Наталья Борохова

Адвокат черной королевы

* * *

Полина Кузнецова, для своих – просто Поля, немало повидала на своем веку. Жизненный путь длиной в шестьдесят лет наложил на ее круглое, от природы добродушное лицо печать долгой и упорной борьбы за мало-мальски сытое существование. Получив на склоне лет теплое местечко консьержки в элитном доме для «тех самых», она наконец ощутила вкус сладкой жизни. Сидеть в чистом, светлом подъезде с фикусами на лестничных клетках, день-деньской смотреть цветной телевизор и получать за это деньги – было, в представлении Полины, неслыханным везением. Поэтому к своим трудовым обязанностям женщина относилась трепетно. Ей доставляло удовольствие подолгу допрашивать посторонних о целях их визита к жильцам «дома для избранных». Среди гостей попадались птицы высокого полета – солидные мужчины в дорогих костюмах, дамы с горностаями, но все они робели, как школьники, оказавшись под перекрестным огнем многочисленных вопросов неутомимой консьержки. Несколько раз жильцы пытались ей делать строгое внушение, но, в конце концов, махнули рукой. Полина Кузнецова несла трудовую вахту с бдительностью пограничника, а это, как ни верти, было по всем причинам выгодно.

Вот и сегодня, оглядев с ног до головы молодую девицу в насквозь промокшей одежде, консьержка мигом подобралась.

– Полина Ивановна, это я – Елизавета Дубровская, – еле прошелестела синими от холода губами ночная посетительница. Она попыталась улыбнуться. – Вы меня не узнаете? Я – к Алине, в пятую квартиру.

Конечно, Кузнецова ее узнала. Эта девушка, по ее сведениям, адвокат, несколько раз была в гостях у Павловской. Но это отнюдь не значило, что консьержка пропустит ее наверх так просто, не задав ни единого вопроса. Причин тому было несколько. Во-первых, девушка на данный момент напоминала героиню известной сказки про принцессу и горошину. Вода струйками стекала с джинсовой одежды на мозаичный пол. Кроссовки раскисли от влаги и издавали при ходьбе противное чавканье. Зубы девицы отбивали дробь, а дрожащие руки едва удерживали сумку. Во-вторых, часы на стене показывали полночь, время, когда законопослушные граждане сидят по домам, а не шастают без веской причины по гостям. Таким образом, провернув в своей голове несколько мыслительных операций, Кузнецова решила дать бой.

– Стоять смирно и отвечать на вопросы. – Женщина придвинула к себе толстую тетрадь. – Кто такая? Профессия, адрес, цель визита. Пожалуйста, медленнее. Я буду записывать.

Она взяла ручку.

– Полина Ивановна! Я спешу.

Девица предприняла попытку проскочить. Но мимо бдительной консьержки не смог пролететь бы даже шмель. Через несколько секунд настырная посетительница была водворена на место, а Кузнецова, пыхтя и отдуваясь, уселась за письменный стол.

– Фамилия?

– Полина Ивановна, я вам денег дам, только не записывайте меня, ради всего святого.

Елизавета выудила из кармана скомканную сотенную купюру. Лицо Кузнецовой приобрело цвет баклажана.

– Взятка?! Да как ты смеешь?

Девушка молитвенно сложила перед собой руки.

– Полина Ивановна, не волнуйтесь. Я, как адвокат, могу вам обещать, что поскольку вы не являетесь должностным лицом, то состав преступления в моих и ваших действиях отсутствует…

Давненько Кузнецову так не оскорбляли. Она себя чувствовала не кем иным, как самым ответственным и неподкупным должностным лицом. А эта девица посмела намекнуть на ее более чем скромное место в этой жизни. В результате незадачливая посетительница вынуждена была для начала выслушать строгую отповедь о чести и совести, а потом еще четверть часа отвечать на вопросы, напоминающие хитроумный психологический тест. Уморившись трудиться на ниве общественной безопасности, женщина наконец выдохнула:

– Все! Можете идти.

Девушка направилась к лестничному маршу.

– Итак, время визита. Шестнадцатое октября. Час ночи, – прокряхтела Поля, записывая точные данные в свою тетрадь.

Потом, с чувством хорошо выполненного долга, откинулась на спинку удобного кресла…

…Стрелки часов уже подходили к двум часам ночи, когда дверь подъезда с шумом распахнулась. Толпа людей в камуфляжной форме ворвалась в холл. Впереди бежал маленький тщедушный человечек в гражданской одежде. Он суетливо размахивал руками и возбужденно кричал:

– Вы увидите, мы возьмем ее тепленькой!

Осоловелая после короткого сна, Полина Ивановна попыталась было воспрепятствовать вторжению, но ее бесцеремонно оттеснили в сторону. Какой-то строгий мужчина в форме, по всему видно, что начальник, спросил:

– Из пятой квартиры кто-нибудь выходил?

Кузнецова схватилась за заветную тетрадку.

– Сейчас я вам все скажу, у меня все записано…

Но странный мужчина, похлопав ее по плечу, бросил загадочную фразу: «Вас допросит следователь» – и устремился вверх по лестнице. Толпа последовала за ним.

– Постойте, я не успела вас записать! – крикнула консьержка. Но обращалась она уже к пустоте…

Далее события разворачивались с молниеносной быстротой. Полина не успела даже перевести дух, как в подъезд ворвались еще не менее дюжины каких-то торопливых людей с серьезными лицами. Появились санитары с носилками.

– Труп где? – обратились к ней с вопросом.

– Чей? – застыла на месте консьержка.

– Ну не папы же римского! Труп Павловской Алины Станиславовны в какой квартире проживает? – неуместно пошутил кто-то.

– Ой! – прошептала бедная женщина, стекая в кресло.

Впервые за два года безупречной службы Полине Кузнецовой изменила выдержка. Трясущиеся руки не могли удержать ручку, а традиционный вопрос о цели визита было не так легко произнести. В горле стоял ком…

Время остановилось. Мимо консьержки беспрестанно сновали люди. Какой-то человек в штатском задавал ей вопросы. Она что-то отвечала. Скорее всего невпопад, потому что он, махнув рукой, покрутил пальцем у виска и забрал из ее рук тетрадь.

Санитары пронесли к выходу что-то ужасное под белой простыней. Щуплый человечек, устроивший ночной переполох, что-то орал в телефонную трубку. Кажется, он требовал прессу и телевидение. Видимо, его призыв был услышан. Люди с фотоаппаратами и камерами появились с завидной быстротой.

В голове Кузнецовой работала кузница: огромный молот опускался на наковальню, наполняя пространство нестерпимым грохотом. Она плохо соображала. Лица, звуки слились в один сплошной водоворот. Но хаос вдруг разбился вдребезги от отчаянного вопля:

– Это не я. Я ее не убивала! Не убивала!

«Ла, ла, ла!» – отозвалось эхо на верхних этажах.

Возмутители ночного спокойствия тащили под руки девушку. Джинсовая одежда так и не успела обсохнуть. Спутанные каштановые волосы прилипли к лицу. В карих глазах стоял ужас. Она сопротивлялась изо всех сил. Несмотря на субтильную комплекцию девицы, два упитанных стража порядка едва удерживали обезумевшую преступницу.

Застрекотали фотоаппараты. Заработали камеры.

«Сенсация года – убийца-адвокат!», «Оборотень в образе молодой девушки!», «Леди Макбет нашего уезда!» – слышалось со всех сторон.

– На счету этой особы уже два убийства! – позировал перед камерами щуплый человечек. – Я – сам адвокат, поэтому не буду называть вам пока фамилию и имя убийцы. У нее тоже есть права. Но думаю, скорый и справедливый суд без труда установит истину…

Полина, открыв рот, слушала речь адвоката, в которой слышался плохо скрытый триумф.

– …Как видите, элитные дома, крепкие засовы и бдительные консьержи не могут спасти нас от преступности. – Он сделал реверанс в сторону Кузнецовой. – Не так ли, дорогая?

Полина Ивановна не нашла что ему возразить…

Семен Иосифович Грановский, удобно расположившись в кресле под полосатым зонтиком, лениво листал книгу. Рядом щекотало гальку Средиземное море, а щедрое турецкое солнце ласкало спины отдыхающих. Стройные ножки, шоколадные плечики и прочие приятные взгляду женские прелести не способствовали чтению, а навевали на Грановского черную меланхолию. Не то чтобы Семен Иосифович был стар и ни на что, кроме воспитания внуков, уже не годился, отнюдь нет… Он был известным в своей профессии специалистом, весьма обеспеченным и уважаемым в городе человеком. Внешностью его бог не обидел. Почтенные седины придавали его облику респектабельность, а крепкое коротконогое тело находилось в прекрасной форме. Было время, когда пляжные красотки считали за честь провести с маститым адвокатом досуг. Конечно, они не были наслышаны о его славных победах на профессиональном поприще, но безошибочно улавливали приятный и неповторимый флер больших денег и почти безграничных возможностей. Но всему на свете приходит конец. Сейчас Семен Иосифович напоминал лишь тень того удачливого человека, каким был до недавнего времени. Всему виной была история, о которой Грановский старался не вспоминать…

Зазвонил мобильный телефон. Адвокат поморщился. Кому он понадобился? Грановский не был расположен к беседе. Все, что ему хотелось, так это тишины.

– Алло?

– Семен, это ты?

Разумный вопрос! А кто же еще?

Конечно, это был Зорин, председатель адвокатской палаты. Что же там случилось такого, чтобы его беспокоили на отдыхе?

– Петрович, позвони позже. Я занят. Мне делают массаж, а ты знаешь, как в моем возрасте важно…

– Ты должен приехать! – довольно решительно прервал его Зорин.

Ничего себе поворот! Он два года не был в отпуске.

– …тут для тебя есть одно небольшое дельце.

– На миллион долларов? – вяло отшутился Грановский. – На меньшее я не согласен.

– Бесплатное дело.

Если бы Грановский пил свой любимый молочный ликер, он бы поперхнулся от такой несуразицы. Ему, непревзойденному профессионалу, входящему в «золотую десятку» самых успешных адвокатов страны, предлагают вести дело, на которое принято отправлять желторотых неоперившихся адвокатов.

– Петрович, тебе лучше объясниться. – Грановский обошелся без резкости.

– Охотно. Ты будешь защищать нашу коллегу, Елизавету Дубровскую.

Если Семен Иосифович и оцепенел, то только на мгновение.

– А что она, проехала в троллейбусе без проездного билета? – съязвил он. – Или, быть может, она совершила умышленное убийство комара?

– Отчасти ты прав. Она убила двух человек.

Чертова связь! Грановский не сомневался, что последние слова Зорина были искажены помехами.

– Повтори, Петрович. Мне померещилась какая-то ерунда.

– Говорю тебе, она замочила двух человек! – проорал в трубку Зорин.

Грановский вышел из себя. Он, конечно, ценит юмор, но в другое время и при других обстоятельствах. Он нажал «отбой» и с досадой хрястнул себя по колену. Никакого покоя!

Телефон вновь зазвонил.

– Связь прервалась, – пожаловался Зорин. – Но я так и не понял, мы можем рассчитывать на тебя?

Нет, это невыносимо!

– Слушай, дорогой, оставь свои шутки при себе! – вспылил Грановский.

– Да какие, к чертовой бабушке, шутки! – в тон ему прокричал Зорин. – Мне не до смеха. В газетах – шумиха. Знаешь, что пишут? «Адвокаты на тропе войны!» Меня уже вызывали в Управление юстиции и интересовались, где были наши глаза, когда мы принимали в ряды защитников человека с неустойчивой психикой и криминальными наклонностями.

Грановский начал наконец осознавать, что его не разыгрывают.

– Петрович, это бессмыслица. Если разобраться…

– К сожалению, дело верное. Я наводил справки. Ее взяли на месте последнего преступления. У следствия – море улик, для защиты – никаких шансов. Да ведь от тебя никто не будет требовать невозможного. Для нас важно проявить корпоративную солидарность – обеспечить бывшую коллегу надежной защитой. А там – как карты лягут. Будем писать письма на Колыму… Ну, так ты берешься за ее дело?

Легко сказать, да нелегко выполнить! Та самая история, о которой так не любил вспоминать Семен Иосифович, была связана именно с этой особой – Елизаветой Дубровской. Она же была причиной его меланхолии и карьерного падения.

Года два назад Лиза должна была начать свою работу в юридической фирме «Законность». Там под покровительством великого Грановского трудились сливки адвокатского сообщества, самые крутые профессионалы с надежными связями и безупречной репутацией. Конечно, взбалмошная Дубровская, выпускница юридической академии, и на пушечный выстрел не была бы допущена в святая святых престижной адвокатской конторы, но… Но у Елизаветы был могущественный отец, занимавший важный государственный пост. Принять в ряды высокооплачиваемых адвокатов его неразумную и не приспособленную к жизни дочь означало многое. Для Грановского распахнулись бы двери высоких кабинетов, появились бы такие знакомства, о которых не приходилось даже и мечтать. Но судьба-злодейка внесла в приятные планы свои коррективы. Дубровский скончался от сердечного приступа, а его очаровательная дочь была тут же выставлена Грановским за двери с искренними пожеланиями счастья и успехов. Нет, он поступил по-джентльменски! Семен Иосифович отправил ее работать в самую бестолковую контору, в которой некогда начинал сам. Но разве это было не разумно? По мнению известного адвоката, молодежь должна учиться на трудностях, закалять характер. Это он обеспечил Елизавете по полной программе. Она трудилась за гроши, нарабатывая опыт, а Грановский иногда почему-то испытывал слабые уколы совести. Все шло своим чередом, пока учитель и ученица не встретились в громком уголовном процессе. В качестве гонорара великому адвокату причиталась вилла на побережье Испании и громкая слава. Елизавета должна была радоваться смехотворному вознаграждению от государства. Ключи от роскошного особняка, можно сказать, были у Грановского в кармане, когда в дело вмешался Его Величество Случай. Вздорная Дубровская, выяснив, что главный фигурант громкого процесса был каким-то образом причастен к смерти ее отца, развалила хорошо поставленную защиту. Правильнее сказать, она подвела дело к обвинительному приговору. Клиент Грановского получил максимальный срок лишения свободы, а сам Семен Иосифович был смещен с поста руководителя «Законности». Он потерял немало выгодных клиентов, пресса заклевала его издевками, а коллеги решили, что известный защитник просто выдохся. Хуже было то, что Грановский им поверил…

– Как понимать твое молчание? – проявил нетерпение Зорин. – Берешься или нет?

– Хорошо, – вздохнул Грановский. – Я даю согласие.

Семен Иосифович был иногда суеверен. Девушка, ставшая некогда причиной его падения, могла оказаться спасительным мостиком в счастливое будущее…

Следователь прокуратуры Воронин перебирал собранные по делу материалы: характеристики Дубровской, копию диплома о высшем образовании, копию паспорта. С фотографии на него смотрело симпатичное девичье лицо: выразительные глаза, роскошные темные волосы. В жизни она производила впечатление испуганной лани: худенькая, невысокая и ужасно беззащитная. Таких принято опекать, поддерживать. Не нашлось бы мужчины, который поверил бы в то, что эта изящная женщина способна вынашивать чудовищные планы, ее тонкие руки могут без дрожи нанести смертельный удар, а стройные ноги легко спасут от преследования.

«Елизавета Дубровская пользовалась в коллективе уважением, участвовала в общественной жизни. По характеру она добрая, отзывчивая, готова прийти на помощь…» Хорошенький портрет убийцы? «По месту жительства характеризуется положительно. Дурных привычек не имеет. С соседями поддерживает хорошие отношения». Почему в характеристиках принято писать подобную чепуху? Какая разница, здоровалась ли убийца с соседями? Смягчает ли ее вину то, что она участвовала в художественной самодеятельности? Бред…

Воронин в сердцах отодвинул в сторону бумаги. Что до него, то он не попадется на ее слезливые заверения в собственной невиновности. Она получит сполна. Благо доказательств в этом деле хватает!

– …В этой тетрадке я отмечаю все визиты к жильцам нашего подъезда, – исповедовалась перед следователем консьержка Кузнецова. – Сами понимаете, депутаты, бизнесмены, крупные начальники – народ не простой. Конечно, они не просили меня вести записи. Это, так сказать, больше моя инициатива. Мало ли что…

Полина готова была вывернуться наизнанку, только бы угодить следователю. После того ужасного случая, когда во время ее дежурства была убита дочь известных родителей – Алина Павловская, ей довелось выслушать немало колких замечаний по поводу полной никчемности круглосуточной вахты в подъезде. Жильцы видели в ней гарантию собственной безопасности, а на деле оказалось, что толку от нее никакого.

– Полина Ивановна, – спрашивал следователь. – А могло такое случиться, что вы покинули свой пост на некоторое время?

– Никогда! – твердо заявляла Кузнецова.

Воронин кивал головой. Ранее допрошенные жильцы дома дружно подтвердили, что сдвинуть бабу Полю с места не смог бы даже бульдозер.

– Таким образом, вы утверждаете, что к Алине в этот вечер никто, кроме Дубровской, не приходил?

– Могу лечь на рельсы! – не к месту произнесла Кузнецова.

– Ну, это от вас не требуется, – улыбнулся следователь. – Вы рассказывали, что неоднократно видели нашу обвиняемую в гостях у Павловской. Можете ли вы охарактеризовать каким-либо образом их взаимоотношения?

– Тут и говорить нечего, – фыркнула Полина. – Алина была светлым ангелом, упокой господь ее душу. Нежная, приветливая, негордая… А эта ваша Дубровская мне с первого взгляда не понравилась. Заносчивая, нахальная. Деньги мне попыталась сунуть. Эту историю я вам уже рассказывала…

Воронин еще раз кивнул головой. Дубровская пыталась скрыть свой поздний визит к Алине. Ей ни за что не хотелось, чтобы ее фамилия фигурировала в записях бабы Поли. Это была прелюбопытная деталь.

– …В тот вечер она мне показалась подозрительной. Я не зря не хотела ее пропускать. Глаза у нее были стеклянные, руки тряслись. Видать, нервничала сильно. А бедняжка Алина словно предчувствовала свою смерть…

Воронин оторвался от своих дум.

– Почему вы так решили?

– А потому! – выпучила глаза баба Поля. – За несколько дней до убийства она попросила меня не пускать к ней никого без предварительного звонка.

– Она объяснила свою просьбу?

– Да, если это можно считать объяснением. «Жизнь, Полюшка, хорошая штука, и расставаться с ней у меня нет никакой охоты» – это единственное, чего я смогла от нее добиться.

– Так почему вы отнеслись к ее словам легкомысленно и пропустили Дубровскую?

– Звонила я! Только она не отвечала. Телефон, видать, отключила на ночь. Такое за ней водилось. А я, сказать по правде, представить себе не могла, чем обернется для нее визит этой адвокатессы!

Воронин ее прекрасно понимал. Действительно, трудно вообразить, что смерть иногда стучится в двери вовсе не в образе старухи с косой или мужчины с ножом. Она приходит в гости в ненастную ночь в облике молодой красивой девушки с мокрыми от дождя волосами…

Мать Алины на допросе держалась превосходно. Только по тому, как внезапно белели костяшки ее пальцев, сжимавших ремешок сумочки, можно было понять, что за внешней невозмутимостью скрывается кровоточащая рана. Единственная дочь была отрадой и гордостью родителей.

– Алиночка была редкой красавицей, – рассказывала мать.

В этом следователь Воронин мог убедиться сам. Цветные снимки девушки, приобщенные к материалам дела, казались выполненными с рекламных проспектов. Павловская обладала модельной внешностью и, без всяких сомнений, забрала бы на конкурсах красоты все главные призы. Вот только участвовать в подобных шоу ей не позволяло воспитание и дворянское происхождение. Она с гордостью несла славную фамилию предков, и обнажаться на потребу толпе было противно ее достоинству.

– Она была чрезвычайно начитана. У нее было много друзей…

– Среди них были молодые люди?

– Разумеется. Но я так полагаю, вас интересуют более близкие отношения? Извольте… Несколько лет она считалась невестой Андрея Мерцалова. Вам что-нибудь говорит это имя?

– Мерцалов… Мерцалов, – наморщил лоб следователь. – Постойте-ка, это не тот известный фармацевт… Таблетки там всякие, пилюли… Мистер Анальгин – так вроде окрестили его некоторые газеты?

– Примерно так, – слабая улыбка тронула губы Павловской. – Для меня он, конечно, просто Андрей. Андрюша. Сын наших самых близких друзей. Они с Алиной, можно сказать, выросли вместе. Как-то так сложилось, что мы с его родителями давно мечтали об их свадьбе. Думали, что это вопрос времени. Они были бы прекрасной парой.

– А что решили молодые?

– Они нас не разочаровывали. С официальной церемонией они хотели подождать. Знаете, как это сейчас модно? Получить профессию, найти престижную работу, закрепиться… Мы не возражали. Все шло просто замечательно, только…

– Что случилось? – перебил ее следователь. Поняв, что проявил непрофессиональную горячность, Воронин покраснел.

Но дама сделала вид, что не заметила излишнего любопытства работника прокуратуры. Она была в плену воспоминаний.

– Случилось неожиданное… Вернее, ожидать подобное было возможно, но мы оказались к этому не готовы. Андрей встретил эту вашу Дубровскую. Не знаю, каким образом ей удалось одурманить ему мозги, но проделала она это весьма ловко. Мерцалов повел себя, мягко говоря, неадекватно. Привез ее к себе домой, познакомил с родителями. Более того, он притащил с собой даже ее мать.

– Речь шла о свадьбе?

– О! Разумеется, нет. Разве можно говорить о серьезности его намерений? Достаточно сравнить: Алина и Дубровская…

Воронин был согласен. При всей своей внешней миловидности Елизавета и в подметки не годилась дочери Павловских. Трудно было представить, что мужчина в здравом рассудке способен предпочесть смазливую вертушку признанной светской красавице.

– Не мне вам объяснять. Иногда мужчинам нужно не лучшее, а просто другое. Вас влечет разнообразие. Но проходит время, и все становится на свои места. Шансов у новоявленной пассии Мерцалова было ничтожно мало. Понятно, что Дубровская стала нервничать. Упустить такого выгодного жениха вовсе не входило в ее планы. Она устраивала безобразные сцены…

– Например? – вмешался следователь. Опасаясь, чтобы эта аристократка не сочла его дурно воспитанным, он поспешил оправдаться: – Извините, но я ищу мотив убийства. Мне важны детали.

– Вы получите мотив, будьте терпеливы. Вам нужны детали? Новоявленная муза Мерцалова вывернула шоколадный крем на белое платье Алины. Все произошло в присутствии гостей. В результате мы получили половую тряпку от Версаче. В другой раз она проколола шины на автомобиле дочери. Дворник едва не поймал ее за руку. Я уже не говорю о пропавших бриллиантовых серьгах Алины, фамильной драгоценности. Мы пошли на поводу у дочери и не сообщили об этом прискорбном случае в органы. Как я сейчас понимаю, тюремная решетка и срок за кражу спасли бы и саму Дубровскую, и нашу бедную девочку.

– А как ко всему этому относилась Алина? – поинтересовался Воронин.

– Философски, – усмехнулась мать. – Алина была ангелом, не забывайте. Она всячески выгораживала самозванку. Не разрешала говорить о ней плохо и ни разу не намекнула Андрею о том, что за штучка эта его знакомая. «Мама, я не хочу стать причиной их размолвок. Если они расстанутся, то не я буду причиной их разлада». В этом была вся Алина.

– Что же произошло? Зачем Дубровской нужно было убивать вашу дочь?

– Я так думаю, что Андрей наконец осознал, что сделал глупость. Они поссорились. Он бросил ее и уехал за границу, вроде как по служебной необходимости. На самом деле он хотел все обдумать и решить. Только вот Дубровской подобный поворот сюжета был не нужен. Она убила Алину из ревности.

«И даже попыталась представить все как несчастный случай, – подумал Воронин. – Действительно, хладнокровная убийца».

В мозаике совершенного преступления оставалось все меньше свободных мест.

* * *

Адвокат Афонин имел способность утомлять любого излишним многословием. Фонтан его красноречия бил настолько мощно, что собеседнику не оставалось ничего иного, как подставлять свои уши в его безвозмездное пользование. Следователь Воронин потратил немало времени для того, чтобы заставить болтливого защитника делать небольшие паузы, в которые можно было бы вставить вопросы.

– Эта Дубровская – тертый калач, сразу не скажешь. Признаться, я вначале сам попался на ее уловки. Глазки там, улыбочки, юбка выше колена. Ну, вы понимаете… – Афонин захихикал. – Я познакомился с ней в суде. Рассматривали арбитражное дело. Я в этих вопросах большой специалист. У меня чутье настоящего профи. Знали бы вы, сколько на первый взгляд безнадежных дел мне довелось выиграть. Я умею…

– Не отвлекайтесь. Меня интересует Дубровская, – прервал его следователь.

– Ага. Так, о чем это я? Короче, она пыталась меня соблазнить. Назначала какие-то встречи, искала повод для телефонных звонков. Не адвокат, а сексуальная террористка. Я-то сперва и не понял, что она затевает. Думал, что она без ума от меня. Знаете, женский пол почему-то проявляет ко мне всегда повышенное внимание. Наверняка дело в том, что…

– Ближе к делу.

– Так вот, эта ваша Дубровская нечестно играла. Она подделала кое-какие важные документы, ввела в заблуждение суд. Я вывел ее на чистую воду. Пригрозил ей сроком за мошенничество. Она испугалась. Пыталась задобрить меня. Слышали бы вы, какие непристойные предложения мне довелось от нее услышать. – Глаза Афонина маслено заблестели. – Но честь для меня важнее всего. Я бы ни за что…

– Ваши моральные устои вызывают восхищение. Дальше.

– Так вот, она вызвала меня и моего директора на конспиративную встречу. Заманила нас на отдаленную турбазу, в бунгало. Я-то сидел в машине, как и было оговорено, а вот Иван Васильевич зашел внутрь домика. Там она его и порешила. Не сомневаюсь, что настоящей мишенью был я. Меня спас случай…

– Вы утверждаете, что Дубровская убила Плешака?

– Так точно.

– Почему вы в этом так уверены?

– О времени и месте встречи знали только мы, трое. Но это цветочки. А ягодки заключаются в том, что я видел эту Дубровскую на месте преступления. Я в дверях столкнулся с нашей убийцей. Она вытирала платком испачканные руки. На ней лица не было. Когда она поняла, что застигнута врасплох, преступница не долго мешкала. Она нанесла мне удар по голове, от которого я едва не стал инвалидом. Затем ринулась прочь. Конечно, истекая кровью, я не мог ее скрутить. Но тогда я еще не знал, что произошло. Зажимая рану, я зашел в бунгало и увидел распластанное на полу тело шефа. Я попытался оказать ему помощь, но было уже поздно. Заявление в милицию сделал я.

– Но все-таки Дубровская могла оказаться на месте преступления позже совершенного убийства. Так же, кстати, как и вы.

– Неувязочка, начальник, – цокнул языком чрезвычайно довольный собой Афонин. – Тогда ей незачем было убегать оттуда.

– Она – женщина. Увидела кровь – не совладала с собой. Была не в себе.

– Почему же она, когда пришла в себя, не обратилась к вам? Вместо этого начала бегать, скрываться.

«Он прав. Дубровскую искали больше недели. Дома она не появлялась, у знакомых тоже. Вряд ли это просто совпадение. Если бы не добровольный помощник милиции Афонин, то мы бы не скоро вышли на ее след».

– Кроме того, вы как-то легкомысленно относитесь к тем телесным повреждениям, которые эта стерва причинила мне. Она едва не проломила мне череп. Зачем невиновному человеку нужно зверски расправляться со свидетелем убийства? – резонно заметил юрист.

«Ну, до твоей смерти было далеко, – подумал Воронин. – Хотя кровоподтек на лбу этого героя и впрямь выглядел впечатляюще. Эксперт также упоминал что-то о сотрясении мозга. Видимо, последствия удара оказались более серьезными, чем предполагалось ранее. Сам потерпевший так и не мог вспомнить, чем его огрела по темечку эта адвокатесса. Амнезия, да и только!»

– Благодаря вам Дубровскую поймали на месте очередного убийства. Вам знакома жертва, Алина Павловская?

Афонин замотал головой.

– Нет, не имел чести быть с ней знакомым. Видел ее фотографии в прессе. Говорят, она была незаурядной личностью, а кроме всего прочего, потрясающей красавицей. Вот, если бы вы прибыли чуток раньше, она, возможно, была бы жива. Я пас эту Дубровскую с ловкостью хищника, почуявшего добычу. Я тотчас же позвонил вам…

Воронин пристально рассматривал Афонина, спрашивая себя, почему этот чрезвычайно энергичный жизнелюб вызывает у него необъяснимое раздражение. Он взял себя в руки:

– Что теперь вспоминать. Вы свободны. Допрос окончен…

Проводив Афонина, следователь прошелся по кабинету. Он был удовлетворен. Все складывалось гладко. Собранных доказательств с лихвой хватит на то, чтобы обеспечить Дубровской длительный срок лишения свободы.

Воронин уже ознакомился с материалами арбитражного дела. Афонин был прав: эта ушлая адвокатесса оказалась мошенницей. Она действовала очень нагло, полагая, что ее обман не будет обнаружен. Когда же ее приперли к стенке, она попыталась скрыть следы и совершила убийство. Этим криминальный демарш Дубровской не закончился. Едва минула неделя, она хладнокровно разрешила свои личные проблемы, отправив на тот свет бедную Павловскую.

Будучи особой не искушенной в искусстве заметания следов, Елизавета оставила массу улик. Так, адвокат Афонин в первом случае, во втором – консьержка Кузнецова стали почти что очевидцами преступлений. Родители Павловской смогли обосновать мотив убийства дочери. Материалы арбитражного дела пролили свет на некоторые обстоятельства, связанные с расправой над Плешаком.

А были еще отпечатки пальцев в квартире Алины и в бунгало на берегу озера. Был найден носовой платок Дубровской, испачканный кровью. Экспертизы были еще только назначены, но Воронин уже предвидел результаты. Чутье его подводило редко.

Одно только смущало бравого сыщика. Оба преступления, такие ясные и вполне объяснимые по отдельности, вместе составляли довольно странный коктейль. Слишком уж разные мотивы были у этих двух злодеяний. Напрашивался закономерный вывод: оба происшествия как-то связаны между собой. Вопрос только в том как.

Это предстояло выяснить. Но Воронин был уверен на все сто: он найдет невидимые на первый взгляд ниточки. Из этой паутины Дубровской будет не вырваться. Ни за что…

…Сидеть на бетонном полу было невыносимо холодно. Елизавета подтянула к себе колени. Ей казалось, что больше никогда в своей жизни она не согреется. Как хорошо было бы очутиться сейчас в своей постели под теплым пуховым одеялом, зарыться лицом в подушку и спать, спать… А теперь у нее была только джинсовая куртка. На нее можно сесть, ее можно положить под голову и можно накинуть на плечи. А хотелось всего и сразу.

– Эй! – раздался чей-то голос. – Убери ноги с прохода. Расселась, как корова.

Если кого и можно было назвать коровой, так, пожалуй, эту здоровенную девицу с рыжими патлами. Она прогуливалась по камере. Шесть шагов, поворот и обратно. Мелькание толстых ног, в теплых, с начесом штанах, продолжалось, казалось, вечность. Но Елизавета не решалась сделать замечание. Ей было не по себе.

Что могла она, девочка, выросшая в интеллигентной семье, сказать этой бабище, впитавшей грязь улицы? «Извините, но ваш променад действует мне на нервы!» После этой милой фразы нервы мигом успокоятся, зато начнет ныть челюсть, а в глазах будут плясать радужные кольца.

Лиза с детства привыкла к обожанию, потаканию и чрезмерной заботе.

«Лизонька, не забудь надеть шарф». Конечно, это няня Софья Илларионовна.

«Лисонька-Лиса, – поцелует ее мама. – Ложись-ка отдыхать, а эту твою курсовую работу завезет в институт наш шофер».

«Лисенок! Девушка должна быть опрятной, а в твоей сумке опять разлитые чернила, да и хлебные крошки», – строго скажет отец, но уже через минуту начнет весело тормошить ее.

Мама, папа, няня! Ей уже не хотелось реветь. Она прислонилась щекой к холодной стене, выкрашенной в безобразный горчичный цвет. Веки ее смежались, она засыпала. Только вопрос, нудный, как писк комара, продолжал кружиться в сознании:

«Зачем надо было их убивать? Зачем?»

Если бы можно было бы вернуться в прошлое. Ведь начиналось все так красиво!

Два месяца назад…

– Повернись-ка, – командовала Вероника Алексеевна. – Нет, доченька, это платье решительно не годится. Не забывай, мы приглашены на ужин к самим Мерцаловым!

Елизавета Дубровская уже два часа провела перед зеркалом, примеряя по очереди все наряды из своего гардероба. На кровати громоздилась целая гора одежды, а решение проблемы казалось таким же далеким, как снег на вершине Эвереста. Мать заламывала руки и поминутно хваталась за голову:

– Нет, только не эта блуза. Она же из хлопка. Хочешь, чтобы на нас смотрели, как на плебеев? А эта юбка?! Ты в ней похожа на сосиску – никаких изгибов. Что в талии, что в бедрах – все едино.

Лиза только пожимала плечами. На ее взгляд, хлопковая одежда как нельзя лучше соответствовала последним жарким дням уходящего лета. А что касается ее талии и бедер, то с этим у девушки – полный порядок. Конечно, она не похожа на даму с роскошными формами, а скорее на девочку-подростка, но такие особенности своей фигуры она не считала недостатком. Худенькая, невысокая, подвижная, на неизменно высоких каблуках – она была уверена в своей привлекательности! Но маме она привыкла доверять. К тому же Вероника Алексеевна износила немалое количество туфель на всевозможных приемах, коктейлях, вечеринках и балах. Являясь женой высокопоставленного чиновника, она большую часть своей жизни посвятила выбору подходящих нарядов для того или иного случая. По этой части она была профессором…

– А если я надену вот этот костюм? – с надеждой спрашивала Лиза.

– Да ты с ума сошла! Ты что, не видишь, какого он оттенка?

– Ну и что?

– А то, что он тебе испортит всякий цвет лица. Ты будешь похожа на бледную поганку с черными пуговицами вместо глаз.

– Ладно, оставим костюм. Тогда вот этот топ со стразами и короткий кардиган из эластичного тюля. Ведь нежный абрикосовый цвет мне к лицу.

– Я не против абрикосов, – упрямилась мать. – Но эти стразы величиной с грецкий орех. Ты будешь переливаться, как рождественская ель. К тому же твое чудесное гранатовое колье здесь явно будет лишним.

– Колье можно не надевать, – возразила Лиза. – Оно слишком громоздкое и неизящное.

– Зато старинной работы и немалой цены. Ты же не хочешь, чтобы родители Андрея посчитали тебя неподходящей парой для своего сына?

– Это будет обыкновенный ужин, а не торжество по случаю помолвки.

– Посмотрим, – загадочно улыбалась мать.

В последующие два часа Елизавета услышала про себя немало интересного. Ее глаза были то «угольками», то «плошками». Ее прекрасные темные волосы – «хижиной дяди Тома». Груди вообще не наблюдалось, а изящные ножки меняли свою форму в зависимости от длины юбки. «Макароны», «карандаши», «ходули», а также «бутылочки», «иксы» и «лапки кузнечика» – вот далеко не полный перечень сравнений, которые разбудили в ней сладко дремавший комплекс неполноценности.

Посчитав, что с ее внешностью можно выходить на улицу только в темную безлунную ночь, Лиза наотрез отказалась идти куда-либо. Вероника Алексеевна поняла, что перегнула палку. Зная крайне упрямый характер собственной дочери, она испугалась, что та выполнит свою угрозу и останется дома.

– Ну же, дорогая, – уговаривала она Лизу. – Ты же знаешь, что встречают по одежке! Потерпи, моя девочка, и ты затмишь всех своей красотой.

Лиза подчинилась. В конце концов, для четы Мерцаловых может оказаться небезразлично, как выглядит их будущая невестка. Что касается Андрея, то для него эти мелочи не имеют значения. Они любят друг друга, по-настоящему и навсегда…

То, что Вероника Алексеевна со своей предусмотрительностью хватила через край, Лиза поняла сразу же, как только переступила порог роскошного особняка Мерцаловых. Нет, разумеется, люстры из венецианского стекла, коллекционные картины и целый штат прислуги никуда не делись. Они были на своих местах. Дом все так же напоминал пятизвездочный отель. Окна по-прежнему охватывали впечатляющую панораму обширного поместья, среди прочего включающего в себя собственную рощу и пруд, охотничий домик и широкую липовую аллею. Только вот немногочисленные гости, как, впрочем, и сами хозяева, выглядели слишком буднично. Никаких вечерних платьев и смокингов, умопомрачительных украшений и праздничных причесок. Все красиво и внешне просто (если кто, конечно, знает цену подобной простоте).

Елизавета в темно-синем атласном платье до пола, и ее мать – с глубоким декольте выглядели так, как будто с карнавала на минутку заскочили в офис, причем в самый разгар рабочего дня. Вероника Алексеевна поняла, что допустила промах. Лиза же в замешательстве стала крутить пальцами злосчастное колье, лихорадочно соображая, как незаметно снять его и спрятать в сумочку.

– Так вот вы какая, – приветствовала ее мадам Мерцалова. – Ну что же, примерно такой я вас себе и представляла.

Лиза спрашивала себя, кого ожидала увидеть мама Андрея и хорошо ли то, что она не обманулась в своих предположениях.

– Мама, ты смущаешь Лизу, – пришел на помощь Андрей. – Конечно, она именно такая, как я тебе ее описывал, – необыкновенно красивая и умная. Я ее безумно люблю и надеюсь, что тебе она тоже понравится.

Конечно, эти слова отчасти успокоили Дубровскую, но ей показалось, что мать не совсем разделяет оптимизм сына. Госпожа Мерцалова рассматривала девушку с таким странным выражением лица, будто спрашивала себя, что нашел ее обожаемый отпрыск в этой самозванке.

– Добро пожаловать. – В ее голосе Лиза не услышала и нотки дружелюбия. – Сегодня у нас в гостях две семейные пары, наши близкие друзья – Павловские и Гладковы. Я вас с ними познакомлю. Пусть это будет наш маленький семейный ужин, так сказать, в узком кругу.

Лицо Дубровской полыхало. Конечно, их визиту никто и не собирался придавать особого значения. Обычный ужин, а она вырядилась, как девица на выданье. Ее мать чувствовала себя немногим лучше, пытаясь укутать обнаженные плечи в легкий газовый шарф.

Когда сели за стол, стало еще хуже. Лиза оказалась под прицелом нескольких пар настороженных глаз. Гости вели легкую беседу, а Дубровская время от времени ловила на себе их изучающие взгляды.

Девушка давно потеряла нить разговора. Ее ответы были неопределенны, а движения угловаты. Она с большим удовольствием провалилась бы сквозь паркетный пол, только бы не испытывать те муки, на которые она себя обрекла сама, приняв приглашение в гости. Ах, почему она не осталась дома!

– Чем вы занимаетесь, милая? – спрашивала ее Павловская, холеная дама с аристократической внешностью.

– Я – адвокат, – еле слышно произнесла Лиза.

– Она занимается уголовными делами, – улыбнулся Андрей. – Не представляете, насколько это опасная работа. Я хочу ее уговорить поменять поле деятельности. В конце концов, для такой молодой и талантливой девушки найдется более подходящее занятие, чем проводить время в тюремных застенках.

– Совершенно с тобой согласен, Андрей, – встрял в разговор мужчина с брюшком. – Почему бы вам, дорогая, не заняться арбитражем?

– У меня еще нет опыта, да и с клиентурой проблемы, – пискнула Дубровская, покраснев до ушей.

Отец Андрея пожал плечами, уже не удивляясь никчемности новой знакомой сына. Разве можно ожидать от нее другого ответа?

– Но я надеюсь, вы имеете представление о самой процедуре арбитражного процесса? – не унимался толстяк.

– Весьма приблизительное.

– Жаль, я мог бы порекомендовать вас некоторым своим знакомым. У меня обширные связи в деловом мире. Там стоящие адвокаты на вес золота. Если бы вы попробовали…

– Дорогой, – встряла госпожа Гладкова. – Девушка тебе ясно объяснила, что ничего не смыслит в хозяйственных делах. Что толку в этом разговоре? Кроме того, твои знакомые – преуспевающие бизнесмены. Боюсь, что их не устроит начинающий адвокат.

Лиза чувствовала себя маленькой и жалкой. Гости снисходительно поглядывали на нее, словно удивляясь, как такая неуклюжая и глупая особа могла оказаться в компании с людьми, для которых вся жизнь – сплошной успех.

– У Лизы все впереди, – вступился за нее Андрей. – Она еще покажет себя. В конце концов, все когда-то начинали. Говорю вам, она – редкая умница.

– Никто в этом не сомневается, – сказала Мерцалова таким тоном, каким обычно успокаивают безнадежно больного.

Беседа покатилась дальше, только ни Лиза, ни ее мать в ней участия не принимали. Говорили о каких-то людях, о которых Дубровские не имели представления, о домах, в которых они не бывали; смеялись шуткам, понятным только им самим. Андрей сидел напротив и изредка ободряюще улыбался Елизавете. Она же робко отвечала ему, стараясь не привлекать к себе внимания.

Для того чтобы хоть как-нибудь скрыть смущение и не сидеть истуканом, Дубровская делала вид, что занята едой. Но кусок не лез ей в горло, а минеральная вода, которой она выпила немереное количество бокалов, вызывала тошноту. Елизавета с ужасом понимала, что ей нужно будет найти предлог, чтобы удалиться из-за стола. Но сделать это изящно у нее все равно не получится. Она не имеет представления, где в этом доме находится уборная. Значит, нужно вызвать Андрея. Какая глупая ситуация!

Но хозяйка дома внезапно объявила:

– Сделаем небольшой перерыв. Пока сервируют стол для чая, мы можем выйти на воздух. – Она обратилась к Павловским: – Надеюсь, Алина не пропустит свой любимый банановый пирог?

Гости, переговариваясь, вышли из-за стола.

– А кто эта Алина? – спросила Лиза Мерцалову, когда та подошла к ней.

– Это дочь Павловских, – просто ответила женщина. – Невеста нашего сына. Она – славная девушка. Я не сомневаюсь, вы станете подругами…

– Почему ты меня не предупредил? – Елизавета не пыталась сдержать негодование. – Ты обязан был поставить меня в известность…

Андрей насилу отбивался от странных претензий своей подруги. Они уединились в зимнем саду, где Дубровская наконец дала волю эмоциям. Еще бы! Она выставила себя в самом глупом свете, явившись разодетой в пух и прах туда, где ее, собственно, никто не ждал. Тихий семейный ужин «в узком кругу» превратился в пытку, а известие о невесте Мерцалова произвело на нее эффект землетрясения.

– Если ты успокоишься и объяснишь внятно, что ты имеешь в виду, возможно, я смогу тебе помочь.

– Речь идет о твоей невесте! – выпалила Елизавета, ожидая, что ей удастся смутить коварного ловеласа.

Но лицо Андрея не пошло бурыми пятнами, как она ожидала. Он тихо рассмеялся и попытался притянуть девушку к себе. Дубровская, озадаченная его странной реакцией, все же попыталась сопротивляться. Она молотила кулачками по его груди и обвиняла во всех смертных грехах. Чета Гладковых, не вовремя заглянувшая в царство пальм, увидев эту сцену, предпочла спастись бегством.

– У меня нет невесты! – бессовестно врал Андрей.

– Есть! – вопила Елизавета.

– Говорю тебе, нет.

– А как же Алина Павловская? – воскрикнула Лиза.

– Ах, Алина! Славная девчонка. Она тебе понравится.

Странно, что мнения матери и сына в этом вопросе совпадали. Дубровская могла сказать определенно, что у нее не было никакой охоты знакомиться с дочерью Павловских, даже если та будет похожа на кроткого ангела, специально спустившегося на землю для того, чтобы демонстрировать грешным свои небесные добродетели.

– Послушай, это банальная история, – успокаивал ее Андрей. – Мы с Алиной знакомы с детства. Наши родители – закадычные друзья. Вполне естественно, что они хотели бы нас видеть такими же неразлучными и счастливыми, как они сами. Кроме того, была бы сказочная возможность объединить капитал, расширить бизнес и жить по-настоящему одной семьей.

– Значит, я спутала ваши планы… – В голосе Елизаветы явно слышались слезы.

– Что ты! Мы с Алиной лишены предрассудков, просто привыкли часто находиться вместе. Пусть тебя это не пугает. Мы – просто друзья!

– Друзья! Так я и поверила! Твоя мама четко дала мне понять, что Павловская – твоя невеста, – горячилась Лиза.

– Ах, вот откуда ветер дует, – понял наконец Андрей. – Моя мать поступила бестактно. Я обязательно ей об этом скажу.

– Не вздумай! – испугалась Лиза. Ей вовсе не хотелось становиться причиной семейного скандала. Начинать знакомство с жалоб и обид было неразумно. Вряд ли бы это сулило хорошие отношения в будущем.

Теперь, когда она узнала причину ее холодного приема в доме Мерцаловых, как ни странно, ей стало легче. Конечно, родители Андрея были обескуражены внезапным появлением новой подруги сына. Но так бы они отнеслись к любой девушке. Дубровская не сомневалась, что, как только Мерцаловы получше узнают ее, они оценят ее и, возможно, даже полюбят. Необходимо лишь время, а Дубровская согласна была подождать.

– Ладно, закроем эту тему, – подвел черту Андрей. – Но обещай мне, что ты впредь будешь мне доверять, а не устраивать сцены ревности на пустом месте.

– Обещаю. – К Лизе уже вернулось хорошее настроение. Она улыбалась.

– Ты гораздо красивее Алины. Я тебя люблю, несмотря на это твое смешное платье.

– Да ты нахал! – напустилась на него Дубровская, пытаясь дернуть обидчика за ухо. Тот не сдавался. Завязалась веселая потасовка.

Конфликт был исчерпан…

Но Елизавета напрасно надеялась, что ее неуверенность и тревога, после того как ситуация прояснилась, останутся позади. Как оказалось, все только начиналось. Увидев Алину Павловскую, она едва не превратилась в соляной столб. Если бы девушка прибыла в дом Мерцаловых в лягушачьей шкуре или верхом на метле, это не произвело бы столь сильного впечатления на Дубровскую. Все было гораздо хуже.

Легкомысленно приняв на веру комплимент Андрея насчет своих неоспоримых внешних преимуществ, Лиза как-то очень просто списала соперницу со счетов. И напрасно…

Алину Павловскую не зря называли ангелом. Она была натуральной блондинкой с прелестным округлым личиком в обрамлении длинных волос, фарфоровой кожей и чудесными, словно омытыми морем, русалочьими глазами. От этого лица трудно было отвести взгляд, а если это все-таки удавалось, то очарованному наблюдателю открывались другие достоинства девушки. Она была высока, изящно сложена. Ее пропорции были совершенны. Необъяснимое чувство чистоты и свежести, каким бывает только раннее майское утро, охватывало каждого, кто попадал в плен ее обаяния.

К прекрасным внешним данным прилагалось целое собрание достоинств Алины как личности. Она была естественна, начисто лишена снобизма, воспитана и приятна в общении. Она обладала редким даром нравиться, что теперь принято называть харизмой…

Конечно, столь незаурядные душевные добродетели были пока неизвестны Дубровской. Но от ее взгляда не ускользнуло то оживление, которое вызвал приезд дочери Павловских. Словно в темную комнату ворвался живительный луч света. Лица присутствующих, как по мановению волшебной палочки, разгладились, глаза заблестели.

– Сергей Аркадьевич, как я рада вас видеть. На днях смотрела ваше интервью на телевидении, вы были, как всегда, бесподобны. Но та настырная журналистка, в твидовом пиджаке, по-моему, не совсем хорошо знала суть проблемы. Если бы не вы, ее бы ожидал провал…

Эти слова были адресованы Мерцалову-старшему. Тот приподнялся с кресла, подставляя щеку для приветственного поцелуя. Елизавета, представив себе, сколько времени пройдет, прежде чем она решится вот так же запросто поцеловать сурового мужчину, заметно поскучнела.

– Ольга Сергеевна, вы выглядите потрясающе. Кстати, на днях я видела в «Пассаже» шарф из шифона, который отлично подойдет к вашему белому брючному костюму…

Госпожа Мерцалова оживилась, будто в ее туго набитом заграничными туалетами шкафу не было ни одного шарфа.

– Андрей, дорогой, ты в прекрасной форме. Если бы я обладала твоей силой воли, я бы давно стала олимпийской чемпионкой. Но я – страшная лентяйка, в спортивный зал меня надо тащить на буксире…

«Ну-ну, – мрачно размышляла Дубровская. – Могу дать на отсечение голову, что она с утра до вечера терзает беговую дорожку. С такой фигурой быть лежебокой просто нереально».

Но Андрей, развесив уши, охотно выслушивал дифирамбы. Алина подарила ему традиционный поцелуй, а он вместо того, чтобы сухо поблагодарить ее за проявленную любезность, поцеловал ее сам. Наблюдая, как рука, совсем недавно обнимавшая ее, теперь обвивает осиную талию соперницы, Елизавета побледнела. Она сжала десертную вилку и вместо того, чтобы захватить ею кусочек торта, неожиданно громко треснула по тарелке. Все уставились на нее, включая Алину.

– Приятно с вами познакомиться, – услышала Дубровская ее голос. – Должно быть, вы – Лиза, молодой перспективный адвокат и подруга Андрея. Он мне столько про вас рассказывал…

Дубровская подозрительно взглянула на Алину. Но ни в ее голосе, ни в ее взгляде она не заметила насмешки. Похоже, Павловская говорила искренне, не пытаясь за красивыми словами спрятать свое истинное отношение к Лизе. Девушка-русалка протянула руку. Что оставалось Дубровской? Правильно, пожать ее.

Конечно, этот простой жест дружбы не требовал особого ритуала. Вежливость предписывала просто приподняться со своего места, что Елизавета и проделала. Оказавшись рядом с соперницей, Дубровская сделала еще одно не очень приятное открытие. Она была почти на голову ниже Павловской. Положение не спасали даже высоченные шпильки. Лиза поймала себя на мысли, что ей хочется встать на цыпочки, лишь бы окружающие не заметили такой разницы в росте. Как унизительно быть такой крохой! Тут уж не пошлешь на конкурентку взгляд, полный холодного достоинства, разве что придется для этих целей влезть на табурет…

Алина заняла место за столом, и беседа, прерванная ее появлением, возобновилась опять. Елизавета стала еще более рассеянной. Она исподтишка наблюдала за красавицей, стараясь отыскать хоть какой-нибудь изъян в ее внешности или манере поведения. Тщетно! Павловская легко управлялась со столовыми приборами, умудряясь при этом поддерживать разговор. Ее руки не висели, как плети, вдоль туловища; не теребили бахрому скатерти и не поправляли беспрестанно белокурые волосы, что выдавало бы нервозность или застенчивость. Ни то ни другое было ей не свойственно. Она была уверена в себе и своей неотразимости. Ей не было нужды завоевывать сердца окружающих. Они давно и без остатка принадлежали ей. Елизавета чувствовала, что так же, как другие, она поддается ее необъяснимой силе: смотрит только на нее, невольно соглашается с ней во всем. Дубровская, казалось, испытывала мазохистское удовлетворение, разглядывая соперницу и убеждаясь, что та отнимает у нее пальму первенства абсолютно по всем показателям.

Алина умнее ее, красивее и находчивее. Ее белое простое платье смотрится на ней куда естественней, чем на Лизе ее вечерний наряд с треклятым колье на шее. Алина выглядела, как хрупкая фарфоровая статуэтка, Лиза – как глиняная напольная ваза…

– Елизавета, да что с вами?! – спрашивала ее Мерцалова.

Должно быть, она неоднократно пыталась привлечь внимание Дубровской, но та, витая где-то очень далеко, услышала ее не сразу.

– Что? – спохватилась Лиза, чувствуя, как предательская краска густо расползается по ее лицу.

– Я попросила вас передать Алине вот этот шоколадный крем. Вас это не затруднит?

– Нет.

Дубровская приподнялась со своего места. Должно быть, она сделала это слишком порывисто, а может, просто наступила на длинный подол своего вечернего платья, но вазочка на хрустальной ножке вдруг вырвалась из ее рук, и ее содержимое оказалось на белом платье Алины.

– О, боже! – вскрикнула Мерцалова. – Это нужно срочно замыть. Пройдемте в ванную.

– Какая жалость, – вздохнула Павловская-старшая. – Это платье от Версаче я подарила Алине на Рождество.

Дубровская стояла чуть жива от страха. Она растерялась, не зная, чем помочь. А в возникшей за столом суматохе вдруг раздался спокойный голос самой «жертвы» происшествия.

– Не беспокойтесь. Дело не терпит суеты. Мне поможет Лиза, а вы можете спокойно заканчивать ужин. Ольга Сергеевна, вы не будете против, если я пройду в гостевую комнату за своими вещами?

– Делай все, что посчитаешь нужным, дорогая. Платье, я думаю, не спасти, но передай его на всякий случай нашей домоправительнице Капитолине. Она знает уйму рецептов выведения пятен.

Дубровская поплелась вслед за Алиной в ванную. Она волочила подол своего платья, готовая разреветься от неловкости и стыда. Этот вечер она будет помнить до конца своей жизни. По крайней мере, ей тогда так казалось…

– Не переживай, – утешала ее Алина в просторной ванной комнате Мерцаловых.

– Я не знаю, как так вышло, – оправдывалась Лиза.

– Я говорю тебе, что проблема не стоит выеденного яйца. Ты ведь не специально.

– Нет, конечно. Но что обо мне подумают! Впервые ужинаю с родителями Андрея – и вот, извольте, такая глупая ситуация! Кстати, чем я могу тебе помочь?

– Не беспокойся, я не заставлю тебя стирать мое платье. – Павловская рассмеялась. – Все эти люди в столовой ужасно милы, но по отдельности. Вместе они могут быть невыносимы. Так что считай, что я спасла тебя от стаи голодных хищников.

Алина уже переоделась в белые хлопковые брюки и легкий голубой джемпер. Дубровская не могла не признать, что смена признанного мирового лейбла на повседневную одежду ничуть не отразилась на внешнем облике девушки, пожалуй, она стала еще привлекательнее. Зеркальные стены и потолок множили отражение Павловской, создавая эффект присутствия нескольких сказочных принцесс. Елизавета же рядом с ней явно проигрывала. Встревоженная, с нервным, каким-то опрокинутым лицом, она все еще не оправилась от шока. Ей совсем не хотелось возвращаться в столовую, где гости вполголоса обсуждают происшествие. Если бы было можно сбежать от позора, Лиза так бы и сделала. Но за столом сидела Вероника Алексеевна, которая претерпела все муки ада, краснея и бледнея за свою неловкую дочь.

Дубровская была благодарна Алине, что в критической ситуации та протянула руку помощи той, которую видела впервые в своей жизни. Лиза была не столь хорошо воспитана, потому что сейчас, в буквальном смысле слова отправив в помойное ведро платье соперницы, она кусала ногти, не решаясь задать милой девушке бестактный вопрос.

– Алина! Я хотела у тебя узнать…

– Да?

– М-м-м, ты и Андрей… Андрей и ты…

– Так я и знала! Это проделки моей маменьки?

Лиза замотала головой, не слишком понимая, что нужно отвечать. Одно было бесспорно, Павловская умела читать чужие мысли на расстоянии.

– …Можешь ничего не говорить, – разрешила Алина. – Эту сказку я слышала сотни раз. Мы с Андреем, мол, созданы друг для друга, и мир разобьется вдребезги, если мы не обменяемся с ним обручальными кольцами.

– А разве нет?

– Можешь не беспокоиться, у нас с ним разные дороги. Мы, конечно, друзья, но не более того.

Лиза не могла сдержать восторга. Она схватила Павловскую за руку.

– Правда?!

– Ну, конечно!

Алина и вправду была душечкой. Так красива, умна, порядочна и совсем-совсем не интересуется Андреем! В искренности ее слов не могло быть сомнений. Разве могла быть Павловская столь спокойна и безмятежна, если бы она видела в Лизе соперницу?

– Как жаль, что мы не подруги! – вырвалось у Дубровской.

– А что нам мешает ими стать?

Когда бесконечный вечер подошел к концу, Андрей вышел проводить гостей. Елизавета заметила, что ее друг чем-то озабочен и странно молчалив. Когда она открыла дверцу машины, собираясь сесть за руль, он слегка придержал ее за руку.

– Подожди, не торопись.

Лиза послушалась, ожидая, что он скажет на прощание что-нибудь очень приятное и поцелует ее, как обычно. Но молодой человек был погружен в свои мысли.

– Слушай, я хотел тебя спросить. Ты это сделала специально?

– Что? – сначала не поняла Дубровская, но потом, осознав, что Андрей подозревает ее в злом умысле относительно Алины, поспешила оправдаться: – Нет-нет! Как ты мог подумать? Это получилось случайно.

Скорее всего слова прозвучали неубедительно, потому что Андрей сухо поцеловал ее в щеку. Он стоял и смотрел, как она заводит автомобиль, как трогается с места. Они еще не успели миновать подъездную аллею, а молодой человек уже скрылся за дверями дома. У него не было охоты провожать взглядом свою возлюбленную и махать ей на прощание рукой.

Мать молчала почти всю дорогу, что на нее было совсем не похоже. И только тогда, когда они подъезжали к дому, она вдруг сказала то, что весь вечер не давало покоя Елизавете:

– Я не знаю, что тебе говорил твой драгоценный жених, но одно могу заметить вполне определенно. С такой девушкой, как Алина Павловская, невозможно дружить. Ее можно только любить. Причем, прости за каламбур, не любить ее невозможно.

Елизавета подняла глаза. В них стояли слезы…

Вскоре после злополучного вечера Лиза стала частым гостем в доме Павловских. «Тебе там абсолютно нечего делать», – заявляла мать, и где-то в глубине души Елизавета была с ней полностью согласна. Но разве она могла объяснить Веронике Алексеевне, что ее необъяснимо влечет к девушке, в которую, вполне возможно, тайно влюблен Андрей.

Это открытие сделала Елизавета совсем недавно. Таким образом, концы сходились с концами. Андрей – без ума от Алины, Алине безразличен Андрей. Только так можно было объяснить странное поведение парочки. Конечно, у Мерцалова есть глаза, и он прекрасно видит, насколько обворожительна и безупречна дочь их знакомых. Его родители лезут из кожи вон, только бы заполучить такую невестку. В этом Дубровская могла убедиться сама. Вероятно, и Павловские ничего не имеют против этого брака. Выгодно по многим причинам. Вот только загвоздка в Алине. Она равнодушна к Мерцалову. А он страдает… В этом Дубровская была уверена и поэтому страдала сама. И по этой же причине она искала встречи с той, которая была для всех воплощением совершенства. Ей доставляло мучительное наслаждение видеть соперницу, наблюдать за ней и упиваться собственным убожеством.

Алина была ей всегда рада, чего не скажешь о ее родителях. Они держались отчужденно и не проявляли восторга при виде новой знакомой дочери. Лизу поначалу очень смущала такая неприветливость, но Алина посоветовала ей не принимать все близко к сердцу.

– Возможно, они немного скупы на эмоции и кажутся на первый взгляд сухарями, но дело не в тебе. Мы – потомственные дворяне, а это накладывает отпечаток на характер, хочешь ты этого или нет…

Снобы несчастные! Конечно, Дубровская не могла похвастаться родовитыми предками, но ее отец еще совсем недавно обладал большой властью. Разумеется, в их столовой не висели портреты дам в шляпах с перьями и мужчин с Георгиевскими крестами, но представление об этикете они имели и не ударили бы в грязь лицом, если бы кому-нибудь из них довелось сидеть за столом с важными персонами… Правда, после пресловутого ужина у Мерцаловых Елизавета не была в этом столь непоколебимо уверена…

Сама Алина, не в пример своим чрезвычайно надменным родителям, была мила и проста в общении. Можно было только диву даваться, насколько яблоко, в случае с дочерью Павловских, далеко упало от яблони. Девушка с удовольствием выслушивала длинные монологи Лизы, целиком и полностью посвященные ее проблемам; давала советы, которые не всегда услышишь и от опытного психолога. Так уж повелось, что Дубровская начала доверять новой подруге все свои секреты…

Как-то раз она пожаловалась Алине на деспотизм Мерцалова.

– Он ничего не хочет слышать о моей работе! Не знаю, как мне быть…

Действительно, Андрей заявил ей вполне определенно, что не желает видеть свою невесту в качестве адвоката по уголовным делам.

– Пойми, дорогая, это экономически невыгодно и с точки зрения здравого смысла неразумно. Ты не забыла ту милую историю, когда общение с одним из твоих подопечных едва не стоило тебе жизни?

Конечно, Лиза ничего не забыла. Более того, именно Мерцалов спас ее от неминуемой гибели, за что, если разобраться, она должна быть ему безмерно признательна. Но благодарность не относилась к числу сильных сторон ее противоречивой натуры. Дубровская злилась, дулась, но вопрос так и оставался открытым…

Однажды, когда Лиза уже и думать забыла о своем разговоре с Павловской, та вдруг напомнила о нем сама.

– У меня для тебя есть хорошие новости!

Алина достала из портфеля толстую папку и положила ее на стол. Дубровской неоткуда было ждать приятных известий, поэтому она только пожала плечами:

– Что это?

– Маленький ключик, с помощью которого ты запросто решишь все свои проблемы. Это твое первое арбитражное дело! Ты довольна?

Лиза не знала, что и ответить.

– Тебе представляется неплохой шанс начать строить свою карьеру заново, уже в другом качестве.

– Но откуда ты взяла это дело?

Алина лукаво улыбнулась.

– Много будешь знать… Впрочем, это не секрет. Мой давний знакомый Арсений Данилкин нуждается в юридической помощи. Я ему отрекомендовала тебя с самой лучшей стороны. Он просто умолял меня, чтобы ты взялась за его дело. Он готов оплатить тебе саму работу и, разумеется, результат.

– Ой, Алина! – испугалась Дубровская.

Ей не хотелось признаваться подруге в том, что она абсолютно ничего не смыслит в хозяйственных вопросах. Из всего многообразия насыщенной жизни бизнесменов и юристов она усвоила лишь одно – есть арбитражный суд, где все они сражаются не за жизнь, а за деньги. Упускать возможность попробовать свои силы на новом поприще Лизе не хотелось. Вместе с тем она боялась подвести Алину и незнакомого ей легковерного Данилкина.

– Понимаешь, у меня нет опыта в арбитражных делах. Я занималась только уголовными.

– Ерунда! – Алина смотрела на вещи оптимистично.

– Не совсем. Процесс – вещь непредсказуемая. Я могу проиграть, а ты уже обещала результат.

– Это дело невозможно испортить. Вот увидишь! Все ясно и просто.

Лиза не была в этом уверена. Но скрепя сердце она взяла в руки папку. Рассеянно листая документы, которые значили для нее примерно столько же, сколько для медведя нотная грамота, она делано хмурилась. Увидев акт приема-передачи векселя, Дубровская испугалась не на шутку. Она захлопнула папку.

– Знаешь, я не занимаюсь векселями. Это такое… такое… Впрочем, ты не юрист, поэтому не поймешь.

Векселя вызывали у Елизаветы стойкую антипатию. Дубровская уже предвидела бесславный финал своего первого дела.

Алина как-то странно смотрела на нее.

– Ты увидишь, там нет ничего заумного. Это я могу тебе гарантировать как дипломированный экономист.

– Даже не проси! – Лиза зажала уши руками.

– Хорошо. Давай поступим по-другому. Ты берешь домой папку, изучаешь ее и только после этого сообщаешь мне свое решение. Если ты будешь по-прежнему против, я найду как выкрутиться перед Данилкиным.

Елизавета вынуждена была уступить.

К великому удивлению Лизы, дело и впрямь оказалось простым. Фирма «Резерв», в лице доверчивого бизнесмена Данилкина, заключила договор купли-продажи с фирмой «Русский лес». Закрытое акционерное общество представлял некто Плешак. Бедняга Данилкин желал приобрести автогрейдеры (что это за штука, Лиза так и не поняла, что, впрочем, не важно). Приятель Алины свои обязательства выполнил: передал Плешаку векселя на кругленькую сумму, но своих диковинных машин так и не дождался. В этом вся суть проблемы!

Лиза даже рассмеялась от удовольствия. Взыскать задолженность с кидалы Плешака смог бы даже первокурсник. Благо все документы были в наличии. Подписи и печати присутствовали. Дело, как и предсказывала Алина, было выигрышным. Других вариантов и быть не могло!

Она позвонила Алине поздно вечером.

– Я берусь за дело.

– Рада слышать.

– Я думаю, что этот твой бизнесмен захочет со мной встретиться. Я буду свободна…

– Не торопись, Лиза. У него дел по горло, так что вряд ли он выкроит свободную минутку.

– Но речь идет о крупной сумме долга. Ему что, все равно, кому поручить вести дело?

– Ему достаточно моей рекомендации. Деньги за твои услуги, а также доверенность я берусь передать тебе сама.

– Доверенность?

– Ну, конечно! С этим документом ты пойдешь в суд представлять его интересы. Самому Данилкину маячить в суде нет никакого резона!

– Разумеется. – Лиза прикусила язычок. Про доверенность она как-то забыла. Вот что значит не иметь опыта!

– Хорошо. Тогда до встречи!

– Постой! – Лизе нелегко было просить подругу об одолжении. – Ты не могла бы…

– Все, что угодно, дорогая.

– Ты не могла бы… не говорить об этом Андрею? Мне хотелось бы, чтобы он подумал…

– …что клиент нашел тебя сам. Услышал о твоих потрясающих победах в суде и бросился к тебе умолять о помощи.

– Ты смеешься? – огорчилась Лиза.

– Никогда! – заверила ее Павловская. – Знаешь, я сама хотела тебе это предложить. Ты меня опередила.

– Ты душечка, Алина! – воскликнула Лиза.

Ну, разве не чудо иметь такую подругу!

Дубровская со смешанным чувством гордости и страха прочитала доверенность, составленную Данилкиным.

«…уполномочиваю Дубровскую Елизавету Германовну быть моим представителем во всех организациях… Предоставляю право производить все необходимые действия… расписываться за меня… получать присужденные деньги».

Конечно, Лизе и раньше приходилось видеть такие бумаги, но доверенность, да еще с таким объемом полномочий, была выписана на ее имя впервые. Ей трудно было сдержать эмоции.

– Ты какая-то странная сегодня, – с улыбкой заметил Андрей.

– Может быть, – важно призналась Дубровская. – И для этого есть повод.

– Надеюсь, это не поимка очередного маньяка.

– Стандартно мыслишь! Защищать серийного убийцу – это нерентабельно и неразумно.

– Ну, наконец-то, – вздохнул Мерцалов. – Дошло до тебя…

– Я собираюсь выиграть свое первое арбитражное дело, – выпалила Лиза, ожидая, что на нее обрушится шквал вопросов. Она не собиралась раскрывать Андрею суть, а думала обойтись общими фразами. Если он поймет, что дело проще некуда, интриги не получится.

Но вопреки ее ожиданиям Мерцалов не выразил желания копаться в дебрях чужих хозяйственных проблем. Лиза даже была разочарована. Вместо этого он вдруг помрачнел и задал совсем неожиданный вопрос:

– Говорят, ты часто бываешь у Павловских?

– Да.

– Мне это не нравится.

Вот тебе раз!

– Почему?

– Не важно. Тебе там нечего делать!

Надо же, он повторил слова Вероники Алексеевны. Только та желала Лизе добра. А что хотел он, Андрей Мерцалов?

К сожалению, Лиза хорошо знала ответ на этот вопрос.

Плешак оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти с небольшим. Его воспаленные глаза и крупный с красными прожилками нос выдавали в нем большого любителя горячительных напитков. Он поминутно сморкался в платок, а потом им же вытирал мокрый лоб. Увидев Дубровскую, он шумно поднялся:

– Значит, это вы – представитель Данилкина?

– Да.

– А вы позволите мне взглянуть на вашу доверенность?

Лиза удивилась, но документ все же передала. Плешак прочитал доверенность чуть ли не по слогам, повертел в руках, зачем-то посмотрел на просвет.

– Ну что же, все верно… Я представлюсь, Иван Васильевич Плешак. Слышали про такого?

Лиза скромно пожала плечами:

– Довелось. Вы, как я понимаю, наша противная сторона.

– Не говорите так. Ваши слова ранят меня в самое сердце. Лучше давайте-ка, пока есть время, заглянем в буфет. Этажом ниже я видел чудесное местечко. Кофе – за мой счет!

– Я не думаю, что это будет корректно по отношению к моему доверителю.

– Что вы имеете в виду?

– Господин Данилкин доверил мне представлять его интересы в арбитражном суде. Распивать кофе с тем, с кем собираешься судиться, не только опрометчиво, а даже аморально.

– Это вам Данилкин сказал?

– Нет, такие вещи должен понимать каждый, кто называет себя юристом.

– Ну что же, Данилкину повезло с адвокатом. Кстати, он сам окажет честь суду? Мы его сегодня увидим?

– Может быть, – уклончиво ответила Елизавета.

Плешак взглянул на нее как-то странно. Он отошел в сторону, непрерывно сморкаясь. Под мышками на его костюме отчетливо проступали соляные пятна. Иван Васильевич сильно потел.

Предварительное слушание началось. Судья, немолодая женщина с короткой стрижкой, просмотрев документы, обратилась к Плешаку:

– Ответчик, вы признаете иск?

Мужчина запыхтел, как паровоз, идущий в гору. Он опасливо взглянул на Дубровскую и негромко произнес:

– Не признаю. Хотя… хотя все, конечно, зависит от обстоятельств.

Судья передвинула очки на кончик носа и поинтересовалась:

– Нельзя ли выразиться более определенно?

– Нет, то есть, конечно, да… Я могу сказать только, что рассчитался с Данилкиным. С чего он вдруг…

Елизавета поразилась. Плешак откровенно врал и потел при этом. Потел и врал.

– Значит, иск вы не признаете, – подвела черту судья.

– Не то чтобы нет…

– Ответчик, не морочьте суду голову. Если вы не сведущи в юридических вопросах, воспользуйтесь услугами представителя. В судебном заседании, которое я назначу…

– Постойте, – взмолился вдруг Плешак. – Не надо ничего назначать. Мы закончим дело миром.

– Ваше право, – заявила судья, поднимаясь. – Объявляется перерыв…

Лиза не успела и глазом моргнуть, как все было закончено. Честно говоря, она была разочарована. Во всяком случае, она ожидала более продолжительной процедуры. Вкус победы почему-то не ощущался, хотя, если говорить прямо, она ничего не выиграла. Плешак задрал лапки кверху еще до того, как она успела вымолвить хотя бы слово.

– Вы свяжетесь с Данилкиным без моей помощи, – обратилась она к Ивану Васильевичу. – Я думаю, вам лучше встретиться вдвоем и договориться обо всем. Если я понадоблюсь, Арсений Александрович знает, как меня найти.

Плешак смотрел на нее во все глаза. Дубровской были непонятны причины столь странного поведения. Возможно, что директор «Русского леса» немного перебрал накануне и теперь его терзали галлюцинации.

Мужчина подошел к ней так близко, что Елизавета явственно почувствовала запах пота. Он наклонился и прошептал, глядя ей прямо в глаза:

– А вы сами-то видели Данилкина?

Дубровская отшатнулась. Ну, конечно же, он успел хватить виски! Маленькая фляжка предательски оттопыривала карман его брюк. Девушка поспешила закончить странный диалог.

– Вы что-нибудь слышали об адвокатской тайне? Прощайте!

Она направилась к выходу, а Плешак продолжал смотреть ей вслед, теребя полу своего пиджака.

Когда Лиза подъехала к дому Мерцаловых, за поворотом широкой гравиевой дороги она увидела автомобиль Алины. Дубровская была немного раздосадована, поскольку планировала провести этот вечер вдвоем с Андреем. Конечно, Павловская сделала для нее немало хорошего, и Елизавета была ей премного благодарна, но, как говорится, любовь не терпит подруг. А красавица и умница Алина была помехой, тем самым камнем преткновения, из-за которого Дубровская в последнее время совсем потеряла покой…

– Мне придется в скором времени уехать, – такими словами встретил ее Андрей.

Семейство Мерцаловых в полном составе и Алина, наверно, только что обсуждали эту новость, потому что у них в руках были красочные рекламные проспекты. Появление гостьи не вызвало у них бурной радости, и, едва поздоровавшись с Дубровской, родители Андрея продолжили разговор.

– Надолго? – спросила Лиза, ее настроение упало до нулевой отметки.

– Боюсь, что да.

– А это необходимо? Может, кто-нибудь сможет тебя заменить?

– Ну, что вы, милая, – возмутилась госпожа Мерцалова. – Разумеется, он должен ехать. В Париже проводится международная фармакологическая выставка. Будет очень много влиятельных бизнесменов. Вы должны понимать, что деловые контакты, сидя дома, не наладишь. Да было бы из-за чего спорить. Подумаешь, один месяц!

– Но выставки не могут длиться вечность! – возразила Дубровская.

– Все правильно, – попытался успокоить ее Андрей. – Но у меня накопились кое-какие дела за границей, которые тоже потребуют внимания.

Елизавета прикусила губу. Краешком глаза она заметила, что Мерцаловы смотрят на нее с осуждением. И, осознавая, что своим упрямством она топит за собой свои же корабли, Дубровская решилась на отчаянный шаг:

– Возьми меня с собой!

– Об этом не может быть и речи, – возразил Мерцалов-старший. – Ваши отношения пока не оформлены. Как он представит вас своим деловым партнерам? Знаете что, милая девушка, репутация, во всяком случае, за рубежом, значит очень много. Фамилия Мерцаловых еще никогда не была связана ни с одним скандалом!

– Папа, твои взгляды безнадежно устарели, – поморщился Андрей. – Сейчас на скандалах люди делают деньги. Но в одном я согласен: Лизу брать с собой неразумно. Присутствие на деловых обедах и многочасовых обсуждениях контрактов будет для нее смертельно скучным занятием.

– Нет, почему же!

– Не упрямься, Лиза. Ты не знаешь специфики моей работы и ничего не смыслишь в фармакологии. Тебе будет сложно вставить даже слово!

Конечно, он был прав. Дубровская, сама не зная почему, страшилась разлуки. Она боялась, расставшись с Андреем, потерять его навсегда.

– Ну же, – улыбался он. – У нас еще уйма времени! Я уезжаю не завтра.

И вечер пошел своим чередом…

Елизавета прогуливалась около своей машины, поджидая Андрея. Тот вызвался ее проводить, но внезапный телефонный звонок заставил его вернуться в дом.

Девушка рассеянно наблюдала за работой дворника, который сгребал в кучу опавшую листву. День стремительно катился к концу. На дорожках уже зажглись фонари.

– Барышня, – услышала она. – Вы бы убрали автомобиль в сторонку. Мне тут подмести надо.

– Хорошо. Мне не трудно, – согласилась Лиза. – Только вам все равно придется ждать хозяйку другой машины.

Дворник махнул рукой.

– Ее не дождешься. Она, должно быть, опять ночевать останется.

Лиза разом очнулась от своих дум.

– Вы имеете в виду Павловскую?

– Может быть. Она мне не представлялась…

Ах, вот оно что! Алина часто остается в доме Мерцаловых на ночь. Представив себе, что может произойти в то время, когда она будет спокойно спать в своей постели, Лиза даже похолодела от ужаса.

Ночь… Залитый лунным светом коридор. Мужская фигура, тихо ступая, направляется к комнате для гостей. Щелкает дверной засов. На кровати лежит девушка. Ее волосы разметались на подушке. Мужчина ложится рядом…

Или другое. Тот же коридор. Та же луна. Только девушка сама открывает дверь мужчине. Мгновение. И они сплетаются в объятиях. Он на руках несет ее к постели. Занавес…

– Лиза, что с тобой? – Андрей смотрел на нее с улыбкой. – Ты что-то бормочешь себе под нос и как-то странно сжимаешь руки. Ты что, душишь очередного маньяка?

Дубровская покачала головой. Интересно, способна ли она на убийство из ревности? На первый взгляд нет. Но ведь никому не дано предвидеть свое будущее…

На следующее утро, когда Елизавета собиралась в суд, зазвонил телефон. В спешке, сортируя бумаги по отделениям портфеля, она меньше всего была расположена к беседе.

– Лиза… – раздался в трубке знакомый голос.

Это был Андрей, единственный человек, ради которого она была способна забросить свои занятия и поставить под удар деловую репутацию.

– Вот так сюрприз! – обрадовалась она.

Андрей почему-то ответной радости не проявил. Вместо этого он сухо поинтересовался:

– Лиза, я тебе говорил, что мне нужна только ты?

Эту тему Дубровская была готова обсуждать часами.

– Конечно, – ответила она, уже замирая от сладкого предвкушения дальнейших признаний.

– Я говорил, что тебе не о чем беспокоиться?

Если разговор будет продолжаться в том же духе, Лиза согласна послать к черту арбитражный процесс и висеть на телефоне сутки.

– Говорил, милый.

– Но, по-моему, ты меня не поняла, – грозно сказал он.

Дубровская слегка заволновалась. Если это признание в любви, то к чему этот суровый тон? Так не говорят влюбленные. Так может рычать только налоговый инспектор, проверяя наспех составленную декларацию.

– Ты ставишь в дурацкое положение не только себя, но и меня, в конце концов. О каком взаимном доверии может идти речь? Ты ведешь себя неправильно. Может, я не современен, но я привык считаться с мнением родителей. И мне не все равно, что скажут о тебе окружающие!

Лиза абсолютно ничего не понимала. Поток обвинений из уст любимого вывел ее из равновесия. Оправдания себе она придумать не смогла по той простой причине, что не знала, от чего ей обороняться.

Красноречие Мерцалова иссякло. Возможно, он осознал, что слегка погорячился, поскольку уже более спокойным тоном сказал на прощание:

– Извини, если я испортил тебе настроение, но это лишь потому, что ты мне небезразлична.

В трубке раздались гудки, и Лиза как завороженная стояла и смотрела на телефонный аппарат. Что произошло, она так и не поняла…

Разговор с Андреем выбил ее из временного графика, и в суд она ворвалась в начале десятого. Это означало одно: она непунктуальна и безалаберна. Но вопреки ее ожиданиям в кабинете судьи не оказалось ни Плешака, ни ее доверителя Данилкина.

– Они не явились, – объяснила судья. – Причины мне неизвестны. Быть может, вы хоть что-нибудь знаете?

Дубровская замотала головой.

– Вы обсуждали мировое соглашение?

Лиза замялась:

– Наверняка. Я так думаю… Хотя я ничего не знаю.

Судья сдвинула очки на кончик носа и в недоумении уставилась на Дубровскую.

– Вы не разговаривали со своим доверителем?

– Нет.

Женщина хмыкнула.

– Ну, что же! По крайней мере, я начинаю привыкать к сюрпризам. Судебное заседание я, конечно, отложу. Но настоятельно советую вам не испытывать мое терпение. Оно не безгранично.

Дубровская кивнула головой и попятилась к двери. Дурной день еще не закончился…

Конечно, ей пришлось поехать к Алине. Какая дикая ситуация! Она не знает телефонного номера своего клиента, более того, ни разу не видела его в лицо. Конечно, при наличии доверенности с таким объемом полномочий это вовсе не обязательно, но все-таки хотелось бы иметь контакт с человеком, который платит тебе деньги.

Павловскую пришлось ждать. Ее мать, пропустив Дубровскую в дом, осмотрела девушку с головы до пят. Чем было вызвано подобное любопытство, Лиза не поняла. Ее проводили в комнату Алины и оставили в состоянии легкого беспокойства. «Она будет» – вот единственная фраза, на которую расщедрилась мадам аристократка. Ни больше ни меньше. Такое впечатление, что Дубровская пришла наниматься в прислуги.

Девушка уселась на вращающееся кресло и приготовилась к долгому ожиданию.

Бесспорно, комната Алины была гордостью молодой хозяйки. Если бы за окном особняка не стоял современный автомобиль, а на столе не лежал бы сотовый телефон, можно было бы предположить, что изобретена машина времени и Лиза попала в девятнадцатый век. Сейчас распахнутся массивные двери, и в комнату войдет молодая графиня в напудренном парике.

Со стен на нежданную гостью снисходительно смотрели вельможные лица далеких предков Павловских. Тисненые корешки книг скупо мерцали на полках старинного шкафа. А бронзовый канделябр и чернильница с пером на бюро органично дополняли картину ушедшего столетия. Конечно, здесь немного мрачновато, и сама Лиза предпочла бы жить в более жизнерадостной атмосфере, но комната была обставлена весьма искусно. Каждый, кто попадал сюда, надолго терял ощущение времени и забывал о суете бытия.

На глаза Лизе попалась синяя бархатная коробка, раскрытая, оставленная забывчивой хозяйкой на полке, среди многочисленных безделушек. На темном фоне рассыпались звезды. Во всяком случае, так показалось Елизавете первоначально. Она встала с кресла и подошла поближе. Увиденное оказалось серьгами, скорее всего старинной работы. Пять прекрасных крупных бриллиантов сверкали в каждой серьге.

Дубровская взяла в руки украшение и приложила к ушам. Зеркало в витиеватой бронзовой раме подтвердило, что серьги смотрятся великолепно. Создавалось впечатление, что камешки не скреплены между собой, а словно повисли в воздухе. Девушка повертела головой из стороны в сторону, наслаждаясь тем, как задорно скачут бриллиантовые огни на фоне ее темных, распущенных волос…

Внезапно зазвонил телефон. Елизавета не успела ничего сообразить, как в комнату вошла мадам Павловская. Увидев девушку с серьгами в руках, она застыла на месте. Дубровская и сама была застигнута врасплох неожиданным появлением матери Алины. Руки сами собой разжались, и серьги мягко упали на ковер.

Две женщины стояли напротив друг друга. В глазах одной читались растерянность и стыд, в глазах другой – подозрительность.

– Мама, мне кто-то звонил? – С полотенцем на голове в дверях показалась Алина.

Увидев Лизу, она заулыбалась.

– Ты здесь?! Это здорово!

Лицо матери пошло красными пятнами, но, сообразив, видимо, что Елизавете предъявить все равно нечего, женщина переключилась на дочь:

– Я просила бы тебя впредь не разбрасывать драгоценности где попало.

Алина рассмеялась:

– А что, у нас завелись воры?

Павловская-старшая ничего не ответила, но, бросив на Дубровскую выразительный взгляд, покинула комнату. Алина состроила уморительную рожицу и покачала головой.

– Не обращай внимания. Мама не выносит беспорядка.

Она взяла коробочку и положила туда серьги.

– Это наша фамильная ценность. Досталась мне по наследству от прапра… тьфу, запуталась! – от какой по счету бабушки. Страшно подумать, сколько им лет! Они называются «бриллиантовые слезы». Хочешь примерить?

Дубровская замотала головой. С нее одной примерки было достаточно…

– Понимаешь, я чувствовала себя не совсем уютно, – горячилась Лиза, пересказывая подруге подробности неудачного визита в суд.

– Я тебя не понимаю, – пожимала плечами Алина.

– Ну, как тебе сказать… Короче, я не имею понятия, на кого работаю. Что это за человек. Что он хочет, в конце концов.

– Ну, положим, то, чего он хочет, ты знаешь. Кто он – тоже не секрет. Тебе известно все: его фамилия и имя, паспортные данные, наконец. Чего тебе еще нужно? Семейное положение? Вредные привычки?

– Но я его даже не видела!

– А тебе это надо?

Лиза замялась.

– Вообще-то нет. Но мне важно узнать другое: как обстоят дела с мировым соглашением. Не могу же я находиться в неведении.

– Каким соглашением?

– Плешак хотел встретиться с Данилкиным, чтобы разрешить все спорные вопросы миром. Я думаю, он хочет отдать ему деньги. Во всяком случае, он сказал это на предварительном слушании в суде.

– Они не встречались. Это мне известно совершенно точно.

– Почему? Ведь Плешак говорил мне…

– Я могу только предположить. Похоже, наш должник просто водит всех за нос. Тянет время.

– Наверно, ты права, – задумчиво отозвалась Лиза. – Но это ему даром не пройдет. Я проучу пройдоху!

– Как? – с улыбкой спросила Алина.

– Помимо основного долга, он заплатит Данилкину пени. Чем дольше господин Плешак будет валять дурака, тем больше воздуха окажется в его бумажнике. Это я могу обещать. Кроме того, я попрошу суд наложить арест на его денежные средства и имущество. Не ровен час, наш Иван Васильевич пустит свое благосостояние с молотка и предстанет перед судом в облике голодранца.

– Мне кажется, кто-то утверждал, что ничего не смыслит в арбитраже? – лукаво спросила Алина. – Я уверена, что этот «кое-кто» немного поскромничал.

Лиза была польщена. Но она была настроена проявить упорство.

– Алина, попробуй связаться с Данилкиным. Вдруг они все-таки встретились.

– Обещаю, что я с ним поговорю.

– Ты можешь это сделать сейчас?

– Он очень занят.

– Это я уже слышала.

– Ну, хорошо, – сдалась Павловская. Взяв в руки сотовый телефон, она набрала какой-то номер. Прослушав сообщение, она поднесла трубку к уху Дубровской. «Связь временно затруднена. Надеемся на ваше понимание», – проговорил женский голос.

– Вот незадача! – огорчилась Лиза.

– Не переживай, – успокоила ее подруга. – Если я узнаю что-то новое, я обязательно тебе сообщу. Ты мне веришь?

А что еще оставалось делать Дубровской?

…Последующие дни не прояснили ситуацию, связанную с судьбой арбитражного дела. Господин Данилкин передал через Алину горячий привет Дубровской и искреннее недоумение по поводу мирового соглашения с фирмой «Русский лес». Похоже, Плешак действительно ушел в глубокое подполье. И вот тогда, когда Елизавета уже не ждала от него никаких известий, в ее доме раздался телефонный звонок.

– Это я, – вещала трубка густым мужским басом. – Мне нужна Дубровская.

– Она у телефона. С кем я говорю?

– Со мной, маленькая зловредная козявка!

– ?!

– Плешак на проводе.

Ах, это Иван Васильевич! Должно быть, он уже хорошо набрался, раз позволил себе оскорбления в адрес своего процессуального противника.

– …получил от тебя какую-то странную бумажку. Как я понял, ты меня решила зарядить на крутые бабки? Все никак не уймешься?

– Если мне не изменяет память, мы на «ты» с вами еще не переходили, – осторожно возразила Лиза.

– Так давай перейдем! Лично я уже начал. Ты что себе позволяешь? Пишешь какие-то малявки и рассылаешь честным людям с требованием денег. Тебя этому учили в институте?

– Все, что я сделала, в пределах закона! А вот вы себе позволяете лишнее. Я могу записать наш разговор и привлеку вас за оскорбление.

– Ты этого не сделаешь!

– Это еще почему?

– Я прижму тебя к ногтю, и твоя статья в Уголовном кодексе будет куда круче моей. Понимаешь, о чем я толкую, детка?

– Нет.

Плешак захохотал.

– А я думаю, что ты понимаешь. Ну да ладно! Я – человек не злой. Даю тебе шанс. Давай отказывайся от иска, или, как там у вас, юристов, принято. Короче, сиди дома, или ты очень сильно об этом пожалеешь!

Ну, конечно, он пьян! Растягивание отдельных слогов, частая отрыжка говорили о том, что Иван Васильевич перебрал лишнего и сидит, вперив мутный взгляд в бутылку с остатками спиртного, а она, Елизавета Дубровская, ведет с ним дискуссии о законе и совести. Да он наутро не вспомнит ее имени!

– Ты меня поняла? Привет Данилкину, маленькая лгунья!

Дубровская повесила трубку и обреченно вздохнула.

Андрей, расхваливая преимущества арбитражного процесса, как-то говорил ей о том, что там ее будут окружать воспитанные, культурные люди. Что до нее, то ей почему-то приятнее было иметь дело с простыми уголовными элементами, чем с отдельными представителями бизнеса…

– Не размазывай слезы. На вот, возьми платок, – говорил ей Андрей. – Меня не будет только месяц. Время пролетит так быстро, что ты не успеешь соскучиться.

Они стояли в зале аэропорта. Пестрый людской муравейник вливался и выливался в стеклянные двери, суетился вокруг, покупая билеты, сдавая багаж, наспех отовариваясь газетами в киосках. Эти же двое, заплаканная девушка и молодой человек с чемоданом, среди толчеи были словно на необитаемом острове. Она отчаянно цеплялась за пуговицы его куртки. Он рассеянно гладил ее поникшую голову и изредка поглядывал на табло. Они оба мысленно торопили время. Пытка последними перед расставанием минутами казалась нестерпимой.

– Тебе будет некогда скучать, – повторял он. – Закончи свое арбитражное дело. Помнишь, ты обещала победу. Кстати, там у тебя все нормально?

Если бы он спросил это раньше! Лиза бы непременно пожаловалась ему на грубияна Плешака. Они вместе посмеялись бы над вечно занятым и неуловимым Данилкиным. Андрей, вполне возможно, дал бы ей дельный совет и заверил ее, что все она делает правильно. Но он был так занят последнее время, так далек от нее самой и ее проблем. Не было бы беды, если бы причина крылась только в извечном цейтноте. Это бы Елизавета смогла пережить с легкостью. Но в его молчаливости, какой-то странной задумчивости ей мерещился вполне определенный смысл. Мерцалов мог смеяться и привычно подтрунивать над ней, а через минуту он уже был мрачнее тучи, невпопад отвечал на вопросы и смотрел так отрешенно, будто вместо Дубровской перед ним находилась стена.

Объяснение всем этим странностям было весьма несложное – Алина… Именно она была корнем всех проблем, той самой причиной, из-за которой их отношения с Андреем пошли наперекосяк. И не важно, что сама Павловская не испытывала романтических чувств к Мерцалову. Важно было другое. Андрей любил ее. Он страдал молча, не жалуясь. Ведь не мог же он открыть свое израненное сердце Елизавете. Сама же Дубровская не решилась вызвать его на откровенный разговор, боясь услышать правду, перешагнуть через которую она уже не сможет. Так они и существовали в последнее время. По инерции…

– Ну, так как дела с арбитражем? – спрашивал он только для того, чтобы не молчать. Не стоять же истуканами!

– Все хорошо, – отвечала она. Не могла же она потратить последние бесценные минуты на обсуждение недостойного поведения противной стороны.

– Я буду тобой гордиться, – пообещал он. Но ей хотелось слышать совсем иные слова.

Объявили посадку.

– Мне надо идти, – сказал он и потрепал ее по щеке, поцеловал в нос.

Так обращаются либо с неразумным ребенком, либо с собакой. Если бы на месте Лизы оказалась Павловская, он сжал бы ее в объятиях и целовал долго, по-настоящему. А потом они бы стояли рука в руке, не стыдясь влажных от слез глаз, пока женщина за стойкой, смущенно покашливая, не решилась бы прервать затянувшееся прощание.

Лиза так отчетливо представила себе эту картину, что на несколько секунд даже прикрыла глаза. Ей стало больно…

– Ну, пока! – улыбнулся он, собираясь уходить.

– Нет, постой! – очнулась она от забытья. – Я должна тебя спросить…

– Спрашивай, – позволил он, но взглянул на часы.

– Тот разговор по телефону, – быстро начала она. – Ты имел в виду…

Эта странная фраза-вопрос звучала, должно быть, сумбурно, потому что Мерцалов сначала нахмурился, ничего не понимая, потом его лицо прояснилось. Видно, он догадался, о чем идет речь.

– Забудь. Это все ерунда, не более того.

– Но ты говорил мне это все так серьезно. Ты сердился на меня!

– Разве? – удивился он. – А я и забыл.

– Но что случилось?

– Ничего. Ты какая-то странная в последнее время. Точно у тебя появились какие-то секреты…

И это он говорит про нее!

– До встречи, дорогая.

Дорогая, но не любимая!

Дубровская смотрела ему вслед, уже не сдерживая слез. Она знала, что больше его никогда не увидит. Над ней уже сгустились грозовые тучи…

– А вы – премиленькая, – заявил Елизавете маленький тщедушный человечек. Он осмотрел девушку, как племенную кобылу, и остался доволен. – Признаться, я боялся увидеть чудище морское. Примерно так вас описал мне Иван Васильевич.

Дубровская наконец поняла, чем она обязана столь пристальному вниманию незнакомого мужчины. Они встретились в коридоре суда, и Елизавета поначалу никак не могла взять в толк, почему вместо Плешака рядом с кабинетом судьи топчется нечто напоминающее хорька.

– Вы, должно быть, представитель ответчика? – догадалась она.

– Так точно, – заявил мужчина. – Я – юрист. Афонин Петр Никанорович. Ваш старший коллега, между прочим.

Мужчина не сказал Лизе ничего особенного, но она уже чувствовала по отношению к нему неприязнь. Слишком плотоядно посматривал он на нее, слишком приторная улыбка играла на его тонких губах. Должно быть, сам он считал себя этаким плейбоем, но его наружность вызывала у дам скорее смех, чем сколько-нибудь серьезное отношение. Он был крохотного роста, с чахлой грудью и маленькими острыми глазками. Костюм, по всей видимости, на два размера больше, чем следовало, болтался на нем, как мешок на пугале. Редкая растительность едва прикрывала голову. Но все это ничуть не влияло на его самомнение. Он чувствовал себя привлекательным самцом, которого представительницы слабого пола готовы растащить на части.

– Мы с вами сработаемся, – подмигнул он Дубровской. – Как насчет рандеву?

– Простите? – захлопала глазами Лиза.

– Вы не находите, что тесное общение двух юристов может принести взаимную выгоду обеим сторонам?

Девушка еще надеялась, что витиеватая речь Афонина скрывает за собой вполне безобидную суть. Не его вина в том, что из-за неурядиц на личном фронте Дубровская совсем утратила чувство юмора.

– Ну, так как? Пересечемся? – Он придвинулся к ней вплотную.

Лиза автоматически сделала шаг назад.

– У нас будет еще время обсудить мое предложение, – самодовольно заявил коротышка, восприняв молчание девушки как поощрение. – А сейчас я хотел бы выяснить одно: как вы отнеслись к инициативе Плешака?

Дубровская совсем перестала соображать:

– Вы имеете в виду мировое соглашение?

Пришел черед удивляться Афонину.

– Мировое соглашение? Что за ерунда!

– Тогда о какой инициативе идет речь?

– Вы собираетесь отказываться от своих требований?

Да он ополоумел! Телефонный звонок Плешака, когда тот заплетающимся языком нес какую-то чушь, был, оказывается, не лепетом запойного алкоголика, а предложением по урегулированию юридического спора! Самому Ивану Васильевичу, положим, мог помочь только нарколог, но с какой радости его юрист повторяет весь этот бред, Елизавета понять не могла.

– Вы шутите? – вырвалось у нее. – Почему я должна отказываться от иска, если это дело для меня выигрышное на все сто процентов?

– Так уж на сто? – забавлялся человечек.

– Разумеется. Вы что, не читали документы, приобщенные к делу?

– Читал. Но вот что я скажу тебе, милашка. Я никогда не проигрывал и теперь не собираюсь. – Он хитро улыбнулся Дубровской. – Сказать честно, ты меня чертовски завела!

– …Я прошу назначить по делу экспертизу с целью определения подлинности подписи Данилкина на представленной истцом доверенности…

Афонин говорил много и нудно. Елизавета не понимала ничего. Вернее, интуиция подсказывала ей, что творится что-то неладное. Если бы этот похожий на хорька человечек нес несусветную чушь, судья остановила бы его в два счета. Но она почему-то хмурилась, изредка бросая пристальные взгляды на сжавшуюся в комок Дубровскую.

– …оплату экспертизы гарантируем. Полагаем, что решение экспертизы будет иметь значение для определения возможности уголовно-правового преследования представителя истца.

Словно луч забрезжил в темном царстве! Последняя фраза звучала как выстрел. Кажется, кого-то этот смешной человек в нелепом пиджаке хочет обвинить в преступлении. Вот только кого? Этого Елизавета, как ни старалась, понять не могла…

Ходатайство представителя ответчика было удовлетворено. Судья назначила экспертизу. В деле был объявлен перерыв.

Оглушенная Елизавета вышла в коридор.

– Ну, что скажете? – зацепился за нее Афонин. Он просто раздувался от гордости и, по всей видимости, не собирался отпускать Дубровскую так просто.

– Я не совсем поняла, – призналась она. – В чем вы собираетесь обвинить Данилкина? Он что-то сделал?

Неизвестно, что смешного нашел Афонин в ее немудреном вопросе, но он буквально согнулся от истерического хохота. Он веселился от души: притоптывал ногами по полу, держался за живот. Отведя душу, он уставился на Лизу с любопытством натуралиста, встретившего редкое насекомое.

– Вы что, совсем ничего не поняли?

Дубровская замотала головой.

– Данилкин здесь совершенно ни при чем, – улыбаясь сообщил он. – Все дело в вас!

– Во мне?!

– Ну, конечно! Это вы совершили преступление! Это вы будете отвечать по закону!

В какой-то кошмарный момент Лизе показалось, что Афонин просто сошел с ума и сейчас появятся санитары, которые увезут его в царство белых халатов и смирительных рубашек. Шло время, но ничего не менялось. Жизнерадостный юрист по-прежнему скалился. Она все так же стояла перед ним, дрожа, как осиновый лист на ветру.

– Но что я сделала? – решилась она на вопрос.

– А то сами не знаете, – недоверчиво хихикнул Афонин. – Вы подделали подпись Данилкина на доверенности. Никакого Данилкина в природе не существует. Он умер пару месяцев назад.

Они сидели в маленьком кафе, куда ее совсем недавно на чашечку кофе приглашал Плешак. Лиза напоминала тряпичную куклу. Вялая, апатичная, она обмякла в кресле за дальним столиком. Рядом с ней искрился жизнелюбием Афонин. Он уплетал за обе щеки пломбир и вел с девушкой поучительную беседу. Хотя правильнее было бы назвать это лекцией на тему морали. Юрист не сомневался, что Елизавета его слушает, поэтому тон выбрал снисходительный и даже фамильярный.

– Ну, что я буду иметь с того, если такая симпатичная крошка, как ты, окажется в тюрьме? Моральное удовлетворение? Нет! Материальную выгоду? Опять нет! Что получит Плешак? Да ничего особенного, ради чего стоило бы ломать копья.

Он вытер молочную каплю на подбородке и облизал ложку.

– …получит ли фирма «Резерв» свои деньги? А есть ли тебе до этого дело? Ведь бедняге Данилкину на это уже наплевать! А что получишь ты, милая? Во-первых, тебя попрут из адвокатов. Во-вторых, тебе светит немалый срок за мошенничество. А надо ли вспоминать, что с такой красивой, молодой и наивной девушкой сделает тюрьма? Бр-р-р.

Он доел мороженое и с вожделением взглянул на нетронутую порцию Елизаветы.

– Ты приобретешь немало полезных умений и навыков. Может, даже превратишься в секс-бомбу. Если ты, конечно, понимаешь, о чем речь… М-да! Но я – человек гуманный. Мне не нужны жертвы. И если ты будешь разумной, мы без труда утрясем этот маленький инцидент.

– Как? – К Елизавете вернулась способность говорить.

– Без труда, милашка. Без лишних усилий и нервов, – заверил ее Афонин. – Ты не возражаешь, если я возьму твое мороженое? Я вижу, у тебя нет аппетита. Зря! Молодой девушке нужно питаться. На мой вкус, ты немного тоща.

Он придвинул к себе вазочку и энергично заработал ложкой.

– План такой. Для начала ты отказываешься от иска. Ты ведь уже поняла, что денег тебе не видать как своих ушей.

– Но что я скажу?

– А там ничего особенного объяснять не нужно. Ты отказалась от своих требований, и на этом точка! И второе…

Он громко чмокнул, облизал ложку и внимательно посмотрел на Лизу.

– Мы отметим нашу дружбу в узком кругу. Ты и я. Клянусь, ты не пожалеешь. Я – мужчина что надо!

Дубровская почувствовала на своем колене его потную ладошку. Она вздрогнула от неожиданности, но юрист руку не убрал. Глядя прямо ей в глаза и гаденько улыбаясь, он запустил руку под юбку. Елизавета даже не поняла, что случилось. Она действовала неосознанно, скорее машинально. Но вазочка с остатками пломбира оказалась почему-то на голове героя-любовника.

Молочные ручейки заструились по лоснящейся физиономии представителя «Русского леса». Он облизал губы и достал из кармана платок. Промокнув им макушку и щеки, Петр Никанорович почистил лацканы пиджака, смахнул белые капли с брюк и только после этого взглянул на Лизу.

– Считай, что я ничего не заметил, маленькая мерзавка. Если ты такая горячая, может, это и к лучшему. Не выношу холодных женщин. Но будешь упрямиться – сгною! Запомни, тебе срок – от силы месяц! Пока не будет назначено судебное заседание.

Елизавета поднялась и, взяв в руки портфель, попыталась выйти из-за стола. Афонин задержал ее за руку.

– Там, где ты рискуешь оказаться в ближайшее время, ты будешь мечтать о любом мужике. Но к твоим услугам будут только грязные, немытые бабы. Подумай об этом на досуге…

– Лучше, если мы с тобой встретимся в моей квартире, – сказала ей по телефону Алина. – В доме у нас появляться не стоит. Диктую адрес…

Дубровская была настолько вымотана последними событиями, что странная реплика Павловской прошла мимо ее ушей.

Алина встретила ее в роскошном кимоно с павлинами. Она была привычно улыбчива и спокойна. Усадив гостью в удобное кресло, девушка подала ей кофе. Мало-помалу Елизавета стала отходить от пережитого стресса. У нее даже восстановилась способность интересоваться окружающим миром, и она с удовольствием начала осматривать жилище подруги.

Здесь все было устроено по последнему слову дизайнерской моды. Ничего старого и мрачного. Никаких пыльных книг, антикварных безделушек, тяжелых бархатных портьер и ковров. Только хром, стекло и дерево. Минимум предметов, максимум воздуха и света. Но в этом просторе не было ничего холодного, безликого, офисного. Теплые тона, потрясающе удобная мебель, искусно подобранные мелочи…

Павловская, выслушав Елизавету, только пожала плечами.

– Этого не может быть! Ты видела свидетельство о смерти Данилкина?

Лиза беспомощно взглянула на подругу.

– Мне Афонин передавал копии каких-то бумаг, но боюсь, что я забыла их в суде. Я была в шоке!

– Еще бы. Я тебя понимаю. Но тем не менее ты должна была разобраться во всех его аргументах.

– Мне не хватило самообладания. – Дубровская покраснела до ушей. Как хорошо, что об ее позоре не знает Андрей!

– Скажу честно, я не так часто в последнее время видела Данилкина, – призналась Алина. – Мы общались с ним больше по телефону. Доверенность мне передала его бухгалтер. Я не заподозрила ничего ужасного. Мы перекинулись с этой женщиной парой фраз о погоде. Постой!

Алина соскочила с места и выбежала из комнаты. Через минуту она вернулась с пестрой коробкой в руках.

– Сейчас я тебе покажу его фото. А то ты, пожалуй, вообразишь, что мой Данилкин – миф!

Дубровская не успела ничего возразить, как Павловская, перебрав проворными пальцами содержимое коробки, протянула ей снимок.

– Вот посмотри. Это мы вдвоем.

На фотографии действительно была запечатлена Алина и невысокий мужчина приятной наружности. Они сидели за столиком какого-то летнего кафе и улыбались в объектив. Перед мужчиной стояла кружка с пивом. На столе лежали розы.

– Этот снимок сделан нынешним летом. Как видишь, Данилкин – не фантом. Живой, здоровый и симпатичный мужчина…

Лиза с ней была согласна. Ее неуловимый клиент был уже немолод, респектабелен. Умное лицо с выразительными глазами, горделивая посадка головы, расслабленная поза и взгляд человека, знающего цену жизни. Одет он был по-летнему легко. Короткие рукава и расстегнутый ворот рубашки открывали взгляду густую растительность. В кармане его брюк, должно быть, находились часы. Дубровская заметила замысловатую змейку – цепочку, выходящую наружу. Стало быть, клиент Елизаветы любил дорогие эффектные вещи.

Улучив момент, когда подруга убирала со стола чашки, Лиза перевернула фото. «Помни А.Д.» Что же, все верно. Арсений Данилкин…

– Но как же мертвый мог выдать доверенность? – спросила она и поняла, что сморозила глупость.

– Бог с тобой, Лиза! – возмутилась Павловская. – Сплюнь, не то накаркаешь.

– Он жив?

– Так же, как и мы с тобой! Я только вчера говорила с ним по телефону…

Елизавета предпочла бы провалиться сквозь землю, только не позволить подруге узнать об ее поисках. Она любила Алину и безоговорочно доверяла ей, но ситуация, в которой Лиза оказалась по странной прихоти судьбы, требовала ясности. Дубровская решилась, не советуясь с Павловской, посетить офис фирмы «Резерв» и побеседовать с тем самым бухгалтером, из рук которой Алина получила злосчастную доверенность. Благо, что юридический адрес предприятия Данилкина значился в реквизитах договора купли-продажи.

Улица Фестивальная пряталась где-то в отдаленном районе. Дубровская немало поплутала по дворам и переулкам, опросила около десятка граждан, прежде чем оказалась в нужном месте. Она ехала медленно, пытаясь за плотной завесой дождя рассмотреть номера домов. Итак, пятнадцатый, семнадцатый… Цель близка. Но что это?

Дом под номером двадцать один по улице Фестивальной оказался церковью!

– …Нет, дитя мое, вы что-то путаете, – заверил ее седовласый священник. – Наш храм действует не один десяток лет, а мирских учреждений здесь отродясь не было.

Лиза, разумеется, уже поняла, что поиски завели ее в тупик. Но, продолжая цепляться за свою навязчивую идею отыскать следы человека-призрака Данилкина, она проявляла завидное упорство.

– Но бывало так, что в божьих храмах располагались музеи, детские приюты, дома пионеров, в конце концов! Не могло быть так, что фирма «Резерв»…

– Нет. Бог миловал, – смиренно возразил ей мужчина с крестом на груди. – Я бы с удовольствием рассказал вам об истории нашей церкви, но через час должна начаться служба, и я совсем не располагаю временем.

– Но, может быть, я перепутала улицу или что-то не в порядке с нумерацией домов? – упрямилась Лиза, хотя несколько минут назад она рассматривала ясный и четкий, даже с электрической подсветкой, указатель.

– Да нет – это и есть улица Фестивальная, двадцать один.

– Но, возможно, вы слышали о некоем Данилкине, директоре фирмы «Резерв»? – предприняла Дубровская еще одну попытку.

– Я не знаю фамилий наших прихожан, – терпеливо втолковывал ей священник. – Для церкви они все рабы божьи. Здесь нет директоров и следователей. Дитя мое, поверьте, вы ищете не там, где нужно.

– Спасибо, святой отец, – пробормотала Дубровская, уже сожалея о собственном упрямстве.

Она вышла из церкви в полном замешательстве. След Данилкина был безвозвратно потерян…

Было что-то около полуночи, когда затренькал телефон. Елизавета еще не спала, смотрела по телевизору какой-то чрезвычайно нудный фильм. Мысли ее были далеко от сюжета картины, поэтому, услышав настойчивый сигнал мобильника, она вздрогнула.

– Елизавета Германовна? – раздался незнакомый мужской голос.

– Да. – Лиза сглотнула. Она терпеть не могла ночные звонки. Так уже не раз случалось, что, кроме неприятностей, они ничего иного не приносили.

– Это Арсений Александрович.

– Какой? – осведомилась Лиза, понимая, впрочем, что поступает не совсем вежливо.

– Данилкин.

– ?!

– Госпожа Дубровская, вы меня слышите?

– Да, – тихо ответила Лиза. В ее голове был сумбур.

– Павловская Алина передала мне, что вы желаете со мной переговорить. Я, правда, не знаю предмета беседы. – Мужчина закашлялся. – Я не думал, что у вас возникнут вопросы ко мне. Дело, мне казалось, – яснее ясного.

– Арсений э-э-э… Александрович, мне не то чтобы что-то не ясно. Мне все понятно, кроме одного. Вы э-э-э… как бы выразиться? Вы… здоровы?

– Вас беспокоит мой кашель? – глухо рассмеялся мужчина. – Не обращайте внимания… кхе-кхе… я немного простыл, но, в целом, жив и относительно здоров.

– А вы в этом уверены? – осторожно осведомилась Лиза.

– В чем? – не понял Данилкин. – В том, что я здоров?

– Нет… жив?

– Очень занимательно. Вы что, шутите?

– Совсем нет. Не поймите меня неправильно, – испугалась Лиза. – Но тут про вас такое говорят! Заявляют, что вы умерли, да еще несколько месяцев назад. А я вас никогда не видела. Я не знаю, что и думать…

– Кто говорит?

– Плешак и этот его представитель… как его? Афонин.

– Пронюхали-таки. Вот прохвосты!

– Как вас понимать? – обмерла Лиза.

В трубке раздался смех, перемежаемый продолжительным кашлем.

– Не бойтесь, Елизавета Германовна. Это не звонок с того света, заверяю вас. Как вы думаете, покойники болеют?

– Полагаю, что нет.

– Вы правы. В жизни не видел ни одного кашляющего мертвеца. Значит, я жив!

– Но как же тогда…

– Я объясню. Вообще я жив. Но для некоторых людей… кхе-кхе… я умер. Маленькая мистификация для моих недоброжелателей.

– Вы хотите сказать… – начала догадываться Дубровская. – Так вы скрываетесь от своих конкурентов?

– Вот именно.

– Вы боитесь Плешака?

– Нет. Зачем мне прятаться от Плешака? Он мне должен, а не я ему! Ради него я не стал бы затевать весь этот спектакль. Есть серьезные люди, и есть серьезные дела. Не могу только взять в толк, как удалось этому прохиндею что-то узнать. Он никогда не видел дальше своего носа.

– Вы должны были это предположить! Зачем же, если вы так хотели быть для всех мертвым, нужно было затевать это треклятое дело в арбитражном суде? Сидели бы себе тихо, а не искали приключений себе и мне на голову…

– Мне нужны деньги, – просто объяснил Данилкин. – Быть мертвецом, знаете, стоит некоторых средств. Я… кхе-кхе… оторван от бизнеса, должен же я на что-то существовать!

– Но вы подставили меня! – возмутилась Лиза.

– Клянусь, я не хотел этого.

– Но мне от этого не легче! Меня обвиняют в мошенничестве.

– Как я вам могу помочь?

– Приходите в суд! Там вы все объясните, и с меня снимут подозрения.

– Это исключено… Я не для того организовывал свою смерть, чтобы так просто от всего отказаться.

– Но мне-то что вы прикажете делать?

– Знаете, милая Елизавета Германовна… Кхе-кхе, ради вас я готов пойти на жертвы. Отказывайтесь от иска! Черт с ними, с деньгами…

– Поздно, – чуть не плакала Лиза. – Афонин просто жаждет моей крови! Даже если я откажусь от иска, он захочет подвести меня под уголовную статью. Это он мне дал ясно понять. Он не уймется. Вот если бы вы встретились с Иваном Васильевичем…

– Лады! – принял решение Данилкин. – Назначьте встречу Плешаку. Кхе-кхе… Все объяснения я беру на себя. От вас потребуется немногое: организовать наше рандеву там, где я вам скажу. Возьмите бумагу, я буду диктовать…

Лиза, всхлипывая, схватилась за записную книжку. Она торопливо записывала детальную инструкцию Данилкина. У нее была уйма вопросов, но она не решалась задать их своему клиенту. Не ровен час, он бросит трубку или их разъединят. Что тогда она будет делать?

– Кхе-кхе… Это все мои условия. Только так я согласен на встречу. Да! И последнее…

– Слушаю, – затаила дыхание Дубровская.

– Я требую полной конспирации. Если у меня возникнут подозрения, что против меня ведут нечестную игру, не обессудьте. Я на встрече не появлюсь!

Хорошенькое дело! Лизе ставят условия, будто это она заварила всю эту кашу! Но ей не оставалось ничего иного, как соглашаться. Только так все проблемы будут решены, и она наконец будет спать спокойно…

…Узнав о встрече, Афонин без обиняков заявил:

– Не знаю, милашка, что ты затеяла, но мне твое предложение не нравится. Очень мутная история, ты не находишь? Встретиться глубокой ночью где-то у черта на рогах! Но я умываю руки. Если мой шеф не возражает, я тоже не против. Замечу, однако, что моя идея с уик-эндом на двоих – все еще в силе. Ну как, может, не будем искушать судьбу?

Лизу передернуло, но она взяла себя в руки. Дело прежде всего!

– Я надеюсь, вы все верно запомнили. Два часа ночи, озеро Провальное, туристическая база «Кедры». Не опаздывайте!

– Да-да, дорогуша… Крайняя дача у озера. Машину оставить на дороге. В дом зайти одному Плешаку. Все верно?

– Да.

– Знаешь, детка, мне почему-то кажется, что тебя ждут крупные неприятности. Ты плохо закончишь…

Лиза повесила трубку. Ей на самом деле было не по себе. Глухо ныло сердце, предчувствуя беду…

Ночь была кошмарной. Ветер пронзительно завывал в коронах деревьев. В этом звуке слышались будто человеческие стенания, и Елизавету попеременно бросало то в жар, то в холод. Непогода превратила озеро в булькающий котел. Белые барашки волн, с шумом накатывающие на берег, создавали иллюзию того, что девушка находится не на озере, а на море. В довершение всех бед, туристическая база была почти что безлюдна. Хотя в этом как раз не было ничего удивительного. В этот сезон, да при такой-то погоде, польститься на отдых здесь мог разве безумный любитель природы или блудливая парочка, которой без разницы где уединяться.

Сонный сторож открыл Лизе ворота, и она, с трудом различая дорогу, в неверном свете фонарей, поехала по направлению к озеру. В домике уже горел свет, и это красноречиво свидетельствовало о том, что девушка в очередной раз опоздала. В нескольких метрах от дачи стоял серебристый джип. Лиза заглушила двигатель и вышла в ночь.

Крепкий порыв ветра подхватил ее легкую фигурку и толкнул вперед. Казалось, неведомая сила торопит ее к месту назначенной встречи. С неба моросил мелкий дождь. Было отвратительно холодно. Спотыкаясь, девушка направилась к даче.

– Мое почтение, авантюристка, – перекрывая непогоду, раздался знакомый голос.

Боковое стекло джипа поползло вниз, открывая взору хмурую физиономию Афонина. Он что-то говорил, но Лиза с трудом различала его слова, да и его самого, поскольку ветер в неистовстве разметал ее волосы, закрыв прядями глаза.

– А? – переспросила она, почти на ощупь определяя дорогу.

– Говорю, шевелись быстрей, – проорал Афонин. – Шеф, почитай, уже полчаса как там. Вытаскиваешь людей из постели среди ночи, а сама еле ноги передвигаешь.

– Данилкин явился? – спросила Лиза.

– А мне откуда знать? – не слишком любезно ответил юрист. – Я, как велено, сижу здесь и дожидаюсь, чем закончится вся эта затея.

Дубровская не стала терзать вопросами Афонина, тем более что он по какой-то причине был зол как сто чертей.

«Ничего,– успокаивала она себя. – Еще каких-нибудь два часа, и все закончится. Я буду смеяться, вспоминая эту ночь…»

Закрыв за собой массивную дверь, Дубровская оказалась в небольшой прихожей, скупо освещенной лампой-фонарем.

«Это наша гордость – домик-„люкс“ для самых взыскательных клиентов, – не скупился на рекламу начальник туристической базы. – Здесь проходят корпоративные вечеринки, ведутся переговоры, встречи в неформальной обстановке. К вашим услугам – просторная кухня с бытовой техникой, душевая, гостиная. Есть балкон с прекрасным видом на озеро. Тут чудесно дышится и думается. Если, предположим, вы занимаетесь научным трудом, придумываете модели одежды или же сочиняете статью для газеты, то всего за неделю в вашей голове воцарятся мир и порядок, вдохновение само запросится к вам в гости и поселится вот на этом симпатичном диванчике в гостиной». Лиза, помнится, прервала соловьиные трели начальника, заявив, что ей подобное чудо необходимо всего на один день, вернее, ночь. «Деловые переговоры», – коротко объяснила она. Но мужчина-поэт, видимо, все понял. Подмигнув Лизе, он доверительно прошептал ей на ушко: «Помимо всех перечисленных достоинств, здесь имеется очень широкая и удобная кровать. Ваши переговоры пройдут с успехом». Дубровская не стала продолжать беседу, просто заплатила по счету и уехала, и вот теперь обитель муз была в полном распоряжении ее клиента-невидимки и Плешака…

Из гостиной слышались голоса. Значит, все были в сборе. Монотонно повторяющиеся звуки, не то стук, не то хлопанье, заглушали разговор. Что-либо разобрать было невозможно.

Лиза на минуту замешкалась. Достав из сумочки расческу, она спешно привела себя в порядок. Ей не хотелось появляться перед Данилкиным в растрепанном виде. Первое впечатление бывает самым сильным и правильным – это было ей известно.

Уняв дрожь в коленях и приказав себе не беспокоиться понапрасну, Дубровская вошла в гостиную…

К ее удивлению, комната оказалась пуста. Диванчик, на котором должно было валяться «вдохновение», сиротливо ежился в углу. Распахнутая балконная дверь, издающая те самые непонятные звуки, при появлении Елизаветы оглушительно хлопнула. Занавеска надулась, словно парус, и вновь опала.

Грузную фигуру Плешака девушка заприметила почти сразу же. Он по-хозяйски развалился на кресле в кухне. Телевизор орал что было мочи. Неудивительно, что Иван Васильевич не заметил появления Дубровской. Хотя, вполне вероятно, он сделал это нарочно, демонстрируя свое пренебрежение непунктуальной особе. Никакого Данилкина в кухне и в помине не было. А то, что из-за двери казалось разговором, было лишь словесной дуэлью двух ощетинившихся тележурналистов.

Атмосфера явно была предгрозовой. Грубиян Плешак, обнаружив бессовестное надувательство со стороны Лизы, без всяких сомнений, был готов затеять самую гнусную сцену с площадной бранью и угрозами. Дубровской все это мало хотелось видеть и слышать, поэтому она лихорадочно обдумывала пути к отступлению. Можно было тихонько выйти и уехать. Не беда, что снаружи Плешака дожидается Афонин. Авось они как-нибудь между собой разберутся. Хуже было то, что Данилкин так и не появился…

Лиза сделала шаг назад и едва не оступилась. Какой-то тяжелый предмет выкатился у нее из-под ног и предательски громко стукнулся об дверь кухни. Девушка вздохнула. Похоже, она выдала себя. Отступать было некуда.

Она наклонилась и подняла шар. Это оказались часы с золоченым циферблатом, выполненные из природного камня. Кажется, она видела их на столике в кухне в тот самый раз, когда хвастливый начальник «Кедров» показывал ей внутреннее убранство бунгало. Нелепая вещь, претензия на роскошь, не более того…

– Иван Васильевич, – позвала она. – Вы, конечно, думаете, что я нарочно вытащила вас ночью.

Плешак не взял на себя труд хоть как-нибудь отреагировать. Лиза топталась на пороге, держа в руках треклятые часы. К тому же они оказались испачканы чем-то липким, и девушка, брезгливо сморщив нос, поспешила поставить их на холодильник.

– …вы можете мне не верить, но я – такая же жертва обстоятельств, как и вы сами. Я получила от своего клиента клятвенные заверения в том, что он придет сюда и обсудит с вами все вопросы. Разве я могла подумать…

Лиза осеклась. Что-то неправильное, не то слишком театральное, не то чересчур вызывающее, почудилось ей в самой позе Плешака. Повинуясь внезапному порыву, она подошла к нему и дотронулась до плеча. Мужчина не оглянулся. Вместо этого он, как тяжелый куль с мукой, сполз с кресла и оказался на полу, прямо под ногами испуганной девушки.

Дубровская отшатнулась. Она толком ничего не успела понять. Наверно, Иван Васильевич был, по своему обыкновению, беспробудно пьян – его глаза бессмысленно смотрели в одну точку, а рот приоткрылся в какой-то глупой ухмылке.

Лиза принесла в кружке воды и попробовала приподнять голову Плешака. Тщетно! Он не собирался реагировать на внешние раздражители. А вот ладонь девушки, поддерживающая затылок мужчины, почувствовала что-то теплое и влажное. Она рассеянно перевела взгляд. Ее рука оказалась испачкана в крови!

Дальнейшее она осознавала с трудом. Кажется, она закричала. Затем, словно испуганная птица, заметалась по кухне. Телевизор захлебывался рекламой. Она выключила его. Вытащив из кармана носовой платок, она начала с остервенением вытирать руки, как безумная, кинулась к двери. Ей хотелось как можно скорей оказаться в своей безопасной и родной машине!

Но, видно, ее испытаниям еще не пришел конец. Толкнув дверь бунгало наружу, Дубровская натолкнулась на какое-то препятствие. Им оказался человек. Издав звериный вопль, тот схватился за голову и завертелся на месте волчком. У Лизы не было охоты узнавать у него, в чем дело. Остатки здравого смысла покинули ее, и она, перепрыгнув через ступеньки крыльца, понеслась к машине.

С трудом развернувшись на узкой дорожке, она, должно быть, зацепила джип. Но останавливаться и разбираться ей было некогда. Она уже мчалась к выезду из турбазы. Ворота были закрыты, и она беспрестанно жала на гудок, пока не появился злой заспанный сторож. Он собирался было отчитать хулигана-водителя, но, увидев за стеклом перекошенное гримасой женское лицо, махнул рукой. Связываться с истеричкой было себе дороже…

«Я еду домой! Еду домой…» – как заведенная повторяла Дубровская. Она гнала машину по темной дороге, не обращая внимания на указатели. Ночь за стеклом и пережитый ею ужас слились воедино. Она сидела, вцепившись руками в руль и пытаясь в кромешной мгле различить огни города. Ей казалось, что кошмар не выдержит яркого света оживленных улиц; он рассеется под натиском рекламных щитов, неоновых вывесок и нарядных витрин. Все встанет на свои привычные места, а к тому моменту, когда она проснется в своей теплой и уютной постели, ночные видения покинут ее не в меру расшалившееся воображение…

Город мчался ей навстречу, и Лиза понемногу начала приходить в себя. Зубы ее уже не отбивали чечетку, а ледяные пальцы ослабили железную хватку и почти спокойно удерживали руль. Она миновала окраины и влилась в размеренное русло ночного движения. Машин на улицах было немного, а темные окна пролетающих мимо домов хранили покой спящих граждан. Был тот самый час, когда любители тусовок, покинув ночные клубы и дискотеки, уже преклонили головы на подушки, а ранние пташки досматривали свои последние сны.

Мечтая о горячей ванне и чае с мятой, девушка, ловко маневрируя в лабиринте дворов, уже приглядывала себе удобное место для парковки. Но что это? Рядом с ее подъездом стояла машина с мигалкой. Похоже, это была милиция. Удивляясь, кому в такой час потребовалась экстренная помощь блюстителей порядка, Лиза заглушила двигатель. Она собиралась уже покинуть свое авто и открыла дверцу, как неожиданное зрелище заставило ее похолодеть от ужаса. В салоне зажегся свет, и на ее руках стали отчетливо видны темно-коричневые бороздки. Кровь бедняги Плешака уже успела подсохнуть, но, как и следовало ожидать, она никуда не испарилась. Дубровская поискала в карманах платок, но его там не было. Ее платок со следами его крови остался на месте происшествия! А еще там был юрист Афонин, который видел, как она вошла в дом и в каком состоянии она его покинула.

Кошмар вернулся. Ей вдруг стало понятно, что делает здесь милицейская машина в предутренний час. В любом другом случае Лиза бы только порадовалась оперативности служителей закона, но сегодня… Они ждали ее!

Рассуждения Дубровской были недолгими. Идти в руки милиции тогда, когда на руках едва обсохла кровь, и надеяться на поддержку и понимание было непростительно глупо. Во всяком случае, Лиза в этом была убеждена.

Оставалось немногое: уносить отсюда ноги и молиться. Но что делать потом?

Включая зажигание, Лиза не искала ответ на этот вопрос. Она подумает об этом потом, позже. Когда будет в безопасности…

Она проснулась от жуткого холода. Тело ее свело судорогой, а голова гудела, как колокол. Салон ее машины превратился в ледник, а сама она в свежезамороженную рыбу.

Лиза провела ночь в автомобиле с выключенным двигателем. Вернее, она проспала там всего несколько часов, но этого оказалось достаточно, чтобы насквозь продрогнуть. У нее не было другого выхода: горючее следовало экономить. Конечно, деньги у нее были, но далеко не в том количестве, которое позволило бы снять номер в гостинице или же махнуть в другой город, подальше от неприятностей.

Воспоминания о жуткой ночи добавили мигрени в ее бедную голову. Необходимо было что-то предпринимать, но она не имела ни малейшего понятия, с чего следует начать…

Дубровская глянула на себя в зеркало. Зрелище оказалось не самым приятным. Лицо приобрело бледно-голубой оттенок, а губы на этом фоне казались просто черными. Она взяла помаду и пудреницу и попыталась привести себя в божеский вид. Стало еще хуже. Теперь она напоминала клоуна. Так нелепо смотрелась косметика на ее изможденном лице с лихорадочно горящими глазами.

Дубровская тяжело вздохнула. Внезапно зазвонил телефон. Этот звук показался ей сигналом с другой планеты, так неуместно звучал мотив легкомысленной песенки в тот момент, когда она находилась во власти ночного кошмара…

– Алло?

– Елизавета Германовна, это я. Не узнаете? Афонин.

Дубровская чуть не нажала отбой. Юрист, видимо, почувствовал ее испуг и, прежде чем она успела нажать на спасительную кнопку, поспешил продолжить:

– Не кладите трубку, прошу вас. С вами говорит друг.

Голос его звучал нормально, даже дружелюбно. Это озадачило Елизавету, и она как завороженная ждала продолжения.

– Вы не считаете, что нам следует встретиться? – спросил он.

В этом вопросе не было даже намека на ту похабщину, которой он изводил ее в последнее время. Или это ей только казалось?

– Зачем?

– Я думаю, вам захочется с кем-нибудь поговорить о событиях прошедшей ночи…

Это было правдой. Больше всего на свете Лизе хотелось кому-нибудь расказать о том ужасе, который она успела пережить за прошедшие сутки. По иронии судьбы, первым ее слушателем должен был стать человек, которого она ненавидела и опасалась. Но поскольку он сам оказался вовлечен в водоворот печальных событий, игнорировать его предложение о помощи было бы по меньшей мере неразумно. Лиза решилась.

– Понимаете, – начала она. – Я до сих пор не могу прийти в себя…

– Я все прекрасно понимаю.

– Да нет! Вы наверняка думаете обо мне черт знает что! Но для меня стало полнейшей неожиданностью то, что мне довелось увидеть. Плешак мертв, а я даже не могу предположить, кто его мог убить!

– Мне ясно лишь одно: это не мы с вами.

– Вы правда так считаете? – обрадовалась Лиза. – Я боялась, что вы можете подумать…

– Что вы убили беднягу Плешака? Боже мой, Елизавета Германовна, как вы могли такое предположить?

Дубровская почувствовала, как тяжелый комок ее издерганных нервов разом разжался. На душе стало светло, а из-за туч, впервые за несколько последних дней, выглянуло солнце.

Лиза тараторила, как заведенная, пытаясь словесным потоком выплеснуть на собеседника весь пережитый ею кошмар.

– …я глазам своим не поверила. Он сидел в кресле и смотрел телевизор. Я разговаривала с ним, даже взяла его за плечо. А он упал! Я пыталась привести его в чувство. Если бы не кровь, я решила бы, что он пьян. Боже, как я испугалась! Я кричала и носилась как сумасшедшая…

Словно прорвало шлюз. Слова набегали одно на другое.

«Да, да…», «Как я вас понимаю», «Это было ужасно», «Кто бы мог подумать!». Афонин не скупился на сочувствие, а Лиза болтала без умолку.

Раздался звуковой сигнал.

– Какая жалость! – воскликнула Лиза. – Батарея вот-вот сядет, а зарядного устройства с собой нет.

– Вы зря не ночевали дома…

– Как я могла туда явиться? Я ведь думала, что за мной идет охота. Когда я увидела возле подъезда машину с мигалкой, я решила…

– Что пришел ваш черед мерить наручники? Какая нелепость! Но все же, Елизавета Германовна, мы встретимся? Я думаю, разговор еще не окончен…

– Где и когда?

– Через час, возле кофейни «Пенка», в центре.

– Идет!

– Готов поспорить, что со вчерашнего вечера у вас не было во рту и крошки!

– Тут вы правы.

– Ну, тогда до встречи. Я обещаю вам горячий кофе, вкусные бутерброды и, конечно, пирожные…

Лиза прибыла точно к назначенному времени и уже издалека заметила тщедушную фигурку ее знакомого. Он, должно быть, уже успел изрядно продрогнуть, потому что ни минуты не стоял на месте. Одетый в легкую куртку совершенно невообразимой расцветки, он, как воробей, подпрыгивал то на одной ноге, то на двух вместе и суетливо озирался по сторонам. На лбу бедняги красовалась повязка. Что случилось с несчастным юристом, Елизавете было неизвестно. Если она хорошо помнила события минувшей ночи, голова Афонина тогда была в полном порядке.

Дубровская не могла скрыть улыбки. Теперь он не казался ей чудовищем. Она даже испытывала к нему нечто похожее на признательность. Прошлое, конечно, не исправишь, но, как только пришел черед испытаний, этот трогательный маленький человечек целиком и полностью оказался на ее стороне. Он протянул ей руку помощи, и Елизавета была готова с радостью ее принять.

«Надо поспешить. Ему так недолго и простудиться. Мог бы зайти внутрь, а не маячить, как семафор, на осеннем сквозняке», – подумала Лиза и только было собралась выйти из машины, как ее что-то насторожило. Она вгляделась внимательнее. Ну, конечно!

Афонин старался выглядеть невозмутимым, вместе с тем его глаза стреляли по сторонам. Он находился прямо напротив входа, и его оранжевая куртка сразу же привлекала взгляд. Этот нехитрый маневр отвлекал внимание от других деталей, менее заметных. Хотя с виду все выглядело обыденно…

Мужичок какой-то старательно мел тротуарную плитку. Он вертелся на одном пятачке, словно желая протереть дырку в центре города. Из-под ветхого полушубка выглядывали хорошо наглаженные брюки, а под ними – безупречные по своей чистоте ботинки. Рядом суетился другой труженик. Он тер чугунные перила с таким неистовством, будто собирался высечь искры и добыть таким образом огонь. Оба радетеля порядка бестолково толклись возле Афонина и изредка обменивались между собой взглядами.

«Зря ты не ночевала дома», – всплыла у нее в памяти фраза, которую юрист сказал ей в телефонном разговоре. Вот оно! Покойный Иван Васильевич, да и сам Афонин, знали номер ее мобильного телефона. Стало быть, позвонить к ней домой проныра-юрист не мог. Откуда же ему стало известно, что Лиза не вернулась домой? Ответ был очевиден и печален одновременно.

Афонин проговорился. Он оказался никудышным шпионом и выдал то, что ему не могло быть известно. Верную информацию ему дали те, кто приезжал к ней домой этой ночью. В машине с проблесковым маячком на крыше…

– Лиза? Вот так сюрприз!

Такими словами встретила Дубровскую давняя школьная приятельница Вика. Она не видела Елизавету целую вечность и теперь, пристально разглядывая одноклассницу, не могла для себя решить, как относиться к этому неожиданному визиту. Между ними никогда не было особо теплых отношений, даже во времена беззаботной юности. Сближало их, пожалуй, только то, что обе они были девочками из обеспеченных семей и их родители немного знали друг друга. Во всяком случае, как только появлялась возможность отправить детей по дефицитной путевке в лагерь на Черное море или на закрытую елку для чад из «хороших» семей, Лиза и Вика почти всегда оказывались рядом. Став взрослее, они сталкивались иногда то в одном ночном клубе, то на театральной премьере, то в автосервисе. Обмениваясь дежурными любезностями, ни одна из них не напрашивалась в гости к другой. Дубровская считала бывшую одноклассницу пустоголовой, та, в свою очередь, полагала, что Лиза излишне задирает нос. Тем большее недоумение вызвало у Вики внезапное появление старой знакомой.

– Ты не возражаешь? Я сваливаюсь тебе на голову так неожиданно! – робко улыбнулась Лиза.

– Что ты. Это так мило с твоей стороны!

Конечно, ничего милого в такой выходке бывшей одноклассницы Виктория не находила. Но женское любопытство все же взяло верх. Девушка демонстрировала любезность и гостеприимство. Проводив знакомую в гостиную и усадив ее на удобный угловой диван, Вика забралась в кресло с ногами, ожидая, видимо, каких-либо объяснений. Дубровская правильно поняла затянувшуюся паузу.

– Тут такое дело… – начала она. Версия вероломного вторжения была обдумана заранее, поэтому Лиза, изобразив на своем лице печаль, приготовилась выдать ее приятельнице. – Я – влюбилась!

Вика уставилась на нее, очевидно не понимая, при чем здесь она.

– Он немолод, красив и богат. Но это для меня не главное! Главное для меня – чувства! Но мои родители ничего и слышать не хотят о моем знакомом. Папа твердит, чтобы я лучше нашла себе ровесника. Мать вообще считает, что он женат и только пользуется моей молодостью и наивностью. Представляешь, взаимоотношения с родителями накалились до такой степени, что они посадили меня под домашний арест! Мне удалось сбежать, и вот – я у тебя!

– Обалдеть! – изрекла хозяйка.

По этой фразе Дубровская поняла, что избрала единственно верную линию поведения. Насколько ей было известно, Виктория слыла заядлой тусовщицей и вела преимущественно ночной образ жизни. Круг ее интересов исчерпывался модными тряпками, классными машинами и, разумеется, их хозяевами. Она обожала индийские мелодрамы, болтливых подруг и чужие любовные романы.

– …Слоняясь по улицам города, всеми покинутая и несчастная, я вдруг подумала о тебе. – Дубровская чувствовала себя героиней дешевого сериала. – Поверь, это единственное безопасное место. Никому не придет в голову искать меня здесь!

Это была истинная правда. Виктория не входила в круг ее общения, и, даже проявив смекалку и сообразительность, ни один сыщик экстра-класса не вышел бы на след беглянки. Тут можно было временно передохнуть и принять кое-какие меры, чтобы разрядить ту чудовищную ситуацию, в которую она попала по воле рока. Однако ее судьба была в руках Вики!

– Это потрясно! – восхитилась приятельница. – Можешь оставаться здесь столько, сколько посчитаешь нужным. Мои предки греют кости в Эмиратах. Так что можешь тащить своего бойфренда сюда. Мы закатим такую вечеринку!

– С большим удовольствием. Но у меня – проблема. Я не знаю адреса моего друга, а его мобильный телефон не отвечает.

Кому-то подобное положение вещей могло бы показаться странным, но только не Виктории. Она не была склонна к анализу и не забивала себе голову ненужными размышлениями. Мир казался ей таким же простым, как спичечный коробок. Но, как это ни парадоксально, именно она подсказала Дубровской верное решение.

– Не чеши проблему, подруга! А для чего, по-твоему, современной женщине нужен компьютер?

– Мало ли для чего… – рассеянно проговорила Дубровская. – Печатать тексты, искать нужную информацию, работать с правовой базой, составлять таблицы, диаграммы.

– Ну, ты даешь! – захихикала Виктория.

Лиза покраснела. Что до нее, она действительно ничего не соображала в высоких технологиях и отличалась, по меткому выражению ее пятнадцатилетнего брата, техническим кретинизмом. Судя по всему, ее недалекая одноклассница в этом вопросе была профессором.

– Садовая ты голова! – снисходительно отчитывала ее Вика. – Какие, к лешему, диаграммы? Нельзя быть такой ограниченной! Современная женщина должна идти в ногу с прогрессом. Электронная почта здорово может помочь в общении с друзьями-приятелями. Далее, Интернет… Клевая штука. Такие возможности предоставляет – закачаешься. Можно себе жениха найти, поболтать с кем-нибудь, даже сексом заняться, коли уж так приспичило. Компьютерные игры…

– Постой, – прервала ее Лиза. – Но мне-то что с этого?

– Все очень просто. Черкни мне на листке данные своего ухажера, мы его вмиг вычислим со всеми потрохами: домашним телефоном и адресом. Говорю тебе, это проще пареной репы. Я сама проделывала эту штуку не раз…

– Здорово, – произнесла Дубровская. – Ты – просто гений!

Она согласна была осыпать свою приятельницу комплиментами, часами выслушивать нудный треп об ее бывших и настоящих любовниках и даже смотреть с ней индийские фильмы, только бы не оказаться вновь на холодной улице, продуваемой октябрьскими ветрами. Полмира – за горячую ванну и бутерброды!

Похоже, Виктория догадалась о ее тайных желаниях, потому что, кивнув в сторону ванной комнаты, молвила:

– Там ты найдешь все, что тебе необходимо, – махровый халат, полотенце и шампунь. Иди, отогревайся… А я займусь твоим Ромео!

Дверь в ванную комнату оказалась закрыта на крепкую защелку. Когда Лиза отворила ее, то чуть не была сбита с ног огромной псиной, судя по всему, ротвейлером. Девушка даже зажмурила глаза, но собака, обнюхав ее, тихо ворча, отошла в сторону. Склонив голову с огромным голубым бантом на шее, ротвейлер рассматривал гостью и почему-то облизывался.

– Мальчик тебя не тронет, – пообещала хозяйка, включая компьютер. – Приходится держать его под замком. Он не переносит моих кавалеров, но не припомню случая, чтобы он кусал женщин. Так что можешь не беспокоиться. Кобель, он и в Африке кобель.

Несмотря на обнадеживающие пояснения Виктории, Лиза чувствовала себя не совсем уютно под пристальным взглядом умных карих глаз. Она поспешила укрыться в ванной…

В зеркале отражалась незнакомка. Одетая не по погоде, с осунувшимся лицом и волосами, свалявшимися в сосульки, Елизавета была похожа на нищенку. Ко всему прочему, во время стремительного бегства с места происшествия у нее что-то случилось с каблуком, и в гости к однокласснице она явилась почти на цыпочках.

Чувствуя страшную усталость во всем теле, Дубровская погрузилась до подбородка в воду. Густая пена нежно окутала ее тело, а умиротворяющее журчание воды подействовало как снотворное. Девушка задремала.

Очнулась она от голоса Виктории. У той в руках был какой-то листок бумаги. Присев на краешек ванны, она ознакомила Лизу с результатами поисков.

– Особо похвастаться нечем. Твоему другу не совсем повезло с фамилией. Данилкиных тут целая колонка. С именем, правда, дела обстоят лучше. Арсений, слава богу, имя не самое распространенное среди людей среднего возраста. Но, как бы то ни было, человека с искомыми данными среди абонентов городской телефонной сети не нашлось.

– Я так и знала! – разочарованно протянула Дубровская.

– Подожди, подруга. Я не зря говорила о редком имени твоего дружка. Гляди-ка сюда! Я нашла некую Светлану Арсеньевну Данилкину.

– Ну и кто это? – удивилась Лиза.

– Можно предположить, что это его дочь и, судя по фамилии, скорее всего незамужняя.

– А ты уверена?

– Откуда? Но ведь ничто не мешает тебе это проверить. Других вариантов все равно нет!

– Ладно. Сейчас вылезу из ванны и позвоню этой Светлане, – решилась Дубровская.

– Ни в коем случае, – остановила ее Вика. – В любовных делах ты полная балда, Дубровская! Так ты только спугнешь птичку. Не надо звонить, надо ехать. Причем делать это нужно как можно быстрее и неожиданнее. Твой Данилкин, может быть, сделан из чистого золота, но, по всему видно, прохвост, каких мало! Поверь мне на слово.

Лиза смотрела на новоявленную подругу и удивлялась. Оказывается, и в голове, до отказа напичканной модными журналами и косметикой, могут рождаться вполне здравые мысли…

Светлане Данилкиной было что-то около тридцати, но, глядя на нее, сразу становилось ясно, что никакого мужа ей в этой жизни не дождаться. Унылое лицо, унылая угловатая фигура, мешковатая одежда – типичный образчик старой девы. Главным, конечно, было выражение смертельной скуки и вечного недовольства всем и вся: вертихвостками-соседками, малолетками в мини-юбках, шумной малышней и, разумеется, мужчинами, которые в пылу погони за нимфетками в мини не могут различить подлинный бриллиант в стоптанных туфлях и плохо связанном джемпере.

Она оглядела Дубровскую с ног до головы и тут же скривилась, будто отведала лимонной кислоты.

– Если вы собираетесь предложить мне купить набор кухонных ножей, чудо-пылесос или фонарик с оптическим прицелом, то не теряйте зря времени. Звоните в квартиру напротив. Моя соседка купит что угодно.

Светлана попыталась закрыть дверь, но Елизавета ловко подставила ногу в проем и задала вопрос:

– Арсений Александрович Данилкин – ваш отец?

– Допустим, что так, – ответила старая дева.

– Где он?

– Я не вижу причины, по которой должна перед вами исповедоваться. Ходят тут всякие!

Она захлопнула дверь прямо перед носом Дубровской. Лиза в бессилии ткнула кулаком по дерматиновой обшивке и едва не разрыдалась. Конечно, следовало подойти к делу творчески, с выдумкой, но у нее с вдохновением в последнее время были большие проблемы. Стоит ли упражняться в красноречии, если по твоим следам несется машина с мигалкой?

Нужно было уходить. Не брать же дверь штурмом! Но было так обидно, почти достигнув цели, потерпеть полное фиаско. Руководствуясь скорее отчаянием, чем здравым смыслом и логикой, девушка стукнула по двери ногой и крикнула что было мочи:

– Эй, вы! Я жду от него ребенка. Слышите?

Видимо, ее клич дошел не только до адресата, потому что за соседской дверью послышался подозрительный шорох, а этажом ниже раздался возглас удивления. Девушка не успела ничего сообразить, как крепкая рука, ухватив ее за шиворот, с силой затащила в прихожую. Это была Данилкина, злая, как осенняя муха.

– Не устраивайте сцен! Мне не хватает лишь сплетен, – зашипела она.

– Если о женщине не ходят слухи, то либо она умерла, либо она совсем никого не интересует, – назидательно заметила Дубровская.

– Я сейчас вас выставлю вон! – залилась краской старая дева.

– А я буду кричать на каждом углу вашего дома, что скоро стану вашей мачехой!

– Что-то вы не очень похожи на будущую мать, – сообщила свои наблюдения Светлана, имея в виду, конечно, плоский живот горлопанки.

– Всего два месяца, а вы хотите, чтобы было похоже?

Данилкина нахмурила тонкие брови, но потом ехидно заулыбалась.

– Два месяца, говорите?

– Именно. Только, что здесь забавного?

– Сейчас увидите…

Она ухватила Лизу за руку железной пятерней и протащила ее в комнату. Дубровская не сопротивлялась.

Подтолкнув гостью к книжному шкафу, Светлана ослабила наконец свою хватку.

– Убедились?

– В чем? – спросила Лиза, озадаченно таращась через стекло на разноцветные корешки книг.

– Да вот в этом! – торжествующе заявила Данилкина, указав пальцем с коротко стриженным ногтем на небольшую фотографию в углу, на нижней полке.

Там был изображен мужчина, уже немолодой, но интересный. Горделивая посадка головы, умные, слегка прищуренные глаза… Где-то она его видела. Ну, конечно! Чему тут удивляться? Ведь Алина ей уже показывала снимок Арсения. Однако что это? Угол фотографии пересекала черная траурная лента.

– Так он умер? – вырвалось у Лизы.

– Вот именно, маленькая потаскушка. Причем заметь одну интересную деталь: это произошло больше двух месяцев назад. Что скажешь?

– Я ничего не понимаю, – пролепетала бедная Дубровская.

– А я понимаю, дрянь! – взвизгнула дочь усопшего. – Ты решила меня облапошить, прикрываясь именем моего покойного отца. Вон отсюда!

Лизе не надо было повторять дважды. Боевой дух ее испарился без остатка. Она вылетела за дверь и кинулась вниз по лестнице. Пожилая старушка, этажом ниже, укоризненно качая головой, крикнула ей вслед:

– Осторожней, милая! Береги ребенка!

Домой к Вике девушка пришла почти больной. Сняв обувь, она проковыляла в комнату и бухнулась без сил на диван.

– Ну, как? – набросилась на нее приятельница. – Нашла?

Дубровская вяло кивнула головой. Ей совсем не хотелось удовлетворять любопытство падкой до любовных историй одноклассницы. Но отвязаться от нее было равносильно тому, как пытаться отодрать жевательную резинку от брюк.

– Дай попробую угадать! – закатила глаза хозяйка, предвкушая романтическую интригу. – Он не хочет на тебе жениться!

– Ты права, – простонала Дубровская. – Не хочет!

– Вот подлец! – стукнула себя по коленке Виктория. – Все мужики…

– Не обижайся, но я хочу побыть одна, – попросила Лиза.

– Конечно, конечно. Ты отдохни, а потом мы обсудим план действий. Моя новейшая методика возвращения блудливых любовников не дает сбоя. Я обещаю, он еще будет ползать у твоих ног.

– Обязательно, – пообещала Дубровская и прикрыла глаза…

Лиза не заметила, как заснула. Очнулась она от звука приглушенных шагов в комнате. Кто-то на цыпочках крался к дивану. Предполагая, что ее неунывающая приятельница горит желанием преподать ей свой обещанный мастер-класс, Дубровская притворилась спящей.

– Лиза… – услышала она шепот Виктории, но только плотнее сомкнула веки.

Хозяйка постояла с ней рядом минуту и, очевидно, убедившись, что сон гостьи крепок, так же тихо покинула комнату. Лиза с облегчением вздохнула и собиралась опять отбыть в царство Морфея, как вдруг услышала странный разговор за стеной. Вернее, говорила одна только Виктория и, судя по всему, по телефону. Ее голос звучал нервно, но при этом она старалась не повышать тон. Ей явно не хотелось, чтобы Елизавета услышала ее. Это было мало похоже на искреннюю заботу со стороны приятельницы, поскольку подобные проявления были той не свойственны. Дубровская напряглась.

– Да, я хотела бы переговорить с кем-нибудь. Мне нужен ваш начальник…

Опасаясь, видимо, что гостья сможет что-нибудь услышать, Вика включила громче телевизор. Ее слова тонули в шуме рекламы, и Лиза была вынуждена подойти поближе к двери. Из кухни пробивалась полоска света. В узкую щель было видно одноклассницу. Прижав телефон к уху, она стояла возле окна.

– …говорю, я видела ваше объявление о розыске. Преступница у меня. Назвать адрес? Не будем торопиться…

В голове у Лизы зашумело. Какой розыск, какая преступница? Ответ был один, и он был очевиден. Искали, конечно, ее. Должно быть, по телевидению сообщили ее приметы. Хотя скорее всего показали фотографию и назвали имя. Кошмар, что же делать?

Лиза едва удержала себя от того, чтобы со всех ног не броситься к двери. Она почти не одета, и Вика сможет ей помешать.

– …ой, только не говорите мне о гражданском долге! – говорила та в трубку. – Долг долгом, но каждый у нас выживает, как умеет. Я хочу узнать одно: полагается ли мне какое-нибудь вознаграждение… Как от кого? От государства, конечно! Вы мне лапшу не вешайте, я тоже смотрю фильмы. Так вот там за помощь в поимке особо опасных преступников причитается кругленькая сумма…

Виктория, должно быть, увлеклась. Ее голос зазвучал громче. Потом она замолчала. По-видимому, тот самый начальник, внимания которого она добивалась в самом начале разговора, крепко отчитал ее. Девушка сердито сопела в трубку, но прервать собеседника не решилась.

– …сейчас она спит, – наконец сказала она. – Хорошо, я попробую ее задержать… Поняла. Конечно, не кулаками, а хитростью.

Разговор был окончен. Лиза метнулась к дивану…

– Как хорошо я спала! – пропела Дубровская, сладко улыбаясь приятельнице.

– Надеюсь, я тебе не мешала, – осведомилась Вика, состроив приторную гримасу.

– Нет, конечно.

– Сейчас будем пить чай, – радушно предложила хозяйка, но ее рука, удерживающая кружку, задрожала.

– Замечательно, – порадовалась Лиза. – Я только сполосну лицо.

Она зашла в ванную комнату и через секунду вылетела оттуда.

– Вика! Твой пес наделал кучу!

– Где? – полюбопытствовала девушка.

Она тщетно пыталась отыскать на чистом плиточном полу следы собачьих фекалий. Лиза толкнула приятельницу в спину и захлопнула за ней дверь. Когда Вика поняла, что она в ловушке, было уже поздно. Надежная защелка снаружи, выдерживающая натиск откормленного ротвейлера, сослужила самой хозяйке медвежью услугу.

– Лиза, солнышко, открой дверь! Это что, такая шутка?

– Может быть, только мне не весело, – заметила Елизавета, лихорадочно соображая, что ей делать дальше.

– Открой, стерва! – сменила тон узница.

Дубровская натянула джинсовый костюм, взяла сумку.

– Открой, мать твою! – барабанила кулаками по двери Виктория. – Я все про тебя знаю. Ты – убийца!

– Знаешь, значит, сиди тихо! – цыкнула преступница.

Эта фраза, как ни странно, возымела магическое воздействие на пленницу. Она перестала сквернословить и даже на некоторое время затихла. Лизе оставалось надеть обувь. Но с этим-то и были проблемы. Каблук держался на честном слове, и ходить в таких туфлях можно было только на цыпочках. Времени на раздумья не было.

– Эй, Вика! Я возьму у тебя кроссовки? Обещаю вернуть их, как только появится такая возможность, – вежливо попросила Дубровская.

Видимо, жадность оказалась куда сильнее страха быть убитой, потому что несчастная жертва вдруг завопила дурным голосом:

– Не тронь кроссовки, зараза!

– Я оставлю у тебя в залог свои туфли, – сообщила Лиза.

– Да на черта мне твои туфли! У меня кроссовки «adidas», – плакала Вика.

– А у меня туфли «sexy kiss»!

– Мальчик, фас! Фас ее! – заорала узница.

Лиза похолодела. Про собаку она как-то забыла.

Но пес, привыкший к экстравагантным выходкам своей сумасбродной хозяйки, не спешил выполнять команду. Ему немало доставалось на своем зверином веку за разодранные штаны ее многочисленных поклонников, поэтому он решил дать себе передышку. Ротвейлер вздохнул и с почти человеческой тоской взглянул на гостью.

– Молодец, Мальчик! – шепнула Лиза и выскользнула за дверь.

Выехав через арку на оживленную улицу, она увидела несколько машин с проблесковыми огнями. Ей было известно, куда они направляются. Во всяком случае, несчастной Вике не грозила голодная смерть в заточении…

«Ну и что? Куда теперь?» – спросил ее внутренний голос. Ответа не было. Везде, где она могла появиться, ее с легкостью вычислили бы сыщики. Она удивлялась тому, как некоторые люди умудряются прятаться несколько лет, а то и всю жизнь. Возможно, они имеют в своем распоряжении большие деньги, связи и жизненный опыт. Всего этого у бедной Дубровской не было и в помине. Она была домашней девочкой, донельзя избалованной родителями, наивной и ранимой. Без своего могущественного, ныне покойного, отца она не могла сделать ни шагу. Он принимал за нее решения, потакал ее детским капризам, восхищался ею и лелеял. И вот теперь взрослая жизнь, кажущаяся некогда такой заманчивой, завела ее в тупик, откуда ее никто не спешил вывести…

Лизе нужно было навестить Алину. Это было ясно как божий день. Слишком уж много вопросов накопилось у Дубровской относительно ее загадочного клиента. По словам Павловской, как, впрочем, и самого Данилкина, он был жив. Его дочь Светлана, Афонин и Плешак похоронили невезучего бизнесмена несколько месяцев назад. Кто был прав? Кому можно было верить?

По железной логике, в которой Дубровская была не слишком сильна, прислушаться в первую очередь следовало к самому Арсению Александровичу. Он что-то говорил Лизе о своих проблемах, об имевшей место мистификации его смерти. Может, в этом была разгадка? Конечно, его дочь Светлана могла быть совершенно не в курсе того, что ее папаша вовсе не на небесах, а до сих пор топчет грешную землю. Возможно, у Данилкина имелось в наличии все то, что полагается иметь образцовому покойнику: могила, гроб и даже памятник с его фотографией. Его родственники орошали слезами холмик на кладбище, но тела ловкого коммерсанта в земле не было. Или возможен другой вариант, который уже однажды встречался в недолгой адвокатской практике Елизаветы. Весь вышеперечисленный ритуальный инвентарь имелся, только вместо одного человека был захоронен совершенно иной: бедный бродяга без роду и племени, неопознанная жертва какого-либо преступления…

Как бы то ни было, гадать на кофейной гуще не стоило. Нужно было попытать Алину насчет всего того, что ей известно. Ее подруга – славная девчонка. У нее нет секретов от Елизаветы. Дубровская была уверена в ней, как в самой себе…

Но перед тем как навестить подругу, необходимо было сделать еще одно неотложное дело. В душе Дубровская противилась этому, но элементарный расчет говорил о том, что время ее пребывания на свободе зависит от того, как скоро она решится на этот шаг.

Машина… Любимый красный «Пежо», папин подарок по случаю окончания юридической академии. Ее автомобиль, как немой железный свидетель, следовал с ней повсюду. Он помогал ей: уносил ее от преследователей, предоставлял убежище от непогоды. Он, как символ иной, некогда счастливой и беззаботной жизни, давал ей надежду на то, что все будет благополучно. Но настал день, когда от него следовало избавиться.

Оставалось только диву даваться, почему до сих пор ее не вычислили благодаря этой машине! Автомобилю некуда было спрятаться. Он выдавал ее с головой. Лиза перемещалась в нем по городу, оставляла его в чужих дворах и у чужих подъездов. А вокруг были тысячи глаз, любопытных и наблюдательных; тех, кто наверняка не пропускает вечерний выпуск «криминальной хроники»; тех, кто видит всех и вся…

Лиза припарковала «Пежо» недалеко от собственного дома. Затем набрала телефонный номер соседа.

– Дядя Миша?

– Он самый.

– Это Лиза Дубровская.

– Ох, милая, где ты? Про тебя тут говорят чудовищные вещи…

– У меня мало времени, пожалуйста, не перебивайте. Мой автомобиль стоит в соседнем дворе. Ключи под передним бампером. Помогите маме. Она ничего не смыслит в машинах.

– Сделаем все в лучшем виде. Не волнуйся. Но ты-то как? Что передать маме?

– Я не виновата. Пусть никому не верит.

Она нажала отбой.

Дубровская не сомневалась, что сосед не подведет ее. Старый товарищ ее отца, он относился к ней, как к собственной дочери. Конечно, жалко маму. Лиза оставила ей записку на переднем сиденье. Она поймет.

Лиза закрыла машину и, подхватив сумку, отправилась прочь. С неба лил унылый осенний дождь…

Когда она добралась до Алины, ее одежда насквозь пропиталась дождем. Кроссовки были полны воды и противно хлюпали при ходьбе. Лиза очень замерзла. Радовало лишь одно: скоро она будет в сухом, теплом месте. Павловская пообещала ей сытный ужин, горячую грелку под одеяло и полный покой. Может, это не совсем осмотрительно со стороны Дубровской, но сегодняшнюю ночь она собиралась провести у подруги. Алине можно верить. Она не будет исподтишка делать гадости. У нее дома, конечно, небезопасно, но за одну ночь ничего страшного скорее всего не произойдет.

Дубровская вздрогнула и ускорила шаг. В последнее время ей начало казаться, что ее преследуют. Повсюду ей мерещился чей-то настороженный, внимательный взгляд. Вот и сейчас, открывая дверь в знакомый подъезд, Лизе показалось, что из автомобиля с тонированными стеклами за ней кто-то наблюдает.

«Вот так у людей появляется мания преследования, – с усмешкой подумала она. – Чего я беспокоюсь? Ведь никому не известно, что я здесь. Меня ждет Алина. С ней вместе мы обязательно придумаем, как мне быть дальше. И все будет хорошо. Хорошо. В этом я уверена…»

Елизавета не ожидала, что столько времени и сил она потратит на словесную баталию с бестолковой консьержкой. Все данные Дубровской были давно переписаны в общую тетрадь посещений, которую хранительница порядка вела с почти немецкой педантичностью. Вести допрос заново было бессмысленно. Но твердолобостью Кузнецовой можно было запросто крушить стены, поэтому девушке не оставалось ничего иного, как покориться.

Таким образом, когда Елизавета была пропущена в святая святых элитного подъезда, стрелки часов давно уже перевалили за полночь, и, с точки зрения приличий, беспокоить подругу в такое время было верхом невоспитанности. Оставалось уповать на добрый нрав Павловской, ее ангельское терпение и гостеприимство.

Дубровская нажала на кнопку звонка. Никто не спешил открывать дверь. Так и есть! Хозяйка, по всей видимости, смотрела первые сны и уже не ждала в гости необязательную Елизавету. Как неловко! Сейчас придется извиняться, объяснять причины опоздания. Алина, конечно, улыбнется и горячо заверит подругу, что ничего страшного не произошло и просыпаться среди ночи для нее самая обычная вещь. Но про себя она, конечно, отметит, что хорошим манерам Дубровскую никто не учил. Если бы подобная ситуация случилась с Алиной, она бы ни за что… Зачем, кстати, Елизавета рассуждает об этом? Алина Павловская никогда бы не попала в такую историю. Такие, как она, идут по жизни с высоко поднятой головой, избегая неприятностей, дурных знакомств и глупых ситуаций. Если с ними что-то и происходит, то, как правило, только хорошее и запланированное. Удел же таких, как Лиза, вечно создавать себе трудности на пустом месте, героически их преодолевать, набивая на тернистом пути шишки и теряя остатки самоуважения…

Дубровская прижалась лбом к полированной поверхности двери, вяло соображая, что же ей делать: звонить до умопомрачения или же отложить визит на более приемлемое время. Вспомнив, что идти ей некуда и рядом с домом ее уже не ждет спасительный автомобиль, Лиза едва не расплакалась. Неосознанно, почти машинально, она взялась за ручку. Дверь поддалась. Озадаченная девушка шагнула внутрь.

– Алина! – позвала она.

Ответа не было. Но в прихожей горел свет, а откуда-то раздавался странный гул. Это не было похоже на вентиляцию или работу пылесоса. Заглянув в спальню и не увидев там Алины, Дубровская поняла, что источник шума находится в ванной. Слава богу! Конечно, это джакузи с гидромассажем и прочими штучками. Значит, хозяйка принимает ванну, а входную дверь оставила открытой специально для Елизаветы. Не удивительно, имея такую овчарку-консьержку, забыть об элементарной осторожности…

Девушка сняла обувь и прошла в гостиную, намереваясь там дождаться Павловскую. Врываться к ней в ванную комнату было неприлично. Елизавета присела на краешек дивана. Тотчас же на модной обивке появилось темное пятно. Дубровская вымокла до нитки, и джинсовая одежда на ней стала тяжелой и неуютной. Она сильно замерзла и мечтала о горячей ванне и махровом халате. Наверняка имело смысл поставить хозяйку в известность, что она уже пришла. Алина предложит ей что-нибудь из одежды, а также разрешит приготовить чай.

Лиза подошла к ванной комнате. Дверь была приоткрыта, но девушка тем не менее постучала, прежде чем войти.

– Алина! Можно мне заглянуть на минуточку?

Ответа не последовало, что, впрочем, было вполне объяснимо. Чудо-ванна производила не меньше шума, чем работающий трактор. Мощные струи били не только со дна, выталкивая на поверхность огромные пузыри, но и сбоку, там, где располагалось сиденье с удобной подушечкой для головы. Всю эту информацию Лиза получила еще во время первого визита в квартиру Павловской. Девушка не хвасталась перед ней, просто провела короткую экскурсию по своим владениям, о которой ее, кстати, попросила сама Елизавета. Дубровская обожала рассматривать чужие квартиры. Она была твердо уверена, что в следующей своей жизни она обязательно станет дизайнером интерьера…

Итак, Павловская не отзывалась. Лизе ничего не оставалось, как зайти внутрь и… замереть от неожиданности. Поначалу Дубровская подумала, что подруга решила ее разыграть. На поверхности воды пузырилась пена. Только вот самой русалки видно не было. Правильнее сказать, в воде просматривалось тело. В какой-то момент Дубровской показалось, что подруга просто нырнула и через секунду ее белокурая головка появится над поверхностью. Они будут долго смеяться друг над другом. Лиза подаст хозяйке полотенце и халат. Затем они вместе направятся на кухню.

Но ничего подобного не произошло. Алина не спешила выныривать. Вода шумела, а Лиза стояла с открытым ртом, не понимая, что происходит.

– Алина! – жалобно позвала она.

Нет ответа! Тогда Лиза осмелилась подойти ближе. Нажав пальцем на хромированные кнопки, она отключила функцию гидромассажа. Как по мановению волшебной палочки, бурлящий котел превратился в спокойную заводь, а пышная пена, тихо ворча, начала оседать. В воде лежало нагое женское тело. Дубровская отчетливо видела стройные ноги, подтянутый живот, грудь, колышущиеся, словно водоросли, волосы… На месте лица был островок пены. Лиза согнала его рукой в сторону и вскрикнула от ужаса. На нее смотрели мертвые глаза Павловской.

То, что Алина была мертва, не вызывало сомнений. Застывшее в неподвижности тело, голова под водой, а самое кошмарное – эти русалочьи глаза… Такого бессмысленного, отрешенного выражения не может быть у живых. Это было ясно даже неискушенной Елизавете.

Девушка подавила истерический крик. Она сжала руками виски и бормотала себе под нос что-то несвязное.

– Быть не может… кто это… опять!

Картина была до отвратительности ясна. Оставаться рядом не имело смысла, как, впрочем, и звонить в «Скорую помощь». Бедняжке Павловской уже не поможешь, а вот самой Елизавете необходимо было поскорее убираться отсюда прочь.

Однако было одно дело, которое, несмотря на страх и ужас, сковавший Дубровскую, следовало сделать. Фотография… Вот то, что могло хоть как-нибудь помочь Елизавете. Снимок, на котором была запечатлена Павловская и тот самый Данилкин. Живой он или мертвый, но Дубровская каким-то шестым чувством понимала, что цепь необъяснимых и страшных событий началась с него. Чем поможет ей эта фотография, она представляла пока слабо. Одно девушка знала твердо, что, если она упустит такую возможность сейчас, позже ей уже не представится подобный шанс. След невидимки будет безвозвратно потерян…

Елизавета выскочила в гостиную. Бегло оглядев комнату, она бросилась к стеллажу, где заботливой рукой хозяйки были расставлены книги, какие-то стильные безделушки. Открыв единственный шкафчик, она увидела там хрустальные фужеры. Фотографий не было.

Стараясь не паниковать, Дубровская пыталась припомнить детали их недавней встречи. Сделать это было трудно, потому что мысли лихорадочно перескакивали с одного на другое, и ей хотелось лишь одного: бежать из этой квартиры без оглядки.

Наконец в голове сработал какой-то переключатель, и Лиза вспомнила, что заветный снимок находился в пестрой коробке, которую хозяйка принесла из другой комнаты. Вот только откуда: из спальни, из кабинета или же из гардеробной?

Логично рассудив, что никому не придет в голову хранить фотографии в ванной или же в туалете, Дубровская решила начать поиски со спальни. Выдвинув ящики комода и перерыв плательный шкаф, Лиза на минуту остановилась. Ей почудился какой-то шорох. Но, подумав, что ее нервы дают сбой и посторонние звуки ей только мерещатся, она ринулась в гардеробную. Там коробок было предостаточно. Она рванула на себя одну из них, по внешнему виду чем-то похожую на искомую, но внутри оказались туфли. В других также была обувь. Босоножки из тонкой кожи, сапожки со шнуровкой, туфли на низком каблуке, мокасины, кроссовки… Зачем людям столько обуви?

У Дубровской не было времени раскладывать все по местам, поэтому содержимое коробок было сброшено в одну кучу на полу. На верхней полке оказались кортонки для шляп, какие-то чехлы. Потянувшись за очередной картонкой, Лиза не удержала равновесие. Раздался грохот. Она упала, больно ударив руку. Сидя среди разгромленной гардеробной, девушка отчаянно соображала, что она еще может предпринять. Внезапно она услышала быстрые шаги. Вернее, это был топот множества ног. Раздались голоса, дверь гардеробной едва не слетела с петель, и какие-то люди в форме ворвались внутрь.

Лиза ничего не успела сообразить, как ее с силой подняли с пола. Кисти рук ей завели за спину и заломили вверх, так что девушка согнулась в три погибели. В таком виде ее сопроводили в гостиную и почти швырнули на диван. С двух сторон уселись дюжие ребята. Остальные члены команды бегали, как муравьи в растревоженном муравейнике. Раздавались короткие команды по телефону, рядом щелкал фотоаппарат, работала видеокамера. Грязные ботинки топтали нежное ковровое покрытие, оставляли следы на паркете. Если бы это довелось увидеть Алине, она была бы страшно недовольна…

Кто-то энергичный, в сером пиджаке и черных туфлях, плюхнулся напротив Дубровской в кресло. Лиза увидела холодную улыбку, и незнакомый бесстрастный голос произнес:

– Вы арестованы, Елизавета Германовна. Нет смысла увиливать от ответственности. Вас взяли на месте преступления…

Казалось бы, все предшествующие этому заявлению события должны были морально подготовить Елизавету к тому, что за ней идет охота. Но слова человека в сером костюме настолько взволновали ее, что Дубровская подскочила на диване, как пружина. Парни в камуфляже среагировали молниеносно. Они придавили ее к спинке так крепко, что на несколько мгновений девушка лишилась притока воздуха. Это ее немного отрезвило.

– Надеть наручники? – коротко спросил один из них. Вопрос адресовался человеку с холодной улыбкой.

– Не стоит, – ответил он. – Куда она денется?

Действительно, бежать было некуда. Повсюду были люди. Они деловито сновали по квартире, изредка бросая в сторону девушки заинтересованные взгляды. Чего в них было больше: любопытства, недоумения, ненависти, Лиза не могла разобрать. Для них она была преступницей, опасной и изворотливой. Они не видели в ней человека, скорее взбесившееся дикое животное, которое хорошо бы пристрелить, да вот не позволяют законы. Предстоит выполнить кучу формальностей, прежде чем эта зверушка окажется там, где ей положено быть, – за решеткой.

– Я – Воронин Владимир Васильевич, следователь прокуратуры области. Расследую дело об убийстве гражданина Плешака на территории туристической базы «Кедры», – представился строгий мужчина. – Надеюсь, вы не будете валять дурочку, а честно и откровенно поведаете мне всю правду об этом малоприятном дельце.

– Я никого не убивала, – прошептала Лиза.

– Ясно, – махнул рукой Воронин. Он, кажется, не ждал от нее иного ответа. – Значит, нам предстоит тяжелая и нудная работа. Как я понял, вы плохо усвоили истину о том, что чистосердечное признание…

– …самая короткая дорога в тюрьму, – пошутил кто-то из присутствующих.

– Да помолчите вы, – в сердцах воскликнул следователь. – Занимайтесь-ка лучше своим делом. Тут работы на всю ночь, а они шутки шутят… Ну, так как, Елизавета Германовна, может, откроете нам маленький секрет: за какие грехи вы утопили гражданку Павловскую?

– Вы думаете, что это сделала я? – поразилась Лиза.

– А что, тут еще кто-то есть? – съязвил следователь, поднимая глаза к потолку.

– Я объясню, – пролепетала Дубровская. – Я пришла к Павловской потому, что мы с ней договаривались о встрече. Когда я заглянула в ванную комнату, она уже плавала в воде. Может, это был несчастный случай? Знаете, я читала…

– Довольно, – прервал ее Воронин. – Ваша защитительная позиция мне, в общих чертах, ясна. Можете не продолжать.

– Почему вы так со мной разговариваете? – сказала Лиза, и ее губы задрожали.

– Потому что вы – убийца. Вас застукали в момент, когда вы, после жестокой расправы над Павловской, обчищали ее квартиру. Искали деньги? Или, может, драгоценности? Вы, как я вижу, даже тряпками не побрезговали!

– Я ничего не хотела брать! – закричала Елизавета.

– А вот это вам будет очень трудно доказать, – пообещал Воронин. – Видите, вон того милого человека с видеокамерой? Он в деталях заснимет на пленку тот беспорядок в квартире жертвы, который вы учинили. Скажете, что вы искали спасательный круг?

Лиза беззвучно глотала воздух ртом. Она была нема, как рыба.

– Нечего ответить? Тогда посмотрите вон туда. – Следователь указал в сторону ванной комнаты. – Там сейчас трудится еще один славный парень с чемоданчиком. Криминалист. Я не сомневаюсь, что ваши пальчики будут найдены повсюду. Вы еще не успели уничтожить отпечатки пальцев? Протереть ручки, кнопки, словом, все, чего вы касались? Ну, и славненько…

– Я не виновата! – мотала головой девушка.

– Хватит, – рявкнул следователь. – Уведите ее! Она начинает действовать мне на нервы. Доставьте ее в изолятор временного содержания. Когда мы здесь закончим, я допрошу ее в присутствии адвоката. Мы должны соблюсти все ее права. Не каждый день попадаются такие клиенты!

Молодцы в форме подхватили Дубровскую под руки и поволокли к выходу. Им пришлось нелегко, несмотря на то что преступница была легкой как пушинка. Она сопротивлялась отчаянно, как зверек, попавший в западню: брыкалась, выворачивалась, висла на их руках.

– Я не убивала. Не убивала! – кричала она, и эхо вторило ей, разбивая вдребезги тишину спящих квартир…

Все последующее запечатлелось в ее мозгу короткими фрагментами.

Щелк! Холл на первом этаже. Море лиц, вспышки фотоаппаратов, какие-то выкрики. Среди серой массы она замечает знакомую физиономию адвоката Афонина. В его взгляде отчетливо читается торжество. Он тычет в нее пальцем и что-то возбужденно кричит. За письменным столом сгорбилась Полина Кузнецова. Куда, спрашивается, девался ее апломб? Она смотрит пустыми глазами на людское сборище и соображает, похоже, еще хуже, чем Елизавета. А вот молоденькая журналистка с ручкой и блокнотом. Такая же шустрая и деловая, какой совсем еще недавно была сама Лиза. Она жадно рассматривает преступницу, стараясь не пропустить ни одной детали захватывающего зрелища.

Щелк! Выкрашенные в отвратительный горчичный цвет стены казенного дома. Кто-то заспанный и злой сует ей под нос официальные бумаги, требуя росписи. Ее пальцы мажут черной краской, а затем, каждый отдельно, откатывают на специальном бланке. Процедура закончена. Она может вытереть руки грязной тряпкой.

Щелк! Щелк! Щелкают засовы. Ее ведут по длинному коридору с дверями по обе стороны. Открывается тяжелая дверь с глазком. Лиза оказывается внутри. Дверь с грохотом закрывается.

Этот звук выводит ее из оцепенения. Она начинает молотить по металлической поверхности и истошно вопить:

– Откройте! Я хочу все объяснить. Я ни в чем не виновата!

По всей видимости, к этому здесь привыкли. Никто не спешит к ней на помощь. Зато за спиной раздается хриплый голос с покашливанием:

– Слышь ты, овца невиновная, заткнись срочно! Не мешай спать.

Все кончено. Она – в камере…

– …Познакомьтесь, Дубровская, – сказал Воронин, указав на упитанного человечка с папкой в руках. – Это ваш адвокат, Погорелов Захар Иванович. Прошу любить и жаловать!

Круглое лицо толстяка озарила улыбка. Он споро подкатился к столу, за которым сидела Елизавета, и усадил свой широкий зад на табурет, привинченный к полу. Положив перед собой розовые, как сосиски, пальчики, он многозначительно взглянул на следователя. Тот, потоптавшись на месте, кивнул головой.

– Думаю, вам нужно побеседовать: определиться, так сказать, с позицией защиты, – изрек он и исчез за дверью.

Погорелов, словно Колобок из сказки, прямо-таки сочился маслом. Он адресовал Лизе взгляд, полный дружелюбия и искреннего участия; затем вынул из внутреннего кармана сотовый телефон, а из папки – чистый лист бумаги.

– Ну-с, приступим! Любезная э-э…

– Елизавета Германовна, – поспешила подсказать ему девушка. – Вы можете называть меня Лиза.

– Как вам угодно, – кивнул толстячок. – Вы попали в очень неприятную историю, Лиза. Скажу вам откровенно, нам будет нелегко.

Услышав обнадеживающее «нам», Дубровская встрепенулась. Наконец-то она будет не одна. Этот человек согласен, судя по его первым словам, разделить с ней ту нелегкую ношу, которую на нее попытаются взвалить. Вместе они обязательно что-нибудь придумают. Один адвокат хорошо, а два лучше!

– Вы мне поможете? – спросила Лиза, заглядывая защитнику в глаза и стараясь по узеньким щелочкам среди пухлых щек определить свое будущее. Ирония судьбы – сколько раз ей самой задавали подобный вопрос!

– Разве я могу бросить коллегу в беде?! – развел руками адвокат. – Я сделаю все, что в моих силах, а может, даже больше…

В последней фразе прозвучал некий подтекст, который Елизавета не разобрала. Она завороженно смотрела на телефон. Как ей было известно, подобные вещи проносить с собой в следственный бокс строго воспрещалось. Но Захар Иванович не пытался скрыть его, а скорее даже демонстрировал девушке не то собственную храбрость, не то собственные возможности.

– Вы желаете кому-то позвонить? – понял ее взгляд Погорелов.

– Возможно, – пожала плечами Лиза. Она еще не определилась с тем, к кому ей следует обратиться на воле.

– Хорошо. Этот вопрос мы решим, – как само собой разумеющееся пообещал защитник. – Давайте-ка пока перейдем к делу.

– Конечно, конечно, – закивала головой Лиза. – Дело прежде всего. Выслушайте меня…

– Для этого я и пришел, – улыбнулся толстяк, подперев щеку ладошкой.

– Отлично, – осмелела Лиза. – Дело в том, что произошло чудовищное стечение обстоятельств. Я не имею понятия, кто совершил все эти преступления. Следователь уверен в моей вине. Но то, что я находилась на местах происшествий, еще не говорит о том, что я убила Плешака и Павловскую…

– Да, да. Я все прекрасно понимаю, – легко согласился Погорелов. – Но оставим в покое лирику. Вот вам лист бумаги. Пишите.

– Вы хотите получить от меня письменную версию событий?

В своей адвокатской практике Лиза иногда прибегала к подобному способу. Чтобы не запутаться в деталях, защитнику очень удобно иметь на руках изложенные на бумаге подробности происшествия.

Но Погорелов уставился на нее так, словно она сказала нечто неприличное.

– Да нет же, голубушка! – пристыдил он ее. – Это все будет позже! Для начала черкните-ка несколько слов своим родственникам. Вы ведь наверняка нуждаетесь в некоторых вещах: в туалетных принадлежностях, теплой одежде, продуктах…

Елизавета схватилась за голову. Конечно, она про это совсем забыла.

– …выразите желание сотрудничать со мной, укажете ниже мои координаты, – продолжал толстяк.

Лиза, придвинувшая было к себе лист бумаги, покачала головой и отложила в сторону ручку.

– Нет, нет. Захар Иванович, я не хотела ставить в известность маму. Она расстроится. Может, мне стоит позвонить ей и придумать что-нибудь… ну, например, про то, что мне пришлось уехать на месяц к своей подруге. Моя мама такая доверчивая. Она не заподозрит ничего странного!

Но такой поворот почему-то не устроил Погорелова. Он надулся, как индюк. Его пальчики забарабанили по столу, выражая, должно быть, неодобрение.

– Все это полная ерунда! После того как у вас дома побывала милиция, а вашу фотографию продемонстрировали по телевидению в рубрике «Розыск», поверить вам сможет разве что законченный идиот. Ну, здесь, как говорится, ваши проблемы… Меня интересует иное: как будет оплачиваться мой труд?

Этот вполне резонный вопрос вызвал у Дубровской состояние шока. Она почему-то не задумывалась о материальной стороне проблемы.

– Мне платить будут? – Адвокат поставил вопрос ребром.

– Ой! Я не знаю… – пролепетала Лиза.

Что она могла ответить? К кому ей обратиться за помощью? К маме? Но у нее не так много средств. Есть, конечно, небольшие накопления, но, что значит отдать последние деньги адвокату в надежде на удачу, Дубровская знала не понаслышке. Можно распродать все имущество, но вожделенную свободу так и не приобрести. На памяти Елизаветы было немало трагических случаев, когда пущенные с молотка квартира, машина, дача не решали проблемы. Обвиняемый оставался за решеткой, а его родственники – у разбитого корыта, с веревкой и мылом в руках. Нет! Она так не поступит со своими близкими…

– Ну-с, что будем делать? – нетерпеливо поинтересовался Погорелов. От его добродушия не осталось и следа. Он ерзал на месте, сердито поглядывая на Дубровскую. – Неужели вам некому помочь?

– К сожалению, некому, – потупилась Лиза.

– Ну, любезная, я на такое не подписывался, – возмутился адвокат, приподнимаясь с места. – Взаимовыручка, конечно, дело хорошее, но у меня – своих проблем по горло. Так что прощайте!

Он взял в руки папку, положил во внутренний карман телефон. Лиза смотрела на него во все глаза.

– Постойте! – Она умоляюще сложила перед собой руки. – Может, вы мне разрешите позвонить?

– Благодарю покорно! – фыркнул Погорелов. – А кто мне оплатит счета?

Дубровская растерялась. Хватаясь в мечтах за призрачную надежду, она попыталась разжалобить защитника.

– Пожалуйста, помогите мне! Я, когда освобожусь, обязательно верну вам все, что должна. До копейки! Не оставляйте меня…

– Да вы в своем уме! Когда она освободится, она мне вернет! – передразнил ее адвокат. – Да вам двадцать лет светит, голубушка! Вы сгниете в тюрьме, а кто мне отдаст потраченные на вас средства?

От возмущения глаза толстяка приняли почти правильную округлую форму блюдец. Елизавета даже смогла определить их цвет. Они были серые, но не мягкие и добродушные, а стальные, холодные и колючие.

«Двадцать лет? – не верила своим ушам Дубровская. – Он, должно быть, шутит. Это не может быть правдой!»

– Вы поступили опрометчиво, отказавшись от услуг Захара Ивановича, – заявил Лизе Воронин. – Я не знаю, на что вы надеетесь? Собираетесь справиться собственными силами? Я полагаю, вы переоцениваете свои возможности, и результат вашего неблагоразумия не замедлит сказаться.

Дубровская тупо молчала. Она прекрасно понимала, что рассчитывать на собственные силенки – весьма сомнительная затея. Да, она адвокат. Конечно, она в общих чертах представляет себе процедуру предварительного расследования и знает свои права. Но ей также было известно, что ловко манипулировать Уголовным кодексом, сидя в удобном кресле в своем офисе, намного проще, чем проделывать то же самое, находясь за решеткой.

– Ну, вот, – зевнул Воронин. – Из-за вашего упрямства мы будем торчать здесь еще несколько часов. Сейчас всего половина восьмого утра. Где прикажете искать вам защитника? Они еще все по домам, дрыхнут, дармоеды…

Конечно, все нормальные адвокаты, такие, какой некогда была сама Лиза, в это время лишь готовились к новому трудовому дню. Защитники – не самые ранние пташки. Это утверждение, конечно, не относится к таким героям, как господин Погорелов. Оборотистые представители его племени адвокатов-проходимцев готовы сутками не вылезать из кабинетов следователей в надежде получить хорошо оплачиваемое дело. Таких, как он, принято называть «карманными» адвокатами. Поскольку, завладев, с подачи работника правоохранительных органов, деньгами клиента, они не должны забывать и о своем благодетеле. Конечно, «отстегивать» энную сумму ему требуется не всегда, но проявлять лояльность к следствию нужно обязательно. В противном случае кто в следующий раз пригласит такого защитника? Так что, если разобраться, толку от подобного адвоката ровно столько же, сколько от верблюда перьев. Правда, некоторые маленькие радости большой жизни они обеспечить могут: передать мобильный телефон или жареную курицу, организовать встречу с женой или «корешами». Но, в итоге, все это выходит боком незадачливому клиенту. Спрашивается, не проще ли было потерпеть?

– Знаете, я думаю обойтись собственными силами, – вздохнула Лиза. – Как вам известно, я – адвокат по профессии. Так что не трудитесь, отыскивая желающих взять на себя мою защиту.

– Э-э, нет, госпожа Дубровская, знаю я ваши штучки! Сейчас прикидываетесь бедной овечкой, а в суде начнете кричать про свои нарушенные права, – отмахнулся следователь. – Если у вас нет возможности нанять платного защитника, государство, в моем лице, обеспечит вас адвокатом по назначению.

– Я откажусь от него.

– Это сколько угодно! – зевнул Воронин. – Вам светит такой срок, что мне ваш отказ, как бомжу билет в оперу. У вас будет защитник, и давайте поставим в нашей дискуссии точку. Вот у меня списочек дежурных адвокатов. Поглядим… м-м-м… кто тут у нас? Вас устроит коллега Ромашкин?

Только не это! Иметь в качестве защитника неисправимого донжуана было бы лишь половиной беды, хуже то, что этот товарищ на дух не переносит безденежных клиентов. Дубровской придется выслушивать его бесконечное нытье и лицезреть его хмурую физиономию.

– Я возражаю против этой кандидатуры! – вспылила Лиза.

– Может, у вас есть конкретные предпочтения? – ухмыльнулся Воронин. – Называйте фамилию адвоката, я постараюсь обеспечить его явку. Но, драгоценная вы наша, я бы на вашем месте не стал надеяться на чудо. Вы вляпались по самые уши!

– Мне некого пригласить, – потупилась Лиза.

– Тогда ваше сопротивление не имеет смысла, – резюмировал следователь. – Обвинение мы предъявим вам сегодня же, в присутствии адвоката Ромашкина. Если у ваших родственников возникнут соображения по поводу лучшего защитника и найдутся для этого деньги, мы ловко произведем замену. А сейчас, чтобы умерить ваш боевой настрой, почитайте-ка постановление о привлечении вас в качестве обвиняемой по делу о двойном убийстве…

Встреча с теперь уже бывшим коллегой не принесла Елизавете радости. Как она и ожидала, адвокат Ромашкин явился в следственный бокс мрачнее тучи и сквозь зубы пробормотал:

– Вечно ты, Дубровская, попадаешь в какие-то нелепые ситуации. Карма у тебя подпорченная, что ли? Но мое дело – сторона. Ты сама знаешь законы – выкручивайся, как можешь…

Сил «выкручиваться» самостоятельно у Лизы не было, как, впрочем, и не было ни малейших соображений по поводу собственной защиты. Требовались время и подходящие условия, чтобы все хорошенько обдумать. Девушка же все еще находилась в состоянии шока. Она была изнурена, как морально, так и физически. Ей хотелось спать. За последние двое суток она почти не сомкнула глаз. Как ни странно, но голод ее беспокоил куда меньше. В голове работали сотни молоточков, но их стук становился все глуше и глуше. Она засыпала…

– Эй, вину признаете? Что писать в протоколе? – вывел ее из забытья голос следователя.

Дубровская уставилась на него во все глаза, затем безучастно замотала головой.

– Ясненько. – Воронин черкнул что-то в бумагах. – Распишитесь-ка, вот тут. Еще здесь и вот здесь… Права вам разъяснены. Что-то желаете сказать по поводу предъявленного обвинения?

– Я отказываюсь от показаний. Пользуюсь правом, предоставленным мне 51-й статьей Конституции.

– Не хотите свидетельствовать против себя? – усмехнулся следователь. – Ваша воля. Но я думал, что адвокаты более изобретательны в защите своего доброго имени. Вы не оригинальны, Елизавета Германовна.

Собственно говоря, Дубровской было плевать на это. Ей хотелось только одного: чтобы ее оставили в покое. Вечно занятый адвокат Ромашкин пусть катится ко всем чертям, ну, а милый следователь, соответственно, – в прокуратуру.

– Сегодня вас переведут в следственный изолятор, где вы будете содержаться до суда, – подвел итог Воронин.

Елизавета встрепенулась. Сердце болезненно сжалось, предчувствуя беду.

– Ты отвратительно выглядишь, – сказал ей напоследок Ромашкин. Нос его брезгливо сморщился. – Приведи себя в порядок. Ты напоминаешь привидение.

Должно быть, милый коллега всерьез рассчитывал на то, что Лиза сможет воспользоваться его советом: принять душ, вымыть волосы шампунем, надеть нарядную одежду. Конечно, Ромашкин не так наивен, но задумываться о том, что станет с Дубровской, ему было недосуг. Через час у него было запланировано свидание с очаровательной студенткой юридического института. Она планировала в будущем посвятить себя адвокатской деятельности, а Ромашкин ничего не имел против того, чтобы открыть юной красотке тонкости своего ремесла. Вполне вероятно, что для этого пригодится съемная квартира, ключи от которой многообещающе звякали в его кармане…

Она едет в следственный изолятор! Эта мысль испугала Дубровскую настолько, что ее сонливость как рукой сняло.

Конечно, Лизе много раз приходилось бывать в этом месте, но дальше оперативной части, картотеки и следственных боксов адвокатов не пускали. Разве что можно было еще заглянуть в служебную столовую, где за копейки подавали огромные порции разнообразной и вкусной пищи. Теперь же ей предстояло заглянуть в этот мир с иной стороны, в качестве заключенной…

Она была наслышана о жестоких нравах, царящих за колючей проволокой: о произволе начальства, об отсутствии элементарных прав и условий для нормальной человеческой жизни. Но больше ее пугало иное: она боялась встречи с другими узницами этого страшного места.

Из отрывочных сведений, почерпнутых ею из кинофильмов, книг, да еще, пожалуй, из леденящих душу рассказов обвиняемых, тюрьма рисовалась ей в виде преисподней, а ее обитатели – в виде злых демонов. Там бьют новичков, измываются над ними без всякой причины, могут даже убить.

Как ей было известно, в заключении практиковалась так называемая «прописка». Этот обычай не имел ничего общего с теми формальностями, с которыми любой человек сталкивался в жилищной конторе, где пишут заявление, ставят штамп в паспорте – и готово! Гражданин прикреплен к месту определенного жительства, как муха к клейкой бумаге.

В неволе все иначе. Заходит новичок в камеру, а ему под ноги кладут полотенце. Вытрет он об него ноги – значит, человек бывалый, ушлый. Перешагнет через него – значит, дурачок – первоходка. Могут задать вопросы на сообразительность, типа: «Какого цвета потолок в хате?» Упаси тебя господь ляпнуть: «Белого». В момент получишь десяток горячих ударов по шее. Правильный ответ: «Потолок красного цвета, потому что десять лет, а червонец – красный». Ну, это для того, кто помнит, что в недавние еще времена эта денежная бумажка была красного цвета. Спросят: «Сколько в камере углов?» Отвечай: «Пять», – поскольку новичок – тоже угол.

Если бы можно было выучить все ответы! Но как? Они ведь не в одном учебнике не прописаны. А буйная фантазия заключенных работает превосходно, поставляя все новые и новые шедевры криминальной мысли. Пыткам и испытаниям для новичков – также нет числа! Выдержать все и не сломаться могут единицы. А что говорить о Елизавете, которая так боялась физической боли! Любой поход к врачу вызывал у нее приступ паники, а кровь на пальце – полуобморочное состояние!

Правда, Дубровская слышала, что подобные фокусы характерны вроде бы только для мужских мест заключения и лишь для тех, где сидят глупые малолетки. Но кто знает, чего ожидать от женщин? Кто-то говорил ей, что в женских тюрьмах царят куда более страшные порядки.

Правда это или ложь? У нее есть блестящая возможность убедиться в этом на собственной шкуре…

Компания, в которой Лиза была перевезена в изолятор, на первый взгляд подтверждала самые худшие предположения Дубровской. Женщины имели неопрятный вид и самую что ни на есть подозрительную внешность. У каждой из них на лбу словно красовалось клеймо. «Я – воровка!» «Я торгую наркотиками». «Я – проститутка, а по совместительству разбойница!»

Хотя, возможно, Елизавете это только казалось. Сама она была одета не многим лучше, ее волосы были всклокочены, а лицо с опухшими от слез веками напоминало физиономию запойной алкоголички. А этот отвратительный запах! Казалось, он пропитал насквозь ее одежду. Она несколько суток не принимала душ и не чистила зубы. Хорошенькая картинка! Ругает своих товарок, а себя считает образчиком чистоты и горной свежести! А если учесть, что ей предъявлено обвинение не в краже, не в разбое, а в убийстве, да еще двойном, не плохо бы оставить в покое критику и взять себя в руки…

– Эй! Ты – первоходка? – спросила ее женщина цыганской внешности, та самая, которую Лиза определила как торговку наркотиками.

– Я? – уставилась на нее Дубровская.

Отвечать правду или соврать?

– Да, – еле слышно произнесла Лиза.

– Это и видно, – заявила соседка. – Робеешь, что ли?

Лиза пожала плечами.

– Не бойся. Везде люди живут. Привыкнешь, – успокоила ее женщина.

– Я здесь ненадолго, – вырвалось у девушки.

– Все так говорят! – махнула рукой цыганка. – Меня Розой зовут. Взяли на сбыте героина. Чувствую, в этот раз меня замели надолго. А тебя за что?

– Убийство.

Роза внимательно взглянула на Дубровскую. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.

– Надо же! А по виду не скажешь…

– Для начала ознакомишься с тем, что представляет собой «сборка».

– Сборка? – уставилась на Розу Дубровская.

Как она правильно поступила, что не стала изображать из себя бывалую узницу! Разоблачение наступило бы так скоро. Похоже, ей многому придется здесь научиться.

– Привратка, – произнесла загадочное слово цыганка.

Лиза покачала головой. Она чувствовала себя словно за границей. Общаться хочется, но языком не владеешь…

– Ну, ты в больнице была? Приемный покой видела? Примерно то же самое. Досмотр, тюремный врач, бумажки всякие… Побудешь на карантине несколько дней, а там распишут в камеру. Держись меня – не пропадешь!

Женщины команды выполняли споро, как самую привычную вещь. Лиза же да еще одна молодая девица с роскошной косой столбенели от резких выкриков и с первого раза не могли понять, что от них требуется. Раздеться догола в присутствии женщин в форме было задачей неприятной, но вполне выполнимой. То, что последовало за этим, повергло Дубровскую в состояние шока.

– Нагнуться вперед, раздвинуть ягодицы, присесть десять раз.

– Зачем? – заморгала Лиза.

– Выполнять! – гаркнула баба в форме. – Вопросы оставь при себе.

Дубровская не решилась возразить. Ее окатила волна жгучего стыда. Должно быть, Лиза со стороны смотрелась неловкой, поэтому мерзкая баба уделила ей максимум своего внимания. Ей доставляло наслаждение упиваться беспомощностью новенькой и собственным могуществом.

– Ниже, ниже. Раздвинь-ка получше, хитрюга! Знаю я вас!

Наконец, звонко хлопнув ладонью девушку по заду, она заявила:

– Давай трусы.

Вконец обалдевшая Лиза протянула ей розовый комочек. Баба почему-то заорала как резаная.

– Убери заразу! Ты что, дура?

– Ну, так как же… – пробормотала Дубровская. – Вы ведь сами попросили.

– Выверни и покажи мне. Да держи в своих руках! Ты мне сифилис подарить хочешь?

– Я не больна.

– Рассказывай сказки своей подружке, ковырялка чертова!

Лиза, дрожа от пережитого унижения и страха, отошла в сторону. Там ее поджидала Роза.

– Ты с ума сошла! – напустилась она на Дубровскую. – Не задавай глупых вопросов, просто смотри, что делают остальные, и повторяй то же самое.

– А что мы делали? – прошептала Лиза.

– Нас досматривали на предмет того, не прячешь ли ты что-нибудь у себя в укромном месте.

– А что можно спрятать там? – удивилась девушка.

– Много чего, – многозначительно произнесла цыганка. – Порошок, мульку.

– Что-что?

– Наркотики, записку с воли. Усекла?

– А-а… А что такое ковырялка? – не удержалась от любопытства Лиза. – Это такое ругательство?

Роза как-то странно взглянула на нее:

– Скоро узнаешь. Всему свое время…

Гинекологическое кресло, даже без ширмы, было очередным испытанием для Дубровской.

– Ноги на подставки. Расслабься, – командовала женщина в белом халате. – Дата последней менструации… Не беременна? Венерические заболевания есть?

– Нет, – просипела Лиза. Кажется, она теряла голос.

Женщина наскоро проверила ее. Осмотр причинил девушке не самые приятные ощущения. Но докторше, похоже, это было безразлично.

– Слезай. Следующая…

Кресло парикмахера не сулило ничего ужасного. Расчески, ножницы, зеркало – словом, все то, что есть у любого цирюльника. Здесь не было только дорогих шампуней, фенов, глянцевых журналов с моделями стрижек.

Фея тюремного салона красоты вид имела хмурый и неприступный. Грязный белый халат дыбился на ее огромном бюсте. Она запустила пальцы в волосы Дубровской.

– Вши есть?

– Нет, – оторопело ответила девушка.

Парикмахер взъерошила волосы Лизы и зачем-то посмотрела на концы.

– Хороши. Жаль, что коротковаты…

Смысл этой загадочной фразы Дубровская поняла позднее. После нее в кресло уселась та самая девушка с роскошной косой, цвета воронова крыла. По виду она казалась украинкой и говорила с характерным акцентом. Она, наверно, тоже была «первоходкой», поскольку, подобно Елизавете, шарахалась от всех, как от чумы.

Парикмахерша даже присвистнула от восторга, взяв в ладони черную как смоль, длинную, как змея, косу. Она обменялась взглядами с надзирательницей.

– Надо состричь!

– Вы что? – завопила девица. – Не трогайте! Не имеете права!

– А вот здесь ты ошибаешься! – медовым голосом заявила парикмахер. – Такие права у меня есть.

– Караул! Помогите! – взвизгнула обладательница роскошных волос.

– Не ори! – сморщилась надзирательница. – Никто не собирается тебя стричь под «ноль». Прическа в местах заключения должна быть опрятной и не представлять угрозы для окружающих. А если из-за тебя другие женщины в камере обовшивеют? Так что не упрямься.

– Ни за что! – Девица вцепилась в косу и, по всей видимости, не собиралась проявлять благоразумие.

Дубровская не успела моргнуть глазом, как строптивая узница оказалась пристегнутой к креслу наручниками.

– Глянь-ка, Тома! – молвила парикмахерша. Реплика предназначалась надзирательнице. – Да у нее вши. Я же говорила!

– Это вранье! – извивалась девушка в кресле. – Нет у меня никаких вшей.

Она зарыдала в голос, почувствовав, как большущие ножницы коснулись ее волос. Мгновение, и тяжелая коса, как колосья под серпом, упала на плиточный пол.

– Ничего не попишешь, – пожала плечами надзирательница. – Санобработка!

Дубровская стояла в стороне ни жива ни мертва. Она посмотрела на Розу. Во взгляде той читалось еле сдерживаемое бешенство.

– Как же, санобработка! – жарко зашептала она. – За такую косу неплохие деньжата можно получить.

Лиза охнула:

– Ты так считаешь? Так они специально?

– А ты что думаешь, решили сделать бабе модную стрижку?

– Но ведь девушка может пожаловаться начальству, и тогда им не поздоровится…

– Ты и впрямь полоумная, – покачала головой цыганка. – О каких жалобах ты говоришь? Неужели ты ничего еще не поняла? Тут у тебя нет прав. Ты – жалкая вошь, и до тебя никому нет дела.

Лиза прикрыла глаза. Женщина была абсолютно права. Той девушки, Елизаветы Дубровской, бывшего адвоката, симпатяги и умницы, уже нет. Она осталась там, за пределами этого страшного места; там, где задорно звенят трамваи, а молодые девчонки носят короткие юбки, высокие каблуки и потрясающе длинные волосы.

Здесь же, в этих покрытых дешевым кафелем стенах, впитавших вонь и слезы своих постояльцев, есть жалкое подобие прежней Лизы, с затравленным, как у зверька, взглядом. Здесь есть нечто с номером статьи и с прежней фамилией, которая звучит почему-то, как кличка дворовой собаки…

– На карантине мы пробудем недолго, – заявила Роза. – От двух до десяти дней. Больше, как правило, не бывает. Потом нас переведут в камеру.

– Мы будем вместе? – с надеждой спросила Лиза.

Она успела привыкнуть к этой женщине и даже почувствовать нечто похожее на привязанность. Переносить тяготы тюремной жизни с ней было намного проще, чем одной. Дубровскую страшила неизвестность. Она с ужасом ждала момента, когда тяжелая дверь за ней затворится и она останется один на один с незнакомыми узницами. Для нее это было равносильно тому, как нырнуть в бассейн с пираньями!

– Я не думаю, что нас оставят вместе. Меня скорее всего пропишут в общую камеру, тебе светят «спецы».

– Что? – не поняла Лиза.

– Гляди, – терпеливо растолковывала ей новая подруга. – Есть «общаки», общие камеры. Там по пятьдесят человек сидеть могут. Есть «полуспецы», помещения на восемь мест. А бывают еще «спецы», там лишь по четыре человека селятся. Поняла?

Дубровская кивнула головой. С чего только Роза взяла, что ее поселят в такие комфортные условия? Может, там размещают привилегированных узниц? Они культурны, не выражаются матом, имеют высшее образование…

– Да, ты – ненормальная! – засмеяла ее Роза. – Ты решила, что находишься в санатории или пятизвездочном отеле? Вот уморила! В «спецах» только кажется вольготно: меньше народу, больше кислороду. На самом же деле там контроль очень жесткий. Не спрячешься за спинами товарок, как в «общаке»! Туда сажают тех, к кому хотят получше приглядеться. Я не спрашивала тебя о твоем деле, но оно наверняка непростое. Так ведь?

Лиза кивнула головой.

– Роза, – внезапно спросила она. – Для цыганки ты кажешься очень образованной.

– Для цыганки? – округлила глаза подруга. – Я – крымская татарка. Чего ты вдруг придумала? Я окончила школу, и даже техникум. На героин подсела случайно. А потом понадобились деньги. Впрочем, это неинтересно. Готовься, сейчас будем обедать…

– Что это? – Лиза бултыхала ложкой в алюминиевой миске. – Баланда?

– Нет, дурочка. В тюремном меню эта жидкость именуется щами, – усмехнулась Роза.

Это не могли быть щи. То, что варила няня, не шло ни в какое сравнение с тем, что плескалось теперь в нескольких сантиметрах от носа Дубровской. Это пахло странно. Крупные листья капусты и недоваренный картофель плавали в горячей воде. Следов присутствия мяса, сметаны или даже маленьких капелек жира не наблюдалось вообще.

Лиза только что почувствовала дикое чувство голода. Робко зачерпнув ложкой жижу, она хотела было поднести ее ко рту, как вдруг заметила в пище что-то постороннее. Аккуратно выловив неопознанный объект из щей, она уставилась на него.

– Что это?

– Мясо, – с набитым ртом сообщила ей подруга. – Ты ведь его искала?

Дубровская непонимающе смотрела на Розу.

– Голова твоя садовая, – вздохнула та. – Это маленький стасик, таракан. Выброси и ешь. Да не морщись, это самая обычная вещь. Чай не в ресторане обедаем.

– Нет уж, – пробурчала Лиза. – Я лучше хлеба поем.

Она откусила кусочек, по виду напоминающий комок сырой темной глины. Тотчас же хлеб намертво прилип к зубам, и, плюнув на все приличия, Дубровская запустила палец в рот.

Второе блюдо было немногим лучше первого – каша из сечки. Ковырнув несколько раз неаппетитную горку, Лиза пригорюнилась.

– И что, всегда здесь так кормят?

– Чуть лучше, чуть хуже, – сообщила ей Роза, отхлебывая из кружки жиденького какао. – А что тебе не нравится?

– Так ведь можно ноги протянуть! – возмутилась Дубровская.

– Протянешь обязательно, если останешься без передач. Знаешь, сколько тебе по нормам полагается мяса? Сто граммов в день, а если загремишь в штрафной изолятор, то можешь рассчитывать только на сорок. Плюс четыреста граммов хлеба. Пятьсот – картошки. Тридцать – сахара и один грамм – чая. Вот и составь меню.

– А тебе-то откуда это известно?

– Работала на кухне в изоляторе, дожидаясь условно-досрочного освобождения, – отмахнулась Роза. – Все цифры назубок знаю.

Дубровская, представив себе, как старенькая няня укладывает в корзинку пирожки, едва не расплакалась. Она поставила всех в такое сложное положение!.. Мать не работает, няня тоже нуждается. Брат Денис – еще школьник. Конечно, после смерти отца у них осталось немного денег и драгоценностей. Но теперь все пойдет по ветру. Ее родные будут выстаивать километровые очереди, занимая их накануне, и носить ей пищу. Они начнут обивать пороги юридических консультаций, надеясь встретить волшебника, который вытащит их неразумную Лизу из-за решетки.

– Ну, чего скисла? – отвлекла ее от горьких размышлений подруга. – Телеграфируй родственникам. Так, мол, и так! Тащите побольше жратвы.

Дубровская замотала головой.

– Нет.

– Чего нет? – не поняла Роза. – Родственников, что ли, нет? Ты что, детдомовская?

– Нет. Я просто не могу, – прошептала Лиза. – Я буду есть суп с тараканами и противную кашу, но я не заставлю их ходить с протянутой рукой. Ведь если кто-то придумал эти нормативы, твои смешные граммы в сутки, значит, на них можно прожить. Как думаешь?

– Я думаю, что ты глупа, как пробка, – нахмурилась Роза. – Запомни, подруга, без помощи тебе не выжить. Так что раскинь мозгами, кто тебе ее сможет оказать. Посмотри на себя, это сейчас ты такая, боевая и гладкая. С воли пришла! А что с тобой станет через месяц, полгода, год? Да ты сгниешь заживо! Собственные зубы будешь пальцами вытаскивать! Авитаминоз, истощение. Превратишься в старуху: волосы вылезут, кожа сморщится. Думаешь, я тебе сказки рассказываю? Ты еще многого здесь не видела…

– Но так как же…

– А ты думала о том, что тебе придется тут бороться? За собственную жизнь. А как ты будешь это делать, если твои ноги подогнутся от голода?

– О чем ты говоришь? – испугалась Лиза. – С кем бороться?

– Все еще впереди, девочка, – вздохнула подруга. – Поверь, все еще только начинается…

Семен Грановский не находил себе покоя. Он мерил по диагонали свой роскошный кабинет и никак не мог взять в толк, почему всего несколько дней тому назад он решился взять на себя защиту Дубровской.

В последнее время он почти отошел от дел. Средств у него хватало на то, чтобы вести вполне безбедную жизнь. Если он появлялся в суде, то, как правило, речь шла о гражданских делах. Иногда он брался за арбитраж. Выигрывал дело, клал неплохое вознаграждение к себе в карман и уезжал на несколько недель за рубеж. Там он принимал солнечные ванны, много гулял, читал. Возможно, сказывался возраст. Вернее, это было любимой отговоркой Грановского. Правда лежала где-то в дальних закоулках его памяти, а он так не любил ворошить прошлое…

«Конечно, Герман Андреевич, наша фирма с радостью примет в свои ряды вашу дочь. Молодых нужно поддерживать», – говорил он когда-то Лизиному отцу. И это было правдой! Разве он мог ответить иначе человеку такого уровня?

«Лизонька, девочка моя, я тебе сочувствую, но мои партнеры не одобряют твоего приема в „Законность“. И дело не в твоем отце, которого я, кстати, очень уважал. Тебе просто нужно набраться опыта». Это случилось уже после похорон Дубровского. Лиза сидела напротив него, съежившаяся от горя. Она напоминала маленького воробышка, которого он безжалостно согнал со своего крыльца. Ему было жалко хлебных крошек? Вскоре он пожалел об этом…

Потом было то злосчастное дело, обещающее приумножить его славу и богатство. Но главное, там была та женщина с глазами цвета ореха. Безупречная красавица, с одинаковой страстью дарившая любовь и отправляющая на тот свет любого, кто посмеет встать на ее пути. Но она принадлежала другому. «Спасите его, Семен Иосифович! Наша благодарность не будет иметь границ. Вы получите все, что пожелаете», – говорила она, удерживая в нервных пальцах тонкую сигарету. Все, что он пожелает? А он желал ее… Она об этом, кстати, так и не узнала.

«Этот мерзавец причастен к смерти моего отца. Я пойду до конца. Мне терять нечего». Как он смеялся тогда над словами Дубровской. Что могла сделать она, неопытная девчонка, над нелепым поведением которой потешались все участники судебного заседания? Не воспринимала ее всерьез, до поры до времени, и та самая женщина.

Финал известен. «Приговаривается к двадцати годам лишения свободы…» Шок, боль в сердце, пустота. Время остановилось. Он не мог поверить, смириться с неизбежным. «Иосифович, может, тебе пора на покой? Ты теряешь хватку». Разве он простил бы раньше подобную фамильярность? Ему выражали притворные соболезнования, но смеялись за спиной. Он ушел в длительный отпуск. «Законность» возглавил нахрапистый сынок председателя одного из районных судов.

Но это было еще не все… «Семен Иосифович, ее нашли в гостиничном номере. Она мертва. Вас интересует причина ее смерти? Самоубийство». Она ушла из жизни добровольно, не оставив записки и не объяснив мотивов своего страшного поступка. Хотя Грановский знал, в чем дело. Он не оправдал надежд той женщины. Он не спас мужчину, ради которого она жила. Ореховые глаза закрылись навеки. А всему виной была Елизавета Дубровская…

Хотя кто его знает, может, первопричиной был он? Никто не вышел из этой схватки победителем. Он растерял былой апломб и влачил жалкое существование в стороне от громких дел и славных юридических побед. Лиза – в тюрьме по какому-то несуразному обвинению. По злой иронии судьбы, ей может помочь только он.

Конечно, он оставил в стороне былые обиды. Но теперь он боялся поражений. Мысль о том, что судьба этой девочки находится в его руках, приводила в трепет. А если всех его усилий окажется недостаточно и Дубровскую признают виновной? Сможет ли он пережить еще и эту боль?

Ответ был очевиден и от этого ужасен. Та женщина, Лиза, а третьей жертвой станет он…

– Семен Иосифович, я очень рад нашему знакомству…

Воронин не лгал. Это было видно сразу. Он привстал, пожимая руку Грановскому. Со стола упала папка с бумагами, но следователь не спешил поднимать ее. Он предложил адвокату присесть и даже собственноручно повесил его шляпу и пальто в стенной шкаф.

– Будете чай, кофе?

Грановский отрицательно покачал головой.

– Семен Иосифович, для меня такая честь работать с вами, – сказал Воронин и осекся. То ли он говорит? Если учесть щекотливое обстоятельство, что известный адвокат будет работать не с ним, а против него, то вести речь о какой бы то ни было удаче смешно. Грановский, должно быть, почувствовал его замешательство, потому что вежливо произнес:

– Я тоже считаю, что наше сотрудничество с вами будет взаимно полезным и, по возможности, приятным. Хотя если учесть обстоятельства…

– Вот-вот, – спохватился следователь. – Как раз о них я и хотел с вами поговорить… Вы – блестящий адвокат. На вашем счету, как мне известно, много славных побед. Я даже слышал, что вас включают в «золотую десятку» лучших адвокатов России…

Грановский не перебивал. Положа руку на сердце он всегда был не равнодушен к комплиментам в свой адрес. А ведь в последнее время он был лишен этой маленькой радости. Бывшие клиенты не досаждали ему излишним вниманием, а рой смазливых поклонниц сгинул в направлении других преуспевающих мужчин.

– …поэтому мне непонятно, почему вы решили взяться за это дело, – выплыл издалека голос Воронина. – Поверьте мне, здесь ловить нечего. Все преступления совершены в условиях полной очевидности. Сомнений в виновности вашей коллеги – никаких! У нее имелись мотивы для совершения этих деяний, имелась возможность…

Это звучало почти оскорбительно. Его, известного адвоката, убеждают в том, что его умения и многолетний опыт окажутся бесполезными. Что рассчитывает услышать этот молодой выскочка?

«Ну, если вы так считаете, я, пожалуй, откажусь от защиты. Пусть Дубровская выпутывается сама. Я же возьмусь за дело, где результат гарантирован». Какая глупость. Какое самомнение. Давать советы самому Грановскому! Не особенно его здесь ценят. Зря он развесил уши, поддавшись на льстивые речи.

– …ее взяли на месте преступления. У нас обширный список свидетелей, вещественных доказательств. Обнаружены отпечатки пальцев, пригодные для идентификации. Я бы вам не советовал…

– Молодой человек, – вспылил Грановский. – Я хочу заметить, что известным адвокатом я стал не потому, что прислушивался к советам обвинителей. Я всегда поступал так, как велела мне моя совесть и мои представления о добре, зле, справедливости.

– Извините, – потупился пристыженный Воронин. – Я только хотел как лучше. Я хотел вас предостеречь. Ведь, когда вы ознакомитесь с материалами дела, вы поймете, что я прав, но обратной дороги не будет.

– Ладно. Будем считать, что мы поняли друг друга, – пробурчал Грановский. – Я не буду ничего говорить об уликах. Мне нечем оперировать, я не знаю дела. Но я знаю Дубровскую Елизавету. Вы меня не убедите в том, что она совершила преступление.

– Несколько преступлений, – уточнил Воронин. – Особо тяжких, между прочим.

– Тем более, – отрезал Грановский. – Эта девица не способна на убийство.

– Если бы заранее знать, кто на что способен, – вздохнул следователь. – Но если вы тверды в своем решении принять на себя защиту Дубровской, спешу вам сообщить, что на настоящий момент ей предъявлены обвинения в умышленных убийствах граждан Плешака и Павловской. По делу имеется ряд отягчающих обстоятельств, поэтому ее действия уже квалифицированы по части второй статьи 105 Уголовного кодекса.

– Это очевидно. Вы меня не удивили, – усмехнулся Грановский.

– Да. Но это еще не все. Ко мне поступил ряд заявлений от граждан, пострадавших от преступных действий вашей… протеже. В скором времени я планирую предъявить ей еще несколько эпизодов.

– Например?

– Ну, хотя бы по причинению телесных повреждений юристу Афонину. Дубровская нанесла ему удар не установленным следствием предметом. Результат закономерный – сотрясение головного мозга и, само собой, кровоподтек… Далее, Виктория Малинина. Сообщает о похищении кроссовок «Адидас».

– Господи, какая ерунда! – возмутился Грановский.

– Не такая уж это и ерунда, Семен Иосифович, – заметил Воронин. – Этот эпизод квалифицируется мной как грабеж, то есть как открытое завладение вещами потерпевшей. Есть основания предъявить обвинение вашей милой коллеге и в незаконном лишении свободы гражданки Малининой. Дубровская заперла ее в ванной комнате. Учитывая крепкие дубовые двери и весьма серьезный засов, можно говорить о том, что жизнь и здоровье девушки были поставлены под угрозу. Не могла же она питаться зубной пастой! Если бы милиция не подоспела вовремя…

– Это все новости на сегодняшний день?

– Боюсь, что нет. Еще Дубровской светит обвинение в мошенничестве. Она подделала доверенность, собираясь получить внушительный денежный куш…

– Довольно! – остановил его Грановский. Он почувствовал, что, если следователь назовет еще хоть одну статью Уголовного кодекса, его голова лопнет, как перезрелый арбуз. – Давайте будем говорить о том, что предъявлено моей клиентке на сегодняшний день. О ваших планах мы побеседуем позже. Позвольте взглянуть на некоторые интересующие меня бумаги.

– Конечно, – согласился Воронин.

Он так и не понял, почему известный адвокат пренебрег его советами. Возможно, он не так прозорлив, как о нем говорят. Что ж! Тогда пусть пеняет на себя. Раскрыть громкое дело, да еще положить на лопатки известного защитника, – это, как ни верти, приятно. Будет чем похвастаться перед коллегами.

Воронин не жаловался на свою память, но, как ни силился, так и не мог вспомнить. Кажется, он слышал, что кто-то уже побеждал известного Грановского. Кроме того, в его падении не последнюю роль играла какая-то женщина. Пикантная деталь – она тоже была адвокатом…

На ранней стадии расследования уголовного дела защитнику могли быть предоставлены для ознакомления лишь выборочные материалы. Спору нет, Грановский был бы не прочь прочитать показания свидетелей обвинения, которых, по выражению следователя, в этом деле пруд пруди. Но в интересах следствия эти данные разглашению не подлежали. Мало ли что смогут придумать ловкий защитник и обвиняемая! Поэтому те крохи, которые Семен Иосифович сумел собрать, давали весьма слабые надежды на успех.

Во-первых, протоколы назначенных экспертиз… Как стало известно Грановскому, на местах убийств было обнаружено немало отпечатков, вполне пригодных для определения их принадлежности: «пальчики» на каменных часах, предположительно ставших орудием убийства Плешака; залапанные кем-то краны и кнопки злосчастного джакузи, где находилось тело Павловской. Рядом с бунгало сыщики изъяли платок, испачканный пятнами бурого цвета, предположительно, кровью. Конечно, результаты экспертиз еще не были известны, но опыт подсказывал Грановскому, что на подобную неосторожность способны только глупые непрофессионалы, такие как Дубровская…

Во-вторых, ознакомившись с протоколами допросов своей подзащитной, Семен Иосифович был немало озадачен. Елизавета не спешила давать показания. Она молчала как рыба. Разумеется, это была не самая дурная линия поведения. Лучше молчать, чем говорить то, что будет впоследствии использовано против тебя же. Такую позицию защиты, как правило, используют хорошо осведомленные в своих правах обвиняемые. Ушлые зэки берут тайм-аут для того, чтобы обдумать показания, согласовать детали с защитником и подельниками. Но невиновный человек, жертва следственной ошибки, всегда торопится защитить себя, объяснить ситуацию. Лиза же молчала…

Грановский не спешил делать выводы, но такое поведение его знакомой озадачивало. Может, он ее плохо знал?

– Конечно, такое явление в тюрьме бывает, – отвечала Роза на очередной вопрос Дубровской. – Но разве можно осуждать женщин за то, что им тяжело обходиться за решеткой без мужчин? Вот и придумывают себе девочки любовь…

Елизавета слушала внимательно. Она много была наслышана о такого рода отношениях, но ей хотелось узнать обо всем от женщины, не понаслышке знающей все стороны тюремной жизни.

– Женщин, питающихся вместе, называют «однохлебками», а живущих вместе – «половинками».

– Жить вместе – это…

– Это то, что ты думаешь, – усмехнулась Роза. – Одна девочка исполняет роль жены, другая – роль мужа. Хороших «мужиков» ценят и в женской шкуре. Их часто можно определить по внешности. Грубоватые, крепкие, коротко стриженные, как правило, всегда в брюках – они почти не отличаются от обычных мужчин. Говорят басом, много курят. У них иногда даже растут усы и прекращаются месячные. Бабы на них западают косяками. Бывает, что вокруг одного такого «мужа» вертится сразу несколько «жен». Они конкурируют между собой, причем не всегда мирно. Могут запросто друг друга стеклышком расписать. Метят, как правило, в лицо или в живот.

– Какой ужас! – прошептала Лиза.

– Разумеется, обезобразить соперницу или выпустить ее кишки наружу решится не каждая, – успокоила ее Роза. – Поэтому они стремятся расположить к себе «мужа» другими способами. Стирать его одежду, готовить еду, ублажать его в постели – это вполне обычная вещь. «Мужиков» называют коблами или коблухами, «жен» – ковырялками.

– Ах, вот что имела в виду надзирательница, – ахнула Дубровская и покраснела до ушей. – Я так понимаю, что таких женщин не особенно ценят.

– Тут ты права. Хотя их не превращают в изгоев, как бывает в мужских колониях. Бабы как бабы. Живут, любят, страдают, дерутся за свою любовь. Бывает, что такие пары не распадаются даже после освобождения.

– Почему? – удивилась Лиза.

– Любовь, деточка, – вздохнула Роза. – Для женщин тюрьма – это конец нормальной жизни. Муж бросит. Это проверено. Стопроцентно. Нет таких дураков, чтобы своим женам в изолятор передачи таскать. Ты разве не знаешь, что комнаты для свиданий в женских колониях почти всегда пустуют? Почему? Просто некому ехать. Это в мужских местах заключения боевые подруги выстраиваются в шеренгу; «заочницы» строчат письма; глупые девчата выходят замуж за кавалеров в тюремной робе. Для нас же все не так… Попадется девочка в первый раз. Растеряет мужа, детей и прикипит сердцем к подруге-арестантке, да так крепко, что силой не отодрать. Выйдут обе на волю и продолжают жить вместе. На моей памяти одна парочка даже «семейный» бизнес открыла – кафе. Так что не осуждай девчат. Не они виноваты. Жизнь так распорядилась.

Елизавета не собиралась никого судить, тем более в этом проклятом богом месте. Но ее интересовала другая сторона проблемы.

– Разумеется, такие отношения строятся по обоюдному согласию и симпатии…

Лиза вздохнула с облегчением.

– …но иногда бывают исключения.

Дубровская напряглась.

– Иногда таким образом ставят на место особо обнаглевших сокамерниц. Могут «опустить» слишком независимых, гордых.

– Ты говоришь о физическом насилии? – округлила глаза Лиза.

– Ну, да, – как ни в чем не бывало ответила Роза. – Если будешь вести себя правильно, тебе это не грозит. Правда, бывает…

– Что?

– Бывает, что девочке просто не везет. Молоденькая, хорошенькая, бесхарактерная попадает в камеру к «бывалым» бабам. Вот тогда…

Она могла не продолжать. Дубровская понимала, что может произойти тогда…

– Руки за спину. Лицом к стене.

Лиза начала понемногу привыкать к особенностям своей новой жизни. Команды надзирательниц звучали почти буднично. Если говорить откровенно, Дубровская смирилась бы со всеми сложностями тюремного быта, если бы не туманное будущее, висевшее над ней дамокловым мечом. Елизавета боялась перевода в общую камеру, поэтому, преодолев страх перед женщиной в форме, она решилась на вопрос:

– Извините, меня переводят?

Должно быть, вежливость в казенных стенах была не совсем привычной вещью, потому что хмурая надзирательница не приказала срочным образом заткнуться, а снизошла до ответа:

– Нет еще. Тебя вызывает адвокат.

Адвокат?! Вот это было удивительно! Может, у ее коллеги Ромашкина наконец проснулась совесть и он захотел хоть чем-нибудь ей помочь? Звучит почти фантастически, но другого объяснения нет…

Когда она зашла в знакомый коридор с целым рядом идущих по обе стороны следственных боксов, ее сердце болезненно сжалось. Сколько раз ей доводилось бывать здесь в качестве адвоката! Хорошо одетая, благоухающая духами, она звонко стучала каблучками по плиточному полу. Брезгливо сморщив нос, Лиза заходила внутрь и раскладывала на привинченном к полу столе свои бумаги. Банка из-под кофе в качестве пепельницы; зарешеченное окно, выходящее на глухую стену; кнопочка с надписью «тревога»; а главное – эта ужасная вонь, чудовищная смесь дешевого курева и еще чего-то неопределенного, то ли немытого тела и пота, то ли запаха тюремных стен – все это можно было перетерпеть. Главное, она знала, пройдет час, другой, и она выйдет на залитую солнцем улицу, сядет в свой автомобиль и уедет домой.

А теперь она здесь надолго. Ее не ждет припаркованный у тротуара «Пежо». Она не пойдет домой, а вернется в свою камеру, где ее ожидает Роза, где оплакивает потерянные волосы хохлушка Надя. А ее коллега, бабник и хохотун Ромашкин, насвистывая, выйдет на тюремное крылечко, подставит лицо скупому осеннему солнышку и обрадуется на мгновение тому, что он свободен. Хотя навряд ли. Прелесть свободы можно ощутить только в неволе. Он усядется в машину и будет долго обсуждать с очередной подружкой планы на вечер. Наплевать ему на солнце, на последние погожие деньки. Хорошо бы, дамочка оказалась покладистой…

Лиза так ушла в воспоминания, что не заметила, как перед ней открылась дверь следственного бокса. Она собралась было войти внутрь, но остолбенела на пороге. Надзирательница подтолкнула ее в спину.

– Ну же, Лиза! Неужели я так изменился?

Это был Семен Иосифович Грановский, собственной персоной! Кто бы мог предположить? Конечно, известный адвокат был таким же, как прежде. Почти. Правильнее сказать, он немного постарел. На висках прибавилось седины, а в его взгляде затаилось нечто не совсем привычное. Может, это была грусть? Или усталость? Под его глазами набрякли мешочки, и он уже не напоминал того самоуверенного, иногда даже надменного героя громких судебных баталий. Его движения стали более осторожными. Голос звучал мягче.

– Садись, Лизонька, – засуетился он.

До крайности озадаченная Дубровская уселась напротив него, а руки сложила на коленях. Он разглядывал ее молча, и ей это было неприятно. Радостное возбуждение от встречи с Елизаветой сменилось у него сначала удивлением, потом суеверным ужасом.

– Лиза, ты в порядке? – спросил он.

– Да вроде того, – пожала она плечами.

– Что с тобой стало! – ахнул он.

Дубровская заволновалась. Действительно, она не видела себя в зеркале давно. Может, у нее на носу выросла огромная бородавка, а кожа покрылась пигментными пятнами? Она машинально потрогала нос. Предположения не подтвердились. На ощупь он был такой же – аккуратный, слегка вздернутый.

Грановский полез в портфель, и через несколько секунд маленькое квадратное зеркальце было у нее в руках. Дубровская заглянула в него…

Да уж! Картинка была не самой приятной. Разумеется, кардинальных изменений ее внешность не претерпела. Но личико прежней Лизы было классической овальной формы. Ее словно фарфоровая кожа, вне всяких сомнений, была бы в давно минувшие века предметом зависти салонных красавиц. Такая же белая и чистая, без малейшего намека на модный ныне загар… Теперь же Дубровская напоминала узницу фашистских лагерей. От голода (она так и не сумела перебороть свою брезгливость) ее лицо осунулось, щеки запали. Карие глаза стали угольно-черными и устрашающе выделялись на мертвенно-бледном лице. Прелестные каштановые волосы потускнели и обвисли унылыми сосульками.

Самое печальное заключалось в том, что некогда очень требовательная к своему внешнему облику Лиза была абсолютно безразлична к произошедшей с ней метаморфозе. Она вернула адвокату зеркальце, не выразив никаких эмоций.

– Как живешь, Лиза? – спросил Грановский. – Тебя здесь не обижают?

Она отрицательно помотала головой. Повисла неловкая пауза.

– Я здесь, чтобы тебе помочь, – произнес Семен Иосифович.

Ах, вот оно что! Вот зачем он явился.

Внезапно Дубровская все поняла. Конечно, ее мама разыскала старого знакомого Германа Андреевича и попросила его помочь своей бестолковой дочери. Зная темперамент Вероники Алексеевны, Лиза не сомневалась, что та пустила в ход весь арсенал испытанных средств: слез, уговоров, театральных обмороков. Но старый адвокат был прочен, как танковая броня, и на женские уловки не поддавался. Маменьке пришлось, смирившись с неизбежным, выложить ему энную сумму.

Скорее всего так оно и было. Они решили все, не спрашивая мнения Елизаветы. Но ей придется их разочаровать…

– Семен Иосифович, я возражаю против вашего участия в моем деле, – сообщила она прямо и посмотрела в глаза адвокату.

Тот был ошеломлен.

– Видите ли, у меня уже есть адвокат. Мой коллега Ромашкин.

– Р-р-ромашкин? – эхом отозвался Семен Иосифович. Впервые в своей жизни он начал заикаться. – И ты согласна на его защиту?

Лиза встала и отошла к окну. Оттуда не было видно улицы. Мрачная темная стена. Откуда-то долетали звуки музыки. Слышались голоса. Она стояла спиной к Грановскому.

– Конечно, от него мало толку, но я сама адвокат, если вы помните, и могу постоять за себя!

Ее голос звучал решительно.

– Я все помню, Лиза, – ответил он. – Но не кажется ли тебе, что взгляд на твои проблемы со стороны будет более объективен? Защита должна быть наступательной. Нужно не только обороняться, но и предлагать свои версии, искать свидетелей защиты. Надо перерыть массу литературы, перевернуть следственную практику. Как ты собираешься делать это, находясь в тюрьме?

Дубровская молчала. Конечно, адвокат был прав. Ей нечего стало возразить, но осознание его правоты было для нее невыносимым испытанием. Она не выдержала.

– Вы, как всегда, разумны, Семен Иосифович. Этим вы взяли мою мать? Пообещали ей золотые горы, но вы не учли одного. Меня вы не спросили. А я – против! Против! Я не позволю раздевать мою семью и пускать по ветру последние деньги, оплачивая ваш труд. Мне ничего от вас не надо! Ступайте прочь!

Она резко повернулась, и Грановский увидел в ее глазах слезы. Внезапно ее лицо исказилось. Глаза закатились. Она рухнула на пол…

– Да она легкая, как пушинка! – первое, что услышала она, придя в себя. – Ничего с ней не случилось. Обыкновенный обморок.

– Может быть. Но я настаиваю на осмотре врача, – говорил Грановский.

– Не порите горячку, господин адвокат. Лучше спросите ее, чем она питается, – гундосил женский голос. – Я много перевидала таких, худеньких и интеллигентных. Принесет их нелегкая в изолятор, так они не жрут ничего. Брезгуют. Как же, безе им подавай! А пройдет месяц, сечку за обе щеки уплетают, да еще у товарок норовят лишнюю порцию свистнуть.

Лиза открыла глаза. Как в перевернутом зеркале, она увидела над собой испуганное лицо адвоката и безмятежную, как у коровы, физиономию надзирательницы.

– Что я вам говорила! – обрадовалась та. – Жива-здорова. Будем заканчивать свидание?

– Нет, мы продолжим, – сказал Грановский.

Лиза замотала головой. Но она была еще слишком слаба, чтобы возражать. Рыжая женщина в форме не обратила на ее молчаливый протест никакого внимания.

– Ладно, валяйте, – разрешила она. – Если у вас, господин адвокат, есть при себе шоколадка или бутерброд с колбасой, можете ей дать. Я ничего не видела! Только пусть слопает тут же, а не запихивает в карманы.

Грановский озадаченно уставился на женщину.

– У меня есть только жвачка.

– Нет, это не пойдет, – тоном знатока изрекла надзирательница. – Ладно, сейчас что-нибудь соображу.

Она потопала по коридору. А Дубровская наконец приняла сидячее положение.

– Тебе лучше? – участливо спросил Грановский.

Она кивнула. У нее не было охоты разговаривать. Голова гудела. Ей хотелось как можно скорее избавиться от нежданного визитера, вернуться в камеру и прилечь.

Через несколько минут в проеме возникла тучная фигура женщины. Она несла чай. Должно быть, она не пожалела ни заварки, ни сахара, потому что Лиза, едва отхлебнув темную жидкость, скривилась.

– Пей, не то вылью тебе за шиворот, – пообещала сердобольная дама.

– Как вы разговариваете с моей подзащитной? – возмутился Грановский.

Женщина уставилась на него, не понимая, что его так задело. Покачав головой, она вышла из следственного бокса.

– Вот всегда так, – слышали Лиза и адвокат ее ворчливый голос. – Хочешь сделать людям добро, а в итоге получаешь черную неблагодарность…

– Семен Иосифович, я своего решения менять не буду, – слабым голосом заявила Лиза.

Ее боевой настрой исчез без следа. Она покорно пила черную, обжигающую жижу и даже не морщилась.

– Послушай-ка меня, милая, – вздохнул адвокат. – Судя по твоей отповеди, ты неверно поняла ситуацию. Я сам решил защищать тебя. Твоя мама ко мне не обращалась.

Дубровская во все глаза смотрела на него и отказывалась что-либо понимать.

– Да-да, дорогая. Можешь не верить, но я совершенно искренен с тобой. Ты все еще предпочитаешь мне Ромашкина?

– Но, Семен Иосифович, мне нечем вам заплатить, – произнесла Лиза, не надеясь на удачу.

Сейчас Грановский поставит в разговоре точку. Должно быть, он рассчитывал на то, что у некогда богатенькой семейки найдется в загашнике хоть что-нибудь, что можно обратить в деньги. Но его надежды призрачны, и Лиза уже успела его разочаровать.

И тут произошло неожиданное. Адвокат вдруг громко рассмеялся. Дубровская подозрительно глядела на него, не зная, как понимать это веселье. Может, он находит ее забавной?

– Так, значит, дело в этом! – воскликнул он. В его голосе слышалось облегчение. – Ты боишься, что я пущу твоих родственников по миру?

Лиза не отвечала. Что она могла сказать?

«Да, вы обдерете их до нитки, а меня бросите на произвол судьбы». Или же: «Что вы! Что вы! Я так не думаю. Но я не привыкла доверять адвокатам».

Поэтому Дубровская молчала, надеясь, что Семен Иосифович сам выберется из той ситуации, в которую попал по собственной и не совсем понятной прихоти.

– Клянусь, милая Лиза! Я не возьму ни копейки с вашей матушки, даже если она приставит к моей голове револьвер и потребует забрать с собой мешок с валютой.

Девушка помимо своей воли заулыбалась, но потом, вспомнив о чем-то, она опять насупилась:

– Тогда скажите, зачем вам это надо?

– Зачем? – продолжал веселиться Грановский. – Просто обожаю вытаскивать людей из глупого положения. Лиза Дубровская – убийца! Нет, это достойно пера Ильфа и Петрова.

– А все-таки. Скажите мне правду.

Семен Иосифович вдруг посерьезнел:

– Правду? Я просто хочу тебе помочь. Не знаю почему. Но не чувствуй себя моей должницей. Это нужно не тебе. Это нужно мне.

Елизавета кожей чувствовала, что старый адвокат не лукавит. Ему можно было верить…

– Теперь, когда между нами восстановлен мир, соблаговоли рассказать все по порядку. Но имей в виду, от того, насколько ты будешь со мной искренна, зависит успех защиты. Впрочем, зачем я тебе это объясняю? Ты же сама адвокат…

Рассказ Лизы о пережитых ею злоключениях оказался долгим. Должно быть, эмоции, на которые девушка не скупилась, искажали реальную картину происшествий. Мстительный адвокат хмурил брови, несколько раз предпринимал попытку прервать сумбурный поток жалоб, истерических восклицаний и совершенно неправдоподобных предположений. В конце концов Грановский махнул рукой, предоставляя Елизавете возможность говорить все, что ей хочется. Время от времени он делал записи в блокнот, ставил рядом какие-то загадочные значки. Он слушал внимательно, и несколько раз Дубровская поймала на себе его изучающий взгляд. Чего было в нем больше, удивления или недоверия, Лиза так и не разобрала. Грановский умел скрывать свои мысли. Когда девушка закончила повествование, он тяжело вздохнул, словно водрузил на плечи неподъемную ношу.

– У тебя есть какие-то предположения относительно виновника всех этих преступлений?

Дубровская пожала плечами:

– Ну, во-первых, им мог быть этот самый Данилкин, которого я никогда не видела.

– Постой-ка, ты ведь что-то говорила о том, что он мертв?

– Да. Об этом мне первым сообщил юрист Афонин. О том же кричала дочь Данилкина, грымза.

– У тебя есть основания им не доверять?

– Конечно! Я говорила с «мертвецом» по телефону. Он вполне внятно объяснил мне, что его смерть – есть не что иное, как инсценировка, спектакль. Его сильно беспокоили конкуренты, вот почему он пошел на такие меры. Кроме того, главной свидетельницей его «земного» существования является Павловская. Алина его хорошо знает, во всяком случае, голос, принадлежащий Данилкину, она бы не перепутала. Именно он просил Павловскую найти адвоката для защиты его интересов в арбитражном суде.

– Ты, верно, забываешь одну маленькую деталь, – напомнил девушке Грановский. – Алина мертва. Таким образом, уместнее будет говорить о ней в прошедшем времени. Кстати, в ее гибели обвиняют тебя. Ты также полагаешь, что это дело рук Данилкина?

– Не знаю, что и думать. Но вывод напрашивается сам собой. Если Павловская была единственной свидетельницей, способной разоблачить мистификацию смерти Данилкина, может, по этой причине ее и убили?

– Возможно, – пробормотал Семен Иосифович. – Но господину бизнесмену было проще не городить огород из могил, а сидеть себе тихо в теплом месте, если, конечно, он – не маньяк-убийца…

– Не думаю, – содрогнулась Дубровская. – Здесь что-то иное. Ясно лишь одно: если в наших предположениях что-то не стыкуется, значит, мы идем по ложному следу.

– Если бы убийства всегда совершались сообразно логике и здравому смыслу… Но, как я понял, у тебя есть на примете еще один подозреваемый?

– Почему вы так решили?

– Элементарно, дорогая. Рассуждая о возможных виновниках преступлений, ты «во-первых» назвала Данилкина. Теперь говори «во-вторых».

Лиза даже рассмеялась. Надо же! Она совсем не следит за своей речью, зато Грановский это делает за нее превосходно.

– Я думала, не причастен ли к злодеяниям адвокат Афонин?

Семен Иосифович даже поперхнулся от неожиданности:

– О, ради всего святого! Он-то тут при чем?

Дубровская даже обиделась. Если прохвост-юрист выглядит безгрешной овцой, то почему ее виновность не вызывает сомнений?

– Афонин знал о встрече на озере. Напомню, этой информацией обладали только четверо: я, Данилкин, Плешак и его юрист.

– А кроме вас, начальник турбазы, бухгалтер и много кто еще.

– Но Афонин появлялся на местах всех преступлений! – воскликнула Лиза.

– Позволь тебе напомнить, милая. В квартире Павловской он появился многим позже тебя и в сопровождении милиции! Еще есть аргументы?

Дубровская надулась.

– В детективах виновным всегда оказывается тот, на кого меньше всего падают подозрения! – Это был ее последний козырь.

– Если бы я писал детектив про это скользкое дельце, виновной бы оказалась ты! Ну да ладно, не хмурься, я, конечно, шучу. За что ты, кстати, хлопнула беднягу по голове?

– Я его не била! Это подлая ложь! – воскликнула возмущенная Лиза.

– Не думаю, что это удачная линия защиты, если учесть то, что в материалах дела имеются данные судебно-медицинской экспертизы. Может, его ударил фантом?

– Я уже начинаю верить в привидения.

– А что ты можешь сказать о грабеже кроссовок?

– Я взяла их поносить. Не идти же мне было босиком! Между прочим, я попросила разрешения у хозяйки!

– И она тебе его дала! – с ехидцей произнес Грановский. – Спасибо, что ты не отрицаешь очевидные факты.

– Плохи мои дела? – спросила Дубровская, и голос ее дрогнул.

Адвокат вздохнул. Встреча с Дубровской не внесла в обстоятельства дела ни малейшей ясности. Однако положительный итог все же был. Теперь он был уверен в невиновности Елизаветы. Если бы так же легко он мог убедить в этом остальных!

Грановский ободряюще улыбнулся Лизе на прощание.

– Не горюй. Прорвемся! – Затем он взглянул на рыжую надзирательницу. – Я требую, чтобы мою подзащитную немедленно препроводили в камеру, а не мариновали в «стакане».

«Стаканами» назывались крохотные помещения для кратковременного содержания заключенных. Правильнее было бы назвать их отделениями шкафа, где среднестатистический человек мог бы поместиться в полный рост. Сидеть там было невозможно. Свет проникал в этот стоячий гроб только через небольшие отверстия на уровне глаз. В таком положении заключенный мог находиться продолжительное время, ожидая, когда его, согласно очередности, отведут в камеру. Если с затекшими ногами еще можно было как-то справиться, то моральное унижение от этой малоприятной процедуры было колоссальным. Стоять запертым в ящике, как грязная швабра, – это испытание не столько тела, сколько духа.

– У меня выводных нет! – осерчала толстуха. – Мне что, самой ее конвоировать? Вот ребята вернутся, тогда и отведут ее, куда требуется.

– Вы не видите, в каком она состоянии? – возмутился адвокат. – Я требую особого отношения. Она еще не осуждена, стало быть, преступницей ее называть рано. Она ничуть не хуже нас с вами.

– Ой-ой! – запричитала надзирательница. – Может, мне еще ей кофе подать да модный журнал, чтобы не скучала? Это тюрьма, а не салон красоты. Впрочем, если вы такой чувствительный, можете побыть здесь с ней еще часок, пока не кончится пересменка. Ведь она ничуть не хуже вас, не так ли?

– Один – один, – пробормотал Грановский, усаживаясь на свое место. – Рыжим сегодня везет.

Ничего не попишешь, но обед с давнишним приятелем придется перенести на час позднее. Последовательность – редкая добродетель, но она требует жертв…

– Меня переводят…

Этим известием Роза огорошила подругу, которая только что вернулась со свидания с адвокатом. Женщина уже собрала свои вещи в сумку. Она указала Лизе на место рядом с собой:

– Присядь-ка. У нас не так много времени, а я хотела с тобой кое о чем поговорить.

– Неужели это правда? – простонала Дубровская, хватаясь за голову. – Ты сейчас уйдешь, а я останусь?

– Помолчи. Говорить буду я, а ты мотай на ус. Девка ты, по всему видно, хорошая, только несладко тебе здесь придется. Хочешь выжить – помни несколько правил. Во-первых, не строй из себя бывалую штучку, тебя вмиг раскусят. От тебя за версту высшим образованием несет. Опять же, не зазнавайся – этого тут не любят. Во-вторых, меньше болтай и не будь такой доверчивой! Это тебе со мной повезло, человека встретила, а могла к волчице попасть. Не спорь со мной!

Роза хмурилась. Ей явно было не до сантиментов. Сказать нужно было многое, но времени оставалось до смешного мало. Конечно, ей хотелось обнять подругу и пообещать ей, что все непременно будет хорошо. Но, зная суровые нравы казенного заведения, она не спешила радовать Лизу благоприятными прогнозами.

– Не выворачивайся перед окружающими наизнанку. Ты не на исповеди. Веди себя незаметно. Вопросов не задавай, не спорь. В ссоры не лезь, правды не ищи – все равно не потянешь. Слабовата. Лучше сядь в сторонку и наблюдай. Разберись, где сильные, а где отстой. Сторонись и тех, и других. И вот еще что… Найди надежного покровителя на воле.

Дубровская только покачала головой. Ей не к кому обращаться.

– Не корчи из себя великомученицу, – рявкнула на нее Роза. – Пошелести мозгами. Такой должен оказаться. Отец, брат, троюродная тетя, любовник. Что у тебя, даже хахаля не было?

Андрей? Но он еще не вернулся со своей выставки!

– Вижу, что есть кто-то. Так вот, девочка, не рви связи. Не гнушайся помощью. Любой. Родным тяжело? Запомни, тебе тяжелее. Они – на свободе, ты – в тюрьме. Здесь выживать надо, а не нюни распускать. О хороших манерах вспомнишь позднее. А вообще отрекись от воли. Забудь про нее, так легче. Ты тут надолго. Может, даже на всю жизнь…

Дубровская, уже не стесняясь, рыдала на плече подруги. Вместе с ее уходом рушилась последняя опора, на которой некогда покоились спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Впереди были пустота и неизвестность.

– Держи себя в тонусе. Не расслабляйся. Это место для таких, как ты, джунгли. Направо пойдешь – в сети попадешь. Налево – голову потеряешь. Старайся распознать опасность прежде, чем она распознает тебя.

– Опасность? – сквозь слезы спросила Лиза. – Какая опасность?

– Если бы знать заранее, – вздохнула Роза. – Приведу тебе маленький пример, но не для того, чтобы тебя напугать…

Дверь лязгнула.

– Эй, ты. С вещами на выход!

– Мне пора, – быстро зашептала Роза. – Не успела тебе рассказать то, что хотела. Берегись королевы с кулоном. Я слышала, она содержится где-то здесь. Ее хобби – молодые, неопытные девчонки вроде тебя.

– А что она делает? – вскрикнула Дубровская, как за последнюю надежду хватаясь за руку своей наставницы.

– Всего лишь убивает своих любовниц, – ответила Роза, поднимаясь.

– Пошевеливайся! – раздался командный голос. – Вижу, в карцер захотела.

– Иду, иду. Простите, что-то в спину вступило. На силу разогнулась.

– Давай-давай. Больная нашлась! – заворчал охранник.

Женщина с сумкой заспешила к двери. У выхода она оглянулась.

– Может, еще свидимся! Ищи поддержку на воле…

Прощальный кивок головой. Грустная улыбка. Скрежет засовов.

Несмотря на трагичность пережитого момента, Лиза сохранила слабую способность соображать. Последние слова подруги колоколом звенели в ее ушах.

«Королева? Какой-то кулон?» Дубровская тщетно старалась понять смысл предупреждения. Должно быть, она ослышалась. Так легко ошибиться, когда слезы застилают глаза, а голос надзирателя звучит громче, чем крики грешников в аду…

На следующий день пришли за ней. Как во сне, она собрала вещи в небольшой пакет и двинулась в сопровождении надзирательницы по длинному коридору. Они шли долго, спускались по лестнице, затем опять поднимались вверх. Открывались какие-то двери, закрывались замки, раздавались отрывистые команды.

«Покровитель. Мне нужен покровитель», – вертелось в голове. Конечно! Ей мог помочь только Андрей. Не важно, что в последнее время в их отношения заполз холодок. Он не давал ей повода усомниться в их чувствах. Увлечение Алиной не в счет. Теперь, когда Павловская мертва, ничто не стоит между ними. Только тюремные решетки…

– Лицом к стене. Пришли! – оповестила ее надзирательница.

Дубровская быстро приняла решение.

– Мне нужно позвонить. Срочно! Как я это могу сделать?

К ее удивлению, женщина в форме не окрысилась на нее, а деловито спросила:

– Таксу знаешь?

– Какую таксу? – открыла рот Лиза.

– Сколько платить, – пояснила надзирательница. – Тебе нужен городской звонок или междугородний?

– Международный, – выпалила Дубровская. – Мне нужно переговорить с женихом во Франции.

– А его случайно не Депардье зовут? – ядовито осведомилась женщина. – Шутница, твою мать!

В следующую секунду Елизавета ощутила крепкий удар в спину и, получив неплохое ускорение, влетела в камеру…

Ее встретило море лиц. Роза оказалась не права. Камера была общей. Сколько здесь содержалось заключенных, с первого взгляда было, конечно, не определить. Женщин было так много, что у Елизаветы зарябило в глазах. Одни сидели за столом, другие группками расположились на нарах. Кто-то спал, кто-то ел. Место за пластиковой занавеской было также занято. Кто-то справлял нужду.

Лиза как вкопанная остановилась у входа. Она не знала, где ей расположиться. Тотчас же ее окружили любопытные узницы.

– Глядите-ка, новенькая!

– Ты здесь за что, милашка?

– А она ничего. Смазливая. Умыть да причесать, можно и к столу подавать!

«Начинается!» Дубровскую охватила паника. Кто-то щипнул ее за зад, кто-то потрогал волосы.

– Тебя как зовут, крошка?

– Лиза, – сглотнула она. – Вы не подскажете, – она обратилась к одной из узниц, лицо которой, как ей показалось, было вполне добродушным, – вы не скажете, какую кровать мне можно занять?

Неизвестно, что смешного было в этом вопросе, но женщины на мгновение остолбенели, а потом захохотали.

– Кровать? Эй, Стася, ты не поделишься с новенькой своей шконкой?

– Запросто. Пусть гребет сюда!

– Крошка! Валяй ко мне, я тебя согрею.

Лиза стояла как неживая. Она не знала, что предпринять. В каком-нибудь авантюрном фильме главная героиня на ее месте уже давно бы показала насмешницам несколько приемов карате. Тогда бы ее оставили в покое, а может, даже проводили бы на лучшее место со всеми подобающими случаю почестями. Но Дубровская не владела боевыми искусствами, а ее спортивная подготовка была далека от удовлетворительной.

– Эй, сороки, угомонитесь, – раздался вдруг грубый голос. – А ты ступай сюда!

Лиза огляделась. К ней обращался какой-то мужчина в белой майке и спортивном трико. Он сидел в глубине камеры, на нижних нарах.

– Это Регина, – шепнул ей кто-то. – Будь с ней полюбезнее, детка.

Регина?! Ах, да! Она же в женской камере, где мужчин не может быть по определению. Значит, эта мускулистая фигура и крепкая, как баскетбольный мяч, голова принадлежат женщине! Судя по всему, она пользуется здесь авторитетом. Хватило одной фразы, сказанной ее густым басом, как стрекотание сорок-пересмешниц разом прекратилось. Женщины вернулись к своим делам, как будто новенькой в камере не было и в помине.

На негнущихся ногах Дубровская подошла к Регине. Вблизи та оказалась еще более внушительной. Крутой лоб, нос, по всей видимости, со следами былого перелома и руки с внушительными бугорками тренированных мышц. Сидела она по-мужски, широко раздвинув в стороны ноги, смотрела исподлобья.

– Меня зовут Регина. Усекла? Я не терплю неповиновения и глупого геройства. Будешь своевольничать, сгною. Дачками здесь принято делиться. Займешь первую шконку от входа. Эй, куда ты смотришь? Ты что, тронутая?

Действительно, Елизавета со стороны производила впечатление ненормальной. Взгляд ее остекленел. Дыхание почти остановилась. Она напоминала кролика, загипнотизированного удавом. Но не внушительная внешность «хозяйки хаты» и даже не ее угрозы парализовали новенькую. Всему виной оказался крестик, сделанный, по всей видимости, из хлебного мякиша, лучшего поделочного материала заключенных, висевший на тонкой тесемке на груди женщины.

«Вот оно! Кулон и королева. Имя Регина переводится именно так. Достаточно разок взглянуть на нее, чтобы понять ее сущность. Она насилует молодых девчонок, а после того, как надругается над ними, жестоко убивает! Вот о ком предупреждала меня Роза».

Как безжалостен случай. Надо же было такому случиться, что из несметного числа камер Елизавету угораздило попасть именно в эту, где свирепствует королева с крестом на шее!

– Эй, девочка, да очнись ты! Что тебя так напугало?

Дубровская в недоумении уставилась на немолодую женщину с волосами, разделенными прямым пробором. Она выглядела вполне пристойно, даже слегка напоминала школьную учительницу.

– Присаживайся. Здесь наверху будет твое место. Вещи достанешь потом, а пока успокойся. На тебе лица нет!

Что верно, то верно. Лиза чувствовала себя неважно. Сердце разрывало грудь, а ноги казались ватными.

– Место тебе досталось не самое лучшее. Рядом с парашей. Но такова участь всех новичков. Немного пооботрешься здесь, заслужишь хорошую шконку.

Плохое место?! Да Дубровской было плевать на запах. Главное, что место королевы находилось от нее достаточно далеко.

– Шконка? – переспросила она женщину.

– Да, это та самая кровать, о которой ты спрашивала. Более привычный вариант – нары. Ты тут в первый раз?

– Да, – кивнула головой Лиза.

– Тогда не пугайся. Здесь не все так страшно, как кажется на первый взгляд. Кстати, меня зовут Марта. Будем знакомы?

Несмотря на пережитый шок, Дубровская была рада тому, что встретила в этом аду нормальное человеческое существо. Она сразу же прониклась симпатией к этой женщине. Поэтому, наклонившись к новой знакомой, она шепотом спросила:

– Кто такая эта Регина?

– Это местная королева! Держись от нее подальше, – так же ответила ей Марта.

Итак, худшие опасения Дубровской подтверждались. И королева и кулон были настоящими…

У Светланы Данилкиной имелись основания быть недовольной всем миром. Сегодня ей уступили место в трамвае. Этот простой поступок вызвал бы в любом нормальном человеке вполне адекватную реакцию: кроткую благодарность и радостное осознание того, что вежливые люди еще не перевелись на белом свете. Но Данилкина зашипела, как сковородка с разогретым маслом, и выплюнула ядовитое: «Обойдусь!»

Милая девушка в короткой модной куртке только пожала плечами. Откуда ей было знать, что немолодой женщине с вытянутыми руками, в которых болтались две авоськи с продуктами, примерно столько же лет, сколько ей самой. Возраст Данилкиной варьировался окружающими в диапазоне от сорока до пятидесяти лет. А если принять во внимание выражение смертельной усталости и недовольства, то ее хотелось пропустить вне очереди, усадить на свободное место, только бы не испытывать на себе влияние ее кислой, как уксус, ауры…

Бухнув авоськи с продуктами на обеденный стол, Данилкина без сил опустилась на табурет. Тотчас же раздался звонок в дверь. Этот звук был таким чуждым в квартире старой девы, что она невольно вздрогнула. Должно быть, ее опять беспокоили хулиганы-мальчишки из подъезда, а может, кто-то ошибся адресом. Такое уже бывало не раз.

За дверью стоял невысокий представительный господин в кашемировом пальто. Он выглядел респектабельно. Самое удивительное было в том, что мужчина пришел на самом деле к ней!

«Староват. Зато одет дорого. Высшее образование и манеры в наличии», – сделала она краткое резюме. Для нее было привычно глядеть на любого мужчину как на потенциального жениха.

– Семен Иосифович Грановский. Адвокат. Разрешите войти?

– Пожалуйста, – ответила Данилкина, пропуская визитера в прихожую.

Ей было невдомек, с чего вдруг в ее квартире появился такой гость. Неизвестность интриговала, и женщина решилась на отчаянный поступок – пригласила его в комнату.

Мужчина уселся на ветхом диванчике, закинул ногу на ногу и, обведя взглядом убогое убранство гостиной, осведомился:

– Так, значит, Арсений Александрович Данилкин был вашим отцом?

– Верно.

– Что же, выражаю вам свои искренние соболезнования. Его гибель…

Светлане претило слышать скорбные слова из уст посторонних людей. Откуда им было знать, что она испытывает совсем не те чувства, на которые они рассчитывают? Ее раздражала сама необходимость делать каменное лицо при упоминании имени отца и выслушивать монотонные потоки не всегда искренних соболезнований. Всему виной была банальная семейная драма, в которой ее папаша выставил себя последним подлецом.

– Я думаю, что известие, которое я принес, немного утолит боль утраты, – заявил Грановский.

– О чем вы? – напрямик спросила Данилкина.

– Видите ли, Светлана Арсеньевна, ваш отец был небедным человеком…

Ха! Удивили! Это было известно дочери. Только вот все свое состояние папаша умудрился размотать еще тогда, когда была жива мама. Разумеется, его новая жизнь требовала больших средств, и он на них не скупился. Мотал налево и направо так, что мать пришлось хоронить в простом, обтянутым дешевым сатином, гробу. А ведь некогда у них была такая любовь! Их называли самой удачной супружеской парой города. Почти тридцать лет вместе…

– Вы вступаете в права наследства и получаете фирму «Резерв».

– Ну и на черта мне эта фирма? – удивилась Светлана.

– Вы, как новая хозяйка «Резерва», имеете блестящую возможность взыскать сумму долга с фирмы «Русский лес», – пояснил адвокат. Его несколько покоробила грубость наследницы, но он предпочел скрыть эмоции. – Видите ли, ваш отец перед смертью заключил крупную сделку. Со своей стороны он обязательства выполнил; ответных действий – так и не дождался. Его кинули на деньги, но имеется полный пакет документов, согласно которому восстановить справедливость будет несложно. Я так полагаю, что вам бы эти деньги не помешали. Не так ли?

Данилкина наконец поняла, что ее интересует этот разговор.

– О какой сумме идет речь? – выдохнула она.

Грановский вынул из нагрудного кармана «Паркер» и, взяв на журнальном столике газету, написал на полях цифры.

Светлана не сумела сдержать стон. Это же целое состояние! Да с такими деньгами она повернет свою жизнь в диаметрально противоположном направлении. И вовсе она от природы не так уж безнадежна! Конечно, она не красавица, но зато не глупа. С такими средствами ей не составит труда полностью обновить свой гардероб: купить такую же курточку, как у той девицы в трамвае; подобрать обувь на высоком каблуке. Немного косметики на лицо, капелька духов на запястье, и на нее начнут обращать внимание. А там, глядишь, чем черт не шутит, и женихи потянутся!

Она так увлеклась, что не сразу услышала комментарии адвоката.

– Это будет сделать несложно. Небольшие формальности, и вы – богатая наследница! Ваша мать, насколько мне известно, умерла (простите за невольное упоминание, светлая ей память!), так что вы единственная, кто может претендовать…

– Нет! – вырвалось у нее.

– Что нет? – удивился Грановский. – Вы отказываетесь от наследства?

– Да нет же! – опять застонала старая дева. – Я – не единственная наследница. У меня есть брат!

– Родной? – уточнил Грановский. Он в первый раз слышал еще об одном отпрыске Арсения Данилкина.

– Ах, лучше бы он был двоюродным! – в сердцах воскликнула Светлана.

– С точки зрения закона, вы совершенно правы. Кузен для вас был бы безобиден. Родной же брат – это полноправный претендент на отцовское наследство.

– Да я не в том смысле, – скривилась женщина.

Как не хотелось ей открывать постороннему обстоятельства другой семейной трагедии! До этого момента ей удавалось легко обходить острые углы, рассказывая окружающим о длительной командировке горячо любимого брата-полярника. В противном случае ее бы не поняли. «Надо же! Какая с виду приличная семья. Кто бы мог подумать!» И шепоток за спиной. Слухи, которых она так страшилась…

– Я отказываюсь вас понимать! – заявил Семен Иосифович.

– Да, что тут понимать! Мой брат… Он сидит.

– Он заключенный?

– Да!

– Ах, вот оно что! – дошло до Грановского. – Думаю, мне придется его навестить.

– Делайте, что считаете нужным, – отмахнулась Светлана. От былой эйфории не осталось и следа.

– Как долго ему еще находиться в неволе?

– Не знаю! Вроде бы ему недолго осталось.

– Вы его не навещаете?

– А зачем? – тупо спросила женщина, и ее лицо скривилось в болезненной гримасе…

«Да, зачем навещать родного брата? Пусть он сгниет за решеткой, но милая сестрица не перешагнет через собственную гордость и не принесет ему скромную передачу с домашними гостинцами», – думал Грановский.

Старая дева не вызывала у него приязни. Надменная, прямая, как палка, она ни разу не улыбнулась ему за время встречи. Лишь тогда, когда речь зашла о деньгах, ее щеки пошли бурыми пятнами.

Конечно, Семен Иосифович не мнил из себя доброго волшебника, и приятную новость он принес дочери бизнесмена неспроста. Можно сказать, что у него был на ее счет некий корыстный интерес. Став наследницей, Светлана Данилкина могла взять на себя все полномочия отца, в том числе и по части выдачи доверенностей. Таким образом, она могла помочь Елизавете, заявив в соответствующих органах, что Дубровская действовала в арбитражном суде в ее интересах. При хорошей подготовке свидетельницы они бы сумели отбить обвинение в мошенничестве. Но это было бы только началом. Вслед за этим рухнул бы установленный следствием мотив убийства Плешака. А потом, как карточный домик, развалилось бы все уголовное дело.

«Кто бы мог такое предположить? – Грановский был раздосадован. – Придется искать этого брата, где бы он ни находился. Ну почему Дубровской так не везет?»

О том, как не повезло Светлане Данилкиной, старый адвокат даже не подумал…

Грановский ушел, а Данилкина оставалась сидеть в кресле, словно придавленная воспоминаниями. Конечно, она не была толстокожей и сумела уловить неодобрение адвоката. Но если бы он знал, как тяжело ей пришлось, возможно, он не стал бы судить ее так строго. Трудно представить, но ее жизнь должна была сложиться совсем иначе. Просто на определенном жизненном этапе все пошло наперекосяк…

Ей посчастливилось родиться в замечательной семье. Нет, ее родители не были знаменитостями. Мать не обладала внешностью кинозвезды, а отец не держал деньги в швейцарских банках. Они просто любили друг друга, любили так сильно, что окружающие удивлялись. На самом деле, можно ли восхищаться своей законной половиной, когда стаж супружеской жизни перевалил уже за десяток?

– Милый, как тебе обед?

– Все великолепно, дорогая. Ты – потрясающая хозяйка! Кстати, мне сегодня придется задержаться на работе…

– Ты совсем не жалеешь себя, милый. Может, нам стоит подумать об отпуске?

– Отличная мысль! Продумай маршрут. Наверно, есть смысл заняться твоим здоровьем. Знаешь, мне называли санаторий, где замечательно лечат почки, а тебе доктор советовал…

– Ах, не думай обо мне, любимый! Меня больше интересует твое сердце.

– Выбираем компромисс! Едем туда, где замечательно отдохнут Светочка и Саша.

– Ты умница, милый! Дети будут в восторге.

А они и были в восторге. Еще бы, иметь таких любящих родителей, слышать от них только добрые слова. Жизнь же была полна иных примеров. У лучшей подруги Светы мать сбежала из дома с молодым актером из городского театра. Отец запил горькую, а брат попал в интернат для малолетних преступников. Соседи сверху выясняли отношения между собой так, что с потолка едва не капала кровь. Тем более удивительной казалась детям домашняя идиллия. Родители пережили все обещанные психологами кризисы совместного существования и даже ни разу не поссорились. Они проводили вместе все отпуска и не надоели друг другу. Когда на школьном стадионе проводился конкурс «Мама, папа, я – спортивная семья», трибуны дружно болели за Данилкиных. Их фотографии печатал журнал «Здоровье», а по телевидению транслировали документальный фильм с их участием. Родители давали напутствие молодоженам в районном загсе, а брат с сестрой вручали жениху и невесте цветы. Гости не могли сдержать слез. А потом пришла пора переходного возраста…

И опять все было хорошо.

– Светка, ты почему не пользуешься косметикой? – спрашивали подруги. – Пацаны обращают внимание на эффектных девчонок. Не боишься остаться на скамейке запасных?

– Нет, – весело отвечала девушка. – Вы видели мою маму? Конечно, она – не модель, но папа от нее без ума.

Подругам нечем было крыть.

Брат Саша так же не доставлял проблем родителям. В школьном табеле был полный порядок. На стенах его комнаты красовались многочисленные грамоты за успехи в спортивных состязаниях.

Дети поступили в институты. Светлана – в педагогический. Саша – в политехнический. Отец успешно строил бизнес, а мама готовила потрясающие воскресные обеды…

С чего начались проблемы? Трудно сказать. Возможно, в один прекрасный день Света Данилкина поняла, что молодых людей вокруг много, но похожих на отца почему-то нет.

– Слушай, может, тебе стоит поменять прическу? – говорил ей долговязый Вадик. – Погляди на Маринку с филологического, она сделала обалденную стрижку. А ты все носишь косу, как школьница.

– Маринка – вертихвостка, – отвечала она. – Когда у человека пусто в голове, остается одно – вертеть кудри.

Но Вадик поступил, на ее взгляд, нелогично – ушел к той самой Маринке. Света осталась одна…

– Может, поедем ко мне на дачу? – предлагал другой ее знакомый Гоша. – Предки останутся в городе. Мы же прекрасно проведем время.

– Хорошо. Только захватим мою лучшую подругу Ольгу. Не оставлять же ее одну.

– А зачем нам Ольга? Впрочем, как знаешь.

Результат известен. Ольга и Гоша поженились в следующем месяце. Света горько рыдала в день их свадьбы…

А потом произошел тот самый случай. Брат Саша, отмечая конец очередной сессии в одном из кафе, влип в неприятную историю. Он защищал какую-то девчонку, не рассчитал силы и послал сопернику такой удар, что тот отлетел в сторону, стукнулся головой о барную стойку и затих. Последствия оказались ужасны. Парень погиб на месте.

Конечно, Саша не собирался лишать его жизни, и уголовное дело, с точки зрения защиты, казалось перспективным. Но что-то пошло не так. Девчонка дала лживые показания. Свидетели добавили. Сыграло дурную роль и то обстоятельство, что Саша был немного нетрезв, а жертва, как на грех, и капли в рот не брала. Короче, действия молодого человека были квалифицированы как умышленное убийство без отягчающих обстоятельств. Адвокат только разводил руками. Он рассчитывал на легкую статью о неосторожном причинении смерти, а клиент получил по полной программе – семь лет в колонии общего режима.

Сразу же после этого в семье начались ссоры.

– Как могло такое произойти? – горячился отец. – Во всем виновата ты. Зачем было так баловать мальчишку!

– Ах, значит, это я отвела его в секцию бокса! – возмущалась мать. – Кажется, кто-то из нас говорил о том, что мужчина должен уметь постоять за себя. Вот теперь пожинай плоды!

Света уходила в другую комнату и, заткнув уши, погружалась в труды великих педагогов. К этому времени, правда, она успела понять, что дети и школа ее совершенно не интересуют, но задний ход давать было уже поздно. К тому же ссоры родителей становились все более частыми. Нужно было думать о хлебе насущном, а не висеть камнем на их шее.

Какое-то время, кстати, весьма продолжительное, их семья существовала по инерции. Внешне все было так же безупречно. Окружающие дивились отношениям мужа и жены, а бедные Данилкины, когда-то навесившие на себя ярлык «самой удачной супружеской пары столетия», старались соответствовать ожиданиям друзей и близких. Только Светлана знала, что все уже было по-иному. В счастливой семье не могло быть паршивой овцы. Саша опозорил их всех. Наплевать, что он кого-то пытался защитить, главное, он бросил на них черную тень. Ведь его осудили за убийство! С тех пор Света предпочитала на все вопросы о семье отвечать уклончиво: «Спасибо – все хорошо – все здоровы – ничего нового».

А потом рухнуло и показное благополучие. Отец стал задерживаться на работе, пропускать воскресные обеды, забывать поцеловать жену на прощание. Случилось неизбежное. Ненастным осенним вечером раздался телефонный звонок, и незнакомый елейный голос рассказал матери о любовном романе Арсения Данилкина. Соперница, по словам «доброжелателя», была молода, хороша собой. Этого можно было и не говорить. Светлана сразу же представила ее: модная, раскованная, знающая себе цену. Такие штучки заполняют холлы салонов красоты, часами висят на тренажерах, а в постели вытворяют такие трюки, какие можно увидеть только на ночном канале. И ее папа, интеллигентный, тонко чувствующий, попался на банальную наживку. Он отбросил в сторону годы семейного счастья и пустился по бурным водам авантюрного моря…

Мать трагедию пережила стойко. Она не плакала, не обвиняла отца в его грехах. Она ушла в себя, часами сидела в своей комнате, не зажигая света, а потом вдруг начала… заикаться. Врачи объяснили недуг пережитым стрессом и назначили стандартное лечение: санаторий, диету, разумный режим труда и отдыха. Но вопреки ожиданиям женщине становилось все хуже. Появились головные боли, обмороки. Она подолгу спала. Как выяснилось позже, внезапный стресс явился пусковым механизмом для серьезной болезни, которая давно ожидала своего часа. Кто знает, если бы не было этого потрясения, возможно, смертельный недуг не дал бы о себе знать. Но случилось то, что случилось…

Но ухудшающееся состояние матери не отрезвило отца. Он словно потерял голову: пропадал где-то сутками; ходил бледный, потерянный. Из дома стали исчезать ценные вещи, и, когда пришел час хоронить мать, деньги на скромные поминки пришлось занимать у друзей.

Света осталась в квартире одна. Отца она почти не видала, с братом сама не хотела встречаться. А письма из зоны стали приходить все реже и реже…

Потом пришел черед Арсения Данилкина. Когда он пропал, Светлана даже не узнала об этом. Она так привыкла к его отсутствию, что его исчезновение прошло для нее незамеченным. Когда появились странные люди в форме и предложили женщине проехать в областной морг для опознания, она даже не сразу поняла, о чем идет речь. В небольшой комнате, до отказа наполненной смертью, ей представили нечто ужасное под серой простыней.

– Тело нашли в камышах. Должно быть, его туда прибило подводным течением, – объяснил ей невысокий человечек в грязном халате. – Вы можете его опознать?

Обращался он уже к пустоте, потому что Светлана, тихо охнув, упала в объятия следователя…

Ее привел в чувство запах нашатыря.

– Бедняжка. Ее легко можно понять. Труп раздуло, как лягушку, – говорил кто-то. – Не думаю, что от этой затеи будет толк.

Действительно, мертвец напоминал сейчас огромного негра: темный цвет кожи, выпяченные губы, мощные конечности.

– П-п-почему вы решили, что это мой отец? – еле слышно спросила Светлана.

– Небольшая деталь, сударыня. Взгляните-ка сюда, – человек в халате ткнул пальцем на разложенные рядом предметы. – Это фрагменты одежды утопленника, а вот и фляжка, которая сохранилась в полусгнившей одежде. Ничего не узнаете?

Да, эта фляжка принадлежала отцу. Ему подарила ее когда-то мама. Еще тогда, когда они были счастливы.

Светлана прикрыла глаза. В ушах звучал голос отца…

– Милая вещица, – восхищался Данилкин. – Золотце, но зачем ты так потратилась? Ты ведь знаешь, я не пью.

– И не надо, – со смехом отвечала мать. – Ты нальешь туда виски. Предположим, ты поедешь на охоту или рыбалку, попадешь под ливень, вот тогда откупоришь фляжку, выпьешь и согреешься. Или вдруг перевернется лодка…

– Исключено, милая! Я никогда не полезу в лодку. Ты же знаешь, я не умею плавать.

– Ах, как это необычно для мужчины, не уметь плавать! – хлопала в ладоши мать. – Но все же погляди на гравировку. Я старалась.

– Конечно. Ты умница…

– «Арсению Данилкину от любящей супруги. Будешь открывать, вспомни меня», – прочитал следователь. – Ну, как, знакомая вещь?

Светлана кивнула головой. Видение рассеялось.

– Значит, напрашивается неутешительный вывод. Фляжка принадлежала Данилкину, и обнаружена она в кармане неопознанного мужчины. Стало быть, этот мужчина и есть Данилкин Арсений Александрович. Есть возражения?

– Эту фляжку мог взять кто угодно! – высказался один из людей в форме. – Так что это весьма спорное утверждение.

– Возражение принимается, – по-военному четко отрапортовал следователь и, обращаясь к Светлане, осведомился: – Отец терял фляжку?

– Н-н-нет, – ничего не понимая, ответила она.

– Не терял. А можете вы сейчас назвать местонахождение вашего родителя?

– Нет.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Не знаю, но очень давно.

Следователь развел руками:

– Вопросы еще будут?

Все молчали…

Должно быть, следователь оказался прав, потому что отец так и не объявился. Светлана жила в квартире одна, но это обстоятельство не доставляло ей радости. От некогда дружной семьи остались только фотографии, спрятанные где-то в коробке, на антресолях. Данилкина не любила ворошить прошлое, но иногда оно само собой врывалось в ее жизнь. Тогда Светлана каменела и подолгу не могла прийти в себя, мучительно пытаясь понять, почему судьба так жестоко обошлась с ними. Ведь они заслуживали всего самого лучшего…

Мир, в котором сейчас обитала Елизавета, был плотно заселен людьми. Здесь были свой правитель и придворные, существовал средний класс «серых лошадок», имелись свои отбросы.

Камера не была просторной, но из-за обилия населявших ее женщин она не казалась маленькой. Дневной свет сюда почти не проникал. Крошечное окно под потолком было снабжено двумя рядами решеток и металлическими жалюзи – «ресничками», как их ласково именовали заключенные. Лампы дневного света, горевшие даже ночью, доводили до одурения. Не сверяясь с часами, трудно было определить время суток.

Обитатели женской камеры попытались внести в тюремную прозу отдельные элементы домашнего уюта. Речь шла не только о цветных картинках и фотографиях, в изобилии представленных на стенах жилища, но и о так называемых «марочках». Это были носовые платки или лоскутки простыней, раскрашенных фломастерами и карандашами. Каким образом эти творения крепились на стенах, Елизавета так и не поняла.

Она, следуя советам бывалой подруги, старалась приглядеться к нравам местных обитателей и до поры до времени не мозолить глаза. Как поняла Лиза, безусловным авторитетом пользовалась только Регина. Ее ближайшее окружение составляли несколько узниц. Места «неприкасаемых» располагались далеко от входа и, соответственно, туалета. Они питались вместе, вовсю пользуясь продуктами других заключенных. Когда королевская верхушка усаживалась за стол, остальным заключенным запрещалось справлять нужду. Обслуживали элиту несколько «серых мышек». Вопреки представлениям Дубровской узницы не ограничивали себя сухим пайком. Под половой плиткой проходила спираль, на которой можно было готовить горячую пищу. Кулинарные изыски заключенных могли удивить кого угодно. Здесь варились не только супы, но стряпались даже пельмени. Особым почетом пользовался «чиф», больше известный в народе как «чифир», крутая заварка. Это был особый ритуал, прелести которого Лиза так и не смогла оценить.

Она давилась слюной, ощущая запахи приготовляемых яств. Брезгливости в ней поубавилось, и она могла, не морщась, есть тюремную пищу. Марта охотно делилась с ней продуктами, но злоупотреблять ее щедростью Дубровская стеснялась. Хотя потребности молодого здорового желудка оказывались сильнее доводов совести и Лиза с удовольствием уплетала лапшу быстрого приготовления, суп из пакетиков и хлеб, который казался девушке королевским лакомством.

Дубровская пока не нашла себе ни подруг, ни врагов. Но в суровом и непонятном мире женской тюрьмы доверительные отношения с Мартой стали для нее тихой гаванью, где она надеялась укрыться от бдительного ока королевы…

– Ты за что здесь? – спросила она как-то приятельницу.

– Ох, это печальная история! – вздохнула Марта. – Мне не очень приятно ее вспоминать, но тебе, так и быть, я ее расскажу…

Она никогда не была богатой, даже обеспеченной ее бы никто не назвал. В этом, впрочем, не было ничего удивительного. Что ожидать от особы, имевшей в кармане свидетельство об окончании профессионально-технического училища? Марта работала рядовым штукатуром-маляром и мечтала о семье, большой любви и детях. Ее желания исполнились частично. Большую любовь она испытала, ребенка завела, а вот семьи не сложилось. Отец дочки смотался сразу же, как только узнал о беременности. Но женщина не тужила. Девочка росла справная, смышленая. Марта тянула ее, как могла. Английский язык, бальные танцы – словом, все, что положено маленькой принцессе. Дочка тоже не подкачала: блестяще училась, приобретала модный лоск и безупречные манеры. Она окончила институт, окунулась в бизнес. Ее дела шли превосходно: появились квартира, машина, поклонники. И о матери она не забывала: продуктовый набор к празднику, конвертик с деньгами на день рождения. Так бы и жили дальше, если бы не случай…

Праздновали день рождения дочери. Банкет в ресторане, цветы, подарки. Естественно, все выпивали, веселились. Когда пришло время возвращаться домой, дочь уселась за руль автомобиля.

– Не надо бы тебе вести машину, доченька, – просила Марта. – Ты ведь выпила.

– Оставь нотации, мать. Лучше садись, и поедем домой. Я чертовски устала, а завтра у меня трудный день.

Что оставалось делать? Конечно, Марта села на пассажирское сиденье. Дочь вела машину очень неаккуратно: не смотрела на показания спидометра, почти не снимала ногу с газа, лихо срезала повороты. Как на их пути оказался тот «Москвич», Марта даже не может вспомнить. Все произошло, как в жутком фильме-катастрофе. Их занесло, они сильно ударили чужой автомобиль, тот пробил ограждение и с приличной высоты рухнул вниз с моста. Марту и дочь спас то ли ангел, то ли дьявол.

Дочь мигом протрезвела. Бросившись к парапету, она посмотрела вниз и завизжала от ужаса. О судьбе пассажиров «Москвича» можно было уже не беспокоиться.

– Что же делать, мама? – кричала она. – Все погибло, все! Я не хочу в тюрьму. Это не для меня!

Марта нашла решение. Когда подъехали представители ГАИ и милиции, она взяла на себя вину. Благо, водительские права она получила месяцем раньше (доченька помогла). Ни у кого не возникло сомнений, что настоящей виновницей аварии явилась она, а не ее дочь, трясущаяся от страха, с бледным лицом, перепачканным тушью.

– Сожалеем, Ирина Вадимовна, – говорил ей потом следователь. – Мы глубоко уважаем вас и много наслышаны о вашем преуспевающем бизнесе, но мать придется арестовать. Сами понимаете, три жертвы – это не шутка…

Да, их оказалось трое, в том покореженном «Москвиче». У Марты в крови обнаружили алкоголь, и следственная машина начала набирать обороты…

– А что ваша дочь? – спросила пораженная Лиза.

– Что дочь? – пожала плечами Марта. – Ее фирма процветает. Обо мне она, кстати, тоже не забывает, присылает передачи. Пойми, у нас не было иного выхода. Ну, предположим, в тюрьме оказалась бы не я, а она. Думаешь, мне было бы легче?

Лиза, конечно, понимала Марту. Но легкость, с которой ее дочь взвалила вину на плечи матери, была ей непонятна…

– Знаешь, почему ты мне сразу понравилась? – спросила женщина. – Ты так напоминаешь мне мою девочку!

И она коснулась волос Елизаветы губами…

Грановский оставил машину у высокого забора с колючей проволокой. Он спешил в административное здание пятой колонии, в которой отбывал наказание сын Данилкина. Конечно, известие о том, что он существует на белом свете, нарушило планы адвоката. Положительный момент был лишь в том, что Семену Иосифовичу не составляло большого труда вычислить зону пребывания наследника бизнесмена. Все-таки заключенные гарантированно сидят на одном месте, а не мотаются по всему свету. Защитник уже готовил в уме убедительную речь, как вдруг…

– Ничем не могу вам помочь, – огорошила его неожиданным известием девушка с глазами цвета незабудок.

– Как?! – воскликнул Грановский. – Неужели его родственники дали мне неверные координаты? Вы не перепутали фамилию?

– Нет, – терпеливо отвечала ему девушка из картотеки. – Александр Арсеньевич Данилкин. Вы же о нем спрашивали?

– Конечно.

– Такой в нашей колонии не содержится…

Грановский от досады чуть было не вырвал клок собственных волос.

– …Его освободили два месяца тому назад.

– Два месяца, говорите? Так где же он теперь?

Девушка улыбнулась. Несдержанность старого адвоката казалась ей забавной.

– Нет ничего проще узнать это, – утешила она Грановского. – Здесь на карточке указан его адрес.

Семен Иосифович вздохнул с облегчением. Кажется, ему все-таки везет.

– Держите, я на бумажке указала все, что вам нужно.

Милая девушка искренне стремилась помочь.

Адвокат торопливо схватил листок, на котором было что-то написано убористым почерком.

– Ах, это не то! – пришел он в отчаяние.

Это был домашний адрес Светланы Данилкиной, который он прекрасно знал. Вот только ее брат забыл дорожку к отцовскому дому. Он освободился и канул в неизвестность…

– Конечно, я помню этого парня, – улыбнулся начальник колонии и, предупреждая вопрос, который уже вертелся на языке Грановского, сказал: – Разумеется, я не знаком лично с каждым заключенным, но в этом самом Данилкине было нечто такое, что сразу же привлекло мое внимание. Изучив его документы, я был немало удивлен. Как вам известно, наш контингент хотя и специфичен, но вместе с тем совсем не разнообразен. Такие птицы, как Александр, попадают сюда редко. Судите сами… Благополучная семья. Мать и отец – призеры областного конкурса «Совет да любовь». Дети – студенты. Само уголовное дело Данилкина скороспелое, с массой невыясненных моментов. Весьма неопределенный мотив, более чем подозрительные свидетели. Короче, как адвокат вы меня поймете…

Грановский кивнул головой.

– Ну, а я кто? Я – не судебная инстанция, – продолжил начальник. – Не мое дело ставить под сомнение приговор, тем более вступивший в законную силу. Об этом должны были думать его родственники…

– Они что-то предпринимали?

– Трудно сказать, хотя результат известен – приговор устоял. Если бы не досрочное освобождение, парень бы оттрубил весь положенный срок, от начала до конца. Удивительно другое.

– Что же?

Адвокат насторожился.

– Эти так называемые «любящие родители» не появились здесь ни разу. Не воспользовались возможностью побывать у сына в колонии на долгосрочном свидании. Ни писем, ни передач. Черт знает, что за семейка! У нас тут такие фрукты срок отбывают, так их гостинцами заваливают; матери пороги обивают – только бы увидеть сыночка. А эта интеллигентная пара «совет да любовь» – ни строчки, ни звука. Повезло парню – ничего не скажешь!

– Его родители погибли, – коротко сказал Грановский.

– Неужели?!

– Да. Отца не так давно обнаружили мертвым, ну а мать… Мать скончалась намного раньше. Хотя вы правы. Они несколько лет не предпринимали попыток помочь сыну. Кстати, что вы о нем скажете?

– О ком?

– Об Александре Данилкине!

– Рассказывать особо нечего. Парень неплохой. Особых проблем нам не доставлял. Правда, расхворался сильно. Сами понимаете, здесь не курорт. Это, кстати, стало одной из причин его освобождения. Ну не беда, на воле он займется здоровьем. Все войдет в норму.

– А у него на зоне были приятели?

– Конечно. Его друга освободили совсем недавно. Колоритная личность. Кликуха – Банан.

– Из «этих», что ли? – Адвокат брезгливо сморщил нос.

Начальник рассмеялся.

– Да нет. Вы не о том подумали. Банан, потому что желтый, а не потому что «голубой». Гепатитом переболел. А так, парень как парень. Занозистый, правда. Он был осужден за разбой.

– А у вас есть его координаты?

– Возьмите в картотеке, – пожал плечами начальник. – Я лично письма ему писать не собираюсь.

– Я тоже, – заверил Грановский. – Просто у меня появилась идея…

Банан и вправду оказался желтолицым молодым человеком. Если не брать во внимание странный цвет лица, о его нездоровье было бы трудно догадаться. Высокий, крепкий, с густой порослью на широкой груди, он подозрительно разглядывал нежданного визитера. Через полуоткрытую дверь спальни была видна неприбранная кровать, на которой в непринужденной позе развалилась полногрудая блондинка.

– Так зачем, говорите, вам понадобился Данилкин?

Грановский вздохнул. Придется в третий раз объяснять этому экзотическому фрукту причину своего появления. Или этот парень глуп, как баран, или же он осторожен, как вражеский шпион.

– Я являюсь адвокатом семьи Данилкиных. Вот, взгляните сюда. Это мое удостоверение. – Семен Иосифович сунул под нос молодому человеку красные корочки. – Отец и мать Александра скончались при трагических обстоятельствах. Теперь идет речь о наследстве. Ваш приятель может получить неплохие деньги. Загвоздка лишь в одном – его родной сестре ничего не известно о местонахождении брата. Вы можете мне помочь?

– А ему на какого лешего это нужно? – раздался из спальни визгливый голос. – Степа, малыш, тебе все равно ничего не отколется. Возвращайся в постель. Я уже перегрелась от возбуждения.

– Ты заткнешься или нет? – взвился Банан. – Житья от этих баб нет! Тут речь о кореше идет, а она лепит какую-то чушь.

Он с силой захлопнул дверь спальни.

– Не обращайте внимания, – хмуро сказал он адвокату. – Мне не нужно от вас никакого вознаграждения. Дело в том, что я не знаю, где сейчас находится Данилкин. У нас с ним односторонняя связь. Он знает мой домашний телефон, а я его – нет.

– Хотите сказать, он скрывается?

– Нет. С чего вы это взяли? Просто жилья постоянного у него пока нет, как, впрочем, и мобильного телефона. Он гол как сокол, насколько мне известно.

– Почему же он тогда не возвращается домой? – удивился Грановский.

– Потому что у него нет дома, – криво усмехнулся Степан. – Знаете, почему я вам не поверил? Все очень просто. Его милые родители и отличница-сестра отказались от него, как от прокаженного. Если бы я ему не помогал, он опух бы от голода. Сомневаюсь, чтобы эти жмоты оставили ему хоть ржавый гвоздь.

– В чем-то вы правы, – подтвердил адвокат. – Я не буду раскрывать вам все тонкости этого дела, скажу лишь одно. Не всегда люди наследуют по завещанию. Часто они являются наследниками по закону. Именно так произошло с вашим приятелем. Его родители были сравнительно молоды, поэтому не рассчитывали на скорую смерть. Завещания они не оставили. Стало быть, их дети – примерная дочь и сын-зэк – наследуют в равных долях оставленное имущество.

– Значит, есть справедливость на белом свете.

– Можно и так сказать, – легко согласился адвокат. – Но как же быть с моей маленькой просьбой?

– Сделаем так, – решился Банан. – Как только Данилкин объявится, я сразу же передам ему номер вашего телефона. Дальше дело за ним. Только, я думаю, вам ждать придется долго.

– Малыш!!! – раздался плаксивый голос.

– Иду!

Банан поспешил выпроводить адвоката за дверь.

«Итак, ждать придется долго. Когда он появится… И появится ли?»

Ожидание – это время. Время – враг Дубровской…

Лиза чувствовала себя неуютно под пристальным взглядом стальных глаз королевы. Ноги словно приросли к полу, и в коленях ощущалась мелкая противная дрожь. Девушка старалась не показывать страха, но это, по всей видимости, ей удавалось плохо. Вот уже несколько минут она тщетно пыталась понять суть простого вопроса.

– Ну и как насчет дачек?

– Простите?

– Ты что, глухая? Где твои дачки?

– Вас интересует моя дача?

– Вроде того.

– А… – Дубровская улыбнулась. Наконец-то до нее дошло. – Моя дача расположена в десяти километрах от кольцевой автодороги «Меридиан», на берегу живописного озера. Там чудесная природа…

Регина почему-то хмурилась. Взглянув на свою подругу, тощую рыжую девицу по прозвищу Верста, хозяйка камеры коротко приказала:

– Переведи. Ни черта не понимаю, что она несет.

– Да что тут понимать, Регина? Крошка рассказывает тебе про садовый кооператив «Петушки».

– А какого лешего мне делать в ее саду? Я что-то не въезжаю, она против меня баранки гнет? Мне это понимать как бойкот?

По тону королевы было понятно, что над головой неискушенной Елизаветы сгущаются грозовые тучи. Молния уже блеснула, через несколько секунд грянет гром, и, если она не позаботится об укрытии, ей достанется по полной программе. Поэтому девушка поспешила обратиться к Версте:

– Я ничего не поняла. Но я против бойкота. Переведите ей, пожалуйста.

Рыжая девица меланхолично взглянула на Дубровскую и, не переставая катать во рту жвачку, сообщила королеве:

– Регина, эта бэби не гнет пальцы. Она – просто дура.

В другой раз и в другой обстановке Елизавета непременно бы оскорбилась, услышав данную ей характеристику. Но сейчас она радостно кивнула головой.

Королева расслабилась.

– Передай ей, что дачками принято делиться, а не хавать круассан у себя под подушкой.

– Неправильно употреблять продукты, полученные из дома, в одиночку, – сделала литературный перевод Верста. – Нужно угощать других. Поняла?

– Ага, – ответила Дубровская. – А что на тюремном жаргоне означает «круассан»?

– Это такой французский рогалик. Подается к кофе.

– Усекла, – озадаченно молвила Елизавета.

Кто бы мог подумать, до чего изысканны бывают тюремные завтраки! Она собиралась было вернуться на свое место, но королева остановила ее жестом:

– Я вижу, ты много времени проводишь с Мартой.

Дубровская кивнула головой.

– Если не хочешь неприятностей на свою задницу, держись от нее подальше.

Лиза открыла рот. Машинально, в поисках разъяснения, она обернулась к Версте. Но та не спешила переводить.

– Это мне не нравится, – изрекла королева. – А теперь можешь идти…

Девушка вернулась на свое место. Она улеглась на нары и уставилась на трещину в потолке. В голове царил хаос.

Итак, Регина сделала ей предупреждение. Ей не нравится то, что она общается с Мартой. Как это понимать? Разгадка напрашивалась сама собой. Королева положила глаз на Елизавету. Она не потерпит соперничества. Она всегда получает то, что хочет. А когда она добьется своей цели, она уничтожит Елизавету…

– Эй, проснись!

Кто-то ласково гладил волосы Дубровской. В первые мгновенья, где-то на границе между сном и реальностью, ей снова почудилось, а это бывало уже не раз, что она – дома, что мягкие нянюшкины руки нежно касаются ее лица. Она втянула носом воздух, ожидая уловить неповторимый аромат домашней выпечки, но почувствовала лишь спертый дух помещения, набитого десятками полуобнаженных тел. Рядом с ней стояла Марта.

Лизе с трудом удалось скрыть разочарование.

– Ну, не хмурься. Я принесла тебе хорошие новости, – сообщила подруга.

Девушка подскочила на месте.

– Меня выпускают?!

– С чего ты взяла? – удивилась Марта.

Действительно, с чего? Хорошие новости, по мнению Лизы, могли быть связаны только со свободой.

– Сейчас ты пойдешь звонить домой. С кем надо, я уже договорилась. Ну, разве я не все делаю для своей девочки?

– Спасибо, Марта, – смущенно пробормотала Дубровская и, игнорируя протянутую ей руку, спустилась вниз самостоятельно.

Слов нет, подруга была заботлива по отношению к ней. Но Лизу немного коробили постоянные знаки внимания, на которые Марта не скупилась. Угощая девушку домашними разносолами, женщина садилась рядом. Она подавала ей самые вкусные кусочки и с умилением следила за тем, как та уплетает за обе щеки. Она восхищалась густыми волосами Дубровской и как-то, попросив разрешения, сама расчесала и уложила их в новую прическу. Она постоянно теребила девушку: то нежно обнимала ее за талию, то щекотала ее, то целовала в щеку.

– Ты – моя сладкая девочка! – приговаривала она и, заметив смущение подруги, оправдывалась: – Ты для меня как дочь!

Лиза корила себя за черствость, но поделать с собой ничего не могла. Ее мать, будучи особой экспрессивной, тем не менее не особо приветствовала подобные телячьи нежности.

Вот и сейчас, получив от Марты уникальную возможность связаться с родными, она, помимо благодарности, испытывала еще и неловкость. Поцеловав подругу в щеку, она посчитала долг оплаченным и поспешила к выходу, где ее дожидалась строгая дама в форме…

В распоряжение Елизаветы предоставили старенький телефонный аппарат в одном из кабинетов оперчасти. Но когда в руке Дубровской оказалась трубка, ей почудилось, что отворились окна и сладкий воздух свободы ворвался внутрь казенного помещения. Она может общаться! Странно, но раньше обычный телефонный разговор не вызывал у нее такой эйфории. Даже когда она говорила с Андреем… Кстати, вот кто ей сейчас нужен!

Она, не мешкая, набрала знакомый номер. Только бы он оказался дома!

– Андрея нет, – сообщила Ольга Сергеевна. – А кто его спрашивает?

Лиза заколебалась. Стоит ли отвечать правду?

– Это Дубровская, – решилась она. – Вы помните меня?

На несколько мгновений воцарилась тишина.

– Вас трудно забыть, дорогуша, – ледяным тоном ответила мадам Мерцалова. – После того как вашу фотографию показали в рубрике «Розыск», а местные газеты нашли для вас место в передовице, ваша популярность не дает нам возможности спокойно жить. Впервые нашу фамилию смешали со скандалом, вываляли в грязи. Так что мы вам премного благодарны.

– Ольга Сергеевна, все не так, как вы думаете! – Лиза была в отчаянии. – Позвольте мне вам все объяснить…

– Я не вижу в этом никакого смысла. Не знаю, что там думает следствие, но мне все ясно. Когда вы только перешагнули порог нашего дома, я сразу поняла, что вы за штучка! Приревновав Алину к нашему сыну, вы испортили ей платье…

– Это произошло случайно!

– Ой ли? – рассмеялась Мерцалова. – Типичная женская уловка, растиражированная кинематографом и любовными романами! Но вы пошли еще дальше… После того, как вы прокололи шины на автомобиле Алины…

– Какие шины? – охнула Дубровская. – Я не прокалывала никаких шин!

– Не стоит отрицать очевидное, – усмехнулась собеседница. – Наш дворник наблюдал за вами. К автомобилю Павловской подходили только вы… Так вот, когда вы прокололи шины, я попыталась серьезно переговорить с сыном. Не мне вам рассказывать, дорогуша, но мужчины бывают слепы, как кроты. Смешно сказать, он пытался представить все как нелепую случайность. Наивный! Тогда он еще не знал о краже бриллиантовых сережек…

– О чем вы говорите! – вскричала Лиза.

– О том, что вы украли «бриллиантовые слезы», принадлежащие Павловским, их фамильную драгоценность. К счастью, Андрей уже был за границей, и его это известие не застало. Но кто бы мог подумать тогда, что вы зайдете так далеко. Вы решились на убийство! Насколько мне известно из официальных источников, этот прискорбный случай далеко не единственный в вашем послужном списке. Не представляю, дорогуша, под каким соусом преподнести все это моему сыну. Может, у вас на этот счет есть дельные мысли?

– Так Андрей ничего не знает? – воскликнула Лиза.

– А кто бы ему сообщил? – язвительно заметила Мерцалова. – Конечно, он звонил вам домой, беспокоил нас. Но судьба милостива. Ваша мать благоразумно согласилась не посвящать Андрея в подробности ваших криминальных злоключений. Она, бедняжка, видимо, все еще надеется, что добрый дядя-следователь во всем разберется и отпустит вас с миром. Я, конечно, не такая наивная, но все-таки полагаю, что нужно повременить с дурными известиями и дождаться его возвращения домой. Не ровен час, он провалит все переговоры и рванет сюда обивать тюремные пороги!

– Как вы объяснили Андрею мое отсутствие?

– Мы с Сергеем Аркадьевичем сказали ему, что вы уехали в длительную командировку, а адреса не оставили. Бедный мальчик, что с ним станет, когда он узнает страшную правду!

– Ольга Сергеевна, вы должны сообщить ему, что я в беде!

– Я вам что-то должна? Вы, верно, что-то путаете, милочка. Я удивляюсь, как у вас хватает наглости звонить сюда и требовать что-то от нас. Мы настоятельно рекомендуем вам нас не беспокоить! Иначе последствия окажутся для вас не самыми приятными… Кстати, Сергей Аркадьевич желает сказать вам несколько слов.

В трубке раздался скрежет. «Только не волнуйся, милый!» – приглушенный шепот, должно быть, принадлежал бедной Ольге Сергеевне, тщетно пытающейся сохранить душевное равновесие супруга.

– Итак, сударыня! – раздался зычный бас. Судя по тону, разговор ничего хорошего не сулил. – Вы посмели позвонить сюда и потребовать помощи. Вы что там себе думаете…

Лиза повесила трубку. Конечно, это невежливо, но выслушивать проклятия в свой адрес у нее не было никакой охоты. Насколько она успела узнать отца Андрея, ждать от него жалости или, на худой конец, объективности было пустой тратой времени и нервов. Наверняка он завел бы речь о загубленной деловой репутации семейства, о беспрецедентном скандале, разом очернившем славные подвиги фармацевтов Мерцаловых.

Таким образом, один канат, связывающий ее со свободой, был обрублен. Родители Андрея ничего не хотят знать о ней. Он сам еще даже и не представляет, в какую историю она попала.

Остается еще одна слабая ниточка – родной дом. Но что могут сделать мама и няня?

Набрав номер, она слушала длинные гудки, а затем, уже смирившись с судьбой, повесила трубку.

– Пора домой!

Эта фраза из уст надзирательницы звучала как насмешка. Отныне у Лизы нет другого дома. Теперь ее дом – тюрьма…

– Ну что, отлегло от сердца?

Голос женщины в форме звучал почти дружелюбно.

– Да. Спасибо, – кивнула головой Елизавета.

Мысли ее были далеко. Она тщетно пыталась переварить полученную информацию о спущенных шинах и украденных драгоценностях. Не было никаких сомнений, что чета Мерцаловых стала жертвой какого-то странного розыгрыша.

– Дома поди волнуются? – продолжала интересоваться надзирательница.

– Разумеется, – машинально ответила Лиза. – Извините, я вам что-нибудь должна за этот разговор?

– Нет, милашка. За все уже заплатила Марта. Она о тебе заботится?

– Можно сказать и так.

Опасаясь, что ситуация может показаться двусмысленной, девушка поспешила объяснить:

– Просто я напоминаю ей дочь.

Брови женщины от удивления подскочили вверх.

– Дочь? Забавно. Это ту, которую она в грудном возрасте обварила кипятком?

Дубровская почувствовала себя нехорошо…

Она исподтишка наблюдала за Мартой. Та вела себя как обычно. Намазывая на печенье толстый слой смородинового джема, она вполголоса напевала какую-то мелодию.

– Будешь? – Она протянула Елизавете ложку.

Та отрицательно покачала головой. У нее впервые за все время пребывания в тюрьме не было аппетита. То, что она услышала от надзирательницы, требовало разъяснений. Но не обращаться же за ними к самой Марте!

– Ну, как? Надеюсь, у тебя дома все нормально.

– Да. Все хорошо.

– Я рада за тебя. В следующий раз, когда возникнет желание пообщаться с родственниками, только скажи мне. Я обо всем позабочусь.

– Спасибо, но мне неудобно загружать тебя своими проблемами.

– Ерунда. Зачем же тогда подруга?

Она обняла девушку. Елизавета ощутила, как ее рука словно невзначай коснулась ее груди.

– Марта, разреши взять эту пустую банку, – обратилась к ней одна из узниц.

– Пошла вон! – гаркнула женщина так громко, что Елизавета отпрыгнула в сторону. – Ну же, девочка моя! Я тебя напугала? От этих попрошаек просто проходу нет!

Ее голос приобрел нормальную тональность, а на лице вновь появилось выражение безмятежности. Так смотрит школьная учительница на своих учеников. Она ко всему привыкла, ничто ее не удивляет. Пусть весь класс перевернется с ног на голову, она будет смиренно ждать звонка и скорой пенсии.

Однако Елизавета кожей чувствовала, что эта вселенская скорбь и терпение есть не что иное, как наспех сооруженная декорация к дрянному спектаклю. Слишком уж не по-женски крепким было ее короткое объятие, слишком уж горячо среагировала она на будничную просьбу соседки по камере. Все это можно было бы списать на излишнюю подозрительность и богатое воображение Дубровской, но странное замечание надзирательницы продолжало колоколом звенеть в ее ушах.

«Марта что-то скрывает от меня. Только что? А главное, зачем?»

– Продолжим ужин?

Подруга указывала на место рядом с собой.

– Прости, у меня что-то разболелась голова, – виновато улыбнулась Лиза. – Пожалуй, я прилягу ненадолго. Ты не возражаешь?

– С чего бы мне возражать, золотце? Может, ты поспишь здесь, внизу? У меня намного удобнее.

– Нет. Спасибо. Я не хочу тебе мешать.

– Смотри, как знаешь. – Марта выглядела разочарованной. – Мамочка просто желает сделать тебе приятное.

Но Лиза уже забралась к себе. Однако, прежде чем ее голова коснулась подушки, она услышала жаркий шепот подруги.

– Я не люблю, когда меня отвергают! Надеюсь, ты меня понимаешь? – Она заботливо поправила одеяло. – Спокойной ночи, дорогая.

В эту ночь Дубровская так и не сомкнула глаз…

Баня – это всегда праздник, если ты находишься в тюрьме. Она вносит приятное разнообразие в унылую вереницу серых будней и знаменует собой не только очищение от грязи, но и словно новое рождение. Не беда, что нет дорогих шампуней и морской соли. Без этого вполне можно обойтись. Главное, что после водных процедур дышится легче, и даже камера приобретает почти домашний, воскресный уют.

Лиза не была исключением. Она, как и все остальные узницы, была рада возможности оказаться, хоть на немного, вне опостылевших стен, смыть с себя пот и зловоние, почувствовать себя наконец чистой. Но события последних дней внесли смятение в ее душу, заставили ощутить собственную незащищенность. Поэтому, когда прозвучала знакомая команда к сборам, она вместо радостного предвкушения почувствовала беспокойство. А повод к этому имелся. Она должна была идти в одной группе с королевой и Мартой. Это было уже слишком. Кровавая любительница молоденьких девочек и навязчивая подруга с мутным прошлым – в одной связке. Причем и та и другая проявляют неподдельный интерес к бедной Лизе. Остается надеяться, что эта баня не станет последней в жизни Дубровской. Хотя как знать…

Как показали события, Регине в этот день было явно не до Елизаветы. Она была чрезвычайно загружена своими собственными проблемами, чтобы обращать внимание на молоденькую сокамерницу. Королева вовсю обсуждала с рыжей подругой детали предстоящего судебного процесса. Из обрывков разговора Лиза уяснила, что Регину волнует один вопрос: стоит ли ей соглашаться на суд присяжных или все-таки искать правды у профессионального судьи.

– Адвокат мне не советует связываться с присяжными, – хмурилась Регина. – Там все – жуткие снобы: учителя, врачи, прочие белоручки. Законопослушные граждане, задери их коза! Разве объяснишь им, что убить можно случайно?

«Да, действительно, – хмыкнула про себя Дубровская. – Им трудно будет поверить в сказочку о нечаянных убийствах нескольких девчонок. А если почтенным гражданам сообщить еще и о нетрадиционной сексуальной ориентации подсудимой, то обвинительный приговор она схлопочет без всякого труда».

– Да уж, – вторила Верста. – Для этих правильных папаш и чувствительных мамаш – все едино. Кто сидит на скамье подсудимых – тот и преступник. А если преступник, то его надо казнить. А если казнить, то уж лучше на площади. Да чтобы побольше народу вокруг. Да чтобы другим неповадно было. Да топором по шее! А башку – на память родственникам жертвы. – Женщина вошла в раж и убедительно рубила ладонью воздух, изображая, должно быть, отсечение головы. – Нет, Регина, прав адвокат. Наплюй ты на эту затею. Все равно ничего путного не получится!

– А с другой стороны, – размышляла королева, стягивая рубашку. – Судья тоже может оказаться сукиным сыном. Разве он может понять, что жертва сама нарывалась на неприятности, прямо-таки чесала мои кулаки.

– Да уж, – посочувствовала Верста. – Плохи дела!

Они отправились в душевую…

Лиза замешкалась в предбаннике. Когда она с пакетиком в руках робко зашла в помещение, наполненное паром, Марта уже была вся в пене.

– Где тебя носит? – удивилась она. – Ну-ка, помоги мне. Потри спинку.

Дубровская вздохнула. Эту маленькую просьбу она могла выполнить без труда. Вот только сама она предпочитает мыться самостоятельно.

Намылив мочалку, она собралась было приступить к делу, но внезапно увидела нечто такое, отчего ее руки застыли в воздухе, а дыхание едва не остановилось.

– Эй, ты случайно не заснула? – поинтересовалась Марта.

А Лиза стояла и смотрела на ее спину, где на левой лопатке мелкими буковками было наколото: «Когда уходит любовь, остается ненависть». Дело было даже не в том, откуда у скромной трудяги и заботливой матери могла появиться столь странная татуировка. Дубровскую ошарашило иное.

Слова располагались столбиком и, сложив заглавные буквы каждой строки, Лиза прочла: «КУЛОН».

«Это какое-то жуткое совпадение, – решила она. – Это просто не может быть правдой».

– Три сильнее, – просила Марта. – Постарайся для мамочки, детка.

И Дубровская старалась. Она драила спину подруги так неистово, будто собиралась стереть злосчастную татуировку вместе с кожей. Но упрямые буквы четко проступали на молочно-белой спине и доводили бледную от страха Лизу до безумия.

– Эй! – завопила Марта. – Поосторожнее! Я не настолько грязная, чтобы сдирать с меня шкуру. В тебя бес вселился, не иначе!

Дубровская пришла в себя и в изнеможении опустилась на лавку. Подруга, морщась и поминутно охая, последовала ее примеру. Когда она плюхнулась рядом с Лизой, та опасливо подалась в сторону.

– О-хо-хо! Все равно хорошо! – выдохнула Марта. Она подставила лицо электрическому свету, прикрыла глаза, словно принимала солнечные ванны. Весь ее вид демонстрировал расслабленность и негу. Дубровская не могла отвести от нее глаз. На крепком бедре женщины красовалась крохотная корона и буквы S.S.

Марта покосилась на девушку.

– Ты какая-то странная сегодня. Куда ты смотришь?

Лиза пожала плечами и будничным тоном спросила:

– Красивая татуировка. Она что-то обозначает?

Женщина нахмурилась, но, сообразив, видимо, что интерес подруги является всего лишь праздным любопытством, ответила:

– «Сама себе королева». Как видишь, ничего особенного.

Как бы не так! Дубровская едва не рухнула плашмя на каменный пол.

Все сходилось. Королева и кулон. Ее подруга с внешностью школьной учительницы и беспощадная убийца в одном лице. Но тогда кто же Регина? Еще одна королева с кулоном. Их две?

Кто же из них настоящая?

У Елизаветы голова шла кругом. Одно она знала наверняка: чем быстрее она найдет ответ на этот вопрос, тем больше шансов у нее будет выжить…

– Вот, ознакомьтесь с результатами экспертиз. – Воронин положил на стол стопочку листов. – Как я и предвидел, они не стали неожиданными…

Грановский бегло просмотрел заполненные бланки. Пропустив вводную и исследовательскую части, он сосредоточился на выводах. Елизавета, изнывая от неизвестности, терпеливо дожидалась своей очереди. Она пыталась угадать свою судьбу по выражению лица адвоката. Судя по всему, прогноз нельзя было назвать обнадеживающим. Семен Иосифович хмурил брови и не спешил радовать свою подзащитную хорошими известиями.

Следователь решил внести свою лепту и разрядить интригу:

– Итак, госпожа Дубровская, как я и предполагал, эксперты подтвердили наличие ваших отпечатков пальцев на орудии преступления – каменных часах. Более того, вы умудрились залапать своими пальчиками кнопки телевизора в бунгало. Хромированные части джакузи в квартире Павловской также сохранили ваши следы. Остается только удивляться, как человек с высшим юридическим образованием, дипломированный специалист и практикующий адвокат, совершая зверские преступления, не вспомнил о славном разделе криминалистики – трасологии. Так вот, отпечатки ваших пальцев на всех названных мной предметах стопроцентно свидетельствуют о вашей виновности…

– Ничего подобного, – оторвался от бумаг Грановский. – Отпечатки ее пальцев свидетельствуют лишь о том, что она касалась всех этих предметов. Причем заметьте, моя подзащитная имеет в дипломе «отлично» по криминалистике и, стало быть, превосходно разбирается в дактилоскопии. Тем не менее она оставила свои потожировые следы на всем, что было под рукой. О чем это говорит? Скорее всего о том, что она – не хладнокровная убийца, а ополоумевшая свидетельница.

– Оставьте в покое лирику, Семен Иосифович, – поморщился следователь. – Я с вами согласен лишь в том, что касается полоумия. Кстати, мы проверим вашу протеже на предмет вменяемости. А пока обратите внимание на заключение биологической экспертизы. Кровь на носовом платке, найденном на месте происшествия, принадлежит потерпевшему Плешаку, а батистовый комочек с кружевами и витиеватой буковкой «Е» – Елизавете Дубровской. Вы не будете это отрицать?

Лиза покачала головой.

– Это мой платочек. Буковку вышивала няня.

Грановский только укоризненно покачал головой.

– Вот видите, – воодушевился Воронин. – Откуда могла взяться кровь жертвы на носовом платке, принадлежащем обвиняемой?

– Понятно откуда, – продолжила Лиза. – Я вытерла им свои руки. Они были в крови.

– А я про что толкую? – радовался следователь. – Убив Плешака, вы перепачкались в его крови. Это естественно. Поэтому вы воспользовались кусочком ткани. Верно?

– Нет, не верно, – опомнилась Дубровская. – Неужели я, дипломированный специалист и практикующий адвокат, допустила такую промашку – выбросила важную улику на месте происшествия?

– Вы просто волновались!

– А как же тогда быть с вашей теорией о хладнокровной убийце? – насмешливо спросил Грановский. Он слушал этот странный разговор двух его коллег, и неожиданный финал немного позабавил адвоката.

– Вы мне заморочили голову, – пожаловался Воронин. – Это, впрочем, не умаляет доказательственной ценности экспертных заключений. Поставьте свои подписи здесь, внизу.

Грановский и Елизавета выполнили его требования.

– Теперь я прощаюсь с вами, – улыбнулся следователь. – У вас же есть время пообщаться и обсудить, как вы будете объяснять суду всю эту чехарду с отпечатками пальцев.

Он собрал документы в папку.

– А все-таки хорошо смеется тот, кто смеется последним, – изрек он тоном победителя.

Сегодня последним смеялся он…

– Плохи дела? – спросила Лиза Грановского.

Конечно, она и сама понимала, что ее положение хуже некуда. Словно она не была адвокатом. Будто ей никогда не приходилось отвечать на подобный вопрос. Теперь же, сжавшаяся в комок, маленькая и испуганная, она заглядывала в глаза своему защитнику и ждала от него чуда.

«Это все ерунда, – непременно скажет он. – Мы разобьем эти доводы в дым. Подумаешь, какая-то экспертиза!»

Но Семен Иосифович не был настроен шутить.

– Заключения экспертиз следует принять как данность. С ними не поспоришь. Конечно, наши объяснения о происхождении твоих отпечатков пальцев на местах преступлений звучат правдоподобно. Но у нас нечего положить на чашу весов твоей невиновности. Вот в чем проблема, Лизонька.

– Мы проигрываем?

– Да. Во всяком случае, пока…

В дверное окошко кто-то постучал. За стеклом появилась улыбающаяся физиономия какого-то адвоката. Дубровская втянула голову в плечи. Она не хотела, чтобы ее узнавали.

– Я выйду на минутку, – сказал Грановский и исчез за дверью.

Лиза же осталась наедине со своими мыслями. Неудивительно, но все они были черными…

«Приговаривается к двадцати годам тюремного заключения», – звучал бесстрастный голос судьи, зачитывающего приговор.

Вероника Алексеевна побледнела. Няня схватилась за сердце…

Двадцать лет? Если сейчас ей двадцать четыре, то после отбытия наказания ей будет около сорока пяти. Много это или мало? Много, чтобы начать новую жизнь, завести семью, родить ребенка. Мало для того, чтобы мечтать о смерти. Ей придется жить еще долго. Чередой потянутся тоскливые годы, не скрашенные домашним уютом и детским смехом. Она привыкнет к одиночеству. Больная, злая как осенняя муха, она начнет выходить из себя каждый раз, когда молодежь за стеной затеет шумную вечеринку. Ее будут обходить стороной. С ней побоятся связываться. Как-никак, бывшая заключенная, осужденная за двойное убийство.

Быть может, она заведет себе собаку или кошку. Всю нерастраченную любовь она отдаст этому бессловесному существу, такому же одинокому, как она сама…

Лиза не замечала, что слезы льются у нее из глаз, оставляя на щеках соленую влагу. Она жалела себя, свою молодость, свою красоту, уже поблекшую в суровом тюремном климате.

Зазвонил телефон. Она вздрогнула и обвела глазами крохотную комнатку. Откуда мог взяться телефон в следственном боксе? Но затейливая мелодия продолжала звучать, подтверждая, что со слухом у девушки пока полный порядок. Звук показался ей слегка приглушенным. Так и есть! Он доносился, судя по всему, из кармана пальто Грановского, небрежно брошенного на стул.

Дубровская подошла к двери и осторожно выглянула наружу. Адвоката видно не было. Она вернулась на место. Телефон просто надрывался от натуги. Лиза вздохнула. Придется ответить. Кто знает, может, что-то срочное.

В трубке раздался продолжительный кашель, и сиплый мужской голос потребовал:

– Мне нужен Семен Иосифович Грановский!

– Его нет.

– Так позовите его! – хрипел незнакомец.

– Это невозможно, – вполголоса сообщила Лиза. – Он – в тюрьме.

Мужчину, видно, настолько удивила новость, что он даже перестал кашлять.

– А вы кто? Его адвокат?

Дубровская поняла, что запутала ситуацию, и в отчаянной попытке оправдаться поспешила объяснить:

– Вообще я – адвокат. Но в настоящее время я нахожусь тоже в тюрьме, по ложному обвинению. Семен Иосифович вышел на минуточку. Если вы оставите мне сообщение, я обязуюсь передать ему все в точности.

– А за что его замели? – осведомился собеседник.

– Замели? – бестолково переспросила Лиза.

– Ну, да. Что ему шьют?

– Э-э-э, вы имеете в виду…

– Господи, девушка! – выразил нетерпение мужчина. – Вы не могли бы позвать к трубке кого-нибудь посообразительней. Я звоню по серьезному делу, и мне недосуг общаться с вами.

Дубровская оскорбилась, но суровую отповедь телефонному грубияну она прочитать не успела. Пришел Грановский. Взяв трубку в руку, он продолжил начатый разговор:

– С кем имею честь… Кто? Это вы! Наконец-то… Какая…

Он не сводил глаз с Елизаветы, из чего она заключила, что странный знакомый Грановского спрашивает о ней. Наверняка он интересуется той чокнутой, которая, сидя в тюрьме, не знает простых и понятных слов. Но разве ее вина в том, что отец в детстве прививал ей любовь к классической литературе, а мама водила ее на все театральные премьеры.

«Эй, Дубровская! – кричали ей одноклассники. – Прочти, что здесь написано». И третьеклассница Лиза с готовностью читала надписи на заборах, недоумевая, почему несносные мальчишки едва не катаются от смеха по земле. Лишь позже, страшно смущаясь, ее няня объяснила, что существуют некоторые запретные слова, которые произносить вслух не принято. Подобную словесную грязь произносят лишь те, кто живет в сточной канаве и питается исключительно водкой и солеными огурцами. Став взрослой, Елизавета поняла, что таких людей неизмеримо больше. Многие из них имеют ученые степени и всенародную известность, но, открывая рот, лепят все то же самое, что и вечно пьяный сосед дядя Гриша. Сама она так и не сумела приобщиться к национальной «культуре речи» и краснела, как благородная институтка, каждый раз, когда ее ушей касалась непристойность…

– Лиза! Ты опять витаешь в облаках? – улыбался ей Грановский. – Ты не представляешь, с кем я только что говорил!

– Представляю, – отмахнулась она. – С нахалом, страдающим чахоткой.

– Да, со здоровьем у этого парня, должно быть, проблемы, – согласился Семен Иосифович. – Но дело не в этом. Это Александр Данилкин. Сын твоего невидимки. Он вышел на связь! Ты понимаешь, что это значит?

Елизавета во все глаза уставилась на адвоката.

– Эй, дорогая! – В его голосе звучало беспокойство. – С тобой все в порядке?

Дубровская не была в этом уверена. Известие, которое только что сообщил ей адвокат, было, разумеется, весьма обнадеживающим. Но в состояние столбняка ее привело открытие, сделанное только что.

«Этого не может быть! – ахнула она. – Простое совпадение? Маловероятно. Однако что все это значит? Что?»

Ее догадка рождала пока больше вопросов, чем ответов. Но лихорадочное возбуждение, охватившее все ее естество, свидетельствовало о том, что она на верном пути. Истина находилась где-то неподалеку. Вот только где?

…Ссора вспыхнула внезапно. После обеда Марта попросила подругу помассировать ей спину.

– Чувствую себя неважно, – жаловалась она. – А у тебя такие нежные пальцы. Я думаю, ты справишься без труда. Тебе ведь не сложно доставить мамочке удовольствие?

– Я ничего не смыслю в массаже, – попробовала отвертеться Лиза. – Единственный раз, когда нечто подобное я пыталась сделать своей двоюродной сестре в детстве, закончился для нее несколькими царапинами, а для меня – синяком. Кузина не выдержала издевательств с моей стороны и стукнула меня по лбу теннисной ракеткой.

Видимо, Марта не восприняла предупреждение Дубровской всерьез. Она рассмеялась.

– Ну, я думаю, с того времени утекло немало воды. Ты наверняка приобрела некоторые полезные умения и навыки. Верно, детка? Так что можешь не беспокоиться. К тому же я буду направлять твои руки по верному маршруту.

Этого Елизавета хотела меньше всего.

– Мамочка научит тебя многим штучкам. Дай только срок!

Марта сняла трикотажную кофту и в удобной позе расположилась на нижних нарах. Дубровскую замутило.

– Мне что-то нехорошо, – прошептала она. – Разболелась голова. Мне нужно полежать.

Подруга рассердилась:

– Мне кажется, ты слишком часто в последнее время жалуешься на голову.

– Вовсе нет, – пискнула девушка, забираясь к себе на верхотуру.

Она свернулась калачиком. Ее колотил озноб. Лиза лежала тихонько, как мышка, не ворочаясь с боку на бок и почти не дыша. Она пыталась отгадать, что в этот момент делает Марта.

Какое-то время с нижней полки не доносилось ни звука. Но как только Лиза собралась перевести дух, знакомое лицо оказалось почти рядом. В бесцветных глазах подруги плясал опасный огонек.

– Ты меня избегаешь? – Женщина предпочла прямой вопрос.

– С чего ты так решила? – Дубровская попыталась изобразить непонимание, но Марту было сложно провести.

– Но это же очевидно! Ты шарахаешься от меня всякий раз, когда я подхожу к тебе ближе чем на полметра. Сейчас же, когда я не касаюсь тебя даже пальцем, ты забиваешься в угол. Я не кусаюсь, детка. Тебе давно пора это понять.

– У каждого человека есть право на свое личное пространство. Если кто-нибудь вторгается в него, пусть даже невольно, возникает защитная реакция. Я просто стремлюсь восстановить границы своей неприкосновенности и автоматически отодвигаюсь.

Объяснение Елизаветы звучало неубедительно. Марта недобро усмехнулась.

– А ты знаешь о том, что любящие люди нарушают эти границы? Чаще всего это оказывается даже приятно.

– Конечно. Когда мы с Андреем… – начала было Дубровская, но тут же осеклась.

Марта имела в виду нечто совсем иное.

– А ты думала, детка, о том, что мужчины не единственные существа на свете, способные доставить женщине удовольствие?

– Что-то слышала об этом, – прошептала Лиза. В ее карих глазах явно читался ужас.

– Но ты же никогда не пробовала?

– Нет!

– И правильно! – неожиданно одобрила Марта. – К выбору подруги нужно относиться серьезно. Можно всю жизнь ждать свою любовь, зато когда она придет…

– Боюсь, я немного старомодна и не могу…

– Ерунда! Это только кажется. Ты ведь сразу поняла, что ты мне небезразлична. Ты такая молодая, свежая. Я же повидала жизнь, набралась опыта. Мы с тобой будем чудесной парой!

Лязгнули дверные запоры.

– Дубровская, на выход!

Визгливый голос надзирательницы звучал для Елизаветы волшебной музыкой. Она спрыгнула с нар, но железная рука Марты придержала ее.

– Ступай! Но помни о нашем разговоре. Позже мы к нему вернемся…

Дубровская получила первое свидание. Мама и няня закидали ее вопросами, едва она успела занять свое место за прозрачной перегородкой.

– Лиза, ты получила теплые вещи? – кричала няня.

– Почему ты так выглядишь? – сокрушалась мать. – На голове – стог сена, на ногах – штаны с пузырями на коленях. Ты махнула на себя рукой?

– Вещи получила. – Ответ адресовался няне. – С внешним видом все в порядке. Если ты не забыла, я в тюрьме!

– Чем тебя тут кормят? – волновалась Софья Илларионовна. – Горячую пищу выдают?

– Тюрьма тюрьмой, а выглядеть надо хорошо! – читала нотации Вероника Алексеевна.

– С едой все в порядке. Здесь готовят для заключенных даже щи. – Лиза успокаивала няню. – Наряжаться тут не для кого. Утюга в камере нет. – Вторая часть ответа была обращена, конечно, к матери.

Первые десять минут встречи прошли сумбурно. Посетители кричали в телефонные трубки, стараясь в общем шуме не пропустить ни словечка, сказанного по другую сторону прозрачной стены. Понемногу страсти улеглись, и разговор перешел в более спокойное русло.

Как и ожидала Елизавета, ее арест стал для семьи не только страшной неожиданностью, но и тяжким испытанием. Дурная слава дочери в мгновение ока облетела всех тех, кто составлял некогда широкий круг знакомых семьи Дубровских. Реакция людей была разной. Кто-то делано сокрушался, кто-то искренне сочувствовал, а нашлись и такие, кто посчитал сенсационное происшествие с молодой девушкой вполне логичным и закономерным.

«Ее воспитывали как наследницу престола. Нет ничего удивительного в том, что, став взрослой, девочка решила, что может направо и налево убивать ни в чем не повинных людей». Это говорила тетя Соня, упитанная матрона преклонных лет, у которой на каждом пальце красовалось по массивному перстню. Женщину когда-то обидело то пренебрежение, с которым юная Елизавета отнеслась к ее драгоценному отпрыску. Но зато теперь, когда своенравная девица была наказана по заслугам, тетя Соня получила уникальную возможность трубить на каждом углу о том, что она вовремя разглядела в дочери Дубровских задатки серийной убийцы.

– Сволочь! – с выражением произнесла Лиза.

– Не говори так, доченька, – запричитала няня. – Ты меня пугаешь! Ведь ты всегда была у нас скромной и воспитанной девочкой.

– Да, конечно, – вовремя опомнилась Лиза. Не было никакой нужды посвящать близких людей в особенности тюремной жизни. Они потеряют покой, да и сама Елизавета не будет чувствовать себя от этого лучше.

– А как Андрей? От него были какие-то известия? – Этот вопрос вызвал в сердце глухую боль. Надо же, она, оказывается, не потеряла еще способность чувствовать и переживать!

Няня махнула рукой и с опаской взглянула на Веронику Алексеевну. Та, желая, видимо, взять быка за рога, решила с дочерью не миндальничать.

– Конечно, он звонил. Причем много раз.

– Лучше сказать, он оборвал телефонные провода, – вставила фразу няня.

– Софья Илларионовна, позвольте мне все объяснить, – мать сурово взглянула на пожилую женщину, – Лиза, я приняла решение. Оно мне кажется единственно верным в этой ситуации.

Сделав трагическую паузу, мать продолжила:

– Андрей ничего не должен знать. Не перебивай, прошу тебя!

Она отмела возражения Елизаветы гневным жестом. Та была вынуждена подчиниться.

– История эта весьма некрасивая, и что особенно неприятно, она бросает на тебя тень каких-то нелепых подозрений! – Мама театрально округлила глаза. – Семья Мерцаловых очень известная, занимающая в обществе видное место. Сам слух о том, что их сын опорочил себя в громком криминальном скандале, губительно скажется на деловой репутации их фармацевтической компании. Кто будет покупать лекарства у человека, подруга которого убила двух человек?

– Мама! – вскричала Лиза. – И это говоришь ты?!

– Доченька, пойми правильно. Я ни минуты не сомневаюсь в твоей невиновности, но ты же знаешь этих прохвостов-журналистов. А конкуренты? Они поднимут голову и набросятся, как стервятники. Думаешь, семейство Мерцаловых простит тебе то, что ты стала причиной их падения? А Андрей? Что скажет он?!

Лиза вынуждена была признать, что проблески здравого смысла в рассуждениях матери все же имелись. Трудно предсказать, какова будет реакция самого Андрея, но его родители по этому поводу уже высказались. Причем весьма внятно. Они поставили крест на непутевой подружке сына.

– Но, мама, теперь уже поздно, – вздохнула Лиза. – Можно держать всю эту историю в секрете, можно трубить о ней на всех перекрестках – ничего не исправишь. Я в тюрьме.

– Ничего не поздно! – горячо возразила Вероника Алексеевна. – Я сказала Андрею, что ты в творческой командировке. С тобой связь односторонняя. Ты периодически звонишь домой, интересуешься новостями и передаешь ему горячие приветы и заверения в вечной любви.

– Но что потом? – упавшим голосом поинтересовалась Лиза.

– А потом он вернется. К тому времени ситуация с тобой прояснится. Тебя отпустят домой, и ты предстанешь перед ним немного похудевшая и осунувшаяся, что вполне соответствует моей легенде. Вы поженитесь. Хеппи-энд!

Дубровская вяло кивнула головой. Она не стала разубеждать мать и говорить о том, что ни о какой свадьбе уже не может быть и речи. Веронике Алексеевне совсем не нужно было знать, что родители Мерцалова скорее умрут, чем дадут согласие на такой брак. К тому же перспектив оказаться на свободе у бедной Лизы было не больше, чем у няни, пожелай она вдруг стать космонавтом. Все было плохо, плохо, плохо…

Эта встреча отняла у девушки массу нервной энергии. Когда отчаявшаяся нянюшка стала на прощание целовать стекло, за которым сидела Лиза, она едва не разрыдалась. Больше всего ей сейчас хотелось, растолкав в стороны грубых охранников, кинуться в объятия к родственникам. «Заберите меня. Я хочу домой!» – кричала бы она, как ребенок. Какими родными показались бы ей сухонькие ручки Софьи Илларионовны. Как приятно было бы обнять маму.

Но вместо этого она послала им воздушный поцелуй.

– Все будет хорошо! Передавайте привет брату.

Они сквозь слезы согласились.

Когда Лиза шагала по тюремному коридору, она не плакала.

«Я поплачу ночью, – решила она. – Когда никто меня не увидит. Я буду плакать столько, сколько захочу! И пусть завтра на мое лицо будет страшно смотреть, но сегодня никто не увидит моих слез!»

Возвращение в камеру стало для Дубровской продолжением дурного сна, прерванного неожиданным визитом родственников. Хмурая Марта читала женский журнал и грызла печенье, делая вид, что появление подруги ее никоим образом не волнует. Такое поведение сокамерницы вселило в Лизу робкую надежду. Возможно, женщина обидится и оставит ее в покое. Но, как показало время, от Марты столь просто отделаться было невозможно.

Незадолго до того, как прозвучал сигнал ко сну, подруга опять затронула больную тему.

– Я хорошо к тебе отношусь, моя девочка. Слишком хорошо. – В этой невинной фразе тем не менее слышалась угроза. – Поэтому я не делаю скороспелых выводов насчет твоего отношения ко мне. Будем считать, что ты еще настолько молода и глупа, что не понимаешь серьезности моих намерений.

– Я не хотела тебя обидеть, Марта, – пролепетала Лиза. – Просто я не такая, как ты думаешь.

– Я не люблю, когда меня отвергают, – повторила она фразу, уже слышанную Дубровской. – А если такое случается, я перевожу обидчика из разряда друзей в разряд врагов. А с врагами я не церемонюсь!

– Я тебе не враг.

– Надеюсь, что так, – кивнула она головой. – Поэтому я даю тебе на размышления три дня. Я не хочу ставить тебе ультиматум, но выбор за тобой: или ты принимаешь меня такую, какая я есть, или… Впрочем, об этом ты наверняка уже слышала.

Слышала? Что она слышала? Елизавета не могла поверить в реальность происходящего. Ей казалось, что это лишь страшный сон, а когда она проснется, все будет так, как прежде. Марта опять превратится в доброго ангела, и они вместе будут пить чай с печеньем и смородиновым джемом.

Только теперь Лиза поняла, что, протянув в первый день ей руку помощи, Марта тем самым загнала ее в ловушку. Конечно, девушку никто не преследовал, но ей никто и не помогал. Они с подругой существовали словно в вакууме. Им не было дела до других сокамерниц, те, в свою очередь, не проявляли интереса к ним. Правильнее сказать, они стороной обходили Марту и по этой причине не доставали Лизу. В их глазах девушка была собственностью этой женщины с внешностью школьной учительницы. А то, что принадлежало ей, не могло уже принадлежать никому. Возможно, при другом стечении обстоятельств Дубровская нашла бы себе среди них если не подруг, то приятельниц. Пошутив над новенькой в первые дни, они постепенно бы привыкли к ней, посчитали ее «своей». Но дружба с Мартой сразу отрезала для нее возможность общения с другими узницами. Теперь, обратись она к ним за помощью, все сделали бы вид, что ничего не слышат.

Имелся и другой вариант: пожаловаться администрации изолятора на сексуальные домогательства со стороны бывшей подруги. Но это не было решением проблемы. Таким образом Елизавета загнала бы себя в такой тупик, из которого не было выхода. Она стала бы изгоем. Все узницы ополчились бы против нее, и даже перевод в другую камеру не спас бы ее от расправы. Предателей здесь не жалуют.

И все же… нет безвыходных ситуаций. Что в ее нынешнем положении следовало бы считать наиболее приемлемым решением: подчинение Марте, наушничество, а может быть, решительный отказ?

Что будет, если она осмелится бросить вызов жестокой королеве, Дубровская примерно представляла себе. Но ей не хотелось об этом думать. В конце концов, у нее впереди было еще целых три дня!

Неожиданный визит Семена Иосифовича едва не нарушил планы Афонина. Тот собирался завтракать. На столе, в маленькой сковородке, аппетитно шкварчала яичница с колбасой. В небольшой кухоньке витал изумительный запах только что сваренного кофе. По телевизору шла утренняя субботняя программа. По всему было видно, что адвокат собирался не спеша насладиться домашней пищей и выходным днем.

– Семен Иосифович! – удивился он, глупо улыбаясь. – Какими судьбами? Вы уж извините, я одет по-домашнему. Вот если бы вы пришли в мой офис…

– Нет, это вы меня извините за вторжение. Я к вам без предварительного звонка, это непростительно. Но дело не терпит отлагательств.

– О, не извиняйтесь! – Афонин продолжил обмен любезностями. Ему, как человеку недалекому, но до невозможности тщеславному, льстило уже то, что маститый защитник пришел к нему домой. Более того, этот убеленный сединами адвокат имеет к нему какое-то дело. Приятно, ничего не скажешь!

После нескольких формальных фраз о погоде и последних новостях Грановский благосклонно принял из рук хозяина чашечку кофе. Петр Никанорович принялся за яичницу, старый адвокат – за то дело, которое и привело его в субботний день в холостяцкую квартиру Афонина.

– Я представляю интересы Елизаветы Дубровской, – начал Грановский. – Насколько мне известно, у вас есть претензии к моей подзащитной.

– Так точно! – согласился Афонин. – Я подал заявление в прокуратуру о привлечении ее к уголовной ответственности.

– Да-да, – мягко сказал адвокат. – Не могли бы вы сообщить мне детали? Я знаю, что вы определенным образом пострадали…

– Определенным образом?! – возмутился Афонин. – Да эта стерва едва не лишила меня жизни!

– Неужели все было столь серьезно?

– Еще бы! Вы видели материалы дела?

– В той или иной степени, – уклончиво ответил Семен Иосифович. – Следствие продолжается, поэтому, сами понимаете, я владею ограниченной информацией. Однако вы мне кажетесь абсолютно здоровым!

– Как бы не так! – вспылила жертва. – Гляньте сюда. Видите?

Он ткнул пальцем туда, где над низким лбом произрастали чахлые кустики волос. На коже имелась отметина правильной округлой формы.

– Ну, это выглядит совсем не страшно! – махнул рукой адвокат. – Это вас ничуть не портит, и через месяц вы даже при помощи лупы не отыщете эту небольшую ссадину.

Грановский поступил опрометчиво. Столь легкомысленное отношение адвоката к драгоценному здоровью потерпевшего довело последнего до состояния буйного помешательства. Тот подпрыгнул на месте так, будто ему в штаны подложили крапиву. Он отставил недоеденную яичницу и помчался в комнату. Что там происходило, пожилой адвокат не видел, но слышал, как выдвигались ящики, падали на пол какие-то предметы, шелестела бумага. Через две минуты запыхавшийся, но чрезвычайно довольный собой, Афонин появился на пороге кухни.

– Вот! – торжественно произнес он, протягивая адвокату пачку цветных фотографий.

На снимках был запечатлен лоб Петра Никаноровича во всех возможных ракурсах. Он не пожалел средств, и фотографии на самом деле были выполнены высокохудожественно. Кровоподтек жертвы отливал всеми цветами радуги: от нежно-голубого до пурпурного. В печальных глазах потерпевшего застыл немой вопрос: за что?

– А за что она вас так? – спросил Грановский.

– Я стал невольным свидетелем ее злодеяний, – коротко пояснил Афонин.

– Но коли так, не проще ли было вас устранить полностью? Я имею в виду, не бить по лбу, а просто проломить череп. Это было бы надежно!

Грановский, конечно, понимал, что его реплика звучит, мягко говоря, не совсем тактично. Но жертве не были свойственны тонкие движения души, и поэтому не стоило тратить время, подыскивая эпитеты и метафоры для дискуссии с твердолобым коллегой.

– Вот! – Афонин задрал вверх указательный палец. – Вы мыслите так же, как и я!

– Что вы! Вы мне льстите, – пробормотал Грановский.

– Ничуть! Ваша Дубровская собиралась лишить меня жизни, но, как часто бывает в подобных случаях, она занервничала, не убедилась в том, стал ли роковым ее удар. Она же женщина, что вы от нее хотите! Убегая с места происшествия, она плохо контролировала свои действия. Это чудо, но я жив!

– С чем вас и поздравляю! А вы не заметили, что за орудие было в руках Елизаветы?

– Нет! – огорчился Афонин. – Этот вопрос мне задавали много раз. К сожалению, не заметил! Одно могу утверждать точно: что-то очень большое и тяжелое. Эксперт также не сказал ничего определенного.

– Тем не менее, – заметил старый адвокат, перебирая фотографии, – индивидуальные признаки орудия нападения отпечатались на вашей коже превосходно. Взгляните-ка! Следообразующая поверхность этого самого предмета имеет правильную округлую форму. А вот здесь, по краям, я вижу нечто, очень похожее на зубчики.

– Действительно, что-то круглое!

– Вот-вот. Любопытно, что же это могло быть?

– Может, молоток?

– Не думаю. Тогда бы она наверняка проделала вам дырку в черепе.

– Да-а! Загадка… – У Афонина даже пропал аппетит.

Он обожал разговоры о самом себе, а теперь, когда известный адвокат уже битый час обсуждал с ним подробности недавнего происшествия, душонка Петра Никаноровича парила в поднебесье.

– Постарайтесь, вы должны хоть что-нибудь помнить! – упрашивал его Грановский.

– Помню только перекошенное злобой лицо преступницы, что-то огромное в ее руках. Затем были яркая вспышка, помрачение сознания. Я находился в состоянии, напоминающем клиническую смерть: видел огромный туннель, лица умерших родственников…

Семен Иосифович понял, что его коллега слишком далеко зашел в своих фантазиях, и попробовал вернуть его к земным вопросам.

– Я понимаю, что вы пережили не самый приятный момент в своей жизни. Но Елизавета Дубровская находится сейчас в сложнейшей ситуации. Она – слабая женщина, адвокат, в конце концов! Она заслуживает снисхождения…

– Дубровская – преступница!

– Это еще не установлено, – внес поправку адвокат. – Тем не менее вы в состоянии облегчить ее участь. Если вы проявите великодушие и заберете заявление…

– Никогда! Она получит по заслугам.

– Но что это даст вам лично? Моральное удовлетворение?

– Не только. Я заявлю иск о компенсации моих материальных затрат и морального ущерба! Более того, я добьюсь возмещения упущенной выгоды.

– Что вы имеете в виду?

– Элементарно. Из-за проделок этой авантюристки я потерял много выгодных дел. Страшно представить, сколько денег я мог бы заработать! Но я, как последний болван, вынужден был сидеть дома. Кому я мог показаться в таком виде?

Грановскому стало ясно, что последние два часа он зря метал бисер. Афонин и не думал сдаваться. Более того, дискуссия со старым адвокатом распалила его, как быка тряпка. Как это ни печально, но требовался тайм-аут, чтобы найти рычаг воздействия на пройдоху юриста.

– Все это безумно интересно. Но я занял слишком много вашего личного времени. А оно у вас, как я успел убедиться, на вес золота, – признавая временное поражение, произнес Грановский. – Я думаю, мы еще вернемся к этой теме.

– Как вам будет угодно, – подобострастно изогнулся Афонин. – В любое время, в любом месте…

После утомительной встречи Грановскому потребовался свежий воздух, причем хорошего качества и в большом количестве. У него в запасе было достаточно времени для поездки, которую он запланировал еще две недели назад. Конечной целью его маршрута значилось озеро Провальное и та самая злополучная туристическая база «Кедры»…

– Злодейство произошло в домике, прямо у озера, – сообщил ему словоохотливый сторож. – Конечно, внутри уже давно все отмыли. Но, скажу честно, я теперь туда ни ногой.

– Что так? – без особого интереса спросил адвокат.

– Боязно. Ночью, когда в деревьях шумит ветер, кажется, что убитый бродит вокруг того самого дома и воет. Аж мороз по коже дерет…

Поскольку пугливого сторожа не смогла сдвинуть с места даже обещанная сотенная купюра, Семен Иосифович направился искать зловещий домик самостоятельно.

База была пустынна. Несмотря на погожий день, в воздухе явно чувствовалось скорое приближение зимы. Под ногами шуршала жухлая листва, а свинцовая гладь озера выглядела мрачновато. Сразу же хотелось вернуться в теплый дом, укутать ноги пледом, взять в руки свежую газету и чашку с горячим чаем…

Дачу Грановский нашел без особого труда. Как и следовало ожидать, она оказалась запертой. Адвокат прошелся вокруг. Дом был довольно большим. С балкона открывался прекрасный вид на озеро. Семен Иосифович весьма ловко преодолел перила и порадовался своей неплохой физической форме. Окна в доме были зашторены, поэтому заглядывать внутрь не имело никакого смысла.

Адвокат походил по балкону взад-вперед. Взобравшись на ограждение, он осмотрелся. Держась руками за навес, он проделал путь от одного угла дома до другого. Затем, спрыгнув на землю, он тщательно изучил почву под ногами. Не отыскав ничего любопытного, Грановский вернулся на дорожку со стороны входной двери. Он представил себе обстановку в ту ненастную ночь, когда в доме произошла трагедия.

Итак, серебристый джип стоял на небольшой площадке, в нескольких метрах от дачи. Сидящему в машине Афонину хорошо была видна входная дверь. Стало быть, он не мог не заметить преступника. Но юрист давал на отсечение голову, что никто, кроме, разумеется, Дубровской, в дом не заходил. Конечно, Петр Никанорович мог вздремнуть или попросту отвлечься. Но был возможен и другой вариант. Преступник мог находиться в доме еще до приезда Плешака. Тогда куда он исчез? Грановский знал ответ и на этот вопрос. Убийца вышел через балконную дверь. Как уже успел убедиться Семен Иосифович, с дорожки было невозможно заметить того, кто перелезает через перила с противоположной стороны дома. А если учесть, что погода в ту ночь была адской, то его версия обретает еще большую правдоподобность.

Грановский поднялся на крыльцо. Жаль, что он не может заглянуть внутрь домика. Кто знает, какие открытия можно было бы сделать, внимательно осмотрев все помещения.

Присев на корточки, адвокат приложил глаз к замочной скважине. Из-за темноты разглядеть что-либо было невозможно. Грановский вздохнул и только собирался подняться, как массивная дверь с силой распахнулась. Семен Иосифович потерял равновесие и плюхнулся на крыльцо. Он отделался легко, поскольку кашемировое пальто смягчило удар. Голова не пострадала, и это тоже нужно было признать удачей.

– Во, блин! – раздался мужской голос. – Неужто и здесь меня вычислили? Житья нет от этих журналистов.

На крыльце, уперев руки в бока, стоял здоровенный детина в семейных трусах. За его спиной, кутаясь в клетчатое одеяло, маячила худенькая женская фигурка. Парочка была настроена весьма решительно.

– Это как понимать? Вы вторгаетесь в мою частную жизнь? – вопрошал мужчина.

– А то ты сам не видишь! – вторила дама. – Не грибы же он здесь собирает.

Грановский оторопел, но все же нашелся с ответом:

– Позвольте, молодой человек, кто вы такой и почему меня должна интересовать ваша интимная жизнь?

Верзила был ошарашен.

– Вы на самом деле не знаете, кто я такой?

– Не имею представления.

– Он врет! – не унималась дамочка.

– Да бросьте! Вы что, не интересуетесь хоккеем? – не верил мужчина в трусах.

– Абсолютно к нему равнодушен.

– Зайчик, я уверена, что это просто журналистский трюк! – не уступала дама в одеяле. – Он водит тебя за нос.

На крутом лбу хоккеиста появилась морщинка. В глазах мелькнуло нечто очень похожее на мысль. Но не прошло и минуты, как и то и другое исчезли без следа. Процесс был завершен.

– Вообще-то я верю старику, – вынес вердикт детина. – Не очень он похож на репортера. В его возрасте уже нянчатся с внуками, а не лазают в поисках приключений по чужим балконам.

Грановскому были не совсем приятны эти умозаключения, тем более что в душе он чувствовал себя ничуть не старше этого рослого остолопа.

– Дедушка, – продолжил экзекуцию хоккеист. – Я вас не зашиб случайно дверью? Так ведь недолго и сотрясение мозгов получить!

«Сотрясение мозга», – поморщился Семен Иосифович, но поправить вслух верзилу не решился. Что ожидать от человека, у которого вместо головы шайба? Однако последняя фраза вызвала у него какие-то смутные ассоциации.

Он взглянул на дверь. Ну, конечно! Ручка была правильной круглой формы. По окружности имелся ободок не то в виде зубчиков, не то в виде лепестков. На глаз, размеры отметины на лбу Афонина и этой металлической штуковины казались одинаковыми.

Грановский, должно быть, со стороны производил странное впечатление. Парочка, шушукаясь, скрылась за дверью.

– Оставим его в покое, – проявил снисхождение хоккеист. – Если это не извращенец, который подглядывает за парочками, то он наверняка мирный дедуля, собирающий бутылки. В любом случае это нам фиолетово!

Грановский не оскорбился. Он был занят своими мыслями.

Так вот оно, орудие, повредившее и без того больную голову Афонина. Кто бы мог подумать, что им оказалась обыкновенная дверная ручка! Петр Никанорович, как любопытная Варвара, прильнул к замочной скважине. Надо же было такому случиться, что именно в этот самый момент из дома вылетела Елизавета. Напуганная страшной картиной убийства, девушка неслась как торнадо. Хлопнув растяпу-юриста по голове дверью, она даже не поняла, что случилось. Равно и сама жертва не успела ничего осознать. Воспоминания о перекошенном лице Дубровской и неведомом огромном орудии в ее руках оказались незамысловатыми байками Афонина, желающего придать значительность происшествию, не стоящему и выеденного яйца.

Семен Иосифович достал из кармана фотоаппарат и сделал несколько снимков дверной ручки. Едва он успел закончить, как дверь распахнулась снова. На пороге предстала разъяренная знаменитость. Но, наученный горьким опытом, Грановский на этот раз оказался проворнее. Он не только избежал удара, но и в два прыжка преодолел расстояние от крыльца до своего автомобиля. Звезда хоккея не решилась преследовать старого адвоката, очевидно, опасаясь других ловких журналистов, сидящих в кустах и на деревьях.

– Отдай фотоаппарат! – кричал верзила.

Ему вторил тоненький женский голос:

– Я тебе говорила, что это проныра из какой-нибудь паршивой газетенки! А ты – бутылки, бутылки…

Несмотря на то что до окончания назначенного Мартой срока еще оставалось время, Дубровская чувствовала себя очень неуютно. Пристальный взгляд водянистых глаз сокамерницы преследовал ее даже во сне. Поэтому, когда надзиратель вызвал Марту на следственное действие, Елизавета вздохнула свободно. Это означало, что целый день она проведет одна. Даже соседство с королевой не особенно беспокоило Дубровскую. Та часами обсуждала с Верстой какие-то свои личные проблемы и на все, что творилось в камере, смотрела сквозь пальцы.

– Получить срок из-за какой-то гадины, которая нарывалась на неприятности по собственной дури, это, скажу тебе, страшная невезуха! А вот его можно было и не убивать, – жаловалась Регина.

Верста, как водится, со всем соглашалась.

Лиза навострила уши. Оказывается, королева убивала не только женщин, но и мужиков. Это была новость!

– Если бы все можно было вернуть, ты поступила бы по-другому?

– Ох, не знаю! С одной стороны, он вытер об меня ноги. Что мне оставалось делать? Но с другой стороны, это ведь была любовь!

Странный диалог продолжался, а Лиза никак не могла взять в толк, о какой любви плачется Регина. Судя по ее сведениям, в любовницах мужеподобной дамы числились только молоденькие девушки.

Дубровская настолько была удивлена, что выпустила из рук кружку. Та гулко ударилась об пол. Женщины вздрогнули. Они, должно быть, увлеклись беседой и не заметили, что позади них, как тень, бродит Елизавета. Та собиралась попить чайку за общим столом, но принятый в камере этикет не позволял беспокоить «избранных» во время трапезы.

Видимо, воспоминания вызывали у Регины меланхолию, поскольку она никак не отреагировала на оплошность девушки. Она лишь устало взглянула на виновницу шума, что-то пробормотала сквозь зубы и отправилась на свое место, к окну. Зато Верста решила провести воспитательное мероприятие.

– Ты что здесь уши распустила? – набросилась она на Лизу. – По шее захотела?

– Нет, – испугалась девушка. Но вместо того, чтобы убраться подальше от неприятностей, она вдруг ляпнула: – Это его Регина избила до смерти?

Если Верста потеряла дар речи, то только на мгновение.

– А тебе-то что за дело? Проваливай на свою вонючую шконку.

Дубровская не обиделась. Жизнь в тюрьме научила ее терпимости.

– Простите, я не хотела подслушивать. Это получилось случайно. Скажу только, что, с моей точки зрения, суд присяжных стал бы для Регины неплохим вариантом. У нее были бы шансы…

– Да ты кто такая, чтобы давать советы? – возмутилась Верста. – Я тебя научу хорошим манерам! Тебя разве не предупреждали, чтобы ты держала свой поганый рот на замке, а говорила только тогда, когда к тебе обращаются старшие?

Неизвестно, чем бы окончилась эта перепалка, если бы не вмешалась Регина.

– Эй, что там у вас?

– Да вот, тут эта чокнутая решила нас научить уму-разуму. Не обращай внимания. Я сама с ней разберусь.

– Пусть подойдет сюда, – распорядилась королева. – Это, в конце концов, любопытно.

Проклиная себя за собственное безрассудство, Дубровская подошла к Регине. Та осмотрела ее с головы до пят, словно видела в первый раз. Должно быть, внешний вид Елизаветы показался ей забавным. Женщина нехорошо улыбнулась.

– Девочка моя, – подозрительно спокойно произнесла она. – Вот этой самой рукой я запросто могу выбить дух из некоторых мужичков, норовистых с виду, а гнилых – изнутри. Тебя же я могу перешибить одним плевком.

Дубровская посмотрела на ее могучие кулаки. У нее не было оснований не доверять доводам Регины.

– Ты, возможно, считаешь себя очень храброй. Но это мы поправим, – продолжала Регина. – А может быть, ты – просто дура. Тогда бить тебя – только зря терять время.

– Ни то ни другое, – замотала головой Лиза. – Я хотела помочь.

– А ты случайно не приходишься любимой дочерью председателю суда? Тогда твоя помощь была бы кстати, – усмехнулась Регина.

– Лучше! – расхохоталась Верста. – Она прячет за пазухой волшебную палочку. Да, крошка?

– Вы не угадали. Я – адвокат. Решила, что мои знания могут быть вам полезными…

– Это что, опять шутка?

– Разумеется, Регина. Ну откуда в нашей камере взяться адвокату?

– Тем не менее я говорю правду.

– Чем докажешь?

Лиза пожала плечами.

– А вы спросите меня какую-нибудь статью Уголовного кодекса, я вам отвечу, – предложила она.

– Эка, удивила! – рассмеялась Регина. – Я тоже так умею.

Действительно, многие узницы наизусть цитировали тюремную библию. В этом Дубровская уже имела возможность убедиться.

– Ну так как же по-другому я могу вам доказать? – растерялась она. – Адвокатское удостоверение у меня забрали.

– Как? – на секунду задумалась Верста. – Скажи-ка нам, сколько стоит твоя юридическая консультация?

– Решение одного вопроса, если бы я была на воле, обошлось бы вам в пятьсот рублей.

– Почему так дорого? – хором возмутились узницы.

– А вот это уже второй вопрос, – ответила Лиза. – Оформлять квитанцию?

– Узнаю жлобские повадки моего адвоката, – нахмурилась Регина. – Только он не предлагал мне оформить договор. «Не будем бюрократами, милая. К чему вам эта бумажка?» – вот что пел мне этот поганец. Теперь плакали мои денежки…

– Ну что же, – подвела итог Верста. – Если ты врешь, крошка, то делаешь это натурально. Меня ты почти убедила.

– Выкладывай, что ты там говорила про суд присяжных? – потребовала Регина.

– Это неплохой шанс. Я, конечно, вашу историю слышала краем уха. Вот если бы я знала подробности…

Имя для Регины выбирал отец.

«Я хочу, чтобы моя дочь была королевой! – восклицал он. – Ею будут восхищаться. Поклонники станут осыпать ее цветами, посвящать ей сонеты!»

Увы! Пылкий папаша так и не убедился, воплотится ли его мечта в действительность. Он смотался с новой Музой, едва дочери исполнился год. Имя же с девочкой осталось на всю жизнь…

«Надо же было так назвать ребенка, – удивлялись воспитательницы в детском саду. – Отец исчез, мать спилась, зато дочь ни дать ни взять принцесса датская».

Регина ничем не напоминала то изнеженное изящное создание, которое лелеял некогда в своих грезах отец. Она была крупноголовой, крепкой, как мальчишка. Коротко стриженная, с ободранными коленками и крутым характером, девочка внушала ужас образцовым одноклассницам и чопорным учителям. К ней как-то очень быстро приклеилась репутация «трудного подростка».

Регина предпочитала общество ребят, рано начала курить. Конечно, ее мать за алкогольной завесой ничего не замечала.

Но в подворотню девочку толкало не врожденное стремление к пороку. Там, как это ни странно звучит, она искала любовь. Нет! В силу своего юного возраста она еще не стремилась к физической близости. Ей просто хотелось быть кому-то нужной. Ребята считали ее «своим парнем», делились папиросами, похлопывали по плечу. Регина была почти счастлива. Но когда они начинали обсуждать дворовых девчонок, ей хотелось зажать уши руками и завизжать. Она не могла понять, почему какое-нибудь глупое, трусливое создание с белыми бантами вызывает у них больший интерес, чем она, проверенная боевая подруга.

Быть может, она так бы и продолжала жить на улице, если бы не случай… В один прекрасный осенний день урок физкультуры в их школе посетил тренер городского центра восточных единоборств. Осмотрев мальчишек, он пригласил некоторых, на его взгляд, перспективных в секцию дзюдо. Покидая спортивный зал, мужчина вдруг обратил внимание на одиноко сидящую на подоконнике Регину.

– Эй, молодой человек, – позвал он. – Не хотите ли присоединиться к нашему обществу? На мой взгляд, ваше телосложение… а что вы смеетесь?

Класс сотрясался от хохота. Раскатисто гоготали парни. Тоненько и женственно заливались смехом девчонки. Стонал, хватаясь за живот, тайная симпатия Регины, красавчик Горчаков. Рядом смущенно хихикали его поклонницы, будущие модели Саша и Глаша. Физрук, стараясь удержаться в рамках приличий, отвернулся к окну, но его судорожно вздрагивающие плечи свидетельствовали о том, что он разделяет всеобщее веселье.

Не смешно было только одной Регине. Она не спеша слезла с подоконника, подошла к Горчакову и что было силы ударила того в челюсть. Красавец охнул, закатил свои небесные глаза к потолку и без чувств рухнул под ноги поклонниц. Юные модели, взвизгнув, отскочили в сторону. Тренер, уже посвященный в тайны половой принадлежности Регины, не знал, как и реагировать. В поднявшейся суете он предпочел ретироваться. Однако, убегая, он все же шепнул странной девушке:

– Все равно приходите. Мы не дадим пропасть вашему таланту…

И Регина пришла. Один раз, другой. Незаметно втянулась, и вскоре уже не мыслила себя без дзюдо. У нее оказались блестящие спортивные данные: физическая сила крепкого мужчины в теле молодой женщины. Правда, женщиной ее было назвать сложно. Цилиндрическое, без талии и бедер, тело; круглая голова и литые, сплошь из бицепсов и трицепсов, руки.

– Слушай, может, тебе хотя бы волосы отпустить? – робко советовал тренер.

– Зачем? – в упор спрашивала Регина.

Тот сразу тушевался. Не мог же он ей рассказать, что коллеги по спортивному цеху уже достали его своими вопросами. «Она часом не трансвестит?» – интересовались самые подозрительные. «А у нее растет грудь? Бывают ли критические дни?» – вопрошали «натуралисты».

Почему-то и те и другие были уверены, что Регина предпочитает «розовый секс». Ну не могла, на их взгляд, такая женщина (которая и не женщина-то вовсе!) хотеть мужика. Между тем судьба дзюдоистки складывалась по трагическому сценарию. В мечтах она стремилась к семейному счастью, но реальность казалась ей жалкой карикатурой. Ею действительно восхищались. Ее побаивались. Но никто-никто! – ее не любил.

Но вот однажды, когда после очередного поединка она, потная и разгоряченная, с лицом, на котором застыла тупая, звериная маска, возвращалась в раздевалку, на ее пути предстало нечто. Крохотный, лысоватый джентльмен в костюмчике попросил у нее автограф. Она машинально подписала какую-то открытку.

– Вы обворожительны! – выдохнул он. – Вы даже не подозреваете, насколько вы женственны!

Такое Регина слышала впервые в жизни. Конечно, ей говорили комплименты, но совсем другого рода. Мужественная, наступательная, непобедимая – это все про нее, и это было правдой! Но теперь… Спортсменка присмотрелась к мужичку. Разумеется, он и отдаленно не напоминал героя ее грез. Но в его глазах было столько обожания и восхищения, что Регина растаяла.

Их роман протекал бурно и закончился гражданским браком. Они жили дружно, любили друг друга каждый день, и ничто не предвещало расставания.

– Ну зачем я тебе нужна? – спрашивала дзюдоистка. – Погляди лучше на нашу соседку со второго этажа. Она симпатичная, тоненькая, как тростинка, и ходит на высоченных каблуках.

Ее сердце тревожно замирало. Конечно, она тестировала своего любимого. Но тот на провокации не поддавался.

– Во-первых, она не тоненькая, а тощая. Напоминает мне спагетти. Ты видела, как она передвигается на своих копытах? Ну, точно циркуль в руках первоклассника! Во-вторых, она трусливая до невозможности. На днях в подъезде сдохла мышь. Ты бы слышала, как визжала эта истеричка! Я решил, что у них на этаже обнаружили бомбу.

Регина успокаивалась. Все шло своим чередом.

Однажды, чтобы порадовать любимого, она забежала вместо тренировки в парикмахерскую. Мастер ловко уложила ее короткие волосы, и дзюдоистка, придирчиво осмотрев себя в зеркале, решила, что она очень даже привлекательна. Настроение было великолепным. По дороге домой она купила себе платье с открытой спиной и бутылку вина. «Устроим романтический ужин!» – улыбаясь своим мыслям, решила она.

Обдумывая меню на вечер, Регина зашла в квартиру. Ее внимание привлек какой-то странный шорох на кухне. Озадаченная тем, что бы это могло быть, и предположив самое ужасное – к ним забрались грабители, – дзюдоистка уже настроилась на бой. Подкравшись на цыпочках к кухне, она рванула дверь на себя и окаменела на пороге.

На угловом диване сидел ее гражданский муж. На его коленях, в самой бессовестной позе, разместилась та самая соседка со второго этажа. Руки любимого были где-то под юбкой нахалки. Испарина на его лбу и осоловевшие от удовольствия глаза свидетельствовали о том, что Регину сейчас не ждали.

– Что здесь происходит? – гаркнула она. Хотя все было понятно и без слов.

Соседка слетела с колен, а неверный муж наспех начал застегивать ширинку. Немая сцена длилась недолго. Видимо, решив, что лучшей защитой является нападение, распутная девица перешла в наступление.

– Между прочим, – заявила она, – мы все тут свободные люди и имеем право заниматься тем, чем хотим. С какой стати мы должны давать отчет…

– Заткнись, грязная потаскуха! – закричала Регина. – Ты почему молчишь?

Вопрос, конечно, был адресован любовнику, который прятал глаза в пол и не спешил с объяснениями.

– А что он должен говорить? – вмешалась соседка. – Разве не ясно, что ему, как обыкновенному мужику, нужна нормальная баба?

– А что же… тогда же… я зачем? – начала заикаться Регина. – Ведь он говорил, что любит меня!

– Любит, как же! – захихикала бестия. – Что конкретно? Бицепс, трицепс или стальной голеностоп? У тебя ведь даже целлюлита нет!

– Нет, – подтвердила Регина. – Но разве это необходимо?

– Нормальной женщине – да! – авторитетно заявила бесстыдница. – Ты для него была экзотикой, не более. Еще бы, женщина-гора! Он пожил с тобой, пресытился твоей мускулатурой и решил, что для семейной жизни такое страшилище не подходит. Ты была для него легкой добычей.

Регине казалось, что, услышав подлую ложь, ее любимый не выдержит; резко поднимется с дивана, прикажет этой шлюхе замолчать, а потом вышвырнет ее за дверь. И уже тогда, когда они своей маленькой семьей останутся одни, он бросится перед ней на колени и будет вымаливать прощение. Регина, конечно, будет очень сердита. Она не станет разговаривать с ним несколько дней, но потом любящее сердце сжалится. Она простит его…

– Скажи что-нибудь, – просила она его.

Впервые в своей жизни она нуждалась в защите. Но любимый молчал.

– Конечно, скажи ей, – продолжала кривляться соседка. – Скажи, что вместо груди у нее два прыщика, а на животе растут волосы. Я верно рассказываю? Скажи, что, когда вы занимаетесь с ней любовью, ты чувствуешь себя в объятиях крепкого мужика. Это же тебя страшно заводит, мой маленький голубой котенок?

– Он рассказывал тебе, как мы занимались любовью? – Регина помертвела.

– Конечно! – пожала плечами соседка. – Я знаю все. Ты потеешь во время оргазма и выкрикиваешь вслух всякие глупости. У тебя слюнявый рот, и ты предпочитаешь тампоны вместо прокладок.

Регина не поняла, что произошло в ее голове. Неведомо как, но вместо бессовестной соседки она увидела вдруг перед собой боевую соперницу. Раз! Ее кулак коснулся лица обидчицы. Под рукой что-то хрустнуло. Два! Удар пришелся в солнечное сплетение.

Воспользовавшись тем, что мерзкая девица наконец потеряла дар речи и теперь валялась у нее под ногами, Регина повернулась лицом к бывшему любовнику. Тот стоял белый, как стена, и придерживал рукой брюки. На его лице застыло выражение животного страха.

Расправа была скорой. От первых ударов же он потерял сознание. С Региной это произошло еще раньше. Она не ведала, что творит, только била и била безжизненное тело, которому совсем недавно она отдавала столько любви.

Когда она пришла в себя, то увидела на полу в кухне нечто безобразное в крови. Она пошла в ванную комнату, приняла душ. Потом переоделась и вызвала «Скорую помощь».

Финал бойни оказался ужасен. Бывший любовник скончался, не приходя в сознание. Соседка осталась со сломанным носом и незначительными телесными повреждениями…

– Ирония судьбы в том, что именно ее я предпочла бы видеть мертвой, – горько усмехалась Регина. – А его мне жаль. Он же был таким слабым и бесхарактерным. В конце концов, он – просто мужчина. Может, он все-таки и попросил бы у меня прощения. Как думаешь?

Адвокат казался очень энергичным и напористым.

– Я все продумал за вас. Вам остается только немного постараться, чтобы моя идея воплотилась в жизнь. Клянусь, не пройдет и месяца, вас освободят за недостаточностью улик!

Как убедилась Дубровская, замысел и впрямь был «гениальным».

– Вы правильно сделали, что освободились от вещественных доказательств. Выбросить одежду в мусоропровод соседнего дома, эта идея достойна восхищения! Вы вызвали «Скорую помощь», милицию. Теперь подозрение никоим образом не коснется вас!

– Как вы можете тогда объяснить мой арест? – хмуро спрашивала Регина.

– Досадная случайность, не более того. Вас отпустят. У них против вас нет доказательств.

– А как же показания соседки? Она пришла в себя и наверняка все уже рассказала следователю.

– Выбросьте это из головы! – морщился защитник. – У нее просто посттравматический шок. Мало ли что болтает испуганная женщина. Кроме того, я могу с ней договориться. За деньги она даст любые показания.

– Хорошо. Но что вы предлагаете?

– А вот что… Вы пришли домой и наткнулись на тела. В ваше отсутствие в квартиру ворвались грабители и жестоко избили женщину и мужчину. Результат известен…

– Какая чушь! – воскликнула Дубровская.

– То же самое сказала и я, – пожала плечами Регина. – Но адвокат был убедителен. Он сказал, что хорошо знаком со следователем и может договориться с судьей.

– Как его фамилия?

– Погорелов Захар Иванович.

Это был тот самый тип, который «обрабатывал» Елизавету после ее ареста.

– Он не солгал лишь в одном. Он действительно хорошо знает следователя, но вам от этого вряд ли станет легче.

– Что же делать? – Регина выглядела беспомощной.

– Говорить правду, лишь тогда у вас появится шанс!

– Эй… Мне кажется, эта девка подсадная, – насторожилась Верста. – Виданное ли дело, адвокат советует идти с чистосердечным признанием!

– У вас просто нет другого выхода, – постаралась объяснить Лиза. – Ну, предположим, что вещественные доказательства вы уничтожили (хотя я в этом очень сомневаюсь). Допустим даже, что ловкий защитник договорился с потерпевшей (в это я верю еще меньше). Но грабители оставляют после себя следы: отпечатки пальцев, обуви. Кроме того, они должны были хоть что-нибудь украсть, пользуясь беспомощным положением потерпевших. Вы имитировали беспорядок в квартире, чужие следы?

– Нет. Я очень люблю порядок. В доме у меня – ни соринки, ни пылинки.

– Вот это и покажется подозрительным. Я уже не говорю о том, что тела обнаружили в кухне. Не в прихожей, где по большей вероятности они должны были находиться, а именно в кухне. Кроме того, грабители обычно предпочитают быстрый способ устранения свидетелей. Зачем избивать людей до смерти, ведь они начнут сопротивляться, звать на помощь, шуметь. Это большой риск, и они, как правило, на это не идут. Преступники используют либо оружие, чтобы быстро нейтрализовать человека, или, если они еще не дошли до последней точки озверения, просто связывают жертву, затыкают ей рот и запихивают в ванную. Затем спокойно обчищают квартиру.

– Красиво мыслишь, – похвалила Регина. – Но тем не менее глупо признаваться там, где есть шанс, что все обойдется.

– Именно этот шанс вы и теряете. Встав на ложную позицию и защищая себя сомнительными способами, вы лишаете себя возможности говорить о смягчающих обстоятельствах. Если бы вы согласились на суд присяжных и подобрали себе толкового адвоката, вполне вероятно, что вас ждал бы успех. Может, речь бы не пошла об освобождении, но присяжные могли бы поверить вашей истории, посочувствовать вам и решить, что вы заслуживаете снисхождения и мягкого приговора…

Дубровская видела по глазам Регины, что та начинает прислушиваться к ее словам, верить ей. Тень недоверия между ними исчезла, и вскоре они болтали непринужденно, как лучшие подруги.

Когда они вволю наговорились, Лиза встала, намереваясь идти на свое место.

– Ты куда? – искренне удивилась Регина.

– К себе.

– Ничего подобного. Теперь ты будешь спать со мной.

Дубровская вздрогнула, а королева расхохоталась.

– Это не то, о чем ты подумала! Неужели ты еще не поняла? Я предпочитаю мужчин. Просто вон та девица уступит тебе свое место.

Молодая женщина, о которой зашла речь, особой радости от такого перемещения не испытала, но и возражать не решилась. Она покорно собрала вещи и удалилась прочь.

Дубровская вздохнула. Неужели проблема была решена?

Вечером в камеру вернулась Марта. Увидев на нарах новую соседку, она моментально оценила ситуацию.

– Это распоряжение Регины, – коротко сообщила ей женщина. – Так что вопросы не ко мне.

– Заткнись! – грубо ответила Марта.

Она была в бешенстве, но бросить вызов признанной королеве не решилась. Изредка поглядывая в сторону Дубровской, она только сжимала кулаки. Бывшая подруга упорно не желала ее замечать.

Дождавшись момента, когда девушке понадобилось в туалет, она зажала ее за пластиковой занавеской.

– Решила, что ты можешь играть с огнем? Не шути так, деточка. Я всегда добиваюсь своей цели, будь уверена.

Елизавета замерла.

– Назначенный тебе срок только приостановлен. Я дождусь удобного момента, и тогда берегись…

Была поздняя ночь, но Дубровской не спалось. Слишком уж много событий ей пришлось пережить за этот долгий день. Теперь у нее есть покровительница – сильная, авторитетная женщина, которая не потребует с нее интимных услуг. На этот счет она высказалась предельно ясно. Елизавете жить бы да надеяться на лучшее. Однако поведение Марты сводило ее радость к нулю.

Бывшую подругу слишком мало смутили новые обстоятельства. Она и не подумала отказаться от своих гнусных домогательств. Говоря ее словами, она просто дала Елизавете отсрочку. Дождавшись удобного момента, она воплотит свои угрозы в жизнь.

Что делать? Стоит ли рассказать обо всем Регине? С одной стороны, это может решить проблему. А с другой? Они еще почти не знакомы. Тонкий мостик доверия, который Лизе удалось выстроить с таким трудом, может запросто рухнуть. Жалобы Дубровской и ее просьба о помощи будут истолкованы Региной как наушничество и интриганство. Как говорят, дыма без огня не бывает. Королева может решить, что Лиза сама спровоцировала нездоровый интерес к своей персоне, а теперь пытается столкнуть лбами двух влиятельных узниц.

Послышался вздох. Регина ворочалась на своих нарах. Ей тоже было не до сна.

– Я хотела спросить, – зашептала Дубровская. – Если, конечно, можно…

– Валяй, – разрешила та.

– Кроме того случая, о котором вы мне сегодня рассказали, вы еще убивали кого-нибудь?

– Что ты имеешь в виду? – поднялась на локте Регина.

– Ну, там разных женщин… может быть, – промямлила Елизавета.

– Говорю тебе, это подсадная утка, – раздался с соседних нар голос Версты.

– Успокойся, она для этого слишком глупа.

Дубровская не успела обидеться.

– Спи, дурная, – посоветовала ей Регина, зевая. – Обещаю, если ты достанешь меня своими тупыми вопросами, я тебя обязательно убью. Ты будешь первой женщиной в списке моих жертв.

Она отвернулась к стене, показывая, что разговор закончен.

Лиза вздохнула. Теперь она могла сказать определенно, что королева не имела отношения к гибели неизвестных женщин-любовниц. Но если она здесь ни при чем, значит, в этих злодеяниях была виновата другая узница. Кто?

Ответ последовал без промедления. Та, у которой заглавные буквы на спине сливаются в одно слово: «КУЛОН». Эта женщина – Марта…

Виктория Малинина всем своим видом демонстрировала недовольство и арктическую холодность. Она никак не могла простить этому респектабельно одетому мужчине с изысканными манерами того, что в течение последнего часа их разговор касался довольно странной темы – судьбы ее поношенных кроссовок.

– Говорю вам внятно. Кроссовки «Адидас». Новые, ни разу не надеванные, с системой аэрации… Это создает комфорт для ног. Ступни дышат.

– Понятно. Будьте добры, продолжайте.

– Так, вот. Система аэрации, функция защиты от плоскостопия, противоскольжение, массирующий эффект…

– Кто бы мог подумать, – бормотал адвокат. – Эти спортивные ботинки устроены сложнее ядерной боеголовки.

«Еще бы, – со злостью думала Виктория. – Старые, с разными по цвету шнурками. Из системы вентиляции – одна дырка на пятке. Но Дубровская мне за все ответит!»

– Конечно, прибавьте ко всему этому еще и экологически чистые материалы, разрешенные Министерством здравоохранения для применения в обуви для активного отдыха, – триумфально закончила она.

– Значит, вы не хотите признать, что эти кроссовки не представляли для вас никакой ценности?

– Ни за что!

– Вы не хотите это сделать даже ради своей подруги? А как насчет того, что друг познается в беде?

– Она мне не подруга! Слышать о ней ничего не желаю.

Грановский понял, что переупрямить Малинину ему будет не под силу. Теперь придется просить разрешения у следователя осмотреть кроссовки. Возможно, понадобится заключение специалиста-товароведа о реальной стоимости обуви и размере предполагаемого ущерба. Это все так сложно и требует средств. Было бы куда проще, если бы строптивая Виктория прониклась ситуацией и встала на их сторону. Но, видать, не судьба! Вот она машет перед его носом какими-то туфлями без каблука.

– Поглядите, что оставила мне эта так называемая подруга! И вы еще хотите, чтобы я ее жалела? Не бывать тому. И разговору – точка!

Грановский вздохнул и поднялся с кресла. Ну что же, придется искать эксперта. Черт бы побрал всех женщин с их тряпичными заморочками!

Но не сделал он и пары шагов, как где-то хлопнула дверь и что-то огромное, стремительное, как вихрь, понеслось ему навстречу. Семен Иосифович не успел моргнуть глазом, как черная гора, с глазами, отливающими недобрым блеском, налетела на него. Он с трудом сохранил равновесие. Вблизи чудовище оказалось обыкновенным псом, правда, с дурным характером и скверными наклонностями.

Мощные челюсти ротвейлера сомкнулись в районе лодыжки бедняги Грановского. Громко заверещала Виктория:

– Мальчик! Оставь его. Фу-фу!

Псина плохо слушалась. Злобно урча, питомец Малининой рвал на испуганном адвокате брюки. Как ни странно, девица, растерявшаяся в первый момент, сумела взять себя в руки. Схватив животное за ошейник, она пинками и уговорами все же заставила его ослабить хватку. Волоком оттащив рычащего любимца в ванную комнату, она, розовая от пережитого стресса, предстала перед Грановским.

– Не знаю, как так получилось! Мой Мальчик не выносит мужчин. Особенно страдают от его нелюбви брюки…

Да уж! Защитник выглядел неважно. Одна штанина радовала глаза причудливой бахромой, вторая – средних размеров дырой. Образец ткани адвокатских брюк Мальчик, похоже, уже успел проглотить.

– Я надеюсь, вы не пострадали? – мило улыбнувшись, спросила Вика.

Грановский только развел руками. Что он мог ответить?

– Не волнуйтесь! Вы пойдете домой в нормальном виде, – успокоила Малинина. – Держите.

– Что это? – Семен Иосифович недоуменно вертел в руках какие-то черные штаны с отвисшими коленками.

– Это тренировочные брюки, – невинно хлопая ресницами, сообщила хозяйка.

– Что это вы мне впариваете? – Адвокат перешел на понятный Малининой язык. – Вы знаете, милая, известную марку: «Ermenegildo Zegna»?

– Да, – еле слышно прошелестела губами Виктория.

– Значит, вы представляете, сколько это будет вам стоить?

– Более или менее.

– Отлично! Учтите, что эти брюки изготовлены из натуральных материалов, по прекрасным лекалам, имеют функцию защиты от холода и влаги, систему вентиляции гульфика, а еще особый способ плетения утка и основы. А если прибавить к этому моральный ущерб…

– Нет! – вскрикнула хозяйка. – Не продолжайте. Я все поняла…

– Ну, если вы все поняли, – смягчил тон адвокат. – Может, тогда сядем и поговорим наконец по-человечески? Откровенно говоря, мне нравятся эти тренировочные брюки…

– Пора тебе рассказать, за что ты сюда попала.

Регина удобно устроилась на нарах, подложив под поясницу подушку, и приготовилась слушать. Разговор обещал быть долгим.

– Я не виновна, – коротко сообщила Лиза, наивно полагая, что этой фразой она уже сказала многое.

Регина рассмеялась.

– Вот удивила! А ты покажи здесь того, кто считает себя виновной. Что, нет таких? То-то же…

Действительно, как уже сумела убедиться Дубровская, все заключенные женщины попали сюда по недоразумению. Виноваты были кто угодно, только не они сами. Безгрешные овечки тащили на себе груз чужой ответственности, громко возмущаясь тюремными порядками, сволочами-следователями, нахалами-адвокатами и подлецами-родственниками. В лучшем случае они тихо винили обстоятельства, злую судьбу, подпорченную карму. В худшем – громко вопили о том, что их подставили. Причем заговор против них осуществлялся в лучших традициях мирового детектива. Интрига тонко плелась всеми имеющимися в наличии правоохранительными органами с единственной целью – посадить конкретную Машу в темницу…

Лиза рассказывала о своих злоключениях долго, вспоминая все малозначительные детали и поминутно удивляясь Его Величеству Случаю, собравшему воедино звенья преступной цепочки. Регина внимательно слушала, стараясь уловить в рассказе молоденькой сокамерницы фальшь и неискренность. Видимо, это ей не удалось. Наконец повествование Дубровской подошло к концу.

– Это самая дикая чушь, которую мне когда-либо приходилось слышать! – фыркнула Верста. Она находилась неподалеку и, разумеется, не отказала себе в удовольствии вставить шпильку Елизавете.

– Не скажи, – задумчиво протянула Регина. – Все это очень похоже на искусную подставу.

– О чем ты говоришь? – встрепенулась Лиза. – Это просто ряд случайностей, не более того. Кому нужно меня подставлять?

– А ты сама подумай, – усмехнулась королева. – Никого нет на примете, кроме, разумеется, твоего таинственного Данилкина?

– Почему кроме Данилкина? – удивилась Дубровская. – По-моему, он единственный, кто мог меня подвести под монастырь.

– А мне так не кажется, – улыбалась Регина.

Лиза ничего не понимала. Почему ее новая подруга так странно смотрит на нее? Откуда эти многозначительные намеки и усмешки? Неужели она что-то пропустила…

– Возможно, ты – знающий адвокат, но в своей личной жизни ты не видишь дальше собственного носа, – констатировала Регина.

– Что ты имеешь в виду? – насупилась Дубровская. Не слишком приятно выслушивать постоянные насмешки в свой адрес. Она далеко не глупа, хорошо знает закон и разбирается в людях…

– А вот в людях ты как раз и не разбираешься, – торжественно объявила королева. – Подумай, все ниточки твоей запутанной истории ведут к одному человеку.

Лиза округлила глаза. Кто бы это мог быть?

– Это Алина, – подсказала подруга.

– Нет-нет! – замахала руками Дубровская. – Это бессмыслица! Ведь Алина…

– Слышали уже. Она – ангел во плоти, добрая, нежная, готовая прийти на помощь ближнему.

– Именно так.

– Хорошо. Тогда ответь мне на вопрос: кто подкинул тебе то славное дельце в арбитражном суде?

– Алина. Но она желала мне только добра. Она хотела…

– Помолчи. Вопрос второй: кто передал тебе фальшивую доверенность?

– Алина. Ну, так откуда ей было знать, что…

– Конечно. Как ей было не знать, что ее милый друг мертв?

– Ой, Регина, ты не поняла! Данилкин на самом деле жив. Это просто мистификация смерти. Маленький спектакль, только и всего, – разводила руками Дубровская. Надо же, ей казалось, что она объяснила все так подробно!

– Считай, как хочешь. Но тебе не кажется, что с твоей доброй подругой связано немало иных странных случаев?

– Например?

– Например, история со спущенными шинами ее автомобиля. А как тебе пропажа «бриллиантовых слез»?

– Ума не приложу, кто мог сделать это.

– А не могла это сделать сама Алина? Как думаешь?

– Но это чепуха! Зачем ей это надо?

– Вот теперь мы подошли к самому главному вопросу: зачем Павловская плела против тебя интриги? Правильнее сказать, из-за кого?

– Так из-за кого?

Регина вздохнула.

– Кажется, кто-то из нас называл себя адвокатом по уголовным делам. Правда, я уже и забыла, кто именно… Даю разгадку: весь сыр-бор был организован из-за твоего Андрея!

– Не может быть! Павловская мне говорила, что они – просто друзья!

– А ты всегда веришь тому, что тебе говорят?

– Разумеется, нет! Но она была так убедительна.

– Она усыпила твою бдительность. Стать твоей лучшей подругой – это была толковая идея. Многого бы она добилась, если бы действовала прямолинейно? Истерики, выяснения отношений, ревность – это мало способствует любви. Находясь с тобой рядом, получив доступ ко всем твоим секретам – она ловко использовала ситуацию. Родители Мерцалова возненавидели тебя: посчитали тебя дурно воспитанной охотницей за богатым женихом. Алина поставила на тебе крест – представив тебя воровкой! А Андрей? Сколько бы он ни говорил о своей любви, но благодаря стараниям Павловской даже он почувствовал к тебе охлаждение. Еще бы! Любимая девушка, которая в скором времени должна стать его женой, на самом деле не только ревнивая дура (это было бы еще простительно), но и ловкая интриганка. Прибавь к этому постоянное давление родителей, без устали твердящих – она тебе не пара! Подумай о тех грязных сплетнях, какие ему приходилось выслушивать. Он не решался тебе их повторить и мучился в одиночку, размышляя, правда это или ложь. Недаром говорят, дыма без огня не бывает…

– Но она казалась такой милой! – возражала Лиза.

– Конечно! Будь она злобной мегерой – она бы так не преуспела. Скажи, почему она постоянно гостила в доме Мерцаловых? Что ей было там делать, если, как она утверждала, ее совсем не интересовал их сын?

– Но их родители – хорошие друзья!

– Отличная отговорка! Но стоит ли молодой, красивой женщине тратить свое драгоценное время в гостях у пожилых друзей ее родителей. Неужели ей больше нечем было заняться? Ты когда-нибудь слышала о любовном увлечении Павловской? Может быть, о каком-нибудь ее сердечном друге?

– Вообще-то нет.

– Конечно! В глазах родителей Мерцалова, да и самого Андрея, она должна была оставаться чистой и непорочной. Не то что ты – воровка и мошенница! Она кинула тебе наживку в виде арбитражного дела, зная, что ты, как незрелый специалист, не заподозришь подвох. Вот ты и попалась!

– Ты забываешь одну вещь, Регина, – прервала рассуждения подруги Дубровская. – Даже если Павловская организовала для меня все эти приключения, она жестоко за это поплатилась. Кто-то же ее убил? Не будешь же ты утверждать, что она специально утонула в ванне, для того только, чтобы мне насолить?

– Не буду, – задумалась королева. – Это то, что я не могу пока объяснить. Однако мои догадки насчет твоей подруги верны. Я чувствую это сердцем.

– Слушай, Регина. Ты такая рассудительная и неглупая, как же тебя провел твой лысый джентльмен? – недоумевала Лиза.

– Ты забываешь одно, девочка. В чужих делах всегда легче разобраться, чем в своих… Кроме того, я продолжаю верить, что он любил меня.

Дубровская не успела возразить.

– Не говори мне ничего! А то я рассержусь.

Спорить с Королевой было бесполезно…

Семен Иосифович терпеть не мог больницы. Сам он предпочитал предупреждать болезнь, а не лечить ее. Но если все же случалась такая напасть, он оставался дома. Его хороший знакомый, преуспевающий врач, брал на себя все хлопоты: организовывал консультации со специалистами, подбирал средний медицинский персонал для выполнения назначений докторов. Грановский выздоравливал, а курс реабилитации проходил где-нибудь за рубежом. Свежий воздух, омолаживающие процедуры и новые впечатления быстро восстанавливали его силы. Домой он приезжал здоровым, молодым и энергичным.

Но сегодняшний его визит в лечебное учреждение был вынужденным. Сын Данилкина согласился на встречу и был вправе диктовать условия. Впрочем, иного варианта не было. Александр проходил лечение в диспансере. Болезнь, о которой уклончиво говорил начальник колонии, была типичной для бывшего заключенного – запущенная форма туберкулеза.

Внешний вид Данилкина-младшего подтверждал самые мрачные медицинские прогнозы. Худой, но жилистый, с мертвенно-бледным лицом и лихорадочно горящими глазами… Грановский почувствовал себя неуютно.

– У вас есть носовой платок? – первое, что спросил Данилкин.

Ничего не понимающий адвокат полез в карман, вынул сложенный в несколько раз платок с вышитой монограммой «С.Г.» и протянул больному.

– Нет, – замотал головой Данилкин. – Это нужно вам. Закройте нос и рот. У вас ведь наверняка нет с собой повязки?

Грановский, конечно, не захватил с собой повязку, но дело было даже не в забывчивости старого адвоката. Грановский об этом подумал, но было не совсем удобно вести разговор с человеком, которого пытаешься склонить на свою сторону, и одновременно прятаться от него за стерильной маской. Хорошо, что сам больной проявил инициативу. Семен Иосифович почувствовал к нему расположение и благодарность.

– Сядьте подальше и рассказывайте, зачем пришли. Только покороче. У меня не так много сил. Приблизительно через полчаса у меня процедуры.

Александр вытащил из кармана больничной пижамы часы и сверился со временем. Семен Иосифович вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть интересную вещицу в руках Данилкина. Он знал толк в старинных вещах и даже являлся обладателем неплохой коллекции раритетов. Поэтому карманные часы с замысловатой змейкой-цепочкой сразу же привлекли его внимание. Слишком уж нелепо смотрелась эта, вне всяких сомнений, дорогая вещь в руках заросшего щетиной человека в синей с полосками пижаме.

– Откуда это у вас? – не удержался адвокат от вопроса. Он даже протянул вперед руку, чтобы потрогать это чудо.

Но часы моментально исчезли в кармане хозяина.

– Это семейная реликвия, – буркнул больной, всем своим видом показывая, что вопрос для обсуждения закрыт.

Защитник был вынужден смириться.

Встреча проходила в небольшом закутке больничного коридора. Рядом с окном, замазанным белой краской, находилась кушетка. На нее и уселся Данилкин. Грановский предусмотрительно отошел в дальний угол…

Семен Иосифович кратко сообщил суть проблемы. Александр не проявил интереса.

– Что вы хотите от меня? – задал он прямой вопрос.

– Вы заинтересованы в наследстве? – осведомился Грановский.

Больной закашлялся. Его трясло долго и мучительно. Плечи ходили ходуном, и казалось, что душа рвется наружу из немощного тела. На лбу выступили капельки пота. Он отвернулся к стене, стараясь скрыть от адвоката свои страдания.

Когда приступ прошел, Александр вытер слезящиеся глаза:

– Вас интересует, нужны ли мне отцовские деньги? Надеюсь, ответ вам ясен. Посмотрите на меня. Я обречен. Жить мне осталось от силы месяц. Для чего мне наследство?

Грановский молчал. Ситуация, конечно, щекотливая, но задать этот вопрос Данилкину он был обязан.

– Если вам не требуются деньги, может, разумно будет оформить отказ от ваших прав на часть отцовского имущества?

– И что тогда?

– Тогда ваша сестра Светлана станет единственной наследницей.

Гримаса боли исказила лицо мужчины. На этот раз речь не шла о физических страданиях.

– Вы хотите, чтобы я думал о благосостоянии этой дряни? Да мне проще завещать деньги этой чертовой больнице, где я сдохну через несколько недель!

Больной настолько был взволнован, что на какое-то время перестал кашлять.

– Вы, конечно, думаете, что я обозленный больной зэк, сукин сын и эгоист. Но это не так! – Александр рванул ворот пижамы. Дыхание стало прерывистым. – Если бы вы знали, что мне пришлось пережить, вы бы встали на мою сторону. Меня предала собственная семья. Семья, которой я некогда гордился. От меня отвернулись все: отец, мать, сестра. А я ведь не сделал ничего дурного. Если бы вы знали мою историю…

– Мне она известна. Успокойтесь, прошу вас! – Грановский комкал в руках носовой платок, забыв о необходимых мерах предосторожности. – Я не как адвокат, а как простой человек могу сказать вам, что не осуждаю вас. Да, в результате ваших действий погиб человек, но вы не желали его смерти. Это была трагическая случайность!

– Вы знаете это, да?

В глазах Данилкина было столько надежды и мольбы, что Семен Иосифович повторил еще раз:

– Да, это была только случайность!

– Но тогда вы должны меня понять. Почему со мной так поступили? Я уже не виню ни суд, ни ту проклятую девчонку, из-за которой я ввязался в драку. Почему моя семья не поверила мне? Они исключили меня из своей жизни. А ведь я так нуждался в их поддержке… Теперь же вы предлагаете мне вспомнить о том, что у меня, оказывается, есть сестра. И она нуждается в деньгах! Есть ли мне до этого дело?

– Вообще-то я здесь не потому, что защищаю интересы вашей сестры. Если признаться честно, ее проблемы меня не касаются. Мне не безразлична судьба другой девушки, молодой и красивой. Она, как некогда и вы, стала жертвой чудовищного стечения обстоятельств и на настоящий момент находится в тюрьме.

– Кто это?

– Ее имя вам вряд ли что-нибудь скажет. Елизавета Дубровская.

– Дубровская?

Грановскому показалось, что больной вздрогнул. Странно. Было ли это проявлением болезни или такой эффект произвело само имя?

– Позвольте, вы с ней не встречались?

– Нет, конечно. – Возражение Данилкина прозвучало слишком поспешно. – Откуда? Просто она защищала одного моего знакомого.

– Понятно… Так вот. Может, вы окажете услугу не своей сестре, а этой самой девушке. Я не буду посвящать вас во все тонкости ее дела, скажу лишь, что у меня имеется план и, возможно, мне удастся помочь ей. Разумеется, она будет вам благодарна.

– А зачем мне ее благодарность на том свете? – ощетинился больной. – Я разочаровался в женщинах, господин адвокат! Моя мама, нежная и замечательная, когда-то написала мне в письме: «Прости, сынок, но мы постараемся сделать так, чтобы твоя история не стала известна окружающим. Тебе ведь этим не поможешь, верно? Твоей девушке я сказала, что ты уехал на Север. Друзей мы потихоньку отвадили». Сестра поступила еще круче: «Не звони мне и не пиши. Не хватало, чтобы в школе узнали, что мой брат – уголовник». Не знаю, как успешно им удавалось водить за нос окружающих, но меня они похоронили заживо.

Данилкин волновался. Он уже не сидел, сгорбившись, на кушетке, а мерил шагами маленькое пространство больничного коридора.

– Но при чем здесь Дубровская? – прекратил его самоистязание адвокат.

– Вы опять про нее! – махнул рукой Александр.

– Конечно. Вам будет легче, если через несколько лет ее постигнет ваша участь и она загнется на больничной койке? Хотя я думаю, что это произойдет намного раньше. Видите ли, она очень доверчива и ранима. Она не умеет постоять за себя. Мне ли говорить вам, что делает с такими, как она, тюрьма?

– Расскажите мне о ней, – внезапно попросил Данилкин.

Грановский если и удивился, то не подал виду. Он чувствовал, что в разговоре наступил перелом. Появилась слабая надежда на удачу.

Семен Иосифович всегда любил выступать. Публика боготворила его, и это было ему известно. Но никогда еще в своей жизни он не посвящал свою речь одному-единственному слушателю, как сделал это сегодня, в крошечном больничном закутке, вдалеке от судей и журналистов. Это был театр одного актера и единственного зрителя.

Когда он закончил, аплодисментов не было. Данилкин тяжело поднялся с кушетки.

– Мне нужно идти. Я сильно устал.

Грановский был разочарован. Все усилия оказались напрасными. Его ораторский талант и харизма были бессильны перед мрачной решимостью этого человека, вообразившего, что все люди на свете – его враги. Он уже был готов признать поражение и убраться восвояси, как вдруг больной, словно вспомнив о чем-то, попросил:

– Я, кажется, должен вам что-то подписать? Давайте.

Расписавшись слабой рукой в бумагах Грановского, он взглянул на защитника.

– Передайте этой вашей Дубровской. Пусть она не падает духом. Скоро, очень скоро, в ее жизни наступит светлая полоса…

Адвокат хотел сказать, что он не уверен в стопроцентном успехе; что подпись Данилкина на заявлении – это еще не гарантия освобождения Елизаветы. Но он передумал. Зачем человеку, совершающему, быть может, последний в своей жизни благородный поступок, знать, что его усилия могут оказаться тщетными?

– Я верю, что теперь у нее все будет хорошо…

Несмотря на покровительство Регины, Дубровской приходилось нелегко. Марта и не думала оставлять ее в покое. Лиза часто ловила на себе ее взгляды, исполненные такой ненависти, что ей становилось жутко. Бывшая подруга следила за каждым ее шагом. Стоило девушке пойти в туалет, просто пройтись по камере, всегда рядом словно невзначай оказывалась Марта. Она не пыталась заговорить, но посматривала на Лизу своими пустыми глазами. Девушка начинала нервничать и старалась скорее вернуться на свое место. Там, рядом с королевой, она чувствовала себя значительно лучше.

Однако соблюдать дистанцию Марте было сложно. Однажды, когда Лиза чистила зубы перед отбоем, бывшая подруга не выдержала. Она подошла ближе и сделала вид, что дожидается своей очереди. Дубровская напряглась.

– Часики тикают, – как бы между прочим заметила женщина. – Прошел слух, что твою подружку могут перевести в другую камеру. Я думаю, это приятная новость. Ты согласна?

Елизавету бросило в жар. Регина ей ничего такого не говорила. Но если это правда…

– Послушай! Ну зачем я тебе сдалась? – Дубровская предприняла отчаянную попытку выяснить все до конца, но ее голос звучал жалобно. – Неужели я настолько красива, что ты без ума от меня? Я не давала тебе никакого повода рассчитывать на взаимность. Ты для меня была только старшей подругой. Я искала у тебя поддержки, а не любви…

Женщина молчала, и у Елизаветы появилась надежда ее убедить.

– …Я не сомневаюсь, что в нашей камере найдется немало девчонок, достойных твоей любви. Я же ни к чему такому не привыкла. Мне все это дико.

– А с чего ты решила, что мне нужна от тебя любовь? – усмехнулась Марта.

– Ну, так ты же мне сама сказала. – Елизавета была безмерно удивлена.

– Ты внимательно читала то, что написано на моей спине? – прищурив глаза, осведомилась бывшая подруга. – Могу напомнить: «Когда уходит любовь, остается ненависть».

– Да, «КУЛОН», – вздрогнула Лиза.

– Так точно. Но не это самое главное. В случае с тобой любовь уже ушла. Что осталось?

«Ненависть! Но за что ей ненавидеть меня? Что я ей такого сделала? И что она захочет предпринять?»

Мысли, одна страшнее другой, роем носились в голове Елизаветы. Она прекратила чистить зубы, только стояла и смотрела на тоненькую струйку воды из крана. Та, тихонько журча, сбегала по потрескавшейся раковине в сток. Оттуда, по трубам, на вожделенную свободу…

– Ты слишком долго возишься. Я подойду позже, – громко сказала Марта, а шепотом добавила: – Будь осторожна. Я слышала, что иногда некоторые легкомысленные девочки ломают свои нежные шеи, падая с нар. А бывают несчастные случаи в душе. Но с тобой такое вряд ли может произойти. Хотя как знать?

«Она угрожает мне убийством?» – не поверила своим ушам Дубровская.

На автопилоте она собрала туалетные принадлежности и медленно двинулась в свой угол. Девушка едва не упала, споткнувшись о вытянутые во всю ширину прохода ноги Версты. Перешагнув препятствие, она продолжила свой путь.

– Эй, о чем это ты разговаривала с Мартой? – поинтересовалась Регина. – Надеюсь, она не пристает к тебе?

Лиза отрицательно помотала головой. Конечно, ей хотелось выговориться. Но что она могла сказать? Вспомнить про несчастных узниц, которых постигла смерть по воле случая? Регина не воспримет это серьезно. Марта говорила обтекаемо, не конкретно. Это звучало не как прямая угроза, а как предостережение. Или все же угроза?

«Я все ей расскажу позже. Не сегодня. У меня еще есть время», – решила Дубровская, укладываясь спать…

– Лед тронулся, Лизонька! – без устали повторял Грановский. – Процесс пошел…

Дубровская внимательно выслушала последние известия от адвоката. Новости и в самом деле были обнадеживающими. Но больше всего ее заинтересовала персона младшего Данилкина.

– Это тот самый мужчина, с которым ты разговаривала по моему мобильному телефону, – напомнил ей Семен Иосифович.

Дубровская насупилась.

– Кашляющий грубиян!

– Не спеши с выводами, Лизонька! Этот человек заинтересовался твоей судьбой и сделал шаг навстречу. А то, что он кашляет, – неудивительно, даже печально. Он – туберкулезник, и его дни сочтены…

Грановский долго говорил о несчастной доле этого мужчины, предательстве и коварстве со стороны его близких родственников, о редком самопожертвовании. Лиза слушала вполуха. Ее занимало сейчас нечто другое. Неясная догадка, не основанная ни на чем, кроме интуиции, превратилась сейчас в уверенность. Она посмотрела прямо в глаза Грановскому:

– Александр Данилкин и есть тот самый убийца!

Семен Иосифович замахал руками:

– Будем справедливы к нему. Тот давний случай в баре не был убийством. Парню просто не повезло…

– Я говорю не про тот самый случай, – перебила его Дубровская. – Я имею в виду события, связанные со смертью Плешака. Это он прикончил беднягу!

– Побойся бога, Лиза! – вскричал пораженный Грановский. – Ты говоришь сейчас какие-то странные вещи. На чем основан весь этот бред?

– На наблюдениях, Семен Иосифович! А также на элементарной логике.

– Ознакомь меня с ней, будь так любезна…

Дубровская говорила сбивчиво. То, что ей казалось таким очевидным и неоспоримым, при тщательном анализе не выдерживало критики.

– Итак, как я понял, единственной уликой против Данилкина является его кашель! – с сарказмом заметил Грановский.

– Тот человек, который просил организовать встречу на Провальном озере, кашлял! – оправдывалась Лиза. – Я еще поинтересовалась его здоровьем. Он отшутился: все в порядке, просто немного простыл. Александр Данилкин тоже кашлял. В этом я убедилась, разговаривая с ним по телефону. Теперь вы рассказываете мне про туберкулез!

– Тебе не кажется, дорогая, что обвинять человека в преступлении, основываясь на одной весьма скользкой улике, неразумно?

– Это не единственное доказательство!

– Назови другие.

Грановский готов был терпеливо выслушать ее доводы. Это злило Дубровскую. Ну, чего ради ее адвокат, вместо того чтобы подвести под ее интуитивные подозрения доказательственную базу, сидит и защищает какого-то незнакомого туберкулезника!

– Я всегда подозревала Данилкина, и вам это известно!

– Мне известно, что ты подозревала отца, но не сына, – поправил ее Грановский.

– А где он, этот отец? – развела руками Лиза. – Говорят, что он умер. И надо признаться откровенно, что на настоящий момент доказательств его земного существования нет!

– Но ты повторяешь мои доводы, дорогая! Не так давно я твердил тебе то же самое. Но что говорила ты? Смерть Данилкина – это ловко разыгранный спектакль! Блеф! Мистификация! Ну, было такое дело?

– Было, – устало подтвердила Дубровская. – Но я не знала, что у Данилкина есть сын. И этот сын кашляет точно так же, как и мой таинственный собеседник! Кроме того, мои последние предположения насчет Павловской…

Лиза уже успела сообщить Грановскому соображения относительно роли Алины в истории с арбитражным делом. Конечно, она скрыла от адвоката то, что дошла до всего этого не своим умом. Ей было стыдно, что такие простые и логичные выводы сделала за нее сокамерница. Регина не была вооружена юридическим образованием и опытом практической деятельности в органах, но она дала сто очков вперед Дубровской. Вот и верь потом в собственную смекалку и профессиональное чутье!

– …Алина Павловская, при всем своем женском коварстве, была девушкой нежной и чувствительной. Маловероятно, что она приложила руку к убийству Плешака. Скорее всего у нее был сообщник. Извините, Семен Иосифович, но ваш Данилкин, как бывший уголовник, на эту роль подходит идеально.

– Хорошо, но что же стало с самой Алиной? Ты можешь объяснить, что произошло той ужасной ночью в ее ванной комнате?

– Возможно, это был несчастный случай. Ведь, насколько мне известно, на ее теле не обнаружено телесных повреждений.

– Небольшая ссадина на лодыжке все же имеется.

– Ну, это могло быть обычной бытовой царапиной!

– Ой, не знаю! Патологоанатомы не обнаружили у нее никаких заболеваний, по причине которых она могла потерять сознание и утонуть. Здоровое сердце… С чего вдруг молодой женщине тонуть? Поскользнуться, удариться головой – опять не похоже! Кроме того, не забудь интересную деталь: дверь в квартиру была открыта!

– Ну, и что с того?

– Ты часто принимаешь ванну, не заперев входную дверь? Не думаю… В квартире Алина была не одна. Она была с преступником. Убегая, он оставил дверь открытой!

– Послушайте, что мне пришло в голову! – подпрыгнула на месте Лиза. – Убийца и Павловская, вероятно, были в очень близких отношениях!

– Из чего это следует?

– Элементарно, Семен Иосифович! Эксперты настаивают на том, что Алина умерла от утопления. Тот вариант, что она была помещена в воду уже мертвая, – отпадает!

– Естественно, но я не вижу здесь никакого открытия.

– Слушайте дальше. Отсутствие телесных повреждений на теле Павловской свидетельствует о том, что в ванну она пошла по собственному желанию.

– Разумно.

– В каких отношениях могут находиться мужчина и женщина, если она, обнаженная, принимает водные процедуры в его присутствии?

– Ох уж эти современные нравы! – махнул рукой Грановский. – Если бы ты спросила про времена моей молодости, я дал бы однозначный ответ. Теперь же я лучше воздержусь от комментариев!

– Тем не менее Алина впустила ночного гостя и улеглась при нем в джакузи. Она не чувствовала опасности и поэтому вела себя непринужденно. Откуда ей было знать, что замышляет этот парень. Он утопил ее, а потом скрылся.

– Каким способом, интересно знать? Может, она утонула по собственной воле?

– Непохоже на Павловскую. Кроме того, согласитесь, утопиться в ванне – очень необычный способ самоубийства. Более вероятен вариант преступного вмешательства. Только как это было сделано? Могу дать голову на отсечение, что когда-то я слышала нечто подобное…

– Как бы то ни было, ты предложила интересную версию, – оживился Грановский. – Нет ничего проще ее проверить. Были знакомы Александр Данилкин и Алина? Что их могло связывать?

– На первый взгляд ничего, – приуныла Лиза. – Что может быть общего у светской красавицы и уголовника, больного туберкулезом? Скорее всего, я опять нафантазировала лишнего!

– Посмотрим, – улыбнулся Грановский. – Мы же с тобой собирались бороться? Значит, будем делать все возможное и проверять самые безумные идеи, которые придут нам в голову…

Семен Иосифович находился в прекрасном расположении духа, и Лизе не хотелось своим брюзжанием портить ему настроение. К тому же ничего бы не изменилось, если бы она рассказала ему о той опасности, которая подстерегает ее в камере. Что бы он мог сделать?

Ей оставалось одно: ждать и молиться о том, чтобы старания адвоката не были напрасными. Ведь правда могла открыться слишком поздно…

– Скажи, тебе известно, за что арестована Марта?

Этот вопрос Дубровская задала небрежно, будто невзначай. Но Регина отвлеклась от чтения книги и внимательно посмотрела на Елизавету.

– А тебе это знать зачем?

– Да так, – пожала плечами девушка. – Я слышала про нее всякие слухи. Просто хотела убедиться, что она не так опасна, как про нее рассказывают.

– Помнишь, я советовала тебе держаться от нее подальше? Вот ответ на твой дурацкий вопрос.

Регина отвернулась с книжкой к стене, всем своим видом показывая, что разговор о Марте ее совсем не интересует. Но Дубровская не собиралась сдаваться так просто. Как еще она могла узнать правду?

– Ну, пожалуйста! Не спрашивать же мне ее саму об этом?

– Почему бы и нет? – хмыкнула подруга. – А вообще почитай сказки или возьми из мешка конфеты. Не доставай меня!

– Интересно, почему ты обращаешься со мной, как с маленькой? – обиделась Лиза. – Я задаю тебе серьезный вопрос, а ты мне, как пятилетней девчушке, вручаешь бублик и отправляешь прочь.

Регина тяжело вздохнула, но все же повернулась.

– Хорошо, что ты про нее хочешь знать?

– Все, что известно тебе.

– Любишь страшилки? Садись ближе и слушай…

Регина говорила вполголоса, стараясь, чтобы ее не услышали другие, не менее любопытные, чем Елизавета, узницы.

– Марта попала сюда по обвинению в убийстве своей подружки. Она задушила ее удавкой. Не знаю, известно тебе это или нет, но эта тетенька с таким мирным и добродушным лицом уже много лет содержит бордель. На их профессиональном жаргоне таких называют «мамками». Ее бизнес был поставлен на широкую ногу: целая сеть квартир, массажных салонов и саун по всему городу; неплохие девочки; налаженные связи с органами. К услугам ее фей обращалась избранная публика. Все шло отлично, и Марта сумела сколотить неплохой капитал. Но неожиданно грянул гром. Одну из ее девочек нашли в подъезде с проломленной головой. Начавшееся по делу расследование выявило интересные факты. Еще две девицы из этого борделя закончили жизнь при трагических обстоятельствах. Одна была сбита машиной, когда пьяная добиралась домой. Другая сиганула с девятого этажа. Правда, она была под кайфом. Странно, правда?

– Проститутки всегда относились к группе повышенного риска, – умно заметила Дубровская. – Мало ли что с ними может случиться? Не угодили клиенту – и капут!

– Да, но все эти девицы в прошлом имели любовную связь с Мартой. А незадолго до своего трагического конца они, по тем или иным причинам, ссорились со своей «мамкой» и даже предпринимали попытки уйти из-под ее опеки.

– Ах, вот оно что! – дошло наконец до Елизаветы. – Но, как я поняла, ее так и не осудили?

– Не хватило доказательств. Хотя ее проверяли на причастность, но ей всегда удавалось выходить сухой из воды. Если бы не последний случай… Очередную девочку Марты обнаружили прямо «на рабочем месте». Она валялась в кровати с петлей на шее, а рядом дрых удовлетворенный клиент. Естественно, вызвали милицию. На героя-любовника надели «браслеты». Он, конечно, со сна ничего не понял, только испуганно таращил глаза. А потом и началось самое интересное… Клиент оказался сыночком известного родителя, который не пожалел ни сил, ни средств для установления истины. Выяснилось, что жертва была задушена пояском от женского халата. В гардеробе потерпевшей похожего предмета одежды не обнаружили. Стало ясно, что клиент не мог соорудить удавку из подручных средств на месте происшествия, а тащить поясок от женского халата из дома, согласись, странно. Кроме того, в крови жертвы и дурака-клиента обнаружили снотворное. Лабораторный анализ подтвердил, что в бутылке вина также имелась приличная доза этого препарата. Предположили, что преступник пытался инсценировать убийство проститутки клиентом. Когда парочка заснула, этот «некто» задушил девчонку и смылся. Остальное ты знаешь… Начали проверять на причастность других «жриц любви», вышли на Марту. И история повторилась: любовные отношения между ней и убитой девицей, потом болезненный разрыв и, наконец, смерть. Только в этот раз Марте не помогли ее связи. Папаша обиженного отпрыска оказался могущественнее, и ее упекли…

– Вот так штука! – протянула Лиза. Рассказ Регины впечатлил ее настолько, что она, по своей давней дурной привычке, начала грызть ногти.

– Ну что, довольна? – осведомилась Регина.

– Вполне. Только мне стало жутко, – призналась девушка. – Одно радует – Марту все же вычислили. Можно надеяться, что здесь она больше не сотворит ничего подобного… Постой, я сказала что-нибудь забавное?

Регина, с трудом удерживаясь от смеха, взяла в руки книгу:

– Ну до чего ты наивная! Разве болезнь можно вылечить в тюрьме? Лично у меня нет сомнений, что у Марты большие проблемы по части психиатрии.

– Постой, постой! – помертвела от ужаса Дубровская. – Ты хочешь сказать, что и в тюрьме она продолжает…

– Не то чтобы продолжает, – «успокоила» ее Регина. – Здесь пока погибла только одна ее подружка. И то от несчастного случая! Удивительно, как не везет этим беднягам. Словно рок висит над каждой, кому Марта отдала частичку своей души!

Елизавете было не до смеха.

– А что случилось с ее подругой?

– Пустяки! – отмахнулась Регина. – Девочка поскользнулась на каменном полу в душе и разбила себе голову. Такое ведь иногда случается. Хорошо сработано?

Дубровская сидела, как в тумане. Голос подруги казался ей далеким и каким-то потусторонним. Та что-то продолжала рассказывать, но Елизавете не удавалось ухватить суть. Слова долетали до нее словно сквозь вату. Она смотрела в лицо Регине, но видела вместо него белый расплывчатый блин. Воображение услужливо подсовывало ей кровавые картинки…

– Эй! – Регина трясла ее за руку. – Ты куда улетела?

– А? – опомнилась Лиза. – Ты что-то говорила?

– Вот всегда так. – Голос Регины звучал обиженно. – Когда было нужно тебе, я отложила все свои дела и сливала всю известную мне информацию про эту буйнопомешанную телку. Как только речь зашла о моих проблемах – ты отвернула нос!

– Прости меня. Я просто задумалась. Кстати, что там с твоим делом?

– Задумалась она, – продолжала дуться Регина. – А говорила я о том, что в скором времени нам с тобой придется расстаться.

– В каком смысле? – испугалась Дубровская.

– Мне назначили психиатрическую экспертизу. А поскольку она будет проводиться в стационаре, мне придется на какое-то время съехать отсюда. Да ты не переживай, вряд ли это займет много времени.

«А Марте и не понадобится много времени для того, чтобы воплотить в жизнь свой чудовищный план, – отчаянно соображала Лиза. – Пришло время попросить помощи у Регины? Но что теперь она сможет сделать?»

Поздно. Дубровская опоздала…

– Поздравляю вас, Светлана Арсеньевна. В скором времени вы станете единственной наследницей состояния вашего отца.

Грановский заметил, что лицо старой девы при упоминании о деньгах пошло бурыми пятнами. Точно так же, как в его первый визит. Но, видимо, чувство благодарности у этой дамы-педагога было развито намного слабее, чем жадность. Вперив в адвоката злые глазенки, Данилкина прошипела сквозь зубы:

– Я понимаю, что пока никакого наследства нет. Для того чтобы мне его получить, нужно ввязываться в какую-то судебную тяжбу. Так что результат еще на воде вилами писан. Разве я не права?

«Не этот вопрос должна была задать эта злая осенняя муха, – с досадой подумал защитник. – Нормальная женщина на ее месте обязательно поинтересовалась бы судьбой брата. Где он? Что с ним? А эта – ни звука! Сидит и считает в уме возможную прибыль».

– А вам не хотелось бы узнать, почему вы стали единственной наследницей? – пустил он пробный шар.

Светлана не моргнув глазом ответила:

– Должно быть, мой брат отказался от наследства в мою пользу.

Грановский был вынужден признать ее проницательность.

– Вы угадали. Но все же, как вы полагаете, почему он так поступил? Ему не нужны деньги?

– Но это же очевидно, – рассмеялась старая дева. – Наверно, он осознал то, что не заслуживает родительского состояния. Он опозорил всех нас. Какое право он имеет на наследство?

– Он умирает, ваш брат! – гаркнул Грановский. – Ему осталось жить две недели. Может, меньше…

На лице женщины не дрогнул ни один мускул.

– Это печально, но он сам выбрал свою судьбу.

«Черт ее подери! – еле сдерживал гнев Грановский. – Если бы не Лиза, боюсь, я бы не устоял против искушения отчитать ее не самыми литературными словами. Видит бог, я всегда был великодушен к женщинам!»

Терять самообладание было нельзя ни в коей мере. Семен Иосифович подавил душевный порыв, но пальцы продолжали дрожать. Он комкал галстук, что бывало с ним крайне редко.

– Вам известно имя: Алина Павловская? – перешел он к другой, как ему казалось, безопасной теме.

– Нет, а кто это?

– Это некая молодая женщина, предположительно, знакомая вашего брата.

– Она имеет какое-то отношение к наследству? – нахмурилась Светлана.

– Нет. Успокойтесь, вашим деньгам никто не угрожает.

– Я совершенно спокойна. Но эта девица меня мало интересует.

– Тогда, может быть, вы не откажете мне в любезности показать фотографии брата? Должен же у вас сохраниться какой-то семейный архив: его детские, школьные снимки…

– Я сожгла весь его архив, включая фотоальбомы. Не думаете ли вы, что мне доставляет удовольствие их рассматривать… Эй, куда вы?

Грановский сорвался с места и с поспешностью, ему не свойственной, бросился к входной двери. С него было на сегодня достаточно.

– Я надеюсь, вы мне сообщите о дате судебного разбирательства, – всполошилась наследница. – Я обязательно хочу присутствовать!

Громко стукнула дверь. Адвокат был уже на лестничной площадке…

– Все, что касается моей дочери, дорого мне как память, – грустно улыбнулась мать Павловской, поправляя рукой высокую прическу. – Александр и Алина учились в одном классе. Какие между ними были отношения? А какие могут быть отношения между одноклассниками? Дружеские, не более того. Алина была очень разборчива. Она не водила знакомства с кем попало. Это замечание, разумеется, не относится к странной дружбе с вашей Дубровской.

Семен Иосифович пропустил последнюю реплику мимо ушей. В конце концов, Павловская-старшая была любезна с ним: согласилась его принять и выслушать, а также ответить на некоторые вопросы. Не имело смысла развязывать дискуссию и доказывать матери убитой девушки, что ее дочь была не столь бела и пушиста, как о ней привыкли думать. Мать имела право быть необъективной.

– Вы когда-нибудь принимали у себя Данилкина? – Грановский, конечно, понимал, что вряд ли добьется положительного результата. Адвокат действовал наудачу. Авось среди пестрой словесной мишуры найдется то самое разумное зерно, в поисках которого он находился вот уже почти месяц.

– Конечно, он у нас не бывал. Что бы ему здесь было делать? – Павловская пожала плечами. – А вообще я слышала, что с ним приключилась какая-то неприятная история.

Она перешла на шепот, словно в их просторной гостиной присутствовал еще кто-то, кому судьба Александра Данилкина была небезразлична.

– Да. Он отсидел несколько лет в колонии за совершение умышленного убийства. – Грановский предпочел краткость.

– Вы подумайте, какой кошмар! А с виду вполне приличная семья. Мне известно также, что и его отец плохо кончил. В наших кругах поговаривали о его связи с какой-то девицей. Вы что-то знаете об этом?

– Я об этом почти ничего не знаю, – признался Грановский. – Прямого отношения к нашему делу эта история не имеет. Арсений Данилкин погиб в результате несчастного случая. Это в какой-то мере обеляет все его грехи.

– Может быть, – покачала головой Павловская. – Хотя я не стала бы торопиться, называя тот случай на озере несчастным. Поговаривают о том, что его убили конкуренты.

– Вот как? – удивился Семен Иосифович. – Кто-то знает больше, чем органы расследования?

– Я не буду называть фамилии (в нашей среде это не принято). Но однажды в одном уважаемом доме мне сказали, что Арсения Данилкина затащить в воду можно было только против его воли. Он не умел плавать! Официальная же версия следствия звучит глупо: несчастный случай во время рыбалки. Какая нелепость! Что делать бизнесмену, не умеющему плавать, одному на озере с удочкой?

– Наверно, только ловить рыбу.

– Ах, не смешите меня! Смотрите чуть дальше и глубже, чем это делают те, кто по роду своей деятельности должен докапываться до правды. Они списали все на несчастный случай. Дело закрыли. Но мы-то с вами знаем, что не все так просто!

– Может, вам известны конкретные факты? – Грановского начинала раздражать эта пустая беседа с доморощенной мисс Марпл. Вот что значит сидеть весь день в своих роскошных хоромах и не иметь никаких забот!

– Факты? Пожалуйста! У Арсения Данилкина пропали часы, с которыми он никогда не расставался. Вещица удивительная, со старинным механизмом и необычной надписью на корпусе. Вот только куда они делись? Неизвестно. Во всяком случае, в вещах покойного этот раритет обнаружен не был.

Грановского очень заинтересовала эта подробность. Но довольствоваться досужими сплетнями он не хотел.

– Будьте так любезны и назовите имя того, кто сообщил вам этот факт. Это имеет большое значение для нашего общего дела.

– Смею вам напомнить, что общих дел у нас с вами нет. Вы защищаете убийцу моей дочери. Я же остаюсь при своих слезах и воспоминаниях!

– Не соглашусь с вами, – проявил упрямство Семен Иосифович. – Мы все заинтересованы в установлении истины по делу.

– Допустим, это так. Но я не вижу связи между делом Алины и смертью этого бизнесмена!

– К сожалению, я сам ее вижу весьма смутно, – признался Грановский.

Бесхитростность адвоката покорила Павловскую. Она несколько минут перебирала в уме аргументы, но потом махнула рукой.

– Хорошо. Я сообщу вам имя этого человека. Но с маленьким условием…

– Каким же?

– Вы не должны ссылаться на меня. Крутитесь, как хотите, но про меня забудьте. Не хочу, чтобы меня считали сплетницей.

– Я сделаю все в лучшем виде. К вам не будет претензий.

Павловская подошла к секретеру. И достала из ящика квадратные карточки толстой белой бумаги. Размашистым почерком она написала фамилию и адрес нужного человека и передала записку Грановскому.

– Благодарю вас, – поклонился он. – Если у меня появятся новости, я сообщу вам.

Павловская проводила его до дверей. Надевая в прихожей пальто и шляпу, Семен Иосифович все же не удержался от вопроса:

– У вас чудесный дом. Скажите, неужели вы не предпринимаете мер, чтобы сохранить все свои фамильные ценности в неприкосновенности?

Женщина удивилась:

– С чего вы это взяли? В нашем доме есть надежные сейфы, а кроме того, мы прибегаем к услугам банковских хранилищ.

– Но как же тогда пропали «бриллиантовые слезы»? Не говорите только, что Дубровской удалось взломать сейф.

– Нет, конечно. Это был единственный раз, когда по оплошности Алины серьги оказались на виду. Преступница же зря времени не теряла и воспользовалась случаем.

– Скажите, а кто обнаружил пропажу?

– Алина. Бедная девочка была так взволнована. «Мама, ты не относила серьги в банк?» – спросила она. «Нет», – ответила я. А она стала бледная как полотно. «Они пропали, мама. Коробка пуста». Мы кинулись в ее комнату, перевернули все вверх дном. Мы рассчитывали на чудо. Вдруг серьги упали на ковер или затерялись в постельном белье. Все было тщетно. Оставалось принять правду. «Их украли, доченька, – сказала я. – Мне кажется, я знаю, кто вор». Бедняжка Алина всячески выгораживала Дубровскую. Она умоляла не сообщать о пропаже в органы. Я взяла с нее честное слово, что она больше не приведет в наш дом эту мерзавку. Дочка поклялась. Ах, если бы я знала тогда, чем все это закончится!

В глазах Павловской заблестели слезы. Грановский почувствовал легкое беспокойство. Нужно было уходить, пока женщина, под лавиной нахлынувших воспоминаний, не выпихнула его вон.

Он поспешно откланялся, бормоча под нос невнятные соболезнования и извинения. Только оказавшись за массивными воротами особняка Павловских, он почувствовал облегчение. Пусть ему в лицо летела снежная крупа, а ледяной ветер стремился забраться под воротник пальто, Грановский был в прекрасном настроении. Его встреча прошла плодотворно…

Всезнающим знакомым Павловской оказался некий Савелий Игнатов, успешный бизнесмен и начинающий политик. Он принял Грановского в своем офисе и, как показалось адвокату, ничуть не удивился цели его визита.

– Я – адвокат и занимаюсь в настоящий момент наследственным делом Данилкина, – представился Семен Иосифович. – Меня интересуют некоторые обстоятельства, связанные с личной жизнью покойного. Не знаю, могу ли я рассчитывать на вашу помощь…

– Конечно, можете! – воскликнул Савелий. – Я расскажу вам все, что знаю сам. А знаю я немало. Ведь именно я являлся самым близким другом Арсения…

Признаться, Грановский был удивлен такому искреннему желанию помочь. У него была готова легенда, которая в принципе могла заставить говорить и немого. Но Игнатова не нужно было просить дважды. Он хотел выговориться, а в лице адвоката получил благодарного слушателя.

– Если бы вы знали Арсения, то поняли бы, что мы с ним совершенно разные люди, диаметральные противоположности. Возможно, это и стало причиной нашего сближения. Я – оптимист, неисправимый жизнелюб. Скажу честно, грешен: люблю женщин, красивые вещи, новые впечатления. Арсений был скептик, консерватор. Он не умел приспосабливаться к новым обстоятельствам. Перемены пугали его, как нечистую силу – ладан. Парадокс, но при всем при этом он успешно вел свой бизнес. Партнеры любили с ним иметь дело. Такой скажет – как отрежет. Ни за что не откажется от взятых на себя обязательств. Но разговор не об этом…

Поводом для моих шутливых пикировок являлось его отношение к женщинам. И здесь он был верен себе.

– Арсений, друг! – восклицал я. – Оглянись вокруг! В мире так много красивых женщин и очень мало мужчин, которые могли бы их утешить!

– О чем ты говоришь? Я же женат!

Да, он был женат, впрочем, как и я. Но мне это не мешало заводить легкомысленные интрижки на службе, курортные романы на отдыхе, безобидные флирты в ресторанах и ночных клубах.

Арсений стоял, как скала. Он не отлучался от своей благоверной ни на шаг. Все отпуска проводил с семьей. Он искренне не понимал, как можно дарить любезности одной даме, а вечером возвращаться к другой. Спору нет, его жена была умна, недурна собой и отлично вела хозяйство. Но она не могла затмить собой все краски мира. Пока они наслаждались обществом друг друга, жизнь проходила мимо…

Но вот однажды, в гостях, где, как водится, произносили дежурный тост за семью Данилкиных, оказалась одна юная дама. Слушая восторженные восклицания гостей и наблюдая, как расцветает от счастья простенькое личико жены, как снисходительно принимает комплименты ее муж, девушка только скептически гнула тонкую бровь. Ей все это было в диковинку: напоминало хорошо поставленный, но уже надоевший главным героям спектакль.

– Она встретилась со мной через несколько дней, – рассказывал мне позже Арсений. – В качестве оправдания своего визита она преподнесла мне какой-то надуманный предлог. Разговор шел обо всем и ни о чем конкретно, и я уже посматривал на часы, как случилось невероятное: девушка упала на колени и призналась мне в любви. Я был потрясен и не нашелся, что ей ответить. Она заламывала руки и просила о встрече, где-нибудь подальше от глаз любопытных сослуживцев.

– Ну и как поступил ты? – спросил я его, сгорая от нетерпения. Признаться, в моей жизни, богатой историями отношений с женщинами, не было подобного случая. Конечно, встречались навязчивые особы с конкретными намерениями, но ни одного юного и нежного создания, боготворящего меня. Я был заинтригован.

– Что мог я ответить ей? Я сказал, что женат. Счастливо женат и терпеть не могу любовных авантюр.

– Какой дурак! – схватился я за голову.

– Но это еще не все. Она настаивала на встрече, на единственном свидании. Сказала, что не будет меня преследовать, если я выполню ее просьбу. Я согласился.

– Ты?! Согласился?!

– Ну, конечно. Но, заверяю тебя, я собираюсь ей только сообщить, что о дальнейших встречах не может быть и речи. Я мягко откажу ей. Она столь невинна и кажется такой беззащитной, что я чувствую себя не вправе морочить ей голову…

Зная своего друга, я не сомневался, что он так и поступит. Но когда встретился с ним через несколько дней, я попросту не узнал его. Он казался совсем иным человеком.

– Ты не представляешь, что было, – говорил он, краснея. – Я сказал ей все то, что должен был сказать. А она… она подползла ко мне очень близко, обняла за колени и начала расстегивать «молнию» на брюках, а потом…

– Так, что было потом? – смеясь, поинтересовался я.

Друг покраснел еще больше.

– Потом было такое… Ты должен меня понять. Я никогда не испытывал ничего подобного. Она вытворяла со мной такие вещи, от которых у меня до сих пор прихватывает сердце.

Сердце у него было больное. Поэтому я не на шутку испугался.

– Надеюсь, у тебя все в порядке со здоровьем?

– Эх, Савелий, – хлопнул он меня по плечу. – Где твой хваленый романтизм? Разве может болеть сердце, когда мне было так… необычно.

– Необычно или здорово? – поддел его я.

– Все вместе. Я и не подозревал, что бывают подобные ощущения. Моя жена, ты знаешь, потрясающая женщина. Но она со стыда бы сгорела, если бы я лишь посмел заикнуться о таких вещах.

– Говори, что собираешься делать дальше?

Арсений отвел глаза в сторону.

– Я думаю встретиться с ней еще один раз. Последний…

Конечно, «последняя» встреча состоялась. Нетрудно догадаться, что за ней последовала еще одна, затем еще…

– Она не хочет меня больше видеть, – однажды огорошил меня друг.

Он выглядел подавленным.

– Хорошо, а какова причина?

– Просто не хочет, и все!

Я размышлял недолго. Признаюсь, я горжусь своим умением «читать» женские души. Причина, на мой взгляд, была банальна.

– Она – молодая, незамужняя девушка. Ты – семьянин с двумя детьми. Она увлеклась тобой, но теперь поняла, что для нее ты бесперспективен. Не удивлюсь, если она поставит тебе ультиматум – женись на мне или прощай навеки!

– Я сделал ей предложение. Она отказалась.

Друг «убил» меня наповал. Я стоял и хлопал глазами.

– Ты в самом деле хотел на ней жениться или это была просто уловка?

Признайся он в своей хитрости, я бы его понял. Сам не раз таким образом морочил головы слишком настойчивым особам.

– Я хочу на ней жениться. Я не могу без нее.

– А она-то почему против?

– Она сказала, что любит препятствия, обожает экстрим. Когда она встретила меня, то поняла, что я – достойная цель. Завоевать меня было слишком сложной задачей, и она с ней справилась. Кроме того, ее заводила моя девственность. «Душа юноши, робость подростка, а тело взрослого мужчины – это незабываемо!» – смеялась она.

– Она так и сказала?

– Да.

– Брось ее. Она – дрянь! – посоветовал я от души.

– Она не такая, она особенная, – сообщил мне мой бедный друг. – Я все же надеюсь. Вдруг она передумает…

И она передумала. Она сменила гнев на милость. Но теперь Арсений вынужден был потакать всем ее капризам, в основном материальным. Она нуждалась в одном, другом, третьем. Ее требованиям не было конца. И Арсений старался, как мог. Он подсел на нее, как наркоман на иглу: млел от ее улыбки и готов был спускать все свои средства, только бы она оставалась с ним. В это время он совсем забросил семью.

Аппетиты дамочки продолжали расти, а кошелек моего друга стал заметно тоньше. Вскоре девица поняла, что не сможет бесконечно «доить» любовника, и заявила ему о полном и окончательном разрыве.

Сказать честно, я обрадовался. Думал, что теперь все войдет в норму. Друг будет, конечно, переживать, но сделает наконец логичный вывод: «Все бабы…» – и вернется к своей семье.

Но нет! В Данилкина словно вселился бес. Он совсем потерял голову. Начал караулить ее у подъезда, звонить в любое время дня и ночи с угрозами, слал ей какие-то записки, а потом решился на шантаж.

– Если ты не станешь со мной, я расскажу всем о наших отношениях. Я вылью такой ушат грязи, что ты будешь выглядеть в глазах окружающих вокзальной шлюхой. Конец твоей репутации наивной и целомудренной девочки. Подумай о своих родителях. Что будет с ними?

Мне казалось, что такой тактикой он ничего не добьется. Современная молодежь чихать хотела на свою репутацию, а о лаврах искусной куртизанки мечтают многие девушки. Но, видимо, его удар попал в цель. Девица вращалась в почтенном обществе, где подобные слухи могли лишить ее перспектив выгодного замужества. На время она присмирела. Встречи продолжались…

Между тем бизнес моего друга, уже изрядно пострадавший от экспансии вероломной любовницы, был поставлен под угрозу. Арсений связался с Плешаком, человеком со скверной репутацией, крайне необязательным, в каком-то смысле даже опасным. Но мой друг плюнул на предостережения, собираясь провернуть с этим типом сделку и разом решить все свои проблемы. Как и следовало ожидать, Плешак его бессовестно «кинул». Таким образом, Арсений остался без средств. Единственной ценностью, с которой он никак не мог расстаться, были карманные часы. Они неизменно находились при нем и символизировали его удачу.

– Я суеверен, Савелий, – говорил он. – Эти часы я нашел в детстве. Не знаю, кто их потерял, но для меня они значат многое. И дело даже не в их исторической ценности и реальной стоимости. Я знаю одно: если они со мной – я жив и надеюсь на лучшее. Если я их потерял – быть беде…

Вещица, вне сомнений, стоила денег: серебряные часы на замысловатой цепочке с римскими циферками. Открыв заднюю крышку, можно было прочитать витиеватую надпись: «Павел Буре. Поставщик двора Его Величества». Они были тяжелыми, солидными. Арсений всегда носил их с собой в кармане.

Как мне было известно, любовница заставляла его продать вещицу.

– Это смотрится смешно и старомодно. Особенно когда ты носишь джинсы. Может, стоит их выгодно продать? Себе же ты купишь часы более современные.

Но мой друг в этом вопросе проявлял похвальную твердость.

– Ни за что! Даже не настаивай, дорогая…

Удивительно, но в отношениях этой странной пары наконец наступила гармония. Арсений не мог нарадоваться переменам и в последнее время просто светился от счастья. Даже рухнувший бизнес не занимал больше его мысли. Героиней его грез была Она.

Однажды эта вздорная девица проявила к нему сострадание. Хотя, возможно, ее по-прежнему интересовали только деньги.

– Представляешь, – захлебывался радостью мой друг. – Она по собственной инициативе разыскала Плешака. Не знаю, что она ему говорила, но он согласился вернуть деньги. Да-да, она – волшебница! Этот прохвост назначил встречу в неформальной обстановке. Мне придется согласиться. Я совсем на мели, а Ляля нуждается в новой шубке…

Он так ее называл – Ляля. Правда, девица имела другое имя, но он не хотел мне его называть. Арсений свято хранил свои личные тайны, и пусть он меня посвящал во многое, но я так никогда и не увидел его любовницу. Знал только, что она потрясающе красива. Но мужские предпочтения в женской красоте – вещь малообъяснимая. Возможно, я бы и не разделил его восторгов. Но, повторюсь, мне это было не дано. Хотя на женщину, сумевшую свести с ума моего добропорядочного друга, было любопытно взглянуть…

Вот, пожалуй, и все. Больше я его не видел. Признаюсь, у меня в тот момент своих дел накопилось по горло, и я на время выпустил из виду моего друга. Когда спохватился, было уже поздно – он пропал. Тогда я не понял, что произошло. Решил, что это новый виток его преступной страсти и через несколько недель, а может, даже месяцев, мой безумный друг появится и расскажет мне очередную историю своей любви. Но он так и не появился…

– М-да, сюжет для любовного романа, да и только! – задумался Грановский.

– Так и есть. Страсть, интрига, убийство – все составляющие, – печально улыбнулся Игнатов.

– А как вы относитесь к официальной версии смерти вашего друга? – задал вопрос адвокат. – Судя по вашему рассказу, маловероятно, что такой человек, как Арсений Данилкин, мог нелепо погибнуть на рыбалке.

– Я про то же говорю, – оживился Савелий. – Полная чепуха! Ну, подумайте сами, стоило ли ему, находившемуся в последнее время в состоянии постоянного стресса, затевать что-нибудь подобное? Он никогда не рыбачил. Скажу больше, он боялся воды. Когда-то мы отдыхали с семьями на море, признаюсь, это был испорченный отпуск. Арсений постоянно брюзжал, поскольку мы целые дни проводили на пляже. Сам же он заходил в море по щиколотку, черпал пригоршнями воду и брызгал себе на грудь. Все попытки хоть немного приобщить его к водной стихии встречались им в штыки. Как-то раз, он осмелился опробовать плавательный матрас. Поначалу ему даже понравилось. Но все испортил я своей неуместной шуткой. Подкравшись незаметно, я столкнул его в воду. В том месте мне было по пояс. То есть ничего опасного. Но то, что произошло затем, навсегда отбило у меня охоту к подобным экспериментам… Арсений окунулся с головой, потом вынырнул, хватая ртом воздух. Он что было силы молотил руками по воде. В глазах застыл ужас. Он даже не мог кричать. Я, как кретин, смеялся, пока не понял, что с ним что-то неладно. У него прихватило сердце. Разыгрался сильнейший приступ. Целую неделю он не выходил на пляж, отлеживаясь в номере. Вот так-то… Смею предположить, что если Арсений Данилкин погиб в воде, то он попал туда не по своей воле. Кто-то приложил к этому руку.

– Очень похоже на правду, – пробормотал Грановский. – Почему вы не рассказали о своих подозрениях следователю?

– Пытался, – пожал плечами Савелий. – Но я понял, что они не собираются заниматься проверкой моей версии. Да в принципе и версии никакой не было. Ну, не мог он сам в воду войти. Возможно, его утопили. Кто утопил? За что? А времени между тем прошло более чем достаточно. Труп разложился так, что причину смерти установить было затруднительно. Свидетелей не было. Таким образом, расследование было проведено поверхностно. Да и зачем мудрить, когда происшествие внешне больше походило на несчастный случай, чем на убийство.

– Непростительная халатность! – возмутился адвокат. – К сожалению, подобные случаи в следственной практике – не редкость.

– Кстати, там же, у следователя, я узнал, что при трупе была обнаружена фляжка с дарственной надписью. Только благодаря этой вещице определили личность погибшего. Но старинные часы как в воду канули.

– Может, они на самом деле канули в воду? – спросил Грановский, хотя прекрасно знал ответ на свой вопрос.

– Не думаю, – усмехнулся Игнатов. – Такие вещи просто так не пропадают. Бедняга Арсений не обманулся в своих мрачных прогнозах. Он потерял свой талисман, а мы потеряли его. Хотите мое мнение? Часы находятся не на дне водоема, я уверен: они в кармане убийцы…

Упругие струи воды били по лицу, стекали по животу, бедрам. Елизавета принимала душ, но насладиться приятной во всех отношениях процедурой ей мешало близкое соседство Марты. Женщина мылась в соседней кабинке и, казалось, не обращала на Дубровскую никакого внимания. Но это было только на первый взгляд…

Прошли лишь сутки с того времени, как за Региной захлопнулась тяжелая дверь камеры, но для Лизы минула вечность.

– Не переживай, – сказала ей королева на прощание. – О тебе позаботится Верста. Можешь рассчитывать на нее, как на меня. Она не подведет. Если эта дрянь подойдет к тебе ближе чем на метр, Верста порвет ее чертову задницу на куски и сделает отбивные.

Она ободряюще улыбнулась Лизе, а та едва нашла силы ответить тем же. Дубровской не хотелось выглядеть трусихой, но от одной мысли о том, что теперь ей предстоит остаться один на один с «мамкой», сводило от страха живот.

Бывшая подруга, напротив, демонстрировала прекрасное настроение. По всей видимости, она решила насладиться ситуацией в полной мере, не спеша, со вкусом. Женщина не собиралась форсировать события. Впереди у нее была еще уйма времени. А пока она только улыбалась Елизавете со своего места. Но и этого было достаточно для того, чтобы довести впечатлительную девушку до состояния тихой паники.

Когда их выводили на прогулку, Марта, улучив момент, шепнула:

– Мне маленькая птичка на хвосте принесла весточку: мы опять вместе. Наступило время платить по долгам. Как думаешь, крошка?

Елизавета собралась было обратиться за помощью к Версте, но потом передумала. Не стоило беспокоить ее по пустякам. Ситуация пока находилась под контролем. Кто знает, что будет дальше?

…Лиза намыливала голову шампунем и одновременно следила за Мартой. От нее, как от взбесившегося животного, можно было ожидать нападения в любую минуту. Но та, казалось, была занята только собой. Напевая себе под нос какую-то мелодию, она вдохновенно орудовала мочалкой.

Дубровская, занятая своими наблюдениями, не сразу заметила, как пышная пена шампуня сползла ей на лицо. Глаза нещадно щипало. Теперь она была похожа на маленького слепого котенка в окружении незнакомого, враждебного мира.

Лиза подставила лицо под струи, но напор воды, как и температура, внезапно изменились. Ойкнув, девушка отскочила в сторону. Она попыталась на ощупь найти краны, но ей не удалось это сделать сразу. Руки коснулись чего-то мягкого и влажного. Дубровская открыла один глаз, второй. Перед ней стояла Марта…

– Тебе нужна помощь, крошка? – ласково спросила она.

Девушка попыталась отыскать взглядом Версту. Но ее защитницы и след простыл.

Сердце болезненно сжалось, предчувствуя беду. Она посмотрела в глаза Марты. Там отражалась пустота. Ни единой мысли, ни сожаления, ни искорки теплоты – только пугающая безмятежность.

Она зажала девушку в угол так плотно, что та не могла ни вздохнуть, ни закричать. Впрочем, Елизавета все равно была полностью парализована страхом. Марта схватила ее за грудь. Она мяла, тискала ее, а Дубровская не могла возразить.

– Смотри, ты покрываешься гусиной кожей, – насмешливо зашептала Марта. – Может, пересмотришь свои жизненные принципы? Любовь с женщиной – это куда лучше того суррогата, который нам подсовывают мужчины. Хотя ты уже упустила свой шанс.

На мгновение преступница ослабила хватку, но тут же в бок Лизе уперлось что-то холодное и острое.

– А знаешь, что может быть более захватывающим, чем любовь? Это смерть… Видеть, как тело извивается в конвульсиях, а в глазах жертвы меркнет жизнь, и понимать, что ты отомщена. Конец подлым обманам, лживым слезам и обещаниям. Что понимали они, глупые девчонки, в любви настоящей, зрелой женщины? Я вдохнула в этих подстилок душу, а они, в благодарность, низвергли меня в ад. Они предали меня, но я отплатила им по завышенной цене. Видела бы ты, как тряслись эти трусливые мыши, когда я им объявляла свой приговор. Но я не была жестока. Первая из них погибла под колесами автомобиля, так и не успев понять, что произошло. Алкоголь затуманил ей мозги. Он же был щадящим наркозом.

Вторая увидела только слепящую вспышку. Я раскроила ее глупую белокурую голову битой. Мгновение острой боли – и благословенная тишина.

Третья оказалась в раю, так и не проснувшись. Она была шлюхой и умерла, как шлюха, на кровати с клиентом. Я затянула ее тонкую шейку пояском от халата. Эту милую вещицу она подарила мне когда-то на День святого Валентина. Причудливо складывается иногда судьба. Ты не находишь?

А вот несчастная четвертая девушка была неосторожна. Она поскользнулась на том самом месте, где стоишь сейчас ты. Я, конечно, находилась рядом и легко организовала этот маленький несчастный случай. Со стороны все выглядело безупречно…

Понимая, что сейчас речь пойдет о пятой жертве, которой, по всей видимости, должна стать она, Лиза, девушка предприняла отчаянную попытку освободиться. Но внезапная боль едва не лишила ее чувств.

– Ну, погляди, что ты наделала! – с упреком сказала ей Марта. – Ты ломаешь мне весь план.

Дубровская, опустив глаза, увидела, как по ее телу стекает вниз багряный ручеек. Это была кровь!

– Не дергайся, и я тебе расскажу все по порядку, – настаивала Марта. – Стоит ли сопротивляться, если ты все равно умрешь?

– Я тоже поскользнусь? – проявила интерес Лиза.

– Нет, я никогда не повторяюсь! – гордо ответила женщина. – Я устрою здесь маленькую потасовку, в которой примут участие все наши сокамерницы. Шум, гам, пар, мокрые тела. А когда все придут в себя, под сердцем у тебя останется торчать заточка. Конечно, пойдут долгие допросы, разбирательства. Но потом все прекратится. С доказательствами опять будет напряженка…

Лиза слушала, замечая, что боль становится невыносимой. Железный отточенный стержень входил в ее тело медленно, разрывая внутренности. Маленький ручеек становился смелее, и скоро красная горячая река хлынула вниз.

– Смотри, Лиза, смотри, это твоя кровь! – повторяла Марта. Лицо ее плавало где-то под потолком. Она набирала полные пригоршни алой жидкости и, веселясь, как ребенок, разбрызгивала ее вокруг.

Дубровской не хотелось умирать. Она собрала последние силы и…

Что это? Она как безумная уставилась вверх. Над ней – второй ярус нар. Со стороны доносился храп спящих товарок. Да она же на своем спальном месте! Лежит целая и невредимая, правда, холодная от пота, но живая…

– Хорошие сны тебе снятся, крошка? – донесся до нее знакомый голос.

Это была Марта! Перешагнув из ночного кошмара в реальность, она снова была рядом. Ее бесцветные губы изогнулись в жутком подобии улыбки. В глазах отражалась пустота.

– У меня для тебя приготовлен шикарный план. Завтра, когда нас поведут в баню… Впрочем, я зря тебе все рассказываю заранее. Так не получится сюрприза.

Лиза попыталась встать, но железная рука Марты прижала ее к подушке. Кричать было невозможно: ни вздохнуть, ни выдохнуть. Где-то рядом заходилась заливистым храпом Верста. Помощи было ждать неоткуда.

– Я тебе не рассказывала, как я поступаю с предателями? – поинтересовалась бывшая подруга.

«Конечно, рассказывала… Во сне», – подумала Дубровская.

– Это долгая история, и вспоминать ее ночью у меня нет охоты. Скажу лишь, что всем своим бывшим любовницам я дарила прощальный поцелуй. Он сливался с конвульсиями еще живого тела и доставлял нам незабываемые ощущения. Если у этих шлюх была душа, я выпивала ее до дна. Надеюсь, тебе тоже понравится. А пока маленький аванс!

Ее губы нашли губы Елизаветы. Поцелуй был коротким. Но девушка почувствовала слабое дуновение смерти…

– Я могу обратиться к тебе за помощью?

В глазах Дубровской были мольба и отчаяние, но Верста почему-то поморщилась.

– Что там у тебя опять стряслось?

Опять?! Будто Лиза извела ее своими просьбами.

– Марта грозится, что убьет меня. Она приходила ко мне ночью и пообещала, что сделает это сегодня, когда мы будем в бане.

– Бред кошачий! Ты что, решила разыграть меня?

– Нет. Просто Регина говорила мне, что ты мне сможешь помочь.

Верста пробормотала под нос какое-то ругательство и подозвала к себе Марту.

– Ты подходила к ней ночью? – набросилась она на женщину.

В глазах Марты на какое-то время пустота заполнилась вполне натуральным удивлением.

– Ночью я спала, как сурок. А что, я пропустила что-нибудь важное?

– Вот она, – Верста ткнула пальцем в грудь Дубровской, – говорит, что ты обещала ее убить. Было такое?

Марта рассмеялась:

– Убить?! Зачем мне это надо?

– Понятия не имею. Но и у нее нет смысла врать. Может, ты как-нибудь неудачно высказалась, а она восприняла все серьезно?

– Не было ничего подобного, – жестко заявила Марта. – А насчет ее фантазий скажу откровенно. Эта овечка не так безобидна, как кажется на первый взгляд. Она втерлась в доверие к Регине и стала плести против меня какие-то интриги. Я не знаю, что она ей пела, но ты, надеюсь, заметила результат. Та стала смотреть на меня, как на врага. Теперь пришел твой черед. Она столкнет нас лбами, а сама будет наблюдать со своей шконки, что из этого получится.

– Рассуждаешь разумно, – хмурилась Верста. – Откуда только у нее эта бредовая идея об убийстве?

– Понятно откуда, – вмешалась Лиза. Она чуть не плакала от досады. – Марта пообещала меня убить. Разве ты не говорила мне, что сделаешь это сегодня в бане?

Вопрос был адресован Марте, но та ничуть не смутилась.

– Занятно. А может, я сказала, каким способом я от тебя избавлюсь?

– Да, действительно. Что она тебе может сделать в бане? Ошпарить кипятком?

Воспоминания о кошмарном сне были еще живы в памяти Лизы.

– Она убьет меня заточкой, – твердо сказала она.

– Заточкой?! – расхохотались узницы.

– Ты видела у меня заточку? – издевалась Марта.

– Да, кстати. Может, ты приняла за заточку тот огромный охотничий нож, который хранится у нее под подушкой? – Верста не воспринимала происходящее всерьез.

– Нет, но…

Дубровская осеклась. Что она могла сказать? Вспомнить свой сон с кровавыми брызгами? После этого ей не поверит даже ребенок.

– Так я и думала, – махнула рукой Верста. – Обычный треп! Возвращайся к себе, Марта. Надеюсь, ты не держишь на меня зла.

– Все в порядке, – благосклонно приняла извинения женщина. Она улыбнулась и подмигнула Елизавете.

– Я пропала. Она убьет меня! – прошептала девушка.

– Хватит! – рявкнула Верста. – Я еще Регине говорила, что ты засланная. Не знаю, с чего вдруг она воспылала к тебе такой любовью. Но со мной такой номер не пройдет. Убирайся с глаз долой! Я не позволю мутить здесь воду, тем более с моей помощью.

Что оставалось делать Елизавете? Конечно, подчиниться. Она ушла на свое место и долго сидела там, не шевелясь.

Может, и не бывает в жизни безвыходных ситуаций, но Лизе казалось, что наступил конец света. На помощь ей рассчитывать глупо. Верста и Марта были заодно.

Елизавета вяло собиралась в баню. Предчувствие близкого несчастья томило ее, все мысли были заняты только этим. Она вновь и вновь переживала свою смерть. Понятно, что Марта, осознав, что препятствий для осуществления ее дьявольского плана не будет, постарается не тянуть время.

Смиренно идти на собственную казнь Дубровская не желала. Что она могла предпринять? Искать влиятельного покровителя в своей камере было бесполезно. В этом она уже успела убедиться.

Вариант второй: обратиться за помощью к администрации следственного изолятора. Решение разумное, тем более что они обязаны следить за безопасностью заключенных. Но Лиза понимала, что за вмешательство служители закона наверняка потребуют небольших услуг. Например, сообщать интересные подробности из жизни узниц, то есть, выражаясь по понятиям, «стучать». Долго ли продлится такая жизнь – неизвестно. Но финал все равно будет трагическим. Ее расшифруют заключенные, а потом она «случайно» упадет ночью с нар, сломав при этом шею. Администрация по этому поводу убиваться не станет: проведет формальную проверку и закроет дело. Предателей нигде не уважают.

А может, попробовать попасть в больницу? Вдруг с ней приключится приступ аппендицита или почечная колика. Ее отправят в лазарет, а когда она вернется, Регина будет уже в камере. Загвоздка лишь в одном: серьезных заболеваний у нее нет, а для симуляции нужен артистический дар, который катастрофически отсутствует…

– Эй! О чем задумалась? – Марта, уже не прячась, присела к ней на нары. – Соображаешь, как отсюда смыться? Не выйдет, детка. Теперь ты полностью в моей власти.

Похоже, она умела читать мысли!

– Пора собираться. Кстати, ты не одолжишь мне свой шампунь?

Женщина сладко потянулась, разминая суставы. Потом, наклонившись к Дубровской, она прошептала:

– Послушай, а как ты догадалась про заточку?

Лиза обвела взглядом камеру. В последний раз! Если план Марты удастся, то сюда она больше не вернется. Впрочем, если что-то сорвется, то причин для радости тоже будет немного. Не днем, так ночью, не в бане, так в камере – эта умалишенная доберется до нее.

Громко лязгнула металлическая дверь. Сейчас дадут команду на выход, и она направится навстречу своей смерти.

– Дубровская! – раздался голос надзирателя. – На выход, с вещами!

Обалдевшая Лиза застыла, словно каменное изваяние. Она существовала вне времени, вне этой душной камеры, она была сама по себе!

Последние мгновения сложились в черно-белые слайды.

Щелк! Она собирает вещи. Куда-то подевался шампунь. Она ищет его…

Щелк! Щелк! К ней подходят узницы. Ей что-то говорят. По всей видимости, свои просьбы. Она только кивает головой и мало что осознает.

Щелк! Щелк! Щелк! Она идет к двери. Оборачивается.

Последний кадр. Перекошенное злобой лицо Марты.

– Я все равно тебя достану, сука! – кричит она.

Конец. Музыкальные пальцы Елизаветы складываются в выразительный кукиш. Чао!

– Вас освобождают под залог! – сообщил ей Воронин.

Лиза смотрела непонимающе. Признаться, она решила, что по какой-то неведомой причине небеса вняли ее мольбам и ее переводят в другую камеру. А может, ее вслед за Региной отправляют в стационар на психиатрическую экспертизу. Как-никак ее считают убийцей двух человек. Но такое она и предположить не могла!

– Простите, меня оправдали? – пролепетала она.

Следователь оторвался от кипы бумаг и в недоумении воззрился на девушку.

– Вы что, плохо слышите? Вас освобождают под залог. Если вы растеряли в тюрьме все свои знания, напоминаю, что залог – это мера пресечения, избираемая по отношению к обвиняемым. Так что никто вас не собирается оправдывать.

К Лизе вернулась способность соображать:

– Но я не помню в практике случая, чтобы к обвиняемым в двойном убийстве применялась такая мягкая мера.

– Вы что, возражаете?

– Нет, конечно. Но все-таки…

– Прочитайте бумаги и распишитесь.

Дубровская взяла в руки папку и начала листать, но по причине волнения так и не смогла уловить суть. Строчки не прыгали перед глазами, буквы ничем не напоминали китайские иероглифы, но значение знакомых слов доходило до нее с большим трудом. Она покорно расписалась рядом с галочкой и опять уставилась на Воронина.

– В вашем деле появились кое-какие новые обстоятельства. Я думаю, вам лучше их обсудить с защитником.

Следователь хмурился, словно приятные новости для Лизы были для него самого горше пилюли.

– Сумма, под которую вас отпускают на свободу, приличная. Вы, как адвокат, должны знать, что если у вас возникнет искушение навострить лыжи в Турцию, то залогодатель будет очень огорчен. Деньги обратят в пользу государства, а вас при первой же возможности отправят в тюрьму. Оттуда вам будет не выйти даже по ходатайству папы римского.

Дубровская, конечно, хотела спросить, при чем здесь Турция и лыжи, а также отец католической церкви. Но Воронин не был расположен шутить.

– А о какой сумме идет речь? – осведомилась она.

– Вы что, не читали бумаги? – Следователь сунул ей под нос заполненный бланк.

– О боже! – воскликнула она.

Неужели эту сумму внесла за нее мама? Но откуда она раздобыла деньги? Может, взяла в долг?

– Вам помог друг. – Воронин предвосхитил ее вопрос.

– Друг?! – Она задумалась только на мгновенье. – Это Андрей!

Следователь только укоризненно покачал головой.

Конечно, это Андрей! Как она сразу не догадалась? Он вернулся домой, узнал о том, что приключилось с Елизаветой, и сразу поспешил ей на помощь. Он не стал слушать возражения родителей, которые наверняка метали огненные стрелы. Что ему их отповеди, он же знает Лизу. Уж ему точно не придет в голову идея о возможной причастности его подруги к двум убийствам. Он любит ее!

– Вы свободны, – сказал ей Воронин. – Кстати, там вас уже ждут.

Свобода! Какое сладкое слово! Она уже и не надеялась ощутить его вкус. Сейчас она вдохнет воздух городских улиц и впервые за долгое время увидит небо, какое оно есть. Белое, от ноябрьской непогоды, затянутое облаками, но настоящее. Не в клеточку!

Кстати, какая это ерунда по сравнению с главным. Ее ждет Андрей, а это для нее самая лучшая новость!

Щелкнули засовы, и Лиза оказалась на улице. Она оглянулась по сторонам в поисках Андрея, но так и не заметила знакомой фигуры. Улыбка сползла с ее лица.

– Лиза! – окликнули ее. Она обернулась.

Из припаркованного неподалеку автомобиля вышел мужчина. Дубровская даже вытянула вперед шею, чтобы проверить, не обманывает ли ее зрение. Может, от долгого пребывания в неволе у нее начались галлюцинации? Перед ней был Сергей Аркадьевич Мерцалов, собственной персоной.

– А где Андрей? – спросила она, забыв даже поздороваться. Уж кого она меньше всего ожидала встретить у ворот следственного изолятора, так это отца Андрея. Неужели в последнем разговоре они не расставили все точки по своим местам? Он приехал читать ей нотации?

Но Сергей Аркадьевич, взяв из ее рук сумку, отправился к машине. Он уложил вещи в багажник и распахнул перед ней дверцу. Дубровская заглянула в салон. Там было пусто!

– А где Андрей? – повторила она вопрос.

– А где ему быть? За границей. Он возвращается в начале следующей недели.

Лиза остановилась в замешательстве.

– Подождите, Сергей Аркадьевич, я ничего не понимаю. Я решила, что он уже в курсе моих проблем, что он внес залог…

– Залог внес я, – просто ответил мужчина.

– Вы?! – еле ворочая языком, произнесла Дубровская. Какая нелепица! О чем они тут говорят?

– Садитесь, я отвезу вас домой, – предложил Мерцалов.

Она села в салон, ничего не понимающая, оглушенная потоком странных событий, случившихся с ней за один день. Отец Андрея вел машину не оборачиваясь, не спрашивая адреса. Похоже, он знал, куда ехать.

– Я так понимаю, мое участие в вашей судьбе вас разочаровало, – заговорил он наконец.

Лиза встрепенулась.

– Простите, это было так неожиданно для меня. Судя по тону нашего последнего с вами разговора, я считала, что вы не захотите обо мне ничего слышать. Разве могла я надеяться, что…

– Мы с вами не разговаривали.

– Простите?

– Я говорю, что вы вели ту оживленную беседу с моей женой, но не со мной. Видите ли, дорогая, мнения супругов в различных вопросах могут расходиться. Это нормально. Я тогда хотел вам это сказать. Вы же бросили трубку! Это, в конце концов, обидно.

– Простите, – пробормотала пристыженная Лиза. – Я не могла представить, что вы встанете на мою сторону. Можно спросить, почему вы это сделали?

Мерцалов впервые оторвал глаза от дороги и обернулся к девушке:

– Я почти не знаю вас, но почему-то считаю, что, кроме случая с тем злосчастным кремом, испортившим выходное платье Алины, на вас нет никаких грехов. Я не прав?

– Это получилось случайно, – сконфуженно прошептала Лиза.

– Ой ли? – лукаво молвил Мерцалов. – Вы, женщины, непредсказуемы.

– Это ваше наблюдение ко мне не относится. Я – скучна и бесхитростна. Со мной мало что происходит, – вздохнула Дубровская.

– Не скромничайте! История о ваших подвигах прокатилась по всем местным телеканалам. Эстафету приняли газеты. Теперь вам, с вашей популярностью, впору сниматься в кино или заняться политикой.

– Боже мой! Я перед вами виновата за этот скандал. Фамилию вашего сына склоняли все газеты. Не знаю, сможете ли вы меня когда-нибудь простить.

– Не болтайте чепухи, сударыня! Сейчас на скандалах люди делают деньги. Вот так! – Мерцалов поднял вверх палец.

Лиза не знала, что и говорить. Конечно, она должна была не сидеть сиднем, а благодарить своего спасителя за неожиданное освобождение. Страшно даже представить, что с ней могло произойти.

– Вы спасли мне жизнь, – тихо сказала она.

– Не преувеличивайте!

– Я устала, – призналась она.

– А вот в это я охотно верю. После того как вы хорошенько отдохнете и накушаетесь домашних пирогов, мы с вами встретимся. Я думаю, нам есть что обсудить. Не забывайте, скоро приезжает мой сын!

– Не знаю, не знаю, – с сомнением повторял Воронин. – Все, что вы мне рассказали, безусловно интересно, но явно недостаточно для того, чтобы предъявить Данилкину обвинение в убийстве его отца. Мало ли откуда он мог взять эти часы? Да и каков мотив убийства?

Грановский потратил немало времени и сил, чтобы уговорить следователя поехать с ним в туберкулезную лечебницу. Воронин сопротивлялся, и его можно было понять. Связь между смертью Арсения Данилкина и эпизодами расследуемых убийств казалась весьма призрачной. Интуиция подсказывала адвокату, что все это звенья одной цепи. Вот только с доказательствами было не густо.

– Дубровская опознала Данилкина по телефону, – продолжал размышлять вслух следователь. – Ну и что из того? Во-первых, она может заблуждаться. А во-вторых, не забывайте, она является обвиняемой по делу, так что любая ее фантазия – это способ защиты. Мало ли что ей взбредет в голову.

Грановский дискуссию старался вести мягко. Не ровен час Воронин сорвется и умчится по своим делам. То, что он согласился посетить туберкулезника, уже следовало считать большой удачей. Значит, в голове прокурорского работника появились какие-то сомнения и он идет на контакт с защитой…

– …А кто вы такие? – поинтересовалась молоденькая медсестра.

Мужчины объяснили цель визита и предъявили документы. Девушка внимательно рассмотрела корочки, словно диспансер стал вдруг режимным объектом.

– Ждите здесь, – коротко приказала она и куда-то поспешно удалилась.

– Девушка, мы знаем дорогу, – попытался остановить ее адвокат, но, увидев, что это бесполезно, опустился на стул.

Они ждали долго. Когда к ним вместо худого, изможденного больного вышел пышущий здоровьем мужчина в белом халате и шапочке, Грановский только покачал головой.

– Мне казалось, что мы доступно объяснили вашей медсестре, что нам нужен Данилкин. Неужели удостоверений работника прокуратуры и адвоката недостаточно, чтобы пригласить больного для беседы? – В его голосе звучало раздражение.

– Вы не можете поговорить с ним, – объяснил врач. – Я здесь, чтобы сообщить это вам лично.

– Что еще произошло? – нахмурился Воронин. – Как пить дать, этот молодчик сбежал. Чувствовало мое сердце.

– Нет, все намного хуже, – признался доктор. – Данилкин умер сегодня утром…

– Как умер?! – воскликнул Грановский. Он не верил своим ушам.

– Что вы кричите? – поморщился врач. – Все люди умирают, и в этом ничего удивительного нет. А с таким диагнозом и в таком состоянии, как у вашего Данилкина, это только естественно. Вот если бы он остался жить, это был бы нонсенс…

Семен Иосифович уже понял, что все потеряно. Александр умер, а вместе с ним умерли и надежды установить истину. Теперь в лепет Дубровской о том, что она узнала голос преступника по телефону, никто не поверит. Обвиняемые всегда все валят на покойников, такова судебная и следственная практика…

– Мы можем осмотреть его вещи? – спросил Воронин. Он видел, как сразило неожиданное известие адвоката, и, откровенно говоря, ему было его жаль.

– Конечно, – пожал плечами врач. – Больной даже оставил послание. Только адресовано оно не вам.

– А кому же? – без особого интереса спросил Семен Иосифович.

– Запамятовал фамилию. По-моему, какой-то Дубровской. Думаю, это его родственница или знакомая…

Грановский распечатал большой конверт. Помимо школьной тетради, в нем находились часы. Следователь сразу же взял вещицу в руки и начал рассматривать. Адвокат раскрыл тетрадь. Пробежав глазами первую страницу, написанную косым убористым почерком, он перевернул лист. Руки его задрожали. Воронин никогда не видел известного защитника в таком состоянии. Решив, что его доконало известие о смерти Данилкина, он попытался успокоить Грановского.

– Не стоит так волноваться, Семен Иосифович, – примиряюще произнес он. – Как бы то ни было, мы проверим ваши доводы.

«Не дай бог, старика хватит удар!»

Но защитник смотрел на него и улыбался.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Здесь все, что мы ищем…

«Здравствуйте, Лиза!

Мы даже не знакомы, но вы не представляете себе, насколько я повлиял на вашу судьбу. Скорее всего, прочитав мое письмо, вы возненавидите меня лютой ненавистью и порвете в клочья это послание (и будете абсолютно правы!). Вы – мой последний судья, и вам вершить надо мной приговор. Как бы то ни было, я все приму с покорностью. Я – ваш вечный должник.

Хотя, если вы читаете сейчас эти строки, значит, я мертв и не услышу ваших проклятий. Представляете, на всем белом свете нет человека, который оплакал бы мою смерть! Я нелепо жил и нелепо умер. Позвольте сделать робкую попытку оправдаться перед вами. Чем черт не шутит, вдруг вы все поймете…

Ваш славный адвокат, навестивший меня в моем последнем приюте, неплохо знает мою историю (поэтому я повторяться не буду).

…Итак, я оттрубил положенный мне срок и вышел на свободу жалкой развалиной. Не скрою, мне хотелось мстить: матери, отцу, сестре, лживым свидетелям и бывшим друзьям. Но, подумав на досуге, я решил оставить все, как есть. Жизнь и без этого поквиталась за меня с обидчиками. Мать умерла, брошенная и несчастная, без любви и поддержки. Отец втянулся в какую-то дрянную любовную историю и, в конце концов, исчез при таинственных обстоятельствах. Сестра превратилась в злющую старую деву без малейших перспектив устроить когда-нибудь свою личную жизнь. Таким образом, домой я решил не возвращаться.

Все было бы не так плохо, если бы не катастрофическое отсутствие денег. Конечно, если бы я был здоров, ситуация не стала бы столь безвыходной. Но я нуждался в лекарствах, восстановительном лечении и хорошем питании. У меня была мысль обратиться к сестре и потребовать часть родительского состояния. Как ни верти, наследства меня никто не лишал. Но, зная „ангельский“ нрав Светланы, я не спешил со своими намерениями.

Встретив как-то раз на улице папиного бухгалтера, славную добрую женщину, я узнал кое-что новое. Оказывается, мой папаша, не удовлетворившись тем, что спустил все нажитое за много лет имущество, затеял глупую сделку с неким Плешаком, известным мошенником и пьяницей. В результате их сотрудничества отец потерял последние средства, а после этого как в воду канул.

Обстоятельства его исчезновения были, без сомнения, загадочными. Но меня в то время терзал вопрос совсем иного рода: где достать деньги? И вот тогда, когда я брел по улице, жалкий и потерянный, на моем пути встретилась она… Алина Павловская.

Она была неслыханно хороша, успешна и доброжелательна. Алина пригласила меня в кафе, где я, наплевав на гордость, осилил все дежурные блюда, включая десерт. Я рассказывал ей про свою жизнь, а она внимательно слушала. Это был первый человек, который проявил ко мне сострадание. Признаюсь, я растаял. То ли от чересчур плотного обеда, то ли от соседства с прекрасной одноклассницей, я опьянел. Я болтал как заведенный, выкладывая все, что накопилось в моей душе за долгие годы одиночества.

Выслушав меня, она молвила:

– Твоей беде можно помочь.

Я внимал ей, как богине.

– Как я поняла из твоего рассказа, все документы, свидетельствующие об афере Плешака, имеются у бухгалтера. Нет ничего проще, как обратиться в арбитражный суд и выиграть дело.

– А кто пойдет в суд?

– Юрист, конечно. Присутствие твоего отца вовсе не обязательно. Все, что адвокату потребуется, так это документы и доверенность на ведение дела от имени твоего отца.

Я замотал головой.

– Ты не поняла. Отец исчез. Он не может выдать доверенность.

Она взяла меня за руку.

– Не беспокойся об этом. Ведь у тебя неплохие отношения с бухгалтером? Вот и отлично. Она подготовит доверенность с печатью. Ну а подпись мы поставим сами.

– Но это же незаконно!

– Зато справедливо! – возразила она. – Дурачок, о нашей маленькой хитрости никто не узнает. Кстати, у меня на примете есть подходящий юрист…

Клянусь, Лиза, я думал, что речь идет о каких-то юридических тонкостях, лазейках. У меня и в мыслях не было, что мы кого-то подставляем. Подозрения появились позже…

– Послушай, тебе нужно связаться по телефону с нашим юристом, – как-то заявила мне Павловская.

– Зачем? – забеспокоился я.

– Понимаешь, возникли кое-какие сложности. – Алина выглядела озабоченной. – Похоже, Плешак представил суду справку о том, что твой отец погиб. Юрист, конечно, предъявил претензии ко мне. Короче, судьба твоих денег под угрозой. Все сейчас зависит от тебя.

– Чем я-то могу помочь? – недоумевал я. – Для меня юриспруденция – темный лес.

– От тебя многого не требуется. Сейчас главное – убедить юриста, что твой отец жив. Просто в силу определенных причин он вынужден скрываться от кредиторов. На мой взгляд, очень правдоподобная история. Ты, кстати, никогда не размышлял о таком варианте?

Павловская была права. Конечно, папаша натворил немало подвигов в последнее время, и, вполне вероятно, его исчезновение – это только ловкий трюк. Я согласился вести переговоры с неизвестным мне юристом, прикрываясь именем отца. Алина детально объяснила мне, что я должен буду говорить, и даже написала подробный план на бумаге…

Вот тогда и состоялся наш первый разговор с вами, дорогая Лиза. Признаюсь, я был удивлен. Почему-то я считал, что юристом окажется какая-нибудь прожженная дама, в годах. Я бы без особых угрызений совести разыграл перед ней наш маленький спектакль. Но трубку взяла девушка, как я понял по голосу, очень молодая. Она говорила сбивчиво, заметно волновалась. А когда она завела речь о том, что у нее неприятности по нашей вине, я смешался. Я не был к этому готов. Павловская мне подавала какие-то знаки, но я ничего не понимал. Более того, я не рассчитывал, что в нашем розыгрыше окажутся жертвы. И когда вы дрожащим голосом попросили меня о встрече с Плешаком, я не смог отказать…

– Что ты наделал, болван! – набросилась на меня Алина, как только я повесил трубку. – Ты все испортил.

– Это ты виновата! – парировал я. – Почему ты не сказала мне, что от нашей затеи кто-то может пострадать? Судя по всему, эта молоденькая, глупая девчонка вляпалась в неприятности по нашей вине.

– Это тебя не касается, – отрезала Павловская. – Скажи лучше: что ты собираешься делать на этой встрече? Тебя не смущает, что Плешак хорошо знает твоего отца в лицо?

– Не смущает. Я собираюсь поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Заявлю, что знаю о его мошенничестве и имею на руках полный расклад его преступной аферы. Предложу ему достойный выход. Он отдаст мне половину указанной в договоре суммы, а я передам ему все компрометирующие его документы. Мне кажется, это будет выгодно обеим сторонам. Ты как считаешь?

Павловская смотрела на меня как на сумасшедшего.

– Я считаю, что тебе нужно отказаться от этой затеи. Плешак – настоящий мошенник.

– Меня ему надуть не удастся, – самонадеянно заявил я. – Во-первых, у меня нет денег, которые я мог бы потерять. Во-вторых, я хотя и болен, но не так безнадежно, как мой отец. Голова у меня, слава богу, пока соображает.

Павловская злилась. Она придумывала различные аргументы, почему я не должен идти на эту встречу. Она поносила меня различными словами, а лексикон у нее, скажу вам, был богатый. Но чем больше я слушал ее, тем больше убеждался, что я поступаю правильно…

Я оказался в дачном домике намного раньше вас всех. Когда я увидел Плешака, признаюсь, у меня появились сомнения, сможем ли мы договориться. Он был слегка навеселе, вел себя развязно. Мое предложение он выслушал с кривой ухмылкой на толстой, самодовольной физиономии.

– А я про тебя чего-то уже слышал, – заявил он. – Ты вроде отсидел срок за убийство?

– Это не имеет отношения к нашему делу, – холодно ответил я.

– Разве? – Он пьяно рассмеялся. – А вдруг это ты замочил своего папашу, а теперь требуешь с меня деньги?

– Как ты смеешь? – Я схватил его за ворот.

– Ладно, ладно, – ухмылялся он. – Что я, не имею права предположить? Не по своей же воле он в камышах оказался.

– В каких камышах? – удивился я.

– А то ты будто не знаешь? Его труп обнаружили в камышах. Уже и похороны состоялись.

– Я и вправду не знал, – растерялся я.

– Знал, не знал – твое дело! – зевнул он и вытащил из кармана часы. – Время позднее, мне домой пора. Ничего интересного для меня ты не предложил… Чего уставился?

Я как завороженный смотрел на часы. Конечно, их я узнал сразу. Серебряные, с затейливой цепочкой и старинной надписью – это были часы отца.

– Откуда это у вас? – спросил я.

– Много будешь знать… – начал было он, но осекся. – Это мои часы! Они достались мне по наследству.

– Позвольте взглянуть на заднюю крышку, – попросил я.

– Еще чего. С какой это стати?

– Это часы моего отца, – твердо сказал я. – Если открыть крышечку, можно прочесть: „Павел Буре. Поставщик двора Его Величества“. Там еще царапина есть, прямо под надписью. Ну, так дадите взглянуть?

– Ладно, сдаюсь, – хмуро капитулировал Плешак. – Это не мои часы. Мне их подарила одна моя знакомая.

– Можно узнать, кто именно? – продолжал допытываться я.

– Неужели ее имя тебе что-нибудь скажет? Ну, Алина Павловская…

– Павловская?! – У меня перехватило дыхание.

– А что, ты ее знаешь? – Плешак был удивлен. – Вот баба, везде успевает!

– Но где она могла их взять? – поразился я.

– Знаешь что, парень. Почему бы тебе не спросить об этом у нее?

Но от меня так просто было не отделаться.

– Ты мне все сейчас расскажешь, подонок! Просто так, ни с того ни с сего, никто не будет делать такие дорогие подарки.

– Да пошел ты! Что ты, священник, чтобы я перед тобой исповедовался? Если каждая бандитская рожа будет требовать с меня объяснений, я… Ой-ой! Что ты делаешь, уголовник?

Если вы знаете, я бывший спортсмен. Конечно, болезнь немало забрала у меня силенок, но рыхлый толстяк, каким был Плешак, вряд ли мог составить мне конкуренцию. Я зажал его башку руками.

– Повторяю еще раз, медленно. Выкладывай все, что тебе известно об этих часах и Павловской. Будешь молчать, убью. Ты же помнишь, что я уже отбывал срок за убийство?

Я был настроен решительно. Пришло время узнать правду. Я понимал, что существует какая-то чудовищная связь между этой мразью Плешаком и моим ангелом Павловской. Во всяком случае, можно было сказать уже вполне определенно: Алина водила меня за нос. Не случайно она так возражала против этой встречи!

Плешак испугался не на шутку. Он попросил у меня стакан воды. Я выполнил просьбу. Он начал пить, громко причмокивая. Лицо его лоснилось от пота, хотя в домике было прохладно. Было видно, что он волнуется и сознательно тянет время, обдумывая ответ.

– Я расскажу, что знаю, – наконец решился он. – Алинка была любовницей твоего отца…

– Что ты несешь? – накинулся я на него, а он прикрыл лицо руками и сжался.

– Да, она была его любовницей, – повторил он. – Это точно. Он хотел даже на ней жениться, но только ей это было не нужно. Любовь для нее всегда была только спортом. Влюбить в себя, заморочить мужику голову, а когда он, разомлевший от любви, приползет к ней с предложением руки и сердца, дать ему пинка под зад – это был высший пилотаж в исполнении Павловской. Чем труднее была задача, тем азартнее она бросалась ее решать. Твой отец был идеальной жертвой. Он был верен своей жене и детям, не терпел романов на стороне. Алина с блеском воплотила отработанный сценарий в жизнь, но финал драмы с треском провалился. Арсений ни за что не хотел признавать свое поражение и возвращаться, подобно другим одураченным мужьям, в семью. Он устраивал ей дикие сцены и, в конце концов, дошел до того, что начал шантажировать. Данилкин вел себя как безумный, и у Алины не оставалось сомнений в том, что он выполнит свои угрозы. На время она присмирела. Арсений наслаждался спокойной жизнью, не понимая, что это лишь затишье перед бурей. Павловская готовила план…

Она решила организовать небольшой несчастный случай на воде. Идея была проста. Зная, что Арсений не умеет плавать, она решила его столкнуть в воду. Сердце у Данилкина было слабое, не способное преодолевать перегрузки. Расчет был двойным: либо он утонет, пытаясь выплыть, либо у него откажет сердце – и опять-таки пойдет ко дну.

Под предлогом романтического свидания она заманила его в лодку…

– Это ложь! – вскричал я. – Моего отца невозможно было и насильно посадить в лодку. Он боялся воды!

– Разве есть что-нибудь невозможное для такой женщины? – усмехнулся Плешак. – Он шел за ней, как бычок на веревочке. Под предлогом взглянуть на рыбок Алина заставила его наклониться над водой, а потом туда и столкнула. Расчет оказался верен. Он начал кричать, просить о помощи. Она, конечно, для видимости, изобразила панику: металась по лодке, хваталась за голову, пробовала даже подать ему весло. Со стороны, если бы вдруг объявились свидетели, все выглядело натурально. Несчастный случай!

Рассказывал Плешак складно, однако меня не покидало чувство, что он скрывает правду. Слишком проворно бегали его поросячьи глазки по сторонам, а струящийся по лицу пот, который он не успевал вытирать рукавом, выдавал его с потрохами.

– Все ясно, – мрачно резюмировал я. – Одного не пойму – при чем здесь часы? За какие такие заслуги Алина Павловская подарила тебе часы?

Я опять замахнулся. Он отшатнулся.

– Не бей меня! Я расскажу все.

– Валяй! Я слушаю.

– Это Павловская попросила меня организовать аферу с поставкой машин, – признался он. – Она надеялась, что, потеряв последние средства и став нищим, Данилкин наконец образумится. Он, присмиревший, вернется домой, а она будет жить, как прежде. Чтобы привлечь меня на свою сторону, Алина подарила мне часы. Сказала, что они старинные, очень ценные. Клянусь, я не предполагал, что они принадлежат Арсению… Ай-ай, за что? Я же как на духу…

– В твоем рассказе, падаль, очень много нестыковок. Ты обещал мне говорить правду, а не лгать. Вопрос первый: с чего вдруг Алина Павловская так разоткровенничалась с тобой? Тебе не кажется, что ты слишком много знаешь?

– Мы с ней вроде как друзья, – ныл Плешак. – Я же ввязался по ее просьбе в эту сделку и „кинул“ Данилкина на приличную сумму. Может, она доверилась мне как компаньону?

– Не говори глупости, баран, – свирепствовал я. – Вопрос следующий: зачем ей нужно было отдавать тебе часы как плату за услуги, если ты и без этого получил от Данилкина целое состояние?

– Я должен был отдать ей большую часть. Мне же полагались крохи, – стонал Плешак, потирая ухо, которое я ему едва не открутил.

– Это тебе крохи? – расхохотался я. – Известный мошенник плачется, что какая-то девица развела его на крутые бабки? Самому не смешно?

– Ты ее не знаешь, – шипел он сквозь зубы. – Это не женщина, это настоящая дьяволица. Вижу, и тебя она успела обвести вокруг пальца. Ты с ней уже спал?

– Не твое дело! – взорвался я. – Отвечай лучше на мои вопросы. Итак, замечание третье: мой отец никогда не расставался со своими часами. Они значили для него слишком много. Каким образом они попали к Павловской?

– Может, она их стащила. Мне почем знать? – огрызнулся Плешак. – Никак не возьму в толк: в чем суть твоего допроса? Чего ты хочешь? Денег?

– Арсений Данилкин был моим отцом, да будет тебе известно. Все, что случилось с ним, интересует меня как сына.

– Отец? Сын? – переспросил Плешак и расхохотался. – Да он чихать на тебя хотел. Тоже мне, наследник нашелся! „Кроме тебя, любимая, нет у меня семьи. Жена – нескладеха. Дочь – сухарь. Сын – просто уголовник“, – вот что пел твой покойный папаша Алине. Да она со смеху каталась, вспоминая все это.

– Ты не смеешь мне это говорить! Ты не смеешь! – повторял я.

– Не смею? С чего это вдруг? Все это чистая правда. Твой отец разменял свою семью на пестрые фантики. Красота, великолепный секс и острые ощущения – это он получил по полной программе. Что стоила твоя мать, стесняющаяся своей наготы? Или сестра, законченный синий чулок. Или ты…

Договорить он не успел. Гнев затуманил мне рассудок, и я видел лишь это лоснящееся от пота лицо. Вся моя жизнь, жизнь моей семьи, которой я некогда так гордился, была выставлена напоказ. Этот слюнявый рот извергал грязь, смешивая с ней когда-то любимых мной людей.

Я не выдержал, схватил первое, что попалось под руку, и нанес удар. Кажется, я ударил его каменными часами. Во всяком случае, они оказались тяжелыми. Голова негодяя не выдержала.

Если я растерялся, то только на несколько мгновений. Дело было сделано. Нужно было уходить.

Я поспешно навел порядок: вытер салфеткой те предметы, которых касался; придал позе Плешака естественность; включил громче телевизор. Конечно, часы отца перекочевали из кармана мертвеца в мой карман. Это было, по крайней мере, справедливо. Ушел я через балкон незамеченным. Вашего появления я дожидаться не стал…

Как вы думаете, с кем в ту ночь мне захотелось поговорить по душам? Правильно, с Алиной Павловской. Но, видать, стерва чувствовала опасность. Проклятая консьержка преградила мне грудью путь.

– Велено не пускать! Алина Станиславовна мне четко сказала. Никаких гостей. Будете настаивать – вызову милицию!

Настаивать было глупо, и я убрался восвояси. Однако идею свою не оставил. Я должен был переговорить с Павловской и выяснить все про отца. Но она избегала встреч.

– Мне что-то нездоровится, – говорила она по телефону. – Ничего серьезного, но встретиться с тобой пока не могу.

Вот и все! Но я должен был найти способ добраться до нее. И я его нашел…

Улучив минутку, когда добросовестная консьержка удалилась в туалет, я тенью прошмыгнул мимо ее поста. Я позвонил в дверь. Алина открыла сразу же. Скорее всего она кого-то ждала.

Увидев меня, она, казалось, ничуть не удивилась.

– Привет. Ты без звонка? Но мне некогда. Я собираюсь принять ванну.

Действительно, у нее в руках было полотенце.

– Мне тоже некогда, – заявил я, следуя за ней в комнату. – Но я думаю, нам есть что обсудить. Я разговаривал с Плешаком. Он многое мне рассказал…

Я осекся. Алина скинула халат и оказалась предо мной обнаженной.

– Если нам есть что обсудить, проходи в ванную комнату. У меня не так много времени для разговоров, – сказала она, ничуть не смутившись.

Развернувшись, она направилась к двери. Я же, открыв рот, смотрел на ее божественную фигуру. Вся речь, которую я готовил заранее, вылетела у меня из головы. Я видел лишь ее ритмично двигающиеся ягодицы, длинные ноги и крохотную родинку под левой лопаткой. Белокурые волосы, поднятые вверх, позволяли оценить и стройность ее шеи, и приятную округлость плеч. Казалось, у нее не было изъянов.

Анализируя позже эту ситуацию, я часто задавал себе вопрос: чего она добивалась? Может, хотела обольстить меня? Сомневаюсь, что я ей был интересен. Худой, постоянно кашляющий мужчина, без денег и перспектив… Скорее всего она почувствовала исходящую от меня опасность и, как настоящая женщина, решила прибегнуть к помощи своих чар. Сбить с толку, озадачить, спутать планы – этого она добивалась. И добилась…

Я следовал за ней, как зомби. Со стороны я, должно быть, выглядел полным кретином. Во всяком случае, посмотрев на меня, она расхохоталась.

Алина улеглась в ванну. Я сел рядом.

– Ну и что тебе рассказал Плешак? Выкладывай.

Я рассказал все. Только мои фразы, обдуманные заранее и до совершенства отточенные, стали вдруг корявыми и бессвязными. Вместо обвинительного заключения – лепет школьника, плохо выучившего урок. Алина слушала молча, не перебивая. Она не спешила оправдываться. А я, не отрываясь, смотрел на ее полные груди, островками торчащие из воды; на рыжий треугольник волос внизу живота.

– И ты поверил в эту чушь? – спросила она.

– Нет. – Мой голос напоминал блеяние ягненка.

– Правильно! Это самая гнусная ложь, какую я когда-нибудь слышала. Плешак просто мстит мне, что я когда-то отвергла его гнусные попытки забраться ко мне в кровать…

Конечно, я с ней соглашался. Я готов был с ней согласиться во всем, только бы и дальше сидеть и смотреть на ее тело, почти полностью покрытое водой.

– …скорее всего это он и убил твоего отца, – долетало до меня как во сне. – Мотив у него имелся железный – не возвращать деньги. Да и справиться с ним он мог без особых затруднений…

Представив себе, как вода омывает ее нежные бедра, проникая во все потаенные уголки, я даже зажмурился. Она погладила меня по голове. Я не отстранил ее руку, просто сидел и наслаждался ее нежностью.

– Совсем как твой отец, – услышал я, и тотчас водная идиллия разлетелась на сотни мелких пузырьков.

– Как отец?! – повторил я, оглушенный.

Она, как морская сирена, усыпила меня своими песнями. Я, дурак, и забыл, зачем пришел в квартиру любовницы моего родителя.

– Ну что ты, дурачок, – попыталась она загладить оплошность. – Рядом со мной вполне найдется местечко для тебя.

Но я уже отрезвел.

– Значит, ты была любовницей моего отца? Это правда!

– Мы любили друг друга. В этом нет ничего ужасного! – Она решила идти ва-банк. – Он взрослый мужчина, а не безусый подросток. В конце концов, я его не тащила за собой насильно!

– Конечно, ты соблазнила его, как пыталась сейчас соблазнить меня. А когда он не устоял и сдался тебе на милость, ты выпотрошила его наизнанку и выбросила вон!

– Ничего подобного! – возразила она. – Попрошу не приписывать мне чужих грехов. Деньги он тратил самостоятельно.

– Значит, частично Плешак был прав!

– Да твой Плешак – подлый обманщик и потаскун!

– Может быть, – согласился я. – Только зачем тогда ты, такая чистая и непорочная, водила с ним дружбу? Расскажи, при каких обстоятельствах он пытался забраться к тебе в постель?

– Это мое личное дело. А вообще мне твое общество надоело. Убирайся вон!

Но ее недовольство мало волновало меня. Страшная догадка пришла мне в голову.

– Я понял, как все было. Если соединить два лживых признания, получится одна правда! Ты договорилась с Плешаком уничтожить моего отца. Его смерть была вам обоим выгодна. Ты избавлялась от назойливого любовника. Он – от своих денежных обязательств. Ты знала подробности о здоровье Арсения и подсказала негодяю Плешаку верный способ убийства, внешне очень похожий на несчастный случай. Ведь он так хорошо описывал мне картину происшествия. Словно присутствовал при этом и видел все своими глазами…

Я нашел правду. Это было видно по лицу Алины. Прекрасные черты исказились. Я сорвал маску, а под ней проступил подлинный лик Павловской. Она уже не казалась мне красивой. Ее взгляд утратил мягкость, а в глазах появился блеск голодной хищницы. Она кусала губы, пытаясь скрыть от меня свое волнение.

– Иди ко мне! – сделала она еще одну попытку заморочить мне голову. – Давай забудем все. Мертвых не вернешь. Я не виновата перед тобой, и ты знаешь это. Посмотри на меня, неужели я способна кого-то убить? Да, я грешила в жизни, но на мне нет чужой крови. Я не виновата, что родилась прекрасной…

Она выставила свои ступни на края ванны. Ноготки у нее были крошечные и розовые, как у младенца. Я как зачарованный поднялся. Она следила за мной внимательно, как кошка за мышью, и, по-видимому, убедившись, что я не представляю больше опасности, прикрыла глаза… Я резко дернул ее ноги на себя.

Наваждение исчезло. Ее голова ушла под воду.

Должно быть, все произошло для нее так неожиданно, что она погибла сразу же. Во всяком случае, она не пыталась всплыть.

Уничтожая свои отпечатки пальцев, я нечаянно нажал какую-то кнопку. Тут же поверхность воды вспенилась пузырями. Я не знал, как это все отменить, поэтому решил оставить все, как есть.

Из-за шума гидромассажа я не сразу услышал настойчивые звонки в дверь. Но когда понял, что к Алине явился гость, меня охватила паника. Уйти из квартиры незаметно уже не получалось. Я решил спрятаться в гардеробной. Через неплотно закрытую дверь мне было видно, как в прихожую зашла молодая женщина. Как теперь понимаю, это были вы, Лиза. Я не смог рассмотреть вас. Да и мне, честно говоря, было не до этого. Я соображал, как мне исчезнуть, не привлекая вашего внимания.

Должно быть, вы не сразу пошли в ванную комнату, потому что ваши шаги доносились откуда-то из гостиной. Я терпеливо ждал. Конечно, вы не могли не заподозрить что-то неладное. И спустя непродолжительное время вы направились в ванную. Это был самый подходящий для моего побега момент. Я выскочил из квартиры…

На этом мои злоключения не кончились. Внизу, неподвижная, как статуя, восседала проклятая консьержка. Ждать, когда дамочке приспичит по нужде, было для меня слишком опасно. Для того чтобы попасть в подъезд, мне понадобилось три часа непрерывного наблюдения. И то мне, как говорится, „повезло“, консьержка имела привычку запирать дверь на засов, когда у нее возникала необходимость „на минутку“ удалиться. В этот же вечер один из жильцов вышел на улицу и оставил дверь подъезда открытой.

Сидеть на лестничной клетке, ожидая счастливого случая, я не мог. В любой момент гостья Павловской могла выскочить из квартиры и поднять тревогу. Я пошел наверх, в надежде спрятаться на чердаке. Но, как часто бывает в элитных домах, на самом верху оказался пентхаус. Проклятье! Я раздумывал, как мне поступить, но вдруг внизу раздались шаги, вернее, топот множества ног. „Началось! – с тоской подумал я. – Сейчас они кинутся осматривать подъезд и возьмут меня под белые руки“. Я заметался, как пойманный в капкан зверь. Внезапно я увидел незакрытую дверь. За ней оказалось что-то похожее на колясочную. Я юркнул туда и спрятался в углу за спортивными велосипедами. Конечно, это не было решением проблемы. Меня бы отыскали в два счета…

Время шло, но никто из служителей закона так и не поднялся наверх. Мое тело затекло от сидения в неудобной позе, и я решил разведать, что же там все-таки делается. Внизу явно происходило какое-то движение. Туда-сюда бегали люди, беспрестанно хлопали двери. Раздавались короткие отрывистые команды, слышался гул множества голосов. Кто-то кричал по телефону:

– Преступницу взяли на месте происшествия. Нет, она пока здесь… Почему я должен возражать против журналистов?

Тогда-то я и понял, что меня искать никто не будет. Во всяком случае, в данный момент. Они были уверены, что схватили убийцу прямо над трупом жертвы. В неблагодарной роли преступницы оказалась та самая ночная гостья Павловской.

Скажу честно, я обрадовался. Это был редкий случай, когда удача повернулась ко мне лицом. Я нисколько не жалел неизвестную мне и невиновную молодую женщину. В конце концов, почему я должен кого-то жалеть? Да я, кроме того, был уверен, что сыщики разберутся и отпустят ее на волю. Я же к тому времени буду далеко.

Я осторожно спустился вниз. Возле квартиры Павловской, где сновало много народу, я потоптался для приличия. Поспешное бегство из подъезда могло бы показаться подозрительным.

– Эй, ты что здесь делаешь? – окликнул меня молодой лейтенант.

– Газета „Криминальный вестник“, – бодро отрапортовал я. – Хочу узнать, разрешат ли нам съемку. Внизу меня дожидаются коллеги.

– И как журналисты успевают все разнюхивать? – возмутился страж. – Ступайте вниз и ждите команды. Как вы вообще сюда прошли сквозь оцепление?

– Воспользовался паникой, – честно ответил я.

– А ну-ка, марш отсюда, и без приглашения даже не суйте сюда свой нос! – скомандовал суровый лейтенант.

– Слушаюсь! – Я охотно выполнил его приказ…

Вот так, Лиза, я стал убийцей двух человек. Я ничуть не жалею ни Плешака, ни Павловскую. Они получили по заслугам. И если бы время текло вспять, я поступил бы точно так же.

Но перед вами я виноват. Семен Грановский, ваш замечательный защитник, мне многое рассказывал про вас. После нашей встречи я не мог уснуть всю ночь. Абстрактная женщина, с которой я говорил по телефону, которую я видел мельком в квартире Алины, стала вдруг реальной, живой. Я представил себе вас, такую молодую и ранимую, в тюремных стенах. Я вспомнил себя, спортивного сильного парня, каким был когда-то. Я верил в любовь ближних и в справедливость. Если бы вы видели, что со мною стало! Но я-то хоть частично был виновен в смерти того парня. Не то что вы, без вины виноватая.

Простите меня, если сможете. Мое письмо, я надеюсь, станет вашим оправдательным приговором. Передайте его тем, кому нужно. Я так и не научился юридическим премудростям, но на всякий случай попросил главного врача больницы засвидетельствовать мое послание. Пусть оно станет доказательством вашей невиновности.

Александр Данилкин.

P. S. К письму прилагаются старинные отцовские часы. Я надеюсь, вы не откажетесь принять этот подарок от меня, вашего должника…»

Грановский задумался. Молчал и Воронин. Комментарии были излишни.

Наконец тишину нарушил следователь:

– Часики, конечно, как вещественное доказательство я на время заберу. После выполнения всех формальностей мы их вернем Светлане Данилкиной.

Адвокат не стал возражать. Последняя воля умершего, как говорится, закон, но распоряжаться отцовским имуществом без ведома сестры Александр был не вправе…

– Хорошо, но что вы скажете про само письмо? Что вы собираетесь делать? – спросил Грановский.

– Ответ, я думаю, очевиден. Придется прекращать дело в отношении вашей Дубровской.

– Разумно, – скромно согласился адвокат.

– Никак не могу взять в толк: кого следует считать убийцей Арсения Данилкина? – наморщил лоб следователь. – Александр внес путаницу в этот вопрос.

– А мне кажется, истина содержится в его последнем обращении к Алине, – пожал плечами Грановский. – Девица выступила заказчиком убийства, Плешак – исполнителем. Действительно, только Павловская могла знать о состоянии здоровья своего любовника, о его боязни воды. Она и предложила самый простой способ лишения его жизни. Алина была мозгом преступного альянса, Плешак – грубой физической силой.

– А как же замечание Александра о том, что его отца в лодку было не затащить и насильно? Я предполагаю, что Алине было проще утопить любовника.

– Может быть. Но тогда осведомленность Плешака об обстоятельствах гибели Данилкина выглядит очень подозрительно. С чего вдруг Алина рассказала ему о своем злодействе? А кроме того, откуда у него появились часы? Нет, мне кажется, конечный вывод Александра абсолютно верен. А что до того, каким образом Данилкин попал в лодку, то моя версия такова…

Как мы помним, бизнесмен Савелий Игнатов, близкий друг покойного, рассказывал о том, как подруга Арсения пыталась помочь своему любовнику. Она якобы по собственной инициативе отыскала Плешака, более того, добилась, чтобы тот вернул деньги. Была назначена некая таинственная встреча в неформальной обстановке, после которой, я так понимаю, Арсения больше никто не видел. Вот на этой самой встрече он скорее всего и был убит.

– Но все же каким образом убийца заманил Данилкина в лодку? – не унимался следователь.

– Здесь я могу только предполагать. Вспомните слова Плешака: «Разве есть преграды для такой женщины?» Вот вам и ответ. Неформальная обстановка могла заключаться в совместной вылазке на природу, в рыбалке, наконец. Не зря ведь в одежде утопленника нашли рыболовный крючок? Данилкин был готов на все ради любовницы. Только из-за нее он согласился на эту более чем подозрительную встречу. Только из-за нее он шагнул в лодку. Кстати, кроме противоречивых данных от самого Плешака, нет никаких иных подтверждений тому, что Арсений был утоплен именно с лодки. Это самый логичный вариант, хотя и не единственно возможный.

– Как бы то ни было, Данилкин не стал жертвой несчастного случая, как мы предполагали раньше. Его просто утопили. Что касается обстоятельств смерти Плешака и Павловской, они теперь ясны, вне всяких сомнений. Так что примите поздравления, Семен Иосифович, вы выиграли и на этот раз! – признал поражение Воронин.

– Ну, я полагаю, и вы не в проигрыше. Раскрыто три убийства. Разве плохой результат?

– В проигрыше только ваша Дубровская, – нахмурился следователь. – Провести месяц в следственном изоляторе – это не шутка. Как вы думаете, она будет претендовать на возмещение ей морального и материального вреда?

– Обязательно, – заверил его Грановский. – Если она об этом забудет, я ей напомню. Ведь та шумиха, которая развернулась вокруг ее персоны после задержания – газетные статьи, выпуски новостей, – нанесла удар по ее деловой репутации, честному имени. Как ей теперь с этим работать?

– Да сейчас, когда над ее головой сияет нимб невинно арестованной, все заключенные нашего города почтут за честь иметь с ней дело, – проворчал следователь. – Что стоит та газетная шумиха, о которой вы упомянули? Сейчас шуму будет куда больше! Журналисты обожают такие темы. Правозащитники полезут со своими комментариями.

– Увы! Помните известную пословицу: «Семь раз отмерь – один отрежь»? Золотые слова! Однако мне пора…

Прощание было сухим. Грановский торопился по своим делам. Воронину не понравилась так некстати упомянутая защитником пословица. «Вот и води после этого с адвокатами дружбу, – с досадой подумал он. – Надо же! Мне казалось, мы почти достигли взаимопонимания…»

– Ну что же, я был прав. Вас можно поздравить! – говорил Сергей Аркадьевич Лизе.

Они сидели в маленьком уютном ресторанчике и беседовали. Отец Андрея был рад, что в уголовном деле Дубровской наконец-то поставлена точка.

Елизавете, ошеломленной неожиданной развязкой всей этой долгой истории, не верилось, что все происходящее с ней – правда. Она стала бояться ночей. Ей казалось, что как только она проснется, то увидит перед глазами не свою уютную спальню, а тесную душную камеру, набитую десятками полуобнаженных тел. Рядом опять будет Марта, и ей придется гадать, доживет ли она до следующего утра или месть «мамки» настигнет ее раньше…

Дубровская содрогнулась, отгоняя от себя страшные видения. Она была в ресторане по приглашению отца Андрея, и ей не хотелось, сидя с этим благородным человеком, вспоминать тюрьму.

– А все же, Сергей Аркадьевич, почему вы мне поверили? – лукаво спросила она. – Неужели у вас так хорошо развит дар предвидения?

– Совсем нет, – поморщился Мерцалов. – Вы же знаете, интуиция не самая сильная часть мужской натуры. Я предпочитаю наблюдения.

– Вот как? – удивилась Лиза. – И какие же выводы вы сделали обо мне, исходя из ваших наблюдений? Кроме, конечно, того, что я неловкая, неуклюжая и не умею произвести благоприятное впечатление на окружающих при первой встрече. Мне до сих пор стыдно за тот наряд, в котором я перед вами предстала в тот памятный вечер. Могу себе представить, что вы обо мне подумали.

– А мне не трудно вам рассказать. Я сразу понял, что вы находитесь под влиянием своей маменьки, женщины, несомненно, очаровательной, но слегка взбалмошной. Вы ранимы, впечатлительны и болезненно порядочны. Не любите авантюр. Во всем предпочитаете ясность. Что же касается вашего платья… Я не привык судить о людях только по их внешнему виду. Этого мало.

– Хорошо. Что же тогда вы думали об Алине Павловской?

– Вам интересно? Извольте. Я знал, что она влюблена в моего сына и мечтает заполучить его в мужья. Знал, что она изобретательна и коварна. Кроме всего прочего, она развратна и испорчена до мозга костей.

– Что-о? – Елизавета была в шоке. – Откуда вы это взяли?

– Наблюдения, моя милая. А еще сведения, полученные из достоверных источников. Хотите знать подробности?

– Если можно.

– Вы имеете на это право. Слушайте… Однажды, в спортивном клубе, куда я хожу заниматься два раза в неделю, я услышал, что мой постоянный партнер по теннису тяжело болен. Конечно, я счел своим долгом навестить его в больнице. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что он пытается прийти в себя после неудачного суицида. Что могло довести удачливого бизнесмена до ручки? Ответ оказался прост: несчастная любовь. Я знал, что у него намечалась свадьба. Неужели невеста убежала из-под венца? Правда оказалась куда удивительнее. За месяц до женитьбы, когда приготовления к свадьбе шли полным ходом, наш бизнесмен… влюбился. Нет, не в невесту. В совершенно другую девушку. Страсть охватила его настолько, что он поспешил сообщить о вновь обретенном счастье будущим родственникам и бедняжке-невесте. Скандал был грандиозный, но его это мало волновало. Все его помыслы были о другой. Он увез ее к морю, заваливал подарками. А когда они вернулись домой, девица заявила, что она по горло сыта его обществом. Бизнесмен рвал на себе волосы, она же философски заявляла, что такова жизнь. Он попытался наложить на себя руки. К счастью, его попытка оказалась неудачной. После лошадиной дозы снотворного его удалось спасти… На мой взгляд, глупая выходка. Так поступают женщины: устраивают сцены, глотают теблетки. Но мой знакомый настолько был одурачен своей любовью, что даже на больничной койке грезил только о ней. Он показал мне фотографию…

– Это была Павловская? – тихо спросила Лиза.

– Да, она… Что я могу сказать еще? Он оправился от болезни. Ходят слухи, что он опять собирается жениться на прежней невесте. Выглядит он молодцом, правда, нет-нет да и вздохнет о былой страсти.

– А что Алина?

– А с Алиной было все нормально. Когда он, бледный и страдающий, валялся в больничной палате, она щеголяла великолепным шоколадным загаром. «Где отдыхала? – спросил я. – Наверняка на море, с поклонником?» Она рассмеялась: «Что вы, Сергей Аркадьевич! Я ездила с подругой». И ни малейших угрызений совести на лице! Свежа, прекрасна и невозмутима, как всегда.

– Вы что-то говорили про ее увлечение Андреем? – напомнила Дубровская, хотя эта тема была ей неприятна.

– Да, я обратил внимание, что в последнее время Алина слишком часто бывала в нашем доме. Не нужно было обладать задатками медиума, чтобы понять ее истинные намерения. Ее интересовал Андрей. С нами она была сама любезность: вежлива, предупредительна, занятна. Но мы с супругой были для нее лишь мостиком, с помощью которого она собиралась подобраться поближе к нашему сыну. Надо было видеть, как ловко она находила причины, для того чтобы остаться у нас погостить. Ольга Сергеевна была ей всегда рада. Она наивно полагала, что Алине нравится ее общество. Искусно воздействуя на самые чувствительные стороны ее натуры, Павловская без особого труда завоевала ее расположение. «Порода, ум, красота – все при ней! Такую женщину я хотела бы видеть рядом с Андреем», – частенько поговаривала моя жена. Сын только посмеивался. Он не спешил разубеждать мать. Но я-то знал, что он относится к Алине, как к подруге детства.

Но Павловскую такое положение вещей не устраивало. А когда рядом с сыном появились вы, девушка почувствовала тревогу. Ей совсем не хотелось упускать из своих когтистых лапок то, что должно было принадлежать ей по праву. Она объявила вам войну. Конечно, будучи особой хитрой и расчетливой, Алина не собиралась использовать типичный женский арсенал: слезы, уговоры, истерики. У нее на вооружении были обольстительные улыбки, искренние заверения и интриги… Помните то происшествие с ее колесом? Я ни на секунду не сомневался, что прокол – это ее рук дело. Слишком уж демонстративно воткнул злоумышленник гвоздь в шину. Казалось, он хотел обратить внимание: глядите, что я делаю! Я не считал, что вы настолько глупы, чтобы пойти на подобный шаг. Кроме того, вам это было незачем делать. Чего бы вы добились? Ничего. А вот сама Алина получала гораздо больше. Ну, во-первых, она бросала тень на вас. Смотрите, какая гадкая и пакостливая девица водит знакомство с Андреем! А во-вторых, в тот вечер она так и не поехала домой. Зачем менять колесо в потемках, если это прекрасно можно сделать с утра?

Мой сын, как помнится, был не в духе. Он рано ушел к себе в комнату, сославшись на головную боль. Мне же не спалось. Когда около полуночи я решил спуститься вниз, выпить чая, в нашем крыле я наткнулся на Павловскую. Она была в полупрозрачном пеньюаре. Увидев меня, Алина смутилась и начала лепетать что-то вроде того, что она хочет попросить у моей жены снотворное. Ей не удалось меня обмануть. Конечно, она хотела проскользнуть в спальню Андрея. Я решительно взял ее за руку и отвел в столовую, где в ящичке комода хранилось необходимое лекарство. Я был не столько предупредителен, сколько навязчив: принес воды, дал ей таблетку и даже проследил за тем, чтобы она приняла средство. После этого мы еще немного поговорили. Я думаю, в ту ночь ей уже было не до Андрея. Снотворное подействовало быстро.

После этого было происшествие с пропавшими драгоценностями. Мать Алины, негодуя, рассказала нам, что застала вас примеряющей серьги перед зеркалом. С ее слов, «бриллиантовые слезы» исчезли именно после этого случая. Я, помнится, выразил сомнение в отношении вашей виновности. С моей точки зрения, нужно было быть настоящей кретинкой, чтобы тащить чужое добро при подобных обстоятельствах. Понятно же, что первым делом подозрение пало бы на вас. Но дамы со мной не соглашались. Они долго возмущались, вздыхали и сетовали: куда, спрашивается, смотрит Андрей? Алина же робко оправдывала вас, но в ее словах не было и капли искренности…

– Сергей Аркадьевич. – Лиза решила все-таки задать вопрос, который не давал ей покоя. – Вы так хорошо «читаете» Павловскую. Почему же вы не вступились за меня, когда произошли эти убийства? Вы могли убедить вашу супругу, родителей Алины, что я тут ни при чем.

– Я делал деликатные попытки, но они не имели успеха. Ну, сами подумайте, что я мог сказать Павловским? «Ваша дочь – выдающаяся интриганка. Это она виновата во всем». Я боюсь, что родители, убитые горем, не поняли бы меня правильно. Это было бы жестоко по отношению к ним. Ну, а моя жена так боготворила Алину, что слышать ничего не хотела о том, что шло вразрез с ее представлениями о ней. Так что вам придется нелегко: она свое мнение быстро не меняет.

– Да, но что мы скажем Андрею? – подняла болезненную тему Елизавета. – Может, стоит промолчать?

– Я уже об этом думал, – признался Мерцалов. – Придется ему рассказать. Он все равно узнает. Важно, чтобы вы это сделали сами. Тогда на все иные комментарии он будет смотреть критически: уже через призму вашего рассказа. Вам в этой истории скрывать и стыдиться нечего: вы были только жертвой.

– Я была пешкой, – с горечью признала Дубровская. – Многих ошибок можно было бы избежать, если бы я не была такой доверчивой. Для меня Алина была ангелом во плоти.

– Не стоит корить себя. Трудно заметить пятна на солнце.

Сергей Аркадьевич был великодушен…

Ветер гнал поземку по широкой аллее городского кладбища. Редкие посетители, поспешно выполнив свой долг перед родными и близкими, устремлялись к выходу. Серое ноябрьское небо бросало на скованную морозцем землю первую снежную россыпь. Воздух казался пронзительно чистым, даже звенящим. Но погода совсем не располагала к прогулкам, поэтому парочка, стоящая возле свеженасыпанного могильного холмика, невольно привлекала к себе внимание. У молодой женщины были в руках гвоздики. Они ярким пятном выделялись на черно-белом фоне кладбища. Спутник девушки был уже немолод. Он старался держаться молодцом, время от времени постукивая ногой об ногу. Он продрог, что было неудивительно.

– Лиза, бога ради, что мы здесь делаем? – спрашивал он. Но молодая женщина, к которой он обращался, была всецело занята своими мыслями.

Ее взгляд остановился на прикрепленной к колышку черной табличке, где небрежной рукой было написано: «Данилкин Александр Арсеньевич». И ниже – даты рождения и смерти через прочерк, вместивший в себя короткую человеческую жизнь. Здесь не было деревянного креста, как на других свежих захоронениях, ни венков, ни самого скромного цветочка. Только вздыбившаяся холмом земля и колышек с указателем. Рядом покоились такие же никому не нужные бедняги. У некоторых вместо фамилии и имени на табличке значился номер. Это была самая заброшенная часть городского кладбища, где хоронили бродяг, нищих и неопознанных.

– Ты простынешь, – пугал девушку Грановский. – Конечно, ты поступила благородно: пришла на могилу, принесла цветы, постояла. Но пора и честь знать! Если вспомнить, что этот парень едва не сломал тебе жизнь, то твой поступок вызывает не восхищение, а, по крайней мере, удивление. Неужели ты его простила?

Дубровская повернулась к старому адвокату. В ее карих глазах застыло изумление. Неужели Грановский так ничего и не понял?

– Семен Иосифович, вы эту историю знаете лучше меня! За что мне упрекать Данилкина? За то, что он, как и я, стал заложником тяжелых жизненных обстоятельств? Виновницей своих злоключений я считаю Алину. А на него я не сержусь. Если хотите, мне в какой-то степени даже жаль его.

– Поглядите на нее, – беззлобно ворчал адвокат. – Жалостливая какая! А ты случайно не забыла, как несколько дней назад едва не стала жертвой тюремной разборки? А «браслеты» на руках, а тараканов в супе, а свою вонючую камеру – это ты помнишь?

– Конечно, этого я никогда не забуду. Как, впрочем, и вашу бескорыстную помощь и ваше участие. Но если бы не письмо с чистосердечным признанием этого человека, возможно, справедливость восторжествовала бы еще не скоро.

– Тут я согласен, – нехотя признал Грановский. – Конечно, я урегулировал вопросы, связанные с вашими приятелями Малининой и Афониным, но по вашему основному обвинению дело продвигалось черепашьим шагом. Хотя я не сомневался, в конце концов нас ожидал успех.

– Еще бы, с таким блестящим адвокатом… – улыбнулась Лиза. – Кстати, Семен Иосифович, вы собираетесь помогать Светлане Данилкиной? Она, должно быть, спит и видит себя богатой наследницей.

– Ни за что, – твердо сказал Грановский. – Она не дождется от меня даже пустякового совета. Пусть себе поступает, как хочет. Деньги, милая моя, как и счастье, нужно если не заработать, так заслужить. Эта же девица не стоит и копейки! Мне искренне жаль, что часы достались не тебе. Этот парень, Александр, хоть и не знал закон, но понимал главное – частицу души не передают по наследству!

– Бросьте, Семен Иосифович, – отмахнулась Лиза. – Ну что бы я стала делать с часами Арсения Данилкина? Продать их – мне бы не позволила совесть, хранить – не было бы никакой охоты.

Они ненадолго замолчали. Кладбищенская атмосфера располагала к размышлениям.

– Кстати, – вдруг вспомнил адвокат. – Тебе передает большой привет Регина.

– Регина?! – воскликнула Дубровская. – Что вы о ней знаете? Как она?

– Расскажу, когда вернемся в машину. – Адвокат пошел на откровенный шантаж. – Видишь ли, на морозе мне часто изменяет память.

Лиза, улыбаясь, покачала головой. Грановский всегда умел добиваться нужного результата, не тем, так иным способом. Она положила гвоздики на холмик и, взяв адвоката под руку, поспешила с ним к выходу.

В теплом салоне автомобиля, выпив чашечку крепкого черного кофе из термоса, девушка ожила. Она готова была выслушать от защитника последние новости.

– Ну, выкладывайте, – потребовала она. – Что вам известно про Регину?

– Вообще не многое, – поскромничал адвокат. – Видишь ли, я решил взяться за ее дело…

– Вы?! – воскликнула Дубровская. – Вы будете ее защищать?

– А что в этом удивительного? – неправильно понял ее Грановский. – Милочка, каждый человек должен иметь шанс. Но если эта женщина кажется тебе немного грубоватой, могу сказать лишь…

– Семен Иосифович! – перебила его Лиза. – Я рада за нее. Она заслуживает счастья, о котором вы говорили.

– А я рад, что ты так считаешь, – улыбнулся Грановский. – Ты знаешь, у нас может кое-что получиться. Ее спортивные коллеги встали за нее горой. Не будем замахиваться на оправдание, но свое снисхождение присяжные ей железно отдадут. Она не теряет надежды, а также передает тебе огромную благодарность.

– Мне-то за что? – удивилась Лиза.

– За то, что ты вовремя вмешалась и помогла избрать ей верную позицию защиты… Кстати, есть новости и о Марте.

Дубровская содрогнулась.

– Я надеюсь, вы не собираетесь ее защищать? Боюсь, если за дело возьметесь вы, эта славная женщина будет иметь неплохие шансы оказаться на свободе. Причем в ближайшее время.

– О, нет! – покачал головой адвокат. – Насчет этого можешь не беспокоиться. Я хотел лишь сказать про то, что нежданно-негаданно в следственном изоляторе появились свидетели ее преступления из числа заключенных. Речь идет о так называемом несчастном случае в душе. Тогда погибла одна молодая узница. Ее долгое время считали жертвой нелепого стечения обстоятельств.

– А теперь? – Голос Дубровской напоминал эхо.

– А теперь Марте предъявили обвинение в умышленном убийстве и, говорят, дело имеет неплохую судебную перспективу. Она получит приличный срок лишения свободы. Кстати, совсем недавно с бедняжкой произошло несчастье. Она неудачно упала с нар и здорово расшиблась.

– Как это могло произойти? – удивилась Лиза. – Она же спит на нижнем ярусе.

– Понятия не имею, – многозначительно посмотрел на нее адвокат. – Скажу лишь, что сей прискорбный случай имел место аккурат в тот день, когда в камеру вернулась Регина. Та о чем-то с ней долго говорила, причем на повышенных тонах, а потом еще и довела до слез другую заключенную со странной кличкой.

– Верста! – догадалась Дубровская.

– Что-то вроде того. Так вот эту Версту теперь перевели в другое место, а бедная Марта лечится в тюремном лазарете.

– Так, значит… – вытаращила глаза Лиза.

– Это ничего не значит! – оборвал ее Грановский. – Свидетелей ночного происшествия не нашлось. Да разве это можно назвать происшествием? Маленький несчастный случай. Ну, упала дамочка с нар. С кем не бывает?

– Да, действительно. Дело – пустяк!

– Что-то я с тобой заболтался! – Адвокат сверился с часами. – У меня назначена встреча с клиентом. Он обвиняется в грабеже, и, если мы с ним не определимся с тем, что он будет говорить на допросе, боюсь, его возьмут под стражу. А это, как сама понимаешь, нежелательно.

– Хорошо, что вы опять вернулись к уголовным делам! – воскликнула Лиза.

Семен Иосифович не смутился.

– Конечно, теперь я вернулся к тому, чем я больше всего любил заниматься. Нельзя закапывать талант в землю, когда вокруг столько людей, которые нуждаются в твоей помощи. Как думаешь, Лиза?

А что она могла сказать? Грановский был совершенно прав…

– Нет, это просто возмутительно! – негодовал Андрей. – Не отвечать на мои телефонные звонки, когда я чуть с ума не сошел от волнения! И это ты называешь заботой о моем душевном равновесии?

– Именно так, дорогой, – кротко отвечала Лиза. – Ты вел важные переговоры. Стоило ли мне лезть к тебе со своими мелочами, когда ты был так занят?

– Нет, ты меня не понимаешь, – горячился молодой человек. – Папа, ну хоть ты объясни ей, что так не делается. Не оставить своих координат, отключить мобильный телефон и не удосужиться ни разу позвонить мне – так не поступают любящие женщины…

Но Сергей Аркадьевич только пожимал плечами. Судя по всему, он не собирался вмешиваться в разговор и тем более занимать чью-либо сторону.

Отчаявшись дождаться поддержки, Андрей тем не менее выяснение отношений не прекратил, а с удвоенной силой продолжил изливать на окружающих свое возмущение.

– Может, хоть кто-нибудь мне объяснит, что произошло, пока меня здесь не было? – вопрошал молодой мужчина. – Только взгляните на Лизу! Она загадочно отмалчивается. Ей явно мое отсутствие пошло на пользу – похудела, похорошела и приобрела изумительный цвет лица. От отца также слова не вытянешь – сидит и только улыбается… Мать, которую хлебом не корми – дай только поболтать и посплетничать, заперлась в своей комнате, бледная и печальная. А где, кстати, Павловские? Без них у нас не обходился ни один вечер. Как дела у Алины? Почему вы молчите?

Сергей Аркадьевич поднялся с кресла.

– Я думаю, вам есть о чем поговорить и что обсудить. Лиза, милая, дальше тянуть нет смысла. Объясни ему все.

Стараясь не глядеть в глаза сыну, он вышел из комнаты. Елизавета и Андрей остались одни.

Дубровская вздохнула. Ей предстояло многое рассказать Андрею. За время его короткого отсутствия, казалось, минула целая вечность. Привычный мир покачнулся, затем, потеряв равновесие, рухнул и превратился в пыль. Попробуй найди теперь красавицу Алину, ее призрачного приятеля Данилкина или вечно пьяного Плешака. Их нет и никогда больше не будет среди живых. Какая нелепость! Ведь всего месяц назад Елизавета сходила с ума от собственного бессилия. Видеть рядом с собой соперницу, молодую и очаровательную, словно созданную для всеобщего восхищения, – это сомнительное удовольствие для того, кто не очень-то верит в собственные силы. А Дубровская готова была сдаться без боя. Слишком уж неравной ей представлялась эта схватка. Еще бы! Она, пунцовая от собственной неловкости, с одной стороны, и утонченная аристократка с изысканными манерами – на другой половине поля. Финал поединка, как казалось ей, был предопределен заранее.

Не будь Елизавета столь наивна и доверчива, не возьми она за аксиому положение о неоспоримом превосходстве Павловской, почти наверняка все сложилось бы по-другому. Она не прошла бы сквозь страшные испытания и не подставила бы под удар счастье и благополучие собственной семьи. Но теперь менять что-либо было уже поздно.

– Эта история началась тогда, когда я в нелепом платье с гранатовым ожерельем вошла в твой дом… – начала она долгий рассказ.

Чтобы обойти пешком весь мир, нужно сделать первый шаг. Чтобы рассказать всю правду, какой бы неприглядной она ни казалась, нужно произнести первую фразу. А когда положено начало, шагать становится веселее, а нужные слова находятся сами собой.

Елизавета преодолела страх перед прошлым, и теперь голос ее звучал почти спокойно. Раскрывая перед Андреем глубину приготовленной для нее ловушки, она боялась увидеть в его глазах боль и страдание. Кто знает, может, неожиданное известие о смерти Павловской сразит его наповал, и он обвинит во всем Дубровскую. Так уже сделали родители Алины и мать Андрея. Правда оказалась для них непосильным грузом. Не внемля ни доводам разума, ни официальному заключению следственных органов, они предпочли остаться при своей правде и при своей справедливости. Если таким же образом поступит Андрей, Елизавета признает свое поражение. Мертвая Алина получит свой выигрыш…

– …Эта история возмутила меня до глубины души, – наконец произнес он. – Ты, конечно, ожидаешь услышать от меня слова утешения? Считаешь, что я должен рыдать, обнимая тебя за плечи, и проклинать интриганку Алину?

«Начинается, – уныло думала Елизавета. – Сейчас он повторит то, что мне уже доводилось слышать. „Не думаете ли вы, что я хоть на минуту могу поверить в ваши сказки? Алина была ангелом, и никакая грязь не прилипнет к ее честному имени. Смущает ли меня ваше оправдание? Ничуть! У следственных органов, как всегда, не нашлось достаточных улик для того, чтобы изолировать виновного от нормального общества раз и навсегда“.» Так, что ли, высказала свое мнение Ольга Сергеевна? Примерно так. Лиза не стала уточнять, кого она подразумевает под пугающим определением «виновный». Все было предельно ясно. Ее освобождение ровным счетом для Мерцаловой ничего не значило.

– Если тебе неприятно упоминание о твоей подруге, я прошу прощения. Но рассказать тебе все и обойти стороной эту болезненную тему я не могла. Слишком уж здесь все переплелось…

Дубровская ненавидела себя за собственные слова. С какой стати она должна перед ним оправдываться? Если его милая подружка подвела ее под уголовную статью, то слова извинения должен сейчас произносить он. А ее дело – сидеть, вперив страдающий взгляд в пространство, и холодно выслушивать его признания в вечной любви.

– Именно об Алине я и хотел с тобой поговорить! – Его тон не сулил ничего похожего на ее грезы. – Во всем, что с тобой приключилось в мое отсутствие, большая часть твоей вины…

Елизавета подскочила на месте. Долой бессвязный лепет! К черту деликатность и хорошие манеры! Она не позволит обращаться с собой, как с бессловесной маленькой дурочкой. Пусть это даже будет стоить им дружбы!

– В чем ты видишь мою вину? – с места в карьер понеслась она. – В том, что я привыкла доверять людям? Как я могла понять, что под личиной кроткого ангела, какой вы привыкли представлять Павловскую, скрывается самая настоящая дьяволица? Твоя маменька млела от одного ее присутствия, будто на ваш дом спустилась небесная благодать: «Ах, Алина! Она так красива, так воспитана, так занятна. Ах, ее благородное происхождение! Ах, ее изысканные манеры!» Если у нее слезы, то даже они бриллиантовые! А ты, как вел себя ты? Надо отдать тебе должное – ты воздерживался от прямой критики. Но нужно было родиться слепой, чтобы не заметить, какие ты на нее бросал взгляды! Со мной ты вел себя как мальчишка: шутил, поддевал меня, точно мне было пять лет; не упускал возможности дернуть меня за волосы или ущипнуть за бок. С ней же ты всегда держался как с хрупкой дорогой вещью. Только поцелуи рук и комплименты…

– Лиза, Лиза! – попытался остановить ее Андрей.

– Нет, молчи и слушай! Позволь мне высказать все, что у меня накопилось. Потом я уйду и предоставлю вам с маменькой возможность орошать бриллиантовыми слезами ее портрет, который до сих пор стоит в вашей гостиной. Думаешь, мне неизвестно про ее ночевки в вашем гостеприимном доме? Я знаю, как ночь за ночью она кралась к тебе в спальню, а ты считал великим счастьем открыть для нее дверь…

– Лиза! – вскричал изумленный Андрей, но это ее не остановило.

– Я позволяла себя обманывать. Я, как наивная девочка, верила в вашу дружбу. Конечно, ваши родители – бизнес-партнеры! Конечно, Алина, будучи еще маленькой девочкой, привыкла бывать в вашем доме! Нет ничего странного в том, что, став уже взрослой женщиной, Павловская проводит в вашей семье все свое время. В гостевой комнате хранятся ее вещи, под кроватью стоят ее тапочки, а в хрустальном стаканчике в ванной ее зубная щетка! На меня же здесь смотрели как на самозванку, невесть откуда явившуюся в ваш дом. Охотница за богатым мужем – вот как оценили меня друзья вашей семьи. Их можно понять – манеры мои далеки от идеальных, в обществе я робею и не могу поддержать светскую болтовню. А постоянное присутствие рядом со мной эталона всех мер и весов – этой вашей белокурой бестии Алины – и вовсе сводило все мои достоинства на нет. Но теперь, когда бедняжка отправилась на тот свет, я осталась одна в своем роде. Но мне не хочется пользоваться преимуществом, которое я так неожиданно получила. Мне остается только уйти и оставить вас наедине с воспоминаниями.

Она собралась было с достоинством выйти, даже уже развернулась на каблучках по направлению к двери, как вдруг обратила внимание на то, что Мерцалов, до этого пытающийся вставить хоть слово в ее пламенную речь, ведет себя как-то странно. Он не произносил ни звука, только обхватил лицо руками. Плечи его тряслись от еле сдерживаемых рыданий.

Картина такого безудержного человеческого горя, конечно, потрясла Дубровскую. Она почувствовала жалость.

Бесшумно ступая по толстому, ворсистому ковру, Лиза подошла к молодому человеку. Она обняла его за плечи:

– Не стоит, дорогой! Не убивайся так. Поверь, в ее смерти никто не виноват! Так уж получилось…

Но он тряс головой, выражая, должно быть, свое несогласие.

Хорошенькая ситуация! Теперь она утешает того, кто должен был, по ее мнению, осушать ей слезы. Но ничего не попишешь. Финал оказался для нее неожиданным, но стоит, видимо, принять все, как есть.

Она погладила его волосы и даже прикоснулась к ним губами. В этом не было уже ничего интимного, личного, обыкновенное человеческое участие, и только.

– Поцелуй меня, – тихо попросил он, не отнимая от лица рук.

Нет уж! Жалость жалостью, а меру знать надо. Она гордо выпрямилась.

– Прости, Андрей, это лишнее! Наверно, я поступаю жестоко, но потом тебе станет легче. Жаль, что ты никогда не любил меня по-настоящему…

В ее голосе было столько трагизма! По щеке бежала слеза. Но что это?

В самый неподходящий момент тишину кабинета нарушил громкий до неприличия смех. Смеялся Андрей! Он убрал руки, и Лиза наконец смогла увидеть его лицо. Оно было все в красных пятнах. Должно быть, негодяй отчаянно сжимал его пальцами, еле удерживая охватившее его не вовремя веселье.

– С меня – довольно! – решительно произнесла Дубровская. – Я ухожу!

Андрей, не в силах вымолвить и слова, только махал руками. Из глаз его струились самые настоящие слезы.

Если Дубровская была согласна играть роль в драме, то стать комедийной актрисой ей совсем не хотелось. Она собралась покинуть комнату, а заодно и дом, где ей причинили столько горя.

– Останься! Не уходи! – рыдал от смеха ее бывший возлюбленный. – Дорогая, тебе никто не говорил раньше, что у тебя выдающиеся актерские способности?

Нет, никто раньше ее так не оскорблял! Она беззвучно, точно рыба на берегу, хватала ртом воздух. Творческого запала хватило ненадолго, и теперь она лихорадочно соображала, что ответить нахалу.

– Сядь, – попросил он ее. Она и не думала подчиняться.

Андрей подошел и чуть ли не силой усадил ее в кресло.

– Послушай, дорогая, – начал он, вытирая рукой слезы. – Есть такая замечательная наука – логика. Ты, кстати, ее должна была изучать в институте. Вот только я подозреваю, что зачет по этой дисциплине ты получила, сразив преподавателя хлопаньем своих длинных ресниц…

Возмущенная Елизавета хотела развенчать его глупые домыслы, но он не дал ей раскрыть рта.

– Нет уж, сиди и слушай! Пришла твоя очередь… С твоих слов складывается замечательная картинка. Я без ума от Павловской Алины. Она также неравнодушна ко мне. Мы проводим вместе дни и ночи, и родители ничего не имеют против нашей близкой дружбы. Приятели семьи восхищаются перспективным молодым союзом, и дело идет, видимо, к свадьбе. Но возникает закономерный вопрос: по какой причине в нашем доме появилась ты?

– Я тоже хотела бы это узнать!

– О боже! Поставлю вопрос проще: зачем мне ты, если я люблю Алину, а она любит меня? Для чего мне водить тебя за нос? Может, ты богатая наследница или раскрученная поп-дива?

Дубровская угрюмо молчала.

– Итак, несуразица первая: в твоих размышлениях отсутствует здравый смысл. Замечание второе: ты голословна. У тебя нет фактов. С чего ты вдруг решила, что мы встречались по ночам?

Действительно, с чего? Лиза знала о единственном случае, о котором ей рассказал отец Андрея. Это было в тот вечер, когда он угостил снотворным Алину. Стало быть, до спальни ее любимого она добраться не сумела.

– Так я и понял, – вздохнул молодой человек. – Ты пыталась показать свою осведомленность, опираясь на собственные выдумки. Не ожидал я, что ты настолько ревнива.

– Я?! – Лиза даже поперхнулась от неожиданности. – Да как ты смеешь?

– Смею, смею. – Мерцалов улыбался. – Не знаю, какие взгляды, как тебе казалось, я бросал на Алину. Но могу сказать определенно: твое поведение по отношению к ней меня сильно беспокоило. Стоило мне обратиться к Павловской с пустяковым вопросом, ты впивалась в нее глазами, словно собиралась выжечь на ее хорошеньком личике клеймо. А когда я целовал ее, приветствуя при встрече, ты бледнела, как полотно. Я боялся, что тебя хватит удар. Мне хотелось достучаться до тебя, объяснить, насколько ты мне дорога, но между нами словно выросла стена. Ты блуждала по одну сторону от нее, не слыша моих признаний и объяснений. Я же терял терпение и уже было отчаялся найти с тобой общий язык.

– Почему же ты заявил, что во всем, что со мной случилось, ты видишь только мою вину?

– Я сказал немного не так, – мягко поправил ее Андрей. – Большую часть, но не всю вину, конечно. Я имел в виду наши с тобой отношения. Ты не доверяла мне так, как доверял тебе я. Ты не прекратила своих встреч с Павловской, несмотря на мои настойчивые просьбы.

– Я думала, что ты ее любишь и поэтому возражаешь против нашей с ней дружбы.

– Если бы я ее любил, ты бы не появилась в нашем доме. Я никогда не рассматривал Алину как потенциальную возлюбленную. Для меня она всегда оставалась дочерью наших близких друзей, моей сестрой, наконец. А я – убежденный противник кровосмешения!

– Как оказалось, она не слишком-то разделяла твои взгляды, – ехидно заметила Лиза.

Андрей пожал плечами.

– Для меня это был сюрприз. Неприятный, между прочим. Мне казалось, она была всегда очень искренна в отношениях со мной. Лишний раз убеждаюсь, что женская душа – потемки. Хотя признаюсь, поверить в то, что Павловская организовала убийство своего любовника, мне очень трудно.

– Вот видишь, и ты не веришь! – с досадой воскликнула Дубровская.

– Ты меня не поняла. Я верю тебе, но пилюля оказалась для меня слишком горькой. Мне придется привыкнуть к ее вкусу. Другого выхода все равно нет. Тем более я не хочу тебя терять.

– Это правда? – спросила Елизавета, ожидая очередного подвоха.

Он только рассмеялся и прижал ее к себе. Их сердца бились в такт…

Этот званый ужин мало чем отличался от того, который состоялся здесь же в последние дни уходящего лета. Декорации остались прежними: прелестные пейзажи на стенах, тончайший фарфор на столе и венецианские люстры под потолком. Прислуга едва слышно скользила возле стола, создавая иллюзию своего полного отсутствия. Сквозь панорамные окна по-прежнему хорошо просматривались липовая аллея и пруд с охотничьим домиком. Вот только бесшабашная яркость лета уступила свое место холодному совершенству зимы. Все вокруг стало более четким, контрастным, графическим.

Однако среди действующих лиц произошли изменения. Они, конечно, не коснулись хозяев особняка – Мерцаловы были в полном составе, вот только гостей присутствовало немного – Вероника Алексеевна Дубровская с дочерью. На этот раз они предпочли не эпатировать публику роскошными вечерними нарядами, малоподходящими для тихого семейного вечера. Елизавета выбрала повседневную одежду: серые брюки классического кроя и белый джемпер. Ее мать – темно-синий костюм. Правда, она не смогла удержаться и все-таки надела баснословно дорогой гарнитур из сапфиров, памятный подарок мужа.

По этому поводу между матерью и дочерью произошла небольшая стычка. Елизавета, наученная горьким опытом прошлого визита, посоветовала Веронике Алексеевне выбрать что-либо другое, не такое дорогое и вычурное. Однако мать заупрямилась. Дубровская сердилась, клялась, что останется дома. Но даже этот железный довод не возымел нужного действия на строптивую родительницу. Лизе пришлось смириться.

– Ладно, пусть все остается как есть, – обреченно изрекла Елизавета. – Все равно из этой затеи провести вечер у Мерцаловых ничего дельного не получится. Мужчины, конечно, будут лезть из кожи вон, но Ольгу Сергеевну им расшевелить вряд ли удастся.

– Я удивляюсь, что она вообще согласилась почтить нас своим присутствием. Признаться, я ожидала, что мы будем ужинать в обществе Сергея Аркадьевича и Андрея.

– Возможно, это был бы лучший вариант для нас всех, – мрачно предсказала Лиза. – Бог знает, чем закончится этот званый ужин. Жаль, что невозможно отказаться от приглашения. Все-таки неудобно…

Суровая, словно высеченная из камня фигура мадам Мерцаловой подтверждала самые худшие опасения. Она сухо поздоровалась с Дубровскими и уселась за стол, прямая и величественная, будто герцогиня. Сергей Аркадьевич, стараясь сгладить неловкость из-за поведения супруги, был чрезвычайно любезен. Он ухаживал за дамами, предлагал оригинальные тосты и, в конце концов, своей цели добился. Мать и дочь растаяли. Они позволили увлечь себя занимательной беседой, охотно смеялись и беззлобно поддевали Андрея, который почему-то стеснялся исполнить в присутствии гостей свои песни.

– Я вчера была у Павловских, – вдруг заявила Ольга Сергеевна, воспользовавшись паузой. – Я хотела пригласить их к нам на ужин.

Все замерли, понимая, что приятному во многих отношениях вечеру подошел конец.

– Знаете, что они мне сказали? – спросила она.

Никто не хотел знать ответ. Сергей Аркадьевич нахмурился, очевидно, соображая, под каким предлогом лучше прервать супругу. Андрей, не любитель долгих церемоний, требовательно сжал руку матери. Закрыть ей рот рукой он, конечно, постеснялся.

– Они заявили мне, что охотнее проведут вечер в компании Гладковых. Те, мол, относятся к выбору своих знакомых куда требовательнее, чем мы.

– Мама! – встрял Андрей. – Как ты можешь?

– Вы знаете, что я им ответила?

Все молчали, понимая, что следующая реплика Мерцаловой будет еще хуже, чем заявление Павловских.

– Я ответила им, что все, кто приходит в наш дом, являются друзьями семьи. И только мы, как хозяева, можем решать, кого стоит приглашать, а кого нет. Боюсь, Павловские на меня обиделись.

В тот момент всем было безразлично, будут ли родители Алины злиться на своих друзей до скончания века или все же они сменят гнев на милость. Все были потрясены великодушием Ольги Сергеевны, которое она проявила, возможно, первый раз в своей жизни.

– Дорогая, позволь предложить тебе шампанское, – захлопотал вокруг нее супруг.

– Мама, дай я тебя расцелую, – вскочил с места Андрей.

Царским жестом женщина остановила суету. Лицо ее сжалось в болезненной гримасе. Театрально заломив руки, она произнесла:

– Не стоит. Я должна повиниться перед вами. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но я с самого начала знала страшную правду. Но скрыла ее от вас.

– Мама, о чем ты говоришь? – изумился Андрей. – Ты знала, кто убийца?

– Откуда ей это было знать? – вмешался Сергей Аркадьевич. – Наверняка речь идет о каких-нибудь дамских штучках. Ты видела Алину с любовником?

– Вы знали, кто взял «бриллиантовые слезы»? – предположила Елизавета.

– Или кто проколол колесо? – догадалась Вероника Алексеевна.

– Нет, нет! И еще раз нет! – страдальчески повторяла Мерцалова. – Этот шоколадный крем на платье Алины…

Все замерли. В наступившей тишине стали слышны шаги прислуги, подававшей к столу чай.

– Это платье… Оно было не от Версаче.

– ?!

– Да-да. Мать Павловской купила его на распродаже в «Универбыте». Китайское производство. Дешевая подделка. Я это знала, но решила промолчать. Теперь я понимаю, что поступила низко. Сможете ли вы меня простить?

Всеобщий хохот был ей ответом…

Ближе к полуночи гости засобирались домой. Вечер, вопреки ожиданиям, прошел замечательно. Андрей провожал Дубровских до машины. Вероника Алексеевна уже села в салон, Елизавета, разумеется, задержалась.

– Помнишь о том обещании, которое ты мне дала этим летом? – спросил ее Мерцалов.

Конечно, Дубровская помнила ту лунную ночь и тихий вопрос, на который она не смогла и не хотела ответить отказом. С той поры и появилось у нее на пальце изящное колечко с бриллиантовой дорожкой, как символ их скорой свадьбы.

– Я думаю, теперь, когда все закончилось, мы можем быть вместе, – продолжил он.

– А как же бриллиантовые слезы? – лукаво спросила Дубровская. – Их не будет?

– Будут, – пообещал он. – Но только от счастья. И еще…

Его тон стал вдруг деловым, будничным. Лиза насторожилась. Неужели он будет диктовать ей условия?

– У меня есть к тебе огромная просьба.

– Да?

– Я хочу, чтобы ты опять занималась уголовными делами. Арбитраж для тебя слишком опасен.

– Ты думаешь, я буду возражать? – рассмеялась она и поцеловала его в щеку. – Мне пора!

– Как жаль, что у меня нет повода тебя оставить! – огорчился Мерцалов.

– Скоро у тебя такой повод появится, – пообещала Лиза. – Причем железный!

Она села за руль и помахала ему рукой, но не успела отъехать, как Андрей отчаянно забарабанил ей в стекло.

– Что случилось? – испугалась она.

– Вылезай! – скомандовал он. – Ты никуда не поедешь!

Андрей прямо-таки светился от счастья.

– У тебя спустило колесо!

Дубровская нахмурилась.

– Нечто похожее здесь уже случалось. Причем не так давно.

Мерцалов посерьезнел.

– Не думай о прошлом. Его больше нет. Есть только будущее, и в нем нет места призракам. Только ты и я. Вместе и навсегда.

– Навсегда, – шепотом повторила она.

Лунный свет серебрил дорожку к дому. К их дому…

Профессиональный адвокат Наталья Борохова отвечает на вопросы читателей

«Никогда не имела никаких дел с адвокатами (бог миловал). А вот сейчас срочно потребовалась помощь по гражданскому делу. Не знаю, с какой стороны и взяться. Где искать адвоката? И может ли государство обеспечить меня защитником бесплатно?»

Марина Петровых, г. Нижнекамск

Ответ: «Оглянитесь вокруг, и в населенном пункте, где вы живете (неважно, город это или поселок), вы наверняка увидите вывески: „Адвокатский кабинет“, „Бюро адвокатов“, „Коллегия адвокатов“ или „Юридическая консультация“. Смело идите туда и просите о помощи. В подавляющем большинстве случаев юридический совет и участие защитника в гражданском процессе являются платными для клиента. Но законом предусмотрен также и ряд исключений. Так, юридическая помощь должна быть оказана безвозмездно следующим категориям граждан:

– истцам по делам о взыскании алиментов, возмещении вреда, причиненного смертью кормильца, увечьем или иным повреждением здоровья, связанным с трудовой деятельностью;

– инвалидам Великой Отечественной войны – по вопросам, не связанным с предпринимательской деятельностью;

– гражданам РФ – при составлении заявлений о назначении пенсий и пособий;

– гражданам РФ, пострадавшим от политических репрессий, – по вопросам, связанным с реабилитацией;

– ну и, наконец, всем гражданам, среднедушевой доход которых ниже величины прожиточного минимума, установленного субъектом РФ.

Кроме того, имейте в виду следующее. Если вы выиграете судебный процесс, то все ваши издержки (в том числе и расходы на оплату труда адвоката) могут быть взысканы судом с противоположной стороны».

«Мне требуется помощь адвоката, но я до сих пор сомневаюсь. Не проще ли защищаться самостоятельно? Слышала, что можно заплатить адвокату большие деньги, а нужного результата не получить. Не посоветуете ли, каким образом, можно обезопасить себя от недобросовестного защитника?»

Панферова Лидия Васильевна, г. Ейск

Ответ: «Приглашать защитника или защищаться самостоятельно – это вы должны решить сами. Взвесьте свои возможности. Сможете ли вы составить конкуренцию профессионалу? Если у вас есть сомнения, то лучше не рискуйте, обращайтесь к адвокату, но помните следующее:

– Адвокат не вправе гарантировать результат, как бы вам этого ни хотелось. Не покупайтесь на приятные уху речи: „Я вам гарантирую, что ваш муж (кум, брат, сват) будет на свободе“, „Квартиру вам вернут, как только я вмешаюсь“, „Мое участие в деле – гарантия успеха!“. Этот человек нарушает закон (о чем он прекрасно знает). Судебный процесс – вещь не всегда предсказуемая, и результат зависит от многих людей, а не только от вашего адвоката.

– Обязательно составляйте с защитником договор. Устные договоренности не имеют значения! Помните об этом, пожалуйста.

– В договоре обязательно указывайте полную сумму, которую вы платите за услуги адвоката. Не поддавайтесь на сетования защитника о высоких налогах и вашей выгоде. В случае конфликта вы вправе будете претендовать только на сумму, подтвержденную документально!

– Решайте конфликты с защитником цивилизованно. Существует суд и квалификационная комиссия при адвокатской палате (специальный орган, который этими вопросами занимается)».

«Хочу обратиться к адвокату по гражданскому делу, но стесняюсь. В деле будут затронуты некоторые факты моей частной жизни, и я не хотел бы, чтобы о них узнали мои знакомые. Как сделать так, чтобы и дело было рассмотрено, и мои личные тайны не переданы огласке?»

Островерхов Николай, г. Ногинск

Ответ: «Беспокоиться не нужно. Существует понятие адвокатской тайны, которую ваш защитник будет свято сохранять (в противном случае он просто лишится работы). Даже закон запрещает допрашивать адвоката по обстоятельствам, связанным с его деятельностью. Так что с этой стороны ваше личное дело будет заперто, как в надежном сейфе. Если же вы опасаетесь огласки при рассмотрении дела в судебном заседании, то также волноваться не стоит. Суд вправе объявить слушание дела закрытым, это значит, что присутствовать будет узкий круг лиц и никаких зевак со стороны.»

«Не имею средств на защитника для своего сына. Следователь пообещал назначить бесплатного адвоката. А я слышала, что толку от них никакого. Действительно ли эти так называемые бесплатные защитники так плохи? Что же нам делать?»

Банина А.Ф., Нижегородская область

Ответ: «Не стоит отчаиваться! Для начала уясните для себя следующее: нет деления на „платных“ и „бесплатных“ защитников. Все адвокаты равны по своему статусу. И даже те маститые защитники, лица которых вы часто видите на телевизионных экранах, обязаны оказывать бесплатную юридическую помощь. Просто, как показывает практика, такие дела достаются обычно молодым и неопытным защитникам. Но и это не должно вас пугать! Могу привести массу примеров, когда именно такие адвокаты добивались потрясающих успехов. Молодой адвокат мыслит нешаблонно, способен на нестандартные решения и очень хочет добиться успеха! Почитайте мои книги (они во многом, кстати, основаны на реальных событиях), и надеюсь, вы убедитесь, что так называемый вами „бесплатный защитник“ – далеко не безнадежный вариант. Главное, чтобы человек он был хороший!»

Хотите задать вопрос члену коллегии адвокатов Наталье Бороховой?

Пишите по адресу:

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18, к. 5

Издательство «ЭКСМО», редакция №1,

для Н. Бороховой. С пометкой «Вопрос адвокату».

Ответы на самые интересные вопросы ищите в следующих книгах Натальи Бороховой!

Content

Наталья Борохова
Адвокат черной королевы

* * *

Два месяца назад…

Профессиональный адвокат Наталья Борохова отвечает на вопросы читателей