хеймбюрже возвращают во Францию. Его зачисляют в команду авианосца «Диксмюд».

«Диксмюд» совершает бесцельные рейсы по Средиземному морю. Авианосец становится пленником, которому никуда не вырваться. Хеймбюрже ничего не понимает. В нем растет глухое отчаяние.

Авианосец становится на стоянку в Тулоне. И здесь на борту появляется новый матрос Льебер.

Нелегко сблизиться с молчаливым, недоверчивым Хеймбюрже. Но Льебер — его земляк-эльзасец, им есть о чем поговорить. Льебер также пострадал от гитлеровцев. Льебер сумел расположить к себе земляка. Сумрачный матрос ищет его общества и раскрывается перед ним.

— Да, в скверную историю мы попали с тобой! — говорит Льебер. — Как мы из нее выберемся?

— Скверно то, что нам некуда выбраться. Ну, кончится контракт — что делать дальше? Кому нужны мои руки? Кто даст мне кусок хлеба?

— Ну, еще до того, как кончится контракт… Заварится такое…

— Что ты имеешь в виду? — нетерпеливо перебивает Хеймбюрже.

— Вот увидишь — в конце концов нас отправят в Индокитай. Говорю тебе, в скверную историю мы попали с тобой, пара эльзасцев.

— Но почему, Льебер, они делают то, что хотят? Ведь все против этой войны! Все понимают, что она ничего не даст.

— Да, все понимают. О том, что надо помешать, пишут в газетах, в листовках. Ты читал?

Хеймбюрже признается земляку, что он не только читал листовки, подписанные «группой моряков», но сам распространял их, что он получил их у одного знакомого матроса, который служит на станции испытания горючего.

— Славный парень, но… — Хеймбюрже мрачно усмехается.

— Кто? Я там служил, на станции. Не Мартын ли?

— Ты его знаешь? Славный парень, но… Что сделаешь листовками? Только разложишь их в разных местах, как является патруль морской полиции и все подбирает. Нет, тут, видно, нужны не листовки, а совсем другое…

Хеймбюрже тяжело задумывается.

Через несколько дней объявляют, что состоится пробный выход в море.

— Пробный выход? — говорит Льебер. — Непохоже. У нас есть все для дальнего плавания.

— Туда? — Хеймбюрже бледнеет от волнения.

— Туда. Плохо мое дело.

— Почему?

— Я штрафованный. Понадобятся люди для рискованной операции, для высадки где-нибудь в чертовой дыре — я первый кандидат. Разве не так поступают с теми, кого не любит начальство?

— Да, да! — шепчет перепуганный Хеймбюрже. — Я знаю — так бывало. Меня начальство тоже не любит.

Спустя несколько часов обнаружили, что в двигатели подсыпан размельченный наждак. Это было замечено тотчас. И тотчас арестовали Хеймбюрже. Вероятно, за ним следили. Хеймбюрже сразу же перевезли на берег в тюрьму. Льебера перевели на другой корабль — он уже не нужен был на авианосце, а выход в пробное плавание отменили.

Следователь морской прокуратуры очень торопился с допросом арестованного. Хеймбюрже был потрясен случившимся. Следователь говорит не столько о нем, Хеймбюрже, сколько о Мартэне.

Через каждые две — три фразы имя Мартэна. Хеймбюрже подтверждал то, что требовалось следствию. Он показал, что Анри Мартэн убедил его подсылать в машину наждак. Долго ли уговаривал его Мартэн? Долго, долго! С самого начала знакомства? С самого начала знакомства. Рассказывал ли Мартэн о войне в Индокитае? Много, много рассказывал. «И вы, Хеймбюрже, не хотели бы снова попасть туда?» — «О, нет, нет!» — «Действовали ли на вас рассказы Мартэна?» — «О да, действовали»…

Опытный следователь, который понимает состояние заключенного, может поставить любой вопрос, и перепуганный насмерть Хеймбюрже даст тот ответ, которого добивается следователь.

Для чего понадобилась такая провокация? Зачем нужно было подсылать негодяя Льебера на станцию, где служил Мартэн, на авианосец, где он встретился с Хеймбюрже?

Власти знают, для чего нужно было все это.

Анри Мартэн писал в листовках то, что печаталось в газетах сторонников мира. Эти газеты выходят легально, но морские власти не пропускают их на корабли, в арсенал. Мартэн никогда не призывал к нарушению дисциплины, к беспорядкам. Эти листовки — голос патриота, который на своем опыте убедился в том, что война в далеком Индокитае не принесет добра Франции.

Если судить Мартэна только за листовки, дело может окончиться оправданием. Скамья подсудимых превратится в трибуну сторонников мира, противников «грязной войны».

Об Анри Мартэне уже говорят во Франции. О нем пишет «Юмамите». Оправдание сделает его популярнейшим человеком. Это опасно. Это увеличит влияние сторонников мира.

Надо осудить Мартэна, обязательно осудить.

Саботаж — вот настоящее обвинение, обвинение грозное.

Матросу, которого изобличат в том, что он подстрекал товарища испортить машину, сочувствовать не будут. Это оттолкнет от него даже многих из тех, кто считает войну в Индокитае преступной. Французские корабли можно было выводить из строя, когда немцы захватили Тулон. Это было актом мужественной борьбы против врага.

Но вредить военной мощи Франции теперь… Подвергать опасности жизнь французских моряков…

Да это же тяжкое преступление против родимы, господа! И преступник находится в рядах тех, кого называют борцами за мир. Не доверяйте им, господа!

Таков расчет реакции. Надо скомпрометировать Мартэна, а вместе с ним — движение сторонников мира.

ГОЛОС С ВОЛИ

Почудилось? Или ветер донес эти слова?

Анри стремительно встает, откладывает книгу.

Тихо, как только может быть тихо в каменном мешке.

Анри прислушивается. Нет, не почудилось, не почудилось ему. Это голос с воли, голоса с воли. Их много, они сливаются в едином возгласе. Совсем близко от тюремных стен люди скандируют:

— Оправдайте Мартэна! Оправдайте Мартэна!

Голоса не смолкают, не удаляются.

— Оправдайте Мартэна! Оправдайте Мартэна!

Анри бросается к окну и тогда только вспоминает, что оно заколочено. Значит, много людей собралось там, снаружи, если звуки доносятся до него. Люди не уходят. Они стоят возле ворот. Он словно видит их сквозь заколоченное тюремное окно. Это такие же простые люди, как те, к кому в последний раз обращался капитан Даньель, как те, кто работает с отцом. Они везде: в маленьком Розьере, в разрушенном гитлеровцами Руайяне, в огромном Париже, здесь, в Тулоне.

Проходят сутки в каменном мешке. Наутро раздается снова:

— Оправдайте Мартэна!

Анри не знает, что это голос Парижа. Велосипедисты, участвующие в гонке на приз газеты «Юманите», достигли Тулона. Каждый в городе может показать им камеру Мартына — вон та, где окошко забито досками.

Велосипедисты останавливаются на минуту возле тюремных ворот.

Как бодрят эти возгласы, несущиеся снаружи! Можно забыть о недомогании, которое с каждым днем дает себя чувствовать все сильнее и сильнее, о том, что только раз в сутки несколько минут он видит солнце.

— Оправдайте Мартэна!

Стоя в душной камере с заколоченным окном, он машет рукой невидимым друзьям. Значит, их у него становится все больше и больше.

В тюрьме остается твердым тот, кто чувствует себя правым, кто соблюдает дисциплину, установленную самим собой для себя.

Анри много читает. Он просит не присылать ему романов. Книги по истории лежат на его узком тюремном столике. Он, противник «грязной войны», читает книги об Индокитае. Теперь он легко отделяет ложь от правды. А лжи так много и не только в том, что говорило начальство, но даже в этих солидных на вид книгах.

Долгие десятилетия разбоя в Индокитае, зверств, истребления народа. Это колонизаторы называли своей «культурной миссией»! Они увековечили имя адмирала, который первым бросил якорь в водах Индокитая, — генерала, который первым обстрелял селения вьетнамцев.

Пожилой сержант, наемник Индокитайского банка, профессионал войны, служивший только из-за денег, признал, что вьетнамцы стоят гораздо выше, чем он. Наемники и их хозяева остались такими же, как были, а народ Вьетнама, трудолюбивый, гуманный, осознал себя силой, которую не сломить.

Теперь Анри стали особенно близки слова, которые читали в его листовке: «Ради ваших миллиардов вы жертвуете нашей юностью».

В августе он писал из тюрьмы:

«Теперь я знаю лучше, чем когда-либо, что означает свобода при капитализме».

И в августе же Морис Торез призывает сторонников мира вырвать из тюрьмы Анри Мартэна и Раймонду Дьен.

Начинается битва за жизнь Анри Мартэна.

СУД

«Оправдайте Мартэна!»

Этот возглас слышит заключенный, которого поместили в соседней камере. Это Хеймбюрже. Анри ни разу не встретился с ним в тюрьме.

Хеймбюрже мечется по душной камере. Окошко у него не заколочено. Он дотягивается до решетки. Вот они стоят возле тюрьмы — сотни французов, мужчины, женщины, молодые, старые. Кто-то поднял на руки ребенка и показывает ему… Что он показывает? Они приветствуют Мартэна. Он здесь. Им это известно.

Они узнают и, вероятно скоро, что Хеймбюрже оговорил человека, который стал им таким близким. Эта мысль невыносима. Нет сил слышать эти возгласы, видеть этих людей. Хеймбюрже колотит кулаками в дверь. Он требует чернил и бумаги.

— Дополнительное показание? — спрашивает начальник тюрьмы.

— Да, да, дополнительное показание! — шепчет Хеймбюрже.

Через полчаса, получив исписанный лист, начальник тюрьмы говорит сквозь зубы:

— Несчастный!.. — Он не без любопытства смотрит на взмокшего, тяжело дышащего, взъерошенного Хеймбюрже, который прислонился к стене.

— Смотри, — говорит начальник тюрьмы, — как бы тебе не заколотили окно.

— Все равно, все равно!.. — шепчет Хеймбюрже.

«Однако наделает же это им хлопот!» — думает начальник тюрьмы, унося бумагу.

Заявление Хеймбюрже переполошило военную прокуратуру.

«Я один виновен в саботаже, — пишет Хеймбюрже. — Мартэн ничего не знал об этом. Я солгал на следствии».

Власти уже ничего не могут предпринять. Приходится назначить день суда. Он начнется семнадцатого октября.

Тулон называют городом «красных помпонов». Красный помпон пришит к синему берету матроса с французского военного корабля. Красные помпоны мелькают на улицах Тулона, старинной базы французского флота. Здесь в 1942 году «красные помпоны» пустили ко дну французские боевые корабли, чтобы они не достались гитлеровцам и не увеличили их военную мощь. Так патриоты отстояли честь своего флага. Но остался ли Тулон независимым после войны?

Пройдитесь по улицам города «красных помпонов». На одном из домов вы увидите вывеску: «Американская морская комендатура» Матрос с американского военного корабля может выкинуть любое безобразие — оскорбить женщину, поколотить жителя города… Этот хулиган — неприкосновенная фигура для французских властей. В крайнем случае его отведут в американскую комендатуру, и там дежурный офицер пожурит хулигана.

Могли ли «красные помпоны» — матросы, которые, рискуя жизнью, на глазах гитлеровцев топили свои корабли, — подумать, что после войны морской флаг Франции снова будет унижен?

Анри Мартэна судят не только по приказу из Парижа. Действует и приказ, полученный из-за океана. Суд над Анри Мартэном — продолжение борьбы со сторонниками мира. И все сознают это — и народ и слуги агрессоров.

Улицы Тулона, примыкающие к дому, где будет заседать суд, запружены матросами. Много гражданских жителей, много приезжих. Проносятся джипы морской полиции. Появились жандармы. Усилены отряды корпуса республиканской безопасности — из соседних городов спешно доставлены на грузовиках новые группы охранников. Тулон становится похож на осажденный город. Но это не может испугать сторонников мира. Утром во время футбольного матча и зрители и игроки почтили Мартына минутой молчания. Команды остановились в центральном круге, зрители поднялись с трибун. Никто не посмел нарушить минуту молчания, даже те, кто далек от сочувствия Мартэну. Не встать в такую минуту — это значит покинуть стадион под свистки, под возгласы негодования и презрения. В ста метрах от стен тюрьмы рабочие-строители организуют митинг. На стене морской комендатуры появляется огромный плакат: «Оправдайте Мартэна!»

Военный трибунал заседает в маленьком зале. Так решили заранее. В зале едва могут поместиться сто человек. Места впереди заняли журналисты парижских газет. Входит, сняв вельветовую каскетку рабочего, старый человек. Это Луи Мартэн, отец подсудимого. У него усталое, бледное лицо. С ним две девушки: сестра Анри и его невеста. Они ему что-то тихо говорят.

В два часа дня начинается процесс. Вот они, судьи. Один из них, председатель трибунала, известен своей жестокостью; другой — тем, что служил правительству Петэна; об остальных ничего не известно.

На столе папка с материалами дела. А где же другие папки? Их также можно считать материалами по делу Мартэна. Это материалы, представленные народом Франции, — петиции, телеграммы протеста, письма простых людей. Народ обвиняет судей. Он осуждает организаторов процесса. Все эти материалы остались в архивах трибунала. Но не заглушить голоса народа. Слышно, как люди скандируют на улице: «Оправдайте Мартэна!» Мимо них проносятся автомобили с полицией. На минуту слышен только шум моторов, а потом опять и опять: «Оправдайте Мартэна!»

Удар молотком. Тучный председатель трибунала приказывает:

— Введите подсудимых!

Их вводят. И с этой минуты Анри Мартэн становится виден всей Франции. Он, а не судья, ведет процесс в Тулоне.

Анри обменялся взглядом с отцом, с невестой, с сестрой. Многое они сказали друг другу без слов.

У юноши желто-бледное, утомленное лицо — сказались дни, проведенные в камере с заколоченным окошком; каштановые, зачесанные назад волосы, высокий лоб, черные живые глаза. Он очень спокоен.

Председатель с небрежным видом перелистывает листы дела. В знак удивления он высоко поднимает плечи и как бы незаметно для себя укоризненно покачивает головой. Однако, подсудимый, у вас великолепные характеристики. Отовсюду: из партизанского отряда, с места работы. Отличное прошлое! Как же могло случиться такое? Со стороны простодушный человек может подумать, что председатель впервые в начале заседания увидел эти материалы, что раньше он ничего не знал о прошлом человека, которого судит.

Актерские приемы нисколько не смущают Анри.

— Что же именно случилось, господин председатель?

Председатель говорит тоном огорченного человека, человека, который удручен тем, что сделал юноша.

— Ну как же, Мартэн… Подписывая контракт, вы брали на себя известные обязательства. Серьезные обязательства, Мартэн. Распространяя листовки, вы их нарушили.

Анри смотрит председателю в глаза и твердо отвечает:

— Мои взгляды остались прежними. Обязательство нарушило правительство, нарушило тем, что развязало эту кровавую, постыдную войну.

Наступает долгое молчание. Председатель как бы не слышал того, что сказал Мартэн. Председатель раздумывает вслух.

— Листовка подписана: «Группа моряков». Кто это — группа моряков?

— Это группа моряков, господин председатель.

— Не вы один?

— Не я один.

— Но кто же еще?

— Это группа моряков, господин председатель.

На задних скамьях зашелестел смех. Председатель сдвигает брови:

— Вы сказали, что берете всю ответственность на себя…

— Я это повторяю. В листовках написано то, что можно прочесть в демократической печати.

— У нас вся печать демократична…

Неосторожная реплика. Над председателем смеются. Смеются даже сотрудники реакционных газет — они-то отлично знают нравы своей прессы. Любая из газет, которые они представляют в Тулоне, продается банкам, синдикатам, заокеанским магнатам. И как трудно приходится тем немногим газетам, которые можно считать демократичными!

— В этой листовке оказано: «Ни одного человека в Индокитай!» Ну, Мартэн, это открытый призыв к неповиновению! Иначе это место нельзя понять.

Что-то теперь скажет подсудимый?

Но вопросы, которые судейскому чиновнику кажутся тонкими и коварными, не производят на подсудимого никакого впечатления. Никогда не покинет его сознание своей правоты. Дни, проведенные в тюрьме, не сломили, а закалили его.

— Нет ничего противозаконного в борьбе против правительства, предающего интересы Франции! — раздельно отвечает он.

Адвокат, одетый в мантию, наклоняется к соседу-адвокату и шепчет:

— Я, кажется, не нужен моему подзащитному. У этого парня столько здравого смысла, что он даст сдачи любому казуисту.

После паузы Анри добавляет:

— Господин председатель, разве можно считать преступниками тех, кто боролись против Виши! А ведь Виши считало себя законным правительством Франции.

Он смотрит в упор на второго члена трибунала, который служил Петэну в годы оккупации. Тот не выдерживает взгляда.

Председатель поспешно вмешивается:

— Но, если каждый будет делать то, что ему нравится, к чему это поведет? К чему это поведет, Мартэн?

Председатель все еще старается вести допрос в духе добродушной, поучающей беседы. Поэтому он часто с оттенком благодушия в голосе повторяет имя подсудимого.

— Есть разница между «делать то, что нравится», и отказом выполнять преступные распоряжения.

В зале раздаются аплодисменты.

Председатель сразу меняется в лице. Теперь уже нет благодушия в его голосе. Он кричит:

— Я никому не позволю мешать нам!

И тотчас снаружи раздаются пронзительные свистки. Охранники пытаются оттеснить толпу от дома, где заседает трибунал. Доносятся возгласы: «Мир Вьетнаму! Освободите Мартэна!»

Вопросы задает прокурор:

— Вы сказали, что один из жителей Тулона взял на себя печатание листовок, которые вы составляли. Человек этот здесь, в зале? Узнаёте вы его?

Анри не отвечает. Пауза увеличивает напряжение в зале. Люди задерживают дыхание. Скрестив руки на груди, Анри с презрением смотрит на прокурора. Не надо бы прокурору повторять свой вопрос. Но он повторил и получил в ответ:

— Я не намерен помогать вам! Объявляют перерыв. Наконец-то старый Мартэн может обнять сына. Анри целует невесту. Она держится робко. Он ободряет ее, он шутит. Симона гладит его руку и с таким доверием глядит на жениха! Что бы ни случилось, она не откажется от него. Но почему должно было случиться такое? Почему ее Анри в тюрьме? И что предстоит им?

Подсудимых уводят. На улице моряки бросаются к Мартэну. Каждый хочет пожать ему руку.

Проходят сутки. Как дальше председателю вести допрос? Для него остается только один вариант: подсудимый дал определенные обязательства, подписав контракт; подсудимый их нарушил — он виновен.

Но вариант, который так долго обдумывал председатель трибунала, оказывается негодным.

— Меня обманули, — говорит Анри. — Я был уверен, что буду бороться для блага вьетнамцев. В Индокитае я увидел то, что возмущает совесть честных людей. Я повторяю: обязательства нарушило правительство!

Он рассказывает о том, как французские военные суда топили джонки, как поджигали деревни. Он рассказывает о зверствах экспедиционного корпуса, о шести тысячах жертв в Хайфоне.

— Вопрос о войне решает государство! — внушительно напоминает председатель.

— Несомненно. Но вопрос о мире также решает оно. И он мог быть заключен.

Анри продолжает свой правдивый рассказ.

— Мы — восемь миллионов молодых французов, — говорит он в заключение, — не хотим умирать ни за американских миллиардеров, ни за французских миллионеров. Но действиями одного лица не прекратить войну в Индокитае. Для этого нужна решимость всего народа. Я верю в такую решимость.

«Действия одного лица» — все при этих словах посмотрели на Хеймбюрже. Он сидит, опустив голову. Наступает его очередь.

— Хеймбюрже, когда вы говорили правду: на следствии или в заявлении? — спрашивает председатель.

Хеймбюрже медленно отвечает:

— Я один виноват в саботаже. Мартэн не виноват.

Много вопросов задают ему и много раз незаметно возвращаются к одному, самому важному для трибунала. Пусть будет так, как говорит Хеймбюрже, — измельченный наждак подсыпал он один. Но, может быть, Мартэн, передавая листовки «группы моряков», убеждал Хеймбюрже причинить вред двигателю? Пусть Хеймбюрже хорошенько подумает и вспомнит.

Судьи разочарованы. Хеймбюрже не отказывается от письменного заявления. Никогда Мартэн не говорил ему о том, что надо вывести двигатель из строя.

Начинается допрос свидетелей. Первым идет провокатор Льебер. Здесь он чувствует себя неспокойно. Лицо у него подергивается. Провокатор на каждый вопрос отвечает так, как нужно судьям, прокурору. Но ложь так очевидна, что ни на кого не производит впечатления. Это чувствуют и судьи, и провокатор, и прокурор.

Перед трибуналом проходит матрос Флок, который также служил на посыльном судне «Косуля». Впервые после долгого перерыва они встретились, товарищи по службе. Флок улыбнулся: не робей, мол, Мартэн. Мартын ответил улыбкой: и не думаю робеть, Флок.

— Флок, — спрашивает Мартэн, — видел ли ты хотя бы одного француза, замученного вьетнамцами?

Нет, Флок этого не видел. Он и не слышал об этом. А сколько было замучено вьетнамцев!

— Много, много! — вспоминает Флок.

Это ему приходилось видеть. Страшные картины, от которых содрогалось сердце… Он мог бы рассказать об этом подробно.

— Отвечайте только на вопросы! — поспешно напоминает председатель.

Он, Флок, также настаивал на том, чтобы с ним расторгли контракт, чтобы его вернули во Францию. Его также обманули.

— Весь экипаж требовал расторжения контракта. Верно, Флок?

— Верно. Возле мыса Варела мы видели, как расстреливают рыбаков. Это было ужасно.

— Помнишь, Флок, как убили ребенка? А родителям сказали: «Если вы недовольны, с вами сделают то же самое».

— Помню.

— А Хайфон? Дома, оставшиеся целыми, поливали бензином и поджигали. Верно, Флок?

— Верно!

Много таких вопросов задает Мартэн, и товарищ по службе отвечает: «Помню», «Да, верно, верно, дружище…»

Сколько таких свидетелей можно было бы вызвать в трибунал!

Площадь перед зданием суда наполнена охранниками. Они сдерживают демонстрантов. Цепь против цепи. У одних оружие, у других бесчисленные вымпелы: «Освободите Мартэна!» Эти надписи покрывают плиты тротуаров. Из зала, где судят Мартэна, можно увидеть, как над улицей низко проплывает воздушный шар с таким же вымпелом. Охранники в бешенстве бросаются вдогонку на джипе, а ветер уносит шар дальше и дальше. Издали доносится несколько выстрелов. Судьи переглядываются, в зале перешептываются. Здесь не знают, что у самого берега охранники расстреляли воздушный шар.

Девятнадцатого октября трибунал выносит приговор. Он вынужден был снять с Мартэна обвинение в саботаже. От провокации пришлось отказаться. Трибунал признал его виновным в попытках «деморализовать военные силы». Анри Мартэн приговорен к пяти годам тюремного заключения.

Когда Мартэна сопровождали на военный корабль, моряки соседних кораблей встретили его возгласами: «Освободите Мартэна!» Один из матросов был арестован.

Спустя несколько дней ночью под усиленной стражей Анри Мартэн был посажен на гидросамолет. Никто не знал, куда отправлен осужденный.

Но через два дня на стене военной тюрьмы в Бресте появилась огромная надпись: «Анри Мартэн здесь. Освободим его!»

Патриоты ни на минуту не забывали об осужденном. Они всюду следовали за ним. Им становилось известным все, что власти делают с борцом за мир.

СПЕКТАКЛЬ ВОЗЛЕ ТЮРЬМЫ

«Лицом к стене!»

Часто на прогулке, продолжающейся всего несколько минут, Анри слышит этот резкий окрик.

Для прогулки предоставлена совершенно изолированная площадка. Заключенного сопровождает надзиратель, не спускающий с него глаз. Когда навстречу показывается другой заключенный, надзиратель приказывает: «Лицом к стене!» И Анри, повернувшись к стене, выжидает, пока пройдет встречный. Если осужденный не исполнит приказания, он вернется с прогулки не в камеру, а в карцер.

«Лицом к стене!»

Во время гитлеровской оккупации этот окрик часто раздавался в старой тюрьме, где фашисты расстреливали французских патриотов.

Тюрьма находится на окраине города, рядом с разрушенными во время войны домами, где погибли тысячи людей. Неподалеку поднимается земляная насыпь.

Поразительное зрелище происходит здесь в одно из воскресений. Открытая площадка на насыпи превращается в театральную сцену. Из Бреста приходят тысячи зрителей. Артисты, приехавшие из Парижа, показывают пьесу — «Драма в Тулоне».

Это пьеса об Анри Мартэне, запрещенная в столице Франции. Ее написали несколько литераторов и режиссеров. В пьесе рассказывается о борьбе Анри Мартэна против «грязной войны», о его процессе в Тулоне.

Народный спектакль под открытым небом проходит с огромным успехом. Зрители шумно приветствуют главного героя пьесы, приветствуют актеров.

Редкое совпадение: роль Анри Мартэна играет его однофамилец — Клод Мартэн.

И какой необычный спектакль! У подножия насыпи — зрители. Позади зрителей — океан.

Артист, играющий роль Анри Мартэна, проходит среди зрителей, одетых в синие рабочие блузы, поднимается на насыпь, садится на скамью подсудимых. Судья в длинной мантии начинает допрос. Мужественно отвечает Анри Мартэн. Каждое его слово зрители встречают аплодисментами. Он поворачивается лицом к ним. Только ли к ним, рабочим Бреста? Он видит тюремную стену, на которой написано: «Анри Мартэн здесь. Освободим его!» Он видит на горизонте орудийные башни французских крейсеров. Один из них недавно вернулся из далекого Индокитая. Матросам, таким же, как он, говорит Анри Мартэн:

— Ни одного человека для грязной войны!

Небывалый, неповторимый спектакль! Ни одного равнодушного зрителя. Могут сказать, что не совсем совершенна форма, что неровен текст пьесы. Но был ли во Франции когда-нибудь спектакль, который волновал бы зрителей так, как этот, со сценой на земляном валу?

— Это сама правда! — говорит зритель-рыбак соседу.

— Это то, что теперь важнее всего для народов! — отвечает сосед-возчик.

Газета «Юманите» открывает кампанию в защиту Анри Мартэна. Каждый день она печатает статьи о нем, письма читателей.

В океан из Бреста выходит для ловли тунцов рыбачье судно. По радио оно обращается к другим кораблям:

«Вам известно, что патриот Анри Мартэн, который приговорен к пяти годам заключения за разоблачение войны во Вьетнаме и за призыв к морякам бороться против нее, находится в настоящее время в тюрьме Понтаньу, в Бресте. Его снова будут судить семнадцатого июля. Мы образовали комитет защиты. Мы призываем экипажи других кораблей учредить комитеты борьбы за его оправдание».

Адвокаты, защищавшие Мартэна в Тулоне, сумели, опираясь на общественную поддержку, добиться пересмотра дела.

В Брест приезжают Луи Мартэн и Симона, невеста Анри. На вокзале Луи Мартэна встречает старый рабочий Мазе. Его сын был убит в Бресте охранниками во время демонстрации. Сопровождаемые толпой, Луи Мартэн и Мазе направляются к зданию профессионального союза, где воздвигнут гранитный обелиск памяти погибшего Эдуарда Мазе.

— Я чту память вашего сына! — говорит отец Анри Мартэна.

— Я надеюсь, что справедливость восторжествует и ваш сын будет оправдан! — говорит Эдуард Мазе.

Старые люди заключают друг друга в объятия.

СНОВА СУД

Снова удар деревянного молотка.

— Введите подсудимых!

Члены трибунала в Бресте подобраны с особой тщательностью. В состав трибунала включен тот самый офицер, который арестовал в Тулоне матроса, выражавшего сочувствие Анри Мартэну. В Тулоне председатель трибунала говорил отеческим тоном. Председатель трибунала в Бресте сух, официален. Но и это поза. Напускным равнодушием судьи хотят показать, что разбирается обыкновенное уголовное дело, что они нисколько не смущены статьями в газетах, собраниями, петициями, листовками и даже манифестациями.

Несмотря на июль, в Бресте стоит прохладная, дождливая погода. Улицы становятся серыми. Но непрерывный, монотонный дождь не может разогнать толпы жителей Бреста, которые собрались возле здания трибунала. Не удается это и отрядам охранников. Повторяется то, что было в Тулоне. По улицам снуют джипы и грузовики. На зданиях появляются надписи: «Освободите Мартэна!» Люди стоят с вымпелами, на которых написаны эти слова. Охранники пытаются схватить старую женщину — она встретила их возгласом: «Фашисты! Убийцы!» И тотчас выросла цепь между нею и наемниками реакции. Женщина исчезла в толпе.

Об Анри Мартэне говорят всюду: на работе, во всех кафе, на рынке…

Анри Мартэн стоит перед трибуналом.

— Если любят свободу, — говорит он, — то ее желают всем народам.

Судьи не прерывают его. Они сидят холодные, замкнутые. И заранее известно — приговор предрешен.

Председатель проявляет беспокойство лишь тогда, когда на свидетельском месте появляется провокатор Льебер. Защитникам Мартэна, ему самому стали известны такие факты из биографии Льебера, которые до сих пор знала только тайная полиция.

Один вопрос Льебер хотел бы оставить без ответа, но это не удается ему. Настойчиво, последовательно Анри Мартэн разоблачает шпика.

— Льебер, — спрашивает Анри Мартэн, — в германском флоте служили рекруты или добровольцы?

Льебер меняется в лице.

— Были и те и другие…

— А на подводных лодках?

Льебер молчит.

— Льебер, — спрашивает защитник, — служили ли вы добровольцем на германской подводной лодке?

Провокатору вспоминается, как гитлеровский офицер строго напоминал ему: «Вы не Льебер, а Либер, отныне вы Либер. Забудьте о том, что вы француз». Льебер ради выгоды поспешил забыть о том, что он француз. Но теперь это стало известно многим.

— Позвольте мне объяснить…

В зале начинается шум. Предателя не хотят слушать. Председатель предупреждает, что посетители будут удалены, если не восстановится тишина.

Льебер признается — да, он, эльзасец родом, записался добровольцем в германский подводный флот.

Прокурор пытается помочь ему, он подыскивает смягчающие обстоятельства для Льебера:

— Ведь вы сделали это под нажимом, Льебер?

— Да, да, под нажимом…

И все в зале понимают, что заставляет прокурора предпринять попытку обелить провокатора.

В сущности, они оба предали Францию: и Льебер и прокурор. Один предал, пойдя добровольцем к гитлеровцам, другой служил Петэну. По точному смыслу закона обоих надо судить военным судом. Но оба они служат реакции, поджигателям новой войны. Им все прощено. А патриота Анри Мартэна отправили в тюрьму.

Совещание трибунала было недолгим. Приговор оставлен в силе.

Зал ответил трибуналу пением «Марсельезы». И судьи должны были остаться на месте, дослушать пение до конца. Иначе они не могли поступить. Потом они не ушли, а убежали. В эту минуту напускное спокойствие изменило им.

Старый Мартэн обнял сына. Он и Симона прошли в последний раз по городу. Цветы, которые преподнесли им жители Бреста, они возложили возле гранитного обелиска, поставленного в память погибшего защитника мира Эдуарда Мазе.

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ № 2078

В четыре часа утра пятого августа Мартэна увозят из тюрьмы Понтаньу. Власти боятся манифестаций. Город погружен в сои, когда осужденного доставляют к стоянке гидросамолетов. Мартэна привозят в Ренн. И в тот же самый день на улицах Ренна появляются листовки. Патриоты требуют освобождения Мартэна. Демонстранты окружают тюрьму.

Ночью с восьмого на девятое августа, когда город спит, из тюрьмы выходят три машины: одна, наглухо закрытая, с заключенным, две с охраной. Переезд длится всю ночь. Осужденный не знает куда его везут. В кузове машины нет окна.

На Сене, на маленьком островке, расположена тюрьма Мелан. Она предназначена только для важных преступников. Стены старой кладки спускаются к самой воде. Внутри, вдоль этих стен, протоптаны узкие тропинки, обрамленные чахлой зеленью, — место коротких прогулок. На стенах караульные посты.

Так как же здесь в день, когда три машины идут по деревянному мосту к тюремным воротам, на стене появилась огромная надпись «Освободите Анри Мартэна!»? Жандармы, едущие в открытых машинах, не верят своим глазам. Сторонники Мартэна уже успели всё узнать, сумели обмануть часовых. И только Мартэн, запертый в машине-ящике, не видит надписи.

На пять лет он лишен имени. Имя осталось на воле, а в старой тюрьме нет Анри Мартэна, есть заключенный № 2078. Военная форма сдана в кладовую. На заключенном поношенное арестантское платье — брюки и куртка из грубой шерсти, поношенные, залатанные ботинки. В рукав куртки вшит номер — 2078.

— Мы найдем для вас хорошенькое местечко, — мягко говорит начальник тюрьмы, пришедший поглядеть на арестанта, о котором писали и пишут так много.

Мартэн — прямодушный человек. Он воспитан в семье простых людей, воспитан рабочими, партизанами, патриотами. Он никогда не кривит душой. Заключенный № 2078 отвечает:

— Я не прошу милости!

Едва заметная улыбка пробегает по губам начальника тюрьмы.

На другой день Мартэн понял смысл этой улыбки. К нему и не собирались отнестись милостиво. Обещанное начальником «местечко» сделало его жизнь в старой тюрьме еще более трудной.

Мартэн знает слесарное дело, он умеет собирать машины. Но ему отказывают в работе по специальности. Его назначают библиотекарем.

Библиотека — тесный закуток, в котором хранятся несколько сот истрепанных, никому не нужных книг, пожертвованных благотворителями. Работа в библиотеке — это дни угнетающего одиночества. Старые тюремщики знают психологию заключенного. Для полного сил молодого человека, вышедшего из юношеского возраста, работа в «хорошеньком местечке» — дополнительная мука. Это месть за надпись, которая появилась на тюремной стене, за честность Мартэна, за его популярность, за настоящий патриотизм. Вместе с тем это и мера предосторожности.

Молодые силы требуют движения, работы. А Мартэн лишен всякого общения. С утра до вечера он обречен на неподвижность, на безделье, которое изматывает гораздо больше, чем тяжелая физическая работа. Придет надзиратель за книгами для заключенных — они их требуют очень редко, — и никого не увидит больше Мартэн!

Шесть часов утра — сирена. Семь тридцать — колокол.

Мартэна отводят в закуток. В час дня он может выйти на тридцатиминутную прогулку, которая должна совершаться в молчании. В семь часов вечера его снова запирают в камере. Стены камеры всегда влажные. Дает себя знать близость Сены. Окошко не заколочено, но видно только небо.

— Заключенный номер 2078, на свидание!

Разговор с родными происходит через густую решетку. По ту сторону решетки стоят отец и невеста.

— Как мама?

Мать не приехала — значит, больна. Невозможно скрыть от него правду. Мать подолгу теперь не встает — хозяйство ведет сестра. Сестра не смогла приехать, потому что мать нельзя оставить одну.

Вокруг шум. Люди стараются перекричать друг друга. Свидание коротко, а поездка в Мелан требует времени и расходов. Надо воспользоваться редкой возможностью и сказать все, что требуется сказать. Оттого-то люди и напрягают голос. Молчат только тюремщики, прохаживающиеся вдоль решетки.

Анри держится за решетку и кричит, чтобы быть услышанным. Ну, а все-таки есть ли надежда, что матери станет лучше? Есть ли надежда? Отец кивает головой — да, надежда есть.

Надзиратели ударяют ключами по решетке. Это знак того, что время свидания прошло. Если вы не сказали еще самого важного, торопитесь, господа. Сколько могут сказать друг другу отец и сын, Анри и Симона! Но время истекло.

Неожиданно для арестанта № 2078 делают исключение из правил. Арестанту полагается гулять в строгом молчании. Но на прогулке к Мартэну присоединяется другой заключенный, пожилой человек, стройный, с выправкой военного.

Тихим голосом он начинает разговор.

«Заметят!» — предупреждает Анри. «Неважно!» — отвечает заключенный. «Неважно? За это карцер». — «Не торопитесь с карцером». — «Кто вы?» — «Бессрочный».

Они делают круг.

«Слушай, Мартэн, — говорит пожилой арестант, — я бессрочный, но с тобой дело хуже, чем со мной».

Анри молчит. В нем возникает смутное подозрение. Кто этот человек? Пожилой не унимается:

«Они сгноят тебя здесь. Они не выпустят тебя живым. Ты слишком заметная фигура. Ты известен всей Франции. О тебе знают и за границей. На твоем месте я бы знал, что делать». — «Что же?» — «Взяться за ум».

Пожилой арестант сам приходит к нему в библиотеку. Ни у кого из заключенных нет такой привилегии. Анри насмешливо смотрит на нежданного посетителя:

— Здесь нельзя говорить. Даже шепотом.

Посетитель пожимает плечами. Он вытаскивает портсигар. Дорогие сигареты с золотым ободком. Анри отказывается. Он мог бы сразу выгнать пожилого, но пусть разговорится негодяй. У него, возможно, есть тайное поручение от властей. Пусть скажет.

Пожилой хитер. Он говорит полунамеками. Он часто повторяет, что надо взяться за ум.

— Но как?

— Мартэн, Мартэн… Ты не настолько прост, чтобы сам не догадался. Ты неглуп — ты доказал это судьям. Но теперь надо вести себя иначе.

Анри узнает, что этот заключенный был офицером петэновской армии. Он служил и Петэну и гестаповцам. Он лично убил одного партизана. За все это полагалось после освобождения Франции ответить смертью. Казнь заменили вечным заключением. Бессрочный мог бы сказать, что находится в резерве реакции. О нем заботятся влиятельные люди, патриоты не требуют его освобождения. Его имя не появляется на стенах домов и тюрьмы. Но о нем хлопочут. И покровителям доверительно отвечают: сейчас освобождение было бы преждевременным, но в будущем… Они не забудут о бессрочном, пусть потерпит.

Этот арестант нужен реакции. В тюрьме ему живется намного лучше, чем Мартэну. Бессрочный пользуется всякими поблажками. Он часто получает посылки, иногда работает для развлечения; в камере он завел некоторые удобства. Бессрочный подчеркивает свою религиозность: он не пропускает ни одной службы в тюремной церкви и подолгу беседует со священником.

— Ну как, решил ты взяться за ум? — спрашивает он Анри. — Скажи, я помогу советом.

Анри смеется:

— Слушайте, вы не только негодяй, но и глупец! Какой совет вы можете мне дать? Только один — оплевать мое прошлое, моих друзей.

— Сгниешь! — грозит бессрочный. — Сгниешь здесь, несчастный! Не надейся на то, что отсидишь свой срок!.. — Он в бешенстве. — Есть сотня способов обеспечить тебе кладбище… Да, сотня способов! Я выйду, а ты нет. Сгниешь!

— Ты уже сгнил! — спокойно отвечает Мартэн.

Не следует продолжать разговор с этим отребьем.

Мартэну вспоминается Хеймбюрже — вот того жалкого человека этот негодяй сумел бы обработать.

СИМОНА

Он всегда думал о Симоне. В тюрьме он старался себе представить, как она живет без него. Утро в Розьере. Симона идет на работу. Он помнит мастерскую и витрину с манекеном, изображающим модно одетую женщину.

«Здравствуй, Симона! — Подруга нагоняет ее. — Письма оттуда есть?»

Об этом, должно быть, спрашивают и заказчицы, приходящие на примерку. «Вы давно были там?» — «Я ездила в прошлое воскресенье»… — «Он здоров?» — «Говорит, что вполне здоров, но решетка густая, плохо видно». — «Как у него в семье?.. Передайте от меня привет ему». — «Спасибо, спасибо, мадам!»

Все к Симоне относятся дружески. Незнакомые люди здороваются с ней. Пожилая женщина остановила ее, обняла и сказала: «Все мы желаем тебе, чтобы жених вернулся поскорее». Симона в письме рассказала об этом Анри. Он улыбнулся и задумался. Как долго ей ждать его… Не лучше ли написать ей отсюда, из тесного закутка, где сложены старые, истрепанные книги, последнее письмо? Не лучше ли освободить ее от слова, которое она дала? Ведь может случиться и так, как говорит бессрочный… Вот бумага, перо. Письмо сегодня же прочтет начальник тюрьмы, вероятно ухмыльнется, сообщит по секрету жене. Жена, возможно, посочувствует Симоне и ругнет мужа за черствость. О его заветном письме будут говорить чужие люди.

Нет, нельзя это писать. Письмо оскорбит Симону. Нет, не надо, не надо писать! Что за мысли лезут в этом «хорошеньком местечке»! За станком он не додумался бы до такой чепухи.

Как медленно тянется время в закутке! Книги не позволяют забыть об этом. На полках одно старье. Ни одной послевоенной книги. Есть книги по истории Франции, но это история королей, а не страны. И начальник тюрьмы, который получает от республики жалованье, не видит ничего плохого в том, что в книгах поносят революцию 1789 года. Но, если бы пришли книги о борьбе за мир, начальник задержал бы их. Этот же начальник мирится с тем, что бессрочный, который предал республику, завел комфорт у себя в камере. А для француза, который боролся за то, чтобы прекратилась гнусная, бесполезная, уносящая столько жизней война, установлен гораздо более суровый режим, чем для врага родины. Враг выполняет в тюрьме какие-то тайные, подлые поручения, идущие от тех, кто пытается навязать Франции новую войну. Им нужно раскаяние Мартэна, его покорность. Вот почему бессрочный заводит подлые разговоры.

Если бы написать об этом на волю! Нет, не пропустит начальник. Не позволят и рассказать у решетки в минуты свидания. Надзиратели тотчас уведут заключенного № 2078.

Далекий Розьер… Симона не перестает думать об Анри.

Наступает день, когда она говорит подруге:

— Завтра еду к нему.

— Да? Ты решила? — Подруга внимательно смотрит на нее.

— Окончательно. Пусть это поддержит его.

Подруга знает, в чем состоит решение Симоны, — они уже говорили об этом.

— Я поступила бы так же, поверь…

— Верю.

Подруга обнимает и целует Симону.

Дома Симона с грустью смотрит на белое платье. Нет, его не придется брать с собой.

Они выезжают в ночь — родители Анри, Симона, родители Симоны. Мать не вполне поправилась, но такой день она не может пропустить. О нем она будет вспоминать до конца жизни. Завтра в тюрьме будет зарегистрирован брак Анри и Симоны.

Комната в маленьком доме в Мелане. Симона разглаживает темное платье. Через час ей надо быть в тюрьме.

Мэр города не принадлежит к числу прогрессивных людей. Но и он обратился с просьбой к начальнику тюрьмы — нельзя ли доставить заключенного в мэрию. Его матери, здоровье которой пошатнулось, было бы легче увидеть своего сына там. Начальник тюрьмы ссылается на устав — арестант ни на минуту не может выйти за ворота, пока не истечет срок заключения. Мэр огорченно сообщает об этом родителям, невесте.

— Что ж, — отвечает мать, — я была готова к этому. Вы не даете даже часа свободы человеку, который хочет одного — чтобы не убивали людей. Что ж… Пойдемте к моему сыну, в тюрьму.

Небольшая группа людей идет по деревянному мосту. Перед ними ворота тюрьмы. Постовой сообщает:

— Будут пропущены члены семьи, свидетели и еще пять человек. Остальные должны вернуться в город.

За полчаса до того в тюрьме происходил разговор, очень неприятный для начальства. Мартэн заявил, что выйдет в своем обычном арестантском платье с номером, вшитым в рукав. Это напугало начальника. Из Парижа приехал журналист. Он может сделать снимок. Подумают, что начальник приказал заключенному быть в арестантской одежде. Анри понимал, почему беспокоится начальник. Пусть же он теперь понервничает. Страдания людей не трогают его. Зато он очень заботится о своей служебной репутации. Так вот, заключенному № 2078 представляется теперь случай наказать начальника — за «хорошенькое местечко», за льготы бессрочному.

Насмешка сквозила во взгляде Мартэна. Он настаивал на своем.

— В такой одежде в такую минуту жизни! Нет, это невозможно! — убеждал начальник. — Подумайте, что скажет ваша невеста!

— Она ничего не скажет. Она не упрекнет меня.

— Но меня упрекнут! — Начальник не выдержал. — Нет, нет, я прошу вас! — В нарушение устава он назвал заключенного № 2078 по имени: — Я прошу вас, дорогой Мартэн!

Конечно, Анри и не думал выходить к родным в арестантской куртке. Но так комично было беспокойство тюремщика, что заключенный № 2078, известный на воле своим веселым нравом, остроумными шутками, не отказал себе в удовольствии позлить его.

Спокоен отец Анри. Он поддерживает жену под руку. Мать не отрывает взгляда от сына. Слезы на глазах родителей Симоны.

Впервые за долгое время Симона может встать рядом с Анри. Несколько минут они могут простоять так, только несколько минут!

Мэр смущен. Он знает, что даже это событие в жизни Анри Мартэна заставило власти принять особые меры предосторожности. В тюрьму введено полтораста молодцов из корпуса республиканской безопасности.

— Итак, — говорит мэр, маленький, щуплый человек, оглядывая присутствующих, — будем считать эту комнату на время, которое потребует церемония, помещением мэрии.

Маленькая, плохо освещенная комната канцелярии. Зимний день глядит в решетчатое окно.

— Свидетели. Родные. Прошу вас, господа!

Свидетель Анри Мартэна — видный ученый, в прошлом начальник штаба партизанских отрядов. Свидетель Симоны — слесарь из Розьера, товарищ Анри по партизанскому отряду. Вместе они сражались у Руайяна.

Так, в тюремной канцелярии, в необычной обстановке, собрались три товарища по оружию, три патриота-партизана, а среди охранников, которые, стоя у открытых дверей, с наглым любопытством глазеют на происходящее, можно найти предателей родины, служивших Петэну, гитлеровцам.

Мэр скороговоркой прочитывает статьи закона о браке. Он чувствует себя неуверенно и все время теребит трехцветную перевязь на груди.

В законе есть параграф: «Право выбора места жительства семьи принадлежит мужу». Мэр, чуть пожав плечами, сообщает об этом новобрачным.

Анри Мартэн весело говорит:

— Честное слово, я только того и хочу! А ты, Симона?

Симона находит в себе силы пошутить:

— Я покорна мужу и закону.

Мэр спешит окончить церемонию. Он кланяется и торопливо уходит.

Анри целует Симону. Он жмет руки свидетелям. Церемония окончена.

Мать все время сдерживала себя. Но пора уходить. Она разражается слезами:

— И это после всего того, что сделал мой сын для родины… Пусть стыдится правительство!..

Приехавшие уходят обратно по деревянному мосту. Анри в камере. На нем снова куртка с номером, вшитым в рукав.

Наутро бессрочный приветствует его с преувеличенной любезностью:

— Позволь поздравить тебя…

Ну, как ответить ему? Ударом? Но этого-то он, возможно, и добивается. На этом могут сыграть негодяи.

Анри молча проходит мимо.

Симона, Симона!.. Когда-то он снова встретится с нею?

Они увиделись летом. Анри опасно заболел. Все сразу сказалось: камера с заколоченным окошком в Тулоне, сырая тюрьма, вынужденное томительное безделье, скверная пища. Эту болезнь многие испытали в гитлеровских лагерях. Ее приносит истощение. Она называется гнойной экземой. Человек становится не похож на себя. Он не может открыть глаза. Угрожающе поднимается температура.

Была послана телеграмма в Розьер. Почтальон, старый знакомый семьи, молча передал ее сестре Анри, работавшей в палисаднике. При этом он выразительно поглядел на окна дома. Предосторожность не мешает — он не видит матери Анри. Сестра осужденного кивнула головой — это был знак благодарности почтальону. Да, предосторожность оказалась нелишней. Мать снова прихворнула. Телеграмму скрыли от матери. Срочно выехали отец и Симона. Они сказали, что едут на очередное свидание. Их провели в лазарет. Анри поднял пальцами веки, чтобы увидеть Симону, стоявшую у его койки.

ОТВЕТ СТРАНЫ И ОТВЕТ МАТЕРИ

Осень 1951 года.

Поджигатели войны считают, что они основательно укрепили свои позиции, и потому предпринимают такие действия, которые можно считать прямым вызовом борцам за мир.

В один день вышли из заключения несколько тысяч японских фашистов. Спустя короткое время, в годовщину освобождения Франции, были выпущены братья Рехлинг, крупные военные преступники. В сентябре в Бонне гитлеровский генерал Гудериан приступает к восстановлению милитаристских организаций. Освобождены из тюрьмы гитлеровцы, которые уничтожили французское селение Орадур, убили много женщин и детей. Октябрь. Военный трибунал оправдывает Франсуа Карбона и Жоржа Дюмулена. Оба они предатели Франции, один из них убивал участников Сопротивления. Оба семь лет назад были заочно приговорены к смертной казни; оба, выждав время, явились к властям и были немедленно прощены.

У военных трибуналов много хлопот. Но они не осуждают гитлеровцев, предателей Франции, прислужников фашистов, палачей, садистов, а освобождают их. В день, когда в тюремной канцелярии регистрировали брак Анри Мартэна, из тюрем было выпущено сорок пять военных преступников.

В ожидании полного освобождения гитлеровский фельдмаршал Манштейн по своему желанию уезжает из тюрьмы, возвращается в нее.

Зато Анри Мартэну не позволяют покинуть тюрьму даже на час. А плюгавый человек с трехцветной перевязью предлагает жениху и невесте, родным, свидетелям представить себе, что они не под тюремными сводами, а в здании мэрии!

…Заседание военного трибунала в одном из небольших городов Франции. На скамье подсудимых петэновский полицейский — квадратный человек с тяжелым взглядом, с тяжелыми руками. Он обвиняется в том, что при его содействии сто патриотов были арестованы, восемнадцать расстреляны, двадцать шесть заключены в лагери.

Он не отрицает своей вины. Он скупо рассказывает о том, что делал, и часто повторяет: «Приходилось, господа судьи, да, приходилось».

Прокурор требует минимального наказания. Он считает, что подсудимый только механически исполнял распоряжения начальства. Прокурор высокомерен. Разве можно, говорит он, считать, что подсудимый хоть в какой-то мере проникнут духом Франции? Нет, это только машина, его нельзя судить, как настоящего сына Франции. Ему еще предстоит понять, что такое сознание патриота.

Трибунал возвращается после короткого совещания — подсудимый оправдан.

Процесс окончен. Все одновременно покинули зал: оживленные судьи, прокурор, защитник, убийца патриотов и ошеломленная публика. Раздается чей-то возглас:

— Негодяи, вы разыграли комедию!

Что же происходит? Почему оправдывают военных преступников?

Реакция, поджигатели новой войны мобилизуют силы. Им нужны кадры, негодяев — эти машины, выполняющие любой приказ.

Все время выходят на свободу военные преступники. Но ключ от камеры, в которой заключен Анри Мартэн, власть не выпускает из рук.

Сирена, колокол, сирена, томительное безделье в закутке, ночи без сна, недомогание — так проходят дни заключенного № 2078.

Осуждение Анри Мартэна, амнистия, оправдание военных преступников, предателей Франции, наемников фашизма, убийц патриотов — были вызовом всей стране, жаждущей мира.

Страна приняла этот вызов. Началасо борьба за освобождение Мартэна.

Всюду собирали подписи под петициями об освобождении заключенного № 2078. Листы петиции открывались портретом Анри Мартэна в одежде арестанта, а под портретом — подписи, подписи, подписи… простых людей — и не только простых. Подпись иногда ставил ученый, иногда политический деятель, человек умеренных взглядов, иногда священник, поэт, артист…

На предприятиях, на станциях метро, на рынках, в далекой рыбачьей гавани — всюду-всюду патриоты голосуют за освобождение Анри Мартэна. Депутации появляются в парламенте, в приемных министров.

Вот группа женщин окружила депутата. Но он принадлежит к лагерю поджигателей войны и держится нагло:

— Вы хлопочете за Мартэна? Я бы увеличил ему срок заключения…

— Бесполезно, сударь! Мы не допустим, чтобы он отбыл и свой прежний срок.

В министерстве:

— Господин министр вас примет. Но какова цель вашего визита?

— Мы требуем освобождения Анри Мартэна!

— Но вы не первые…

— И не последние…

Спустя минуту секретарь приносит извинение министра — он занят срочными делами, не позволяющими ему…

В приемной другого министерства:

— Господин министр отбыл…

— Мы подождем его!

— Но он будет занят целый день.

— Мы подождем. Не следует забывать, что Мартэн ждет в тюрьме!

— Возможно, министр и не приедет сюда.

— Пусть он назначит день для встречи.

— Сначала надо подать заявление.

— Мы подавали. Оно осталось без ответа.

Секретарь смущен, обеспокоен:

— Но чего же вы от меня хотите? Я сам передам ваше заявление. Не может министр принимать все делегации.

— Но мы не делегация любителей тюльпанов. Мы хлопочем о Мартэне.

Морской министр приезжает в Тулон, город «красных помпонов», где состоялся первый суд над Мартэном. Жители встречают его возгласами: «Освободите Анри Мартэна!» Министр укрывается в здании морской комендатуры. И в это время мимо дома комендатуры проплывает воздушный шар с флагом, на котором огромными буквами написано: «Освободите Анри Мартэна!» Этот шар не удается уничтожить. Он плывет, плывет по воздуху и исчезает за городом.

В Бресте, где состоялся второй суд над Мартэном, морской министр собирается произнести речь на спуске нового корабля. Лишь только он появляется на трибуне, как листовки вихрем разносятся по верфи, они падают на корабль, ожидающий спуска на воду. И на каждой листовке портрет Анри Мартэна в одежде заключенного. И с этими листовками, устилающими палубу, новый корабль сходит на воду.

Реакция пытается помешать кампании, которая стала делом национальной чести. Пытаются запрещать собрания — это не удается. Бесполезно и запугивать тех, кто ставит подписи под петицией.

Тогда пытаются оказать психическое давление на заключенного.

Депутат парламента Жан Поль Давид, слуга агрессоров, специалист по разным провокациям, придумал еще одну, едва ли не самую мерзкую.

Больной матери Анри Мартэна он посылает письмо. Вполне вежливо, но издевательски он пишет, что ее молитвы (Матильда Мартэн — набожная католичка) не помогут сыну выйти из тюрьмы. И общественная кампания, надписи на стенах, листовки также не помогут.

Что же поможет заключенному?

Депутат-провокатор подает совет — поможет послушное поведение заключенного. Пусть заключенный № 2078 забудет о том, что его привело в тюрьму, и срок будет сокращен. Пусть прекратят кампанию в его защиту, и он будет освобожден.

Мать должна просить общество о прекращении кампании в защиту сына — вот в чем смысл этого письма.

Депутат-провокатор и «бессрочный» действуют заодно.

Простая религиозная женщина отвечает агенту поджигателей войны:

«Вы предлагаете мне отречься от того, что сделал мой сын. Знайте, что его отец и я, оба мы привили ему любовь к семье и родине, как привили честность и трудолюбие. Анри — рабочий. Во время оккупации он был в рядах Сопротивления. Я горда тем, что мой сын исполнил свой долг перед Францией… Я также желаю мира для всех народов».

Кампания продолжается.

Правительство республики Вьетнам освободило из плена очередную группу раненых французских солдат. Их снаряжают в путь. Возле лодок столпилась группа вьетнамских женщин. Они говорят раненым:

— Передайте матери Анри Мартэна, что он не только ее сын, но и наш.

Об Анри Мартэне знают и в далеком Индокитае. Поэты Вьетнама посвящают ему свои стихи.

В Париже семнадцать пожилых женщин являются в морское министерство. У дверей приемной их спрашивают о цели посещения. Они отвечают:

— Мы пришли навести справки, когда прибудет из Индокитая прах наших сыновей-моряков, убитых там. Некоторые из нас ждут уже больше двух лет.

Чиновник говорит, что он тотчас все узнает.

— Мы пришли также требовать освобождения Анри Мартэна.

Перед женщинами тотчас захлопывают дверь.

Комната Анри в Розьере. В ней теперь живет Симона Мартэн. Она ждет мужа. На стене морская фуражка Анри, виды Индокитая. Заходит свекровь, по привычке прибирает. Для нее Анри все еще ребенок, хотя в шестнадцать лет он стал уже взрослым человеком, бойцом-патриотом.

Кампания в защиту ее сына продолжалась, ширилась. Новые сотни тысяч честных людей принимали в ней участие. Их избивали, заключали в тюрьму, судили. Но не было у власти такой силы, которая могла бы подавить волю патриотов к борьбе за свободу верного сына Франции.

«Драма в Тулоне» — только ли возле старой брестской тюрьмы видели ее? Нет, артисты объездили с этим спектаклем всю Францию. Они проехали пятьдесят тысяч километров. Двести тысяч зрителей смотрели спектакль. Власти запрещали его, жители городов и сел добивались отмены запрещения. Вспыхивали демонстрации, вмешивалась полиция, производились аресты, но занавес поднимался. И Анри Мартэн — моряк, сражающийся за мир, — показывался перед зрителями.

ОН ПРОДОЛЖАЕТ СРАЖАТЬСЯ ЗА МИР

Пять лет заключения, пять лет, начиная с 1951 года… Значит ли это, что только в 1956 году откроются перед Мартэном ворота старой островной тюрьмы Мелан?

Сторонники мира становятся сильнее, чем поджигатели войны. Сторонники мира ни на один день не прекращают борьбу за освобождение Анри Мартэна. И победа остается за ними.

Не в 1956 году, а на два года раньше открываются перед Мартэном ворота старой тюрьмы. Он идет по деревянному мосту. Его встречает весь Мелан от мала до велика. В этот час город Мелан представляет всю Францию — и Розьер, и Париж, и Брест, и Тулон. Всюду ждали этого дня. Ждали и в далеком Вьетнаме. Сообщение о том, что честные люди добились свободы для заключенного № 2078, приняли и на борту старого посыльного судна «Косуля» и на борту нового авианосца «Диксмюд».

А с борта рыбачьего судна, где три года назад появился первый комитет зашиты Анри Мартэна, передали сообщение, что комитет считает свою задачу выполненной, шлет освобожденному привет и всем объявляет о том, что сегодня комитет прекращает свою деятельность.

Как дальше жить Мартэну? Остаться в тихом Розьере, постараться забыть томительные годы в островной тюрьме?

Нет, он не уйдет в себя. Он будет продолжать борьбу за мир.

Лето 1954 года. Съезд Коммунистической партии Франции. Председатель от имени делегатов поручает Мартэну огласить приветствие, полученное из Вьетнама. Он не был коммунистом в тот день, когда переступил порог морской тюрьмы в Тулоне. Теперь он коммунист, делегат партийного съезда.

И с трибуны съезда партии матрос посыльного судна «Косуля», свидетель зверств в Хайфоне, поднявший свой голос протеста против бесчеловечных преступлений милитаристов, узник тюрем в Тулоне, Бресте, Ме-лане, говорит, что лучшим ответом на привет вьетнамского народа будет последовательная и стойкая борьба патриотов Франции против грязной войны в Индокитае.

Спустя два месяца в Индокитае прогремел последний выстрел грязной войны, длившейся восемь лет.

ВЫСШАЯ НАГРАДА

…Поезд приближается к венгерской границе.

— Кто же наградил вас этим орденом, Анри? — спрашивает седой спутник.

— Это было тогда, когда я находился в Мелане, — заканчивает Анри свой рассказ. — В Розьер из другого города приехала неизвестная женщина. На собрании она подошла к моему отцу и сказала: «Мой сын погиб во Вьетнаме. После его смерти я получила вот эту награду. Но я не хочу хранить ее у себя. Если в этой войне кто-нибудь и заслужил французский орден, то это ваш сын, потому что он боролся против войны». И она передала отцу вот этот орден — «Военный крест».

— Впервые военным орденом награжден человек, который защищал мир. Да, это можно считать решением всего народа. Вы заслужили высокую награду, заключенный № 2078.

Поезд у границы. Седой спутник жмет руку Мартэну:

— Анри, я хочу сказать вам на прощание: у тех, кто бросил вас в тюрьму, есть еще много сил, есть еще умение обманывать простодушных. Но что бы ни случилось завтра, — прямая дорога у нас, а не у них. У них только зигзаги. Мир для человечества мы отстоим. Мать пятерых детей, которая встречала этот поезд для того, чтобы взглянуть на Мартэна, может быть уверена в этом.

— Как и все мы! — отвечает Мартэн. — Да, у нас прямая дорога к цели. В истории побеждает именно это.

Седой спутник выходит из вагона. Поезд идет дальше.

Content

Марвич С. История одного ордена

ОТ АВТОРА

НА МАГИСТРАЛЯХ ТРЕХ СТРАН

КОРАБЛЬ-ПРИЗРАК

«РАДИ ВАШИХ МИЛЛИОНОВ ВЫ ЖЕРТВУЕТЕ НАШЕЙ ЮНОСТЬЮ…»

ТИХИЙ ГОРОДОК РОЗЬЕР

ГРАНАТЫ В ШКОЛЬНОЙ СУМКЕ

РУАЙЯНСКИЙ МЕШОК

ПОСЫЛЬНОЕ СУДНО «КОСУЛЯ»

ГДЕ ЖЕ ВРАГ?

ГОРЯТ ХИЖИНЫ

НОВАЯ ВСТРЕЧА С ПОЖИЛЫМ СЕРЖАНТОМ

ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ЖЕРТВ В ХАЙФОНЕ

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ПРОВОКАЦИЯ?

ГОЛОС С ВОЛИ

СУД

СПЕКТАКЛЬ ВОЗЛЕ ТЮРЬМЫ

СНОВА СУД

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ № 2078

СИМОНА

ОТВЕТ СТРАНЫ И ОТВЕТ МАТЕРИ

ОН ПРОДОЛЖАЕТ СРАЖАТЬСЯ ЗА МИР

ВЫСШАЯ НАГРАДА