Наталья Борохова

Визитная карточка хищницы

* * *

Мягкие, по-осеннему неуверенные солнечные лучи нехотя пробивались через плотное кружево портьер. Оставляя причудливые блики на потолке, стенах, отражаясь в зеркалах, они постепенно заполняли собой просторную комнату. Позевывая, выбрался из своей корзинки спаниель и, бесшумно ступая по паркету мягкими лапами, потрусил к кровати. Ткнувшись холодным носом в плечо спящей хозяйки, пес улегся на домашние туфли и приготовился к терпеливому ожиданию утренней прогулки. Однако в этот раз ждать пришлось недолго. Вначале из-под одеяла появилась маленькая аккуратная ступня и, спихнув пса с насиженного места, спряталась обратно. Буквально через несколько минут весело зажурчала вода в ванной, оповещая домашних о том, что сегодня Елизавета чрезвычайно занята и, вероятно, очень торопится. Няня Софья Илларионовна облегченно вздохнула. Сегодня она была освобождена от утомительного ритуала утреннего пробуждения своей любимицы, отнимавшего у пожилой женщины немало времени и сил. «Взрослеет девочка. Оно и понятно, новая жизнь на пороге…» – ласково подумала она, принимаясь за привычные утренние дела.

Весело напевая, Лиза стремительно выскочила во двор. Волна непривычной после утомительно жаркого и пыльного лета свежести окатила девушку с ног до головы, заставляя поднять воротник модного плаща и ускорить шаг. Нырнув внутрь красного «Пежо» и включив печку, Лиза перевела дух. Достав из сумки новенький органайзер, она с удовольствием принялась изучать распорядок намеченных на сегодня дел.

Итак, 7 сентября:

10.00 – встреча в адвокатской конторе «Законность».

13.00 – обед в «Поросятах».

16.00 – спортивный клуб.

19.00 – Макс и максимум удовольствий!

Последний пункт, помеченный жирным восклицательным знаком, не вызывал у Лизы ни малейших сомнений.

Адвокатская контора «Законность» располагалась в престижном месте деловой части города. Припарковав машину неподалеку от помпезного входа в адвокатское святилище, Лиза решила скоротать время, прогуливаясь вдоль сверкающих магазинных витрин. Меряя шагами тротуарные плиты, девушка, заметно нервничая, поглядывала на проезжавшие машины, ожидая увидеть знакомую машину отца. Она понимала, что повода для беспокойства у нее нет и вопрос о ее зачислении в штат сотрудников самой престижной адвокатской фирмы города уже практически решен. Однако пьянящее чувство начала взрослой самостоятельной жизни, лихорадочное возбуждение последних дней не давали Елизавете покоя. Поминутно поглядывая на часы, девушка сосредоточенно следила за плотным утренним потоком машин. Наконец, ровно за пять минут до назначенной встречи, сверкая серебристыми боками, к конторе подкатил знакомый «Мерседес». За серыми спинами охранников показалась массивная, даже несколько грузная фигура отца.

– Привет, лисенок! – ласково улыбнулся отец, внимательно оглядывая Елизавету с головы до ног. От его цепкого взгляда не ускользала даже самая незначительная деталь Лизиного туалета. Будучи человеком чрезвычайно требовательным к себе и окружающим, Герман Андреевич Дубровский отличался крайней нетерпимостью ко всем проявлениям типичной русской расхлябанности, к числу их он относил и неопрятный внешний вид. Редкий педантизм и занудные нотации, впрочем, давали свои плоды, но пока только на ниве воспитания собственных детей.

Оставшись довольным результатами беглого осмотра, Герман Андреевич, взяв под руку дочь, вошел в просторный холл адвокатской фирмы.

Отделанное в духе современного евроремонта помещение конторы тем не менее не было лишено индивидуальности. Массивная офисная мебель, глубокие кожаные кресла, шкафы с мерцающими золотым тиснением корешками книг придавали всей обстановке классический дух респектабельной стабильности, который вселял в посетителей непоколебимую веру в профессионализм здешних адвокатов. И действительно, немногочисленный штат сотрудников фирмы можно было по праву отнести к адвокатской элите. Обладая необходимыми связями, а также опытом прежней деятельности в правоохранительных органах города и области, адвокаты без особого труда добивались результатов по наиболее сложным и запутанным делам. Среди клиентов фирмы были известные руководители предприятий, банков, депутаты, первые лица областной и городской администрации. Список клиентов, безусловно, являлся бы лучшей рекламой деятельности адвокатской конторы, но фирма «Законность» в ней не нуждалась. Соблюдая строгую конфиденциальность, сотрудники фирмы дорожили своей профессиональной репутацией. За тяжелыми дубовыми дверями оставляли свои тайны проворовавшиеся чиновники, респектабельные родители неразумных отпрысков, воровские авторитеты отнюдь не мелкого масштаба и даже священнослужитель, обвинявшийся в совращении малолетних прихожан. Внушительные суммы гонораров навсегда провели черту между сотрудниками фирмы «Законность» и всем остальным адвокатским миром города, зарабатывающим на жизнь составлением дешевых исков и изматывающей беготней по знакомым следователям в поисках мало-мальски платежеспособных клиентов.

Ступив на мягкое ковровое покрытие, Лиза в нерешительности остановилась. К ним навстречу уже спешила секретарша красавица Мариночка. Строгого покроя бежевый костюм с юбкой чуть ниже колена, высоченные шпильки придавали законченность образу очаровательной элегантной девушки, являвшейся как бы частью деловой атмосферы офиса.

– Добрый день, Герман Андреевич, Елизавета Германовна! Присаживайтесь. Семен Иосифович освободится через несколько минут. Могу я вам предложить чай, кофе, сок?

Отказавшись, Герман Андреевич погрузился в удобное кресло и принялся изучать журнал автомобильных новинок. Елизавета, чтобы хоть как-то справиться с нарастающим волнением, поправляла прическу перед зеркалом.

Волнения были напрасны. Выглядела она замечательно. Небольшого роста, гибкая и стройная, она казалась значительно моложе своих 23 лет. Аккуратные, четко очерченные брови, стремительно поднимаясь от переносицы к вискам, придавали темно-карим глазам особую выразительность. Темные густые до плеч волосы контрастировали с безупречной матовой кожей лица, особое очарование которому придавала улыбка. Впрочем, лицом своим Елизавета была довольна. Немного огорчал девушку небольшой рост, столь непопулярный в эпоху длинноногих красавиц, гордо дефилирующих по подиумам мира. Высокие каблуки, на которых Лиза без устали порхала с утра до вечера, помогали ей отчасти исправить ошибку природы. Миниатюрность, озорной нрав придавали ей образ беспечного подростка, столь привлекательного для зрелых мужчин. Однако внешний вид, словно обманчивая маска, скрывал за собой целеустремленную, деятельную натуру, наделенную изрядной долей упрямства и амбициозности. Эти черты характера Лиза унаследовала от отца, человека властного, нередко резкого в суждениях, что не мешало ему, впрочем, быть любящим отцом и надежной опорой для немногочисленных друзей.

В прошлом перспективный партийный работник, а ныне видный государственный чиновник, Герман Андреевич Дубровский являлся заметной фигурой на политическом небосводе Уральского федерального округа. Несмотря на обилие полезных знакомств с нужными людьми, тесные дружеские отношения он предпочитал поддерживать со старыми товарищами по Уральскому политехническому институту. Свою будущую супругу, выпускницу музыкального училища, Герман Андреевич покорил не столько приятной внешностью, сколько ощутимой внутренней силой. За ним как за каменной стеной, о чем мечтают миллионы женщин, можно было укрыться от житейского ненастья. Когда миновал недолгий период бытовой неустроенности, Вероника Алексеевна с большим облегчением оставила неблагодарный педагогический труд, а с ним и мифические надежды на собственную музыкальную карьеру. Несколько нерешительная от природы, Вероника получала истинное наслаждение, занимаясь воспитанием дочери и сына, а также выполняя роль супруги известного человека. Со временем связь матери с дочерью проявлялась, пожалуй, лишь во внешнем сходстве да в некоторой мечтательности, свойственной им обеим.

От созерцания своего виртуального образа Лизу отвлек шум распахнувшейся двери. Прямо к ним, приветливо улыбаясь, семенил мелкими шажками заведующий юридической фирмой Семен Иосифович Грановский. Являясь личностью по-своему легендарной в адвокатских кругах, Семен Иосифович имел репутацию ловкого оборотистого юриста, появление которого в судебном процессе знаменовало собой залог грядущего успеха.

– Герман Андреевич, Елизавета! Милости просим! Проходите, будьте любезны! – разразился он шумными приветствиями, гостеприимно распахивая дверь своего кабинета.

Столь радушный прием несколько успокоил Лизу, и она с любопытством принялась рассматривать многочисленные дипломы хозяина уютного кабинета, развешанные по стенам. Мужчины обменивались обычными в таких случаях фразами о погоде и работе. Наконец очередь дошла и до Лизы. Оказалось, что вопрос о ее приеме на работу уже давно решен, как и следовало ожидать, положительно. Сегодняшняя встреча была лишь формальным представлением Лизы новому начальнику. Осведомившись о том, где девушка проходила стажировку, Грановский удовлетворенно кивнул.

– Замечательно, Лизонька, замечательно! Не обижайтесь на фамильярность. У меня дочь такого же возраста. Я вас беру под свою опеку. Без дела сидеть не будете. Еще на примете у меня есть неплохое консульство в одной коммерческой фирме.

Заметив недоуменный взгляд Лизы, Грановский поспешил объяснить:

– Работа юрисконсульта совсем не пыльная. Хороший гарантированный заработок каждый месяц. Опыт в хозяйственных делах. Чем плохо?

Окрыленная столь радужными перспективами, Елизавета восторженно поглядывала на отца. Выпив по рюмочке «Хеннесси», мужчины пожали друг другу руки.

– Кстати, приступить к работе можешь через недельку. Отдохни немного. Работа не убежит! – весело напутствовал Семен Иосифович возбужденную девушку.

Лиза, утонув в массивном вращающемся кресле, вертелась из стороны в сторону, словно милый озорной ребенок. Ноги на высоченных каблуках едва доставали до пола. Для завершения идиллической картины не хватало разве что жвачки во рту и розового банта на макушке. Но будущему перспективному адвокату было не до построения своего делового имиджа. Она чувствовала себя превосходно в обществе этих двух могущественных покровителей, готовых вершить ее судьбу. Избалованная дочь высокопоставленного родителя, она воспринимала все это как должное. Заманчивое будущее само плыло к ней в руки, а Лизе оставалось лишь его благосклонно принимать.

Грановский не поленился проводить гостей до порога своего офиса. Обычно он так не делал. Известный адвокат привык принимать знаки внимания от окружающих, но никоим образом не раздавать их. Однако его сегодняшние визитеры стоили того. Лиза Дубровская обещала стать тем золотым ключиком, каким Семен Иосифович собирался открывать двери тех высоких кабинетов, которые ему пока еще не были доступны.

В приемной, развлекая скучающего клиента, работал телевизор. Популярная ведущая с первого канала сообщала последние известия:

– В скором времени начинается рассмотрение уголовного дела по обвинению Александра Суворова. Процесс обещает сенсации и разоблачения. На скамье подсудимых – около тридцати человек, членов преступной организации. На их счету – многочисленные преступления. Кровавый след «суворовцев» выходит далеко за пределы Уральского региона и охватывает не только Москву, но и ближнее и дальнее зарубежье. Аналогов этой разветвленной преступной организации в России пока нет. Большинство «суворовцев», к сожалению, еще на свободе. У правоохранительных органов есть сведения о связи главаря преступного сообщества с криминальными структурами, с чеченской диаспорой в Москве…

Грановский остановился. Указав аккуратным пальчиком, на котором, искрясь всеми гранями, нежился массивный перстень, в сторону экрана, адвокат доверительно прошептал Лизе:

– Без особых усилий, дорогая, вы в скором времени будете зарабатывать неплохие деньги. Это я могу вам обещать… Взгляните-ка на них. Это благодатный материал, с которым нам предстоит работать. Наш клиент хочет оказаться на свободе. Скажу вам по секрету: адвокаты могут творить почти невозможное…

Маленькая речь Грановского в большей степени была адресована отцу, нежели смущенной Лизе. Семен Иосифович просто из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать Дубровскому свою готовность протолкнуть его дочь в ряды самых преуспевающих защитников. Но похоже, что Герман Андреевич не оценил его усилий:

– Я очень надеюсь, что Лиза сама сможет выбирать себе клиентов. Слава богу, мы не доедаем последнюю краюшку хлеба, чтобы связываться с таким отребьем, как те, на кого вы сейчас показываете. Я бы предпочел для девочки что-то более достойное: гражданские дела, арбитраж…

Его голос звучал резко. От недавнего благодушия не осталось и следа.

– Без проблем, – постарался загладить оплошность Грановский.

Лиза же только пожала плечами. Что до нее, то она невольно залюбовалась главным героем сегодняшнего репортажа. Внешне очень похожий на Алена Делона в молодости, Александр Суворов отличался от знаменитого француза, пожалуй, большей мужественностью. В выразительных синих глазах не было и намека на романтизм. Они смотрели на мир прямо и бескомпромиссно. Волевой подбородок как нельзя лучше свидетельствовал о непростом характере и недюжинном упрямстве молодого человека. Вокруг него кипели отнюдь не киношные страсти. Он был реален, красив и жесток одновременно. Он существовал не на экране, он жил, боролся, кружил головы женщинам где-то совсем рядом…

Черт возьми, но если ей предстоит работать с такими очаровательными бандитами, она совсем не имеет ничего против. Отец немного старомоден, с этим уже ничего не поделаешь. Но она, Лиза, скоро станет совсем самостоятельной, и последнее слово будет принадлежать только ей…

Людям не дано предвидеть будущее. Так и эта троица не могла предположить в тот погожий сентябрьский день, что судьба уже сделала свой выбор и совсем скоро каждый из них станет просто разменной картой в игре, где ставкой является жизнь. Но пока они об этом не знали и поэтому, обмениваясь прощальными любезностями, уже забыли о своих небольших разногласиях.

А с телевизионного экрана продолжал улыбаться Александр Суворов…

– Ну как, лисенок? Как тебе твое первое место работы, довольна? – спросил отец, открывая дверцу машины.

Ответ так ясно читался в сияющих глазах дочери, что он не выдержал и рассмеялся. Елизавета и вправду цвела. Улыбка, отражаясь в темных, почти черных глазах девушки золотыми искорками солнца, пряталась в уголках соблазнительных губ. Обычно слегка бледная, кожа щек порозовела. Елизавете стоило большого труда удержаться на месте, а не прыгнуть на шею к отцу с восторженным визгом. Подавив в себе детское желание, новоиспеченный адвокат Елизавета Германовна Дубровская звонко чмокнула отца в щеку.

– Папка, я тебя обожаю! – шепнула она. От ее взгляда не ускользнул немного утомленный вид Дубровского, слабая синева под глазами. – Надеюсь, у тебя все нормально?

– Да, – неопределенно махнул рукой Герман Андреевич. – Ты же знаешь, дела…

Радость часто эгоистична. Несколько минут спустя Елизавета уже мчалась на машине, позабыв тревогу за отца. Мысли ее витали где-то в будущем.

Вот она произносит заключительную речь по сложнейшему уголовному делу. Смело парируя доводы прокурора, она не оставляет и камня на камне от первоначального обвинения. Зал восторженно внимает. Последние слова блестящего адвоката тонут в шуме оваций публики.

Следующая картинка: Судья зачитывает оправдательный приговор. На улице ее уже дожидаются настырные журналисты. «Как вам это удалось, Елизавета Германовна?..» Цветы, поздравления от благодарных родственников…

И дальше: Она со своим другом ужинает в ресторане. Играет приятная музыка. К их столу подходит очаровательный бандит с огромным букетом цветов и золотой цепью на волосатой груди. Музыка затихает. «Друзья! Позвольте вам представить адвоката, подарившего мне свободу, – обращается он к публике. – Позвольте заказать в вашу честь музыку!» Память почему-то прокручивает хорошо знакомый мотивчик «Мурки»: «Сколько я зарезал, сколько перерезал…» Тем не менее ресторанная публика восторженно аплодирует. Шум становится все громче, громче…

Действительно, откуда такой шум? Увлекшись, Лиза заставила съехать на обочину вишневую «десятку», водитель которой, очень похожий на очаровательного бандита из недавних грез, посылая проклятия на голову всех женщин за баранкой, энергично крутил пальцем у виска.

Было уже восемь часов вечера, когда Герман Андреевич, отложив в сторону бумаги, встал с рабочего кресла. Разминая затекшие суставы, он прошелся по кабинету. День выдался крайне напряженным, да и чувствовал он себя неважно. Беседа со следователем областной прокуратуры прошла, казалось бы, гладко. Но все же воспоминания давящим грузом вины опять бередили душу. Как бы хотелось ему, разорвав завесу времени, вернуться на пять, а еще лучше на шесть лет назад, когда еще был жив Георгий…

Георгий… Порядочный человек, честный и принципиальный руководитель крупнейшего в области ликероводочного комбината «Сокол», он был не намного старше Германа Андреевича и, пожалуй, не был его близким другом. Они были товарищами, знакомыми еще с далеких студенческих лет. Товарищ… Какое замечательное и вместе с тем незаслуженно забытое слово. Именно так можно было охарактеризовать их отношения. Они мало пересекались по службе, но обычно были в курсе дел друг друга.

В то солнечное февральское утро, когда, казалось бы, зима хотела дать людям передышку, с крыш капала вполне весенняя капель. На деревья перед домом присела стая свиристелей. Они прилетали каждый год именно в феврале. После их веселого нашествия снег перед домом оказывался усыпанным остатками птичьего пиршества – красными, как кровь, ягодами. Тогда и раздался тот телефонный звонок. Захлебываясь рыданиями, женский голос в трубке сообщил, что ночью неизвестные во дворе дома жестоко избили Георгия и его зятя. Меньше чем через сутки Георгий Иванович Громов скончался в больнице, не приходя в сознание.

Если бы в те далекие февральские дни кто-то бросил Дубровскому упрек в его, пусть даже и невольной, причастности к гибели Георгия, тому бы не поздоровилось. Но сейчас, по прошествии пяти лет после гибели товарища, Герман Андреевич почти знал: если бы не он, события могли пойти по совсем иному сценарию и, возможно, Громов был бы жив. Но что он мог сделать?

Несчастье явилось в образе обаятельного молодого человека. Фамилия и имя великого полководца, казалось, были дарованы ему судьбой неспроста. Уже впоследствии многие телеканалы мира, взбудораженные событиями в маленьком уральском городке, повторят имя Александра Суворова. Сам президент в беседе с министром внутренних дел затронет эту проблему. Но тогда… Кто мог предвидеть, что все сложится таким образом? Глава департамента сельского хозяйства Набиев представил ему скромного симпатичного парня как молодого предпринимателя, нуждающегося в протекции. Помнится, Герман Андреевич еще удивился, чем же он может быть полезен. Оказывается, услуга требовалась небольшая – познакомить Суворова с Громовым. Это предложение еще больше удивило Дубровского. Насколько он знал, а знал он это точно, Набиев, как глава департамента сельского хозяйства, ведал вопросами назначения первых руководителей пищевой промышленности области. Соответственно Громов находился в его непосредственном подчинении. Зачем же был нужен Дубровский? Ответ пришел позднее. Эта хитрая лиса Набиев, слегка побаиваясь неукротимого характера Громова, через Дубровского пытался подсунуть на комбинат «нужного» человека. Зная о теплом отношении директора «Сокола» к Герману Андреевичу, Набиев не сомневался в том, что протекция Дубровского будет полезной. Так оно и вышло. Суворов был представлен Громову как предприниматель, занимающийся реализацией винно-водочных изделий. В беседе молодой человек проявил осведомленность о состоянии дел на комбинате, дал понять, что заинтересован в развитии ликероводочного производства, предложил свои услуги по реализации продукции. С последним у предприятия в тот период действительно были трудности. Так что общий язык Громов и Суворов нашли быстро.

О дальнейших событиях Герман Андреевич узнавал из нечастых разговоров с Громовым по телефону и во время редких встреч в коридорах здания областной администрации. Молодой человек развил кипучую деятельность. Однако же созданные им фирмы-реализаторы постепенно перестали рассчитываться за получаемую продукцию. Их долг перед комбинатом исчислялся уже миллиардами рублей. Георгий Иванович нервничал, издал распоряжение о запрете отпуска продукции этим фирмам без предоплаты. Это решение, естественно, пришлось не по душе многим, включая Суворова. Этот молодой бизнесмен с обаятельной внешностью оказался очень напористым, а точнее, нахальным, но избавиться от него было уже невозможно. Супруга Георгия сетовала на то, что муж стал нервным, раздражительным, жаловался на здоровье. Она просила повлиять на него, заставить взять хотя бы отпуск. Незадолго до смерти Георгия Ивановича она, плача, говорила о своих дурных предчувствиях. Дубровский пытался успокоить женщину, полагая, что супруга Громова просто нагнетает обстановку.

– Клавдия, перестань! У тебя героический муж. Вот увидишь, все будет хорошо, – говорил он с легким оттенком иронии. – Волноваться нет никаких оснований!

– Как это никаких? Вчера вечером незнакомый мужской голос спросил Геру по телефону: «Ты разве еще не умер?»

…Вот если бы тогда он задумался! Хотя что бы он мог предпринять? Пожалуй, ничего. Даже тогда, после гибели Громова, он не знал истинных мотивов трагедии. Лишь после получения повестки и первой беседы в прокуратуре области правда открылась ему в своем безжалостном свете. Тот, кого он рекомендовал своему старому товарищу в тот далекий июльский день, тот обаятельный молодой мерзавец и стал причиной гибели Георгия Ивановича Громова.

Тишину прорезал телефонный звонок. От неожиданности Дубровский вздрогнул. Скорее всего это была супруга. Да, ему пора бы уже быть дома.

– Добрый вечер, Герман Андреевич! – раздался в трубке хорошо знакомый вежливый голос.

У Дубровского привычно засосало под ложечкой. Ладони почему-то стали влажными.

– Что вам опять нужно? – сухо поинтересовался он.

– Всего лишь встретиться с вами. Обещаю, это не займет много времени, – бесстрастно продолжал голос.

– Хорошо, давайте завтра. С утра, – предложил Дубровский.

– Сегодня. Ждите через час возле вашего дома, – закончил дискуссию собеседник. – Да, и еще… Пусть охрана не вмешивается. Обещаю, сегодня вам ничего не угрожает. Это просто разговор.

Повесив трубку, Дубровский невидящим взглядом уставился в окно.

Опять они… С самого начала следствия по делу Суворова его не оставляли в покое. Вежливые молодые люди призывали Дубровского к благоразумию. Именно в этой неизменной вежливости скрывалась жестокая по своей беспощадности угроза. Его даже не просили лгать, а всего лишь немного придержать информацию, известную ему из телефонных бесед с Громовым. А еще с ними была девушка… Какую роль играла она во всей этой истории, Дубровский не знал, но что-то неуловимо настораживающее было в жестком взгляде миндалевидных глаз, заметной напряженности кукольного личика. Она только присутствовала при разговорах, не вмешиваясь в беседу. Но что-то подсказывало Герману Андреевичу, что это присутствие вряд ли было случайным.

Самое неприятное заключалось в том, что Дубровский не мог их выгнать, каким-либо образом поставить на место. Что-то в последний момент останавливало его. Вряд ли это был страх. Возможно, простая осторожность? Тем не менее Дубровский знал, что на суде выскажет все, о чем умалчивал ранее. Прости, Георгий, и подожди… до суда.

Герман Андреевич прервал размышления. Был уже поздний час. Вероника, должно быть, уже заждалась. Пора ехать. Закрывая тяжелую дверь собственного кабинета, Дубровский уже без удивления вспомнил, что им известен адрес его дома…

Неприметная «десятка» уже стояла под сенью раскидистого тополя, когда машина Дубровского пересекла двор. Попросив охрану остаться, Герман Андреевич вышел в промозглую сентябрьскую ночь. Подняв глаза вверх, он быстро нашел знакомые окна. Их теплый свет, пробиваясь сквозь хмарь ненастья, приятно согрел сердце. Должно быть, Вероника уже волнуется, поминутно поглядывая на часы. А Софья Илларионовна, успокаивая хозяйку, прикидывает, не пора ли разогревать поздний ужин. На кухне привычно тикают старинные часы, а мохнатый любимец Лизы – спаниель по кличке Бакс – уже дремлет, свернувшись калачиком в прихожей.

– Еще раз добрый вечер, Герман Андреевич. Приносим извинения за столь позднее рандеву! Сами понимаете, дело не терпит отлагательств, – приветливо осклабился здоровенный детина. Его побитое оспой лицо не выражало видимой угрозы.

– Не понимаю, у вас ко мне что-то срочное? Если так, то говорите быстрее. Я тороплюсь, – начал Дубровский.

– Что вы, что вы… Мы вас не задержим. Хотели просто поинтересоваться, как прошел ваш визит в прокуратуру. Уверены, что все нормально? – поинтересовался рябой.

Кукольная девица, стоящая неподалеку в компании двух молодых спортивного вида молодцев, внимательно следила за ходом разговора. Лицо ее напряглось.

– Надеюсь, все так, как мы с вами уже обсуждали, – настырно интересовался здоровяк.

Эх, с каким бы удовольствием Герман Андреевич плюнул сейчас в эту самодовольную рожу! Да еще бы хорошенько растер кулаком. Высказал бы все, что месяцами копилось на сердце. За себя, за Георгия… Ну почему он, Герман Дубровский, вспыльчивый и резкий, не привыкший прощать подлость, ненавидящий людскую низость, стоит сейчас как истукан?

Вместо того Дубровский тихо ответил:

– Да-да. Все именно так, как договорились.

Рябой заулыбался еще шире:

– Приятно иметь дело с разумным человеком. Недаром Александр Петрович Суворов так на вас надеется. Кстати, вам от него горячий привет. Будьте здоровы, Герман Андреевич. И помните: у вас такая очаровательная дочь…

Закончить он не успел, поскольку Дубровский крепко держал его за ворот. На помощь уже спешила охрана. Но вмешательства ее не потребовалось. Спутники рябого среагировали моментально. По знаку кукольной девицы они оттащили здоровяка от Дубровского и запихнули его в машину.

– Простите, Герман Андреевич. Надеюсь, у вас все в порядке. Простите за досадное недоразумение. Больше такого не повторится, – первый раз услышал он мелодичный голос «куклы». – Прощайте.

Наблюдая, как темная «десятка», взвизгнув тормозами, поспешно покидает двор, Дубровский вдруг схватился за сердце.

– Вам плохо? – участливо спросил молодой охранник Володя.

– Нет-нет. Все нормально. Устал очень… Надо бы домой, – поморщился Дубровский.

Тупая ноющая боль, растекаясь в груди, казалось, заполняла собой все пространство. Сковывая движения, она подбиралась к сердцу. Промозглый осенний воздух вдруг начал накаляться. Стало нечем дышать. Внезапно все закружилось в восхитительном вальсе: жухлые листья полуголых деревьев, темное мрачное небо с редкими блестками звезд, перепуганные лица охранников. Они крутились все быстрее и быстрее, вовлекая Дубровского в бездонный смертельный водоворот.

Совершенно некстати вдруг вспомнилась ему фраза, сказанная сегодня следователем прокуратуры: «Можете быть спокойны. Суворов не уйдет от ответственности. Его предали. У нас есть показания, которые произведут эффект атомного взрыва в Хиросиме».

Суворова предали? Но кто же предатель? Одно Дубровский знал определенно: этого человека ждет смерть. Смерть медленная, мучительная и оттого еще более страшная…

Последнее, что увидел Герман Андреевич, перед тем как потерять сознание, были теплые ждущие окна любимого дома.

Вечером того же дня, укрывшись в уютной кабинке ресторана «Атриум», Лиза сообщала последние новости Максу. Тот, снисходительно улыбаясь, выслушивал восторженный поток речи своей подруги. Выждав паузу, он взял руку девушки:

– Знаешь, я действительно очень рад за тебя. И у меня для тебя есть сюрприз. Понимаю, что это банально, но, прости, ничего не мог придумать оригинального…

С этими словами он вынул из кармана длинный бархатный футляр. Открыв его, Лиза восхищенно замерла. На мягкой замшевой подушечке, сверкая зелеными капельками изумрудов, лежал изящный браслет.

– Ну, как тебе? Надеюсь, не очень ужасно? – тихо спросил Максим.

– Что ты! Такая прелесть! – восторженно начала Лиза, но потом осеклась. – Только я не совсем поняла, по какому поводу подарок? По случаю начала новой трудовой жизни, так, что ли?

Макс смутился:

– Нет… То есть да. Впрочем, конечно. Новая жизнь, только другого плана. Короче… – Тут он собрался с духом и, не глядя на Лизу, выпалил: – Давай поженимся.

Лиза не выдержала и расхохоталась.

– Макс, ну ты оригинал! Предлагая руку и сердце, дамам обычно дарят кольцо.

Макс смутился еще больше. Обычно уверенный в себе, в этой ситуации он чувствовал себя как герой дешевого сериала, и эта роль его явно не устраивала.

– Извини, я не понял ответа. Ты не согласна?

Этот прямой вопрос, требующий такого же ответа, обескуражил Лизу.

Что она, собственно, о нем знала? Сынок обеспеченных родителей, Максим Лисицын, как, впрочем, и Елизавета, не знал, что такое нужда, длинные магазинные очереди, продуктовые талоны. Далекое советское детство запечатлелось в его памяти вереницей приятных воспоминаний: рокотом бархатных волн Черноморского побережья, привольем обкомовских дач, сказочными подарками на Новый год и день рождения, белой отцовской «Волгой» с персональным водителем дядей Мишей. Другие воспоминания, прячась в тайниках сознания, редко выплывали наружу. Сопливые дворовые пацаны с вечно драными штанами, смолящие сигаретки в подвале тайком от родителей, не упускали случая поддать тумака «буржуйскому» отпрыску, окатить грязью новенький венгерский костюм, подставить подножку на перемене. Терпкий осадок собственной беспомощности, обида и элементарный страх, сотню раз прокручиваясь в детском мозгу, заставляли искать выход. Обладая от природы гибким, изворотливым умом, с лихвой компенсирующим отсутствие физической силы и храбрости, Максим сделал ставку на покровителей. Таким стал здоровенный восьмиклассник, которого дворовая ребятня окрестила почетным прозвищем Пахан. Сын школьной уборщицы и трижды судимого зэка быстро согласился на выгодную сделку. Получая скромное вознаграждение в виде части школьного завтрака, которое заботливая мать Максима каждое утро укладывала сыну в ранец, Пахан быстро приструнил особо шустрых пацанов.

Избавившись таким образом от отдававшей горечью проблемы, Макс мог вздохнуть свободно. Приятный, с иголочки одетый, всегда вежливый мальчик был глубоко симпатичен как пожилым, так и молоденьким учительницам средней школы. Даже суховатая седовласая директриса, чрезвычайно строгого нрава женщина, находила в нем качества, давно, по ее мнению, утерянные современным поколением: воспитанность, благородство, неизменную корректность по отношению к взрослым. А вот физруку, молодому двадцатипятилетнему здоровяку, Макс так не приглянулся. Испытывая видимое удовольствие, тот постоянно высмеивал скромные физические возможности парня. Девчонки давились от хохота, выслушивая остроумные комментарии молодого преподавателя. Решение, как избавиться от докучливого внимания физкультурника, а заодно и от него самого, пришло не сразу. Используя особое расположение директрисы, Макс как-то в одном из приватных разговоров с ней, краснея, признался в том, чему сам якобы был свидетелем. Физрук подглядывал в раздевалку девочек. Будучи дамой незыблемых моральных устоев, директриса успокоила взволнованного мальчишку и приняла срочные меры. Физрук с треском вылетел из школы, даже не подозревая, что стал жертвой вендетты четырнадцатилетнего школяра. Это происшествие стало для него знаковым – он нашел линию поведения. В дальнейшем покровители и покровительницы, сменяя друг друга на разных этапах жизни молодого человека, позволяли ему вести приятную во всех отношениях жизнь, лишенную досадных помех. Лишь однажды четко налаженная система чуть не дала сбоя. Являясь помощником молодого перспективного депутата Законодательного собрания области, Макс чуть не влип в неприятную историю. Лишь своевременное вмешательство родителей позволило ему избежать тюремной камеры и остаться в числе свидетелей, а не соучастников. Пережив это жизненное испытание, Максим Лисицын решил впредь относиться к выбору покровителей более осторожно.

Обо всем этом Елизавета, конечно же, не знала. Перед ней сидел красивый молодой мужчина с хорошими манерами, уверенный в себе, даже несколько надменный, что выдавали ироничный прищур глаз, горделивая посадка головы, элегантный, даже несколько щеголеватый костюм. Любила ли она его? Об этом Елизавета даже не задумывалась. С ним было приятно проводить время, он был интересным собеседником, да и, чего греха таить, в постели с ним было хорошо. Изобретательный нежный любовник, внимательный и страстный. Елизавета получала истинное наслаждение, проводя с ним бурные ночи то в пустующей квартире его друга, то у него дома. Родители Макса всячески способствовали этой связи, считая Лизу подходящей партией. Постепенно Елизавета привыкла к нему как к необходимой вещи, делающей ее жизнь милой и комфортной. Как к любимому игрушечному мишке, которого каждый вечер она укладывала с собой на подушку. Подаренный на ее десятилетие, плюшевый любимец уже изрядно истрепался, но, чтобы выбросить его или же просто заменить, Лиза и думать не могла. Да, удивил Макс… Надо же – женитьба! Отказаться вроде бы глупо. Все Лизины подруги были от него без ума. Еще бы – красивый, богатый, перспективный… У женщин пользуется успехом. Достаточно взглянуть на ту блондинку у барной стойки с ошеломительным декольте, которая уже в течение часа пялила на него глупые голубые глаза.

– Знаешь, Макс, это все так неожиданно. Мне нужно время подумать… – неожиданно для себя сказала Лиза.

Заметив обиженное выражение лица своего приятеля, Лиза быстро приняла решение:

– Давай будем считать это нашей помолвкой. Ты не против? А со свадьбой решим все в ближайшие месяцы, – очаровательно улыбнулась она.

Макс облегченно вздохнул. Морщинка, прорезавшая высокий лоб, исчезла. Он снова был в прекрасном настроении.

– Думаю, это событие стоит отметить. Едем ко мне?

Проходя мимо барной стойки, Лиза тайком показала блондинке язык.

Утро, рассыпав по тротуару блестящие зеркальца луж, неторопливо подкрашивало небосвод в яркие солнечные тона. Елизавета возвращалась домой в приподнятом настроении, ничуть не переживая о том, что родители, вероятно, волнуются по поводу ее отсутствия. Мысли ее витали где-то очень далеко и совсем не желали спускаться на грешную землю. Прыгая через лужи, Елизавета прикидывала, стоит ли родителям говорить о помолвке. Мама, конечно же, будет в восторге. Но вот отец… Герман Андреевич не приветствовал дружбы своей дочери с Лисицыным. Называя его не иначе как «хлюстом», Дубровский тем не менее не имел убедительных аргументов, способных бросить тень на безупречную репутацию Макса. Разве что его абсолютная безупречность. Она-то и настораживала Дубровского, который искренне полагал, что у хорошего человека недостатки должны быть в обязательном порядке. И если их не видно, то это лишь означает, что они умело скрыты и могут выскочить наружу в тот момент, когда ты к этому совсем не готов. В ответ на столь абсурдные, по ее мнению, слова Вероника Алексеевна лишь пожимала плечами и советовала не морочить девочке голову.

Лиза невольно улыбнулась, вспомнив события прошлого дня. «Нужно будет пометить этот календарный день крестиком», – подумала она. Еще бы! Получение престижного места в крупнейшей адвокатской фирме города и предложение руки и сердца в один день. Да она просто бессовестно счастлива! Невероятно счастлива! А вчерашний день был только прелюдией к началу новой жизни, щедро распахнувшей ей свои объятия.

Взлетев в одно мгновение на площадку третьего этажа, Лиза позвонила в дверь. Кажется, никто не торопился ей навстречу. Нетерпеливо стукнув пару раз кулаком в мягкую дерматиновую обивку, Лиза для пущей убедительности добавила еще пару ударов ногой по дверной коробке. Наконец за дверью раздались чуть приглушенные шаркающие шаги. Софья Илларионовна открыла дверь.

– Ну, спасибо! Я уж думала, меня здесь не ждут, – начала Лиза, но что-то вдруг заставило ее остановиться. – Няня, что с тобой?

Подбородок старой женщины задрожал. Слезы уже знакомой дорожкой заструились по доброму морщинистому лицу. Срывающимся голосом она тихо произнесла:

– Держись, милая. Папы больше нет…

Секретарша Мариночка робко перешагнула порог кабинета Грановского и в нерешительности остановилась.

«Хозяин» (именно так за глаза его величала Марина) был занят. Легкой щеточкой он сметал почти невидимую пыль с антикварных штучек, в изобилии расставленных в той части кабинета, которую Грановский называл «презентационной». Здесь нашлось место паре глубоких кожаных кресел, столику-бару и всему тому, что нужно для создания непринужденной обстановки. Все остальное пространство занимали полированные стеллажи, на которых в строго отведенных местах грели взгляд хозяина и изумляли респектабельных господ многочисленные, совсем не пустячные презенты благодарных клиентов.

Всякий, кто шел к Грановскому, знал, что самый верный путь добиться согласия на ведение его дела – вовсе не пухлый конверт с гонораром, это подразумевалось само собой, но перед этим требовалось поразить адвоката диковинкой из лавки антиквара. Всякий новый эксклюзивный подарок подолгу грел глаз хозяина. Грановский время от времени брал его в руки, укачивал в ладонях, стирал невидимые пылинки и вновь отправлял на полку. Но далеко не все, что приносили в этот кабинет, занимало свое место в «презентационной». Нередко по только ему известным критериям презент браковался, а через некоторое время завсегдатаи антикварных лавок встречали указанный реликт на прилавке. Зато остальные занимательные вещицы составляли одну из богатейших коллекций города. Приятные во всех отношениях заботы по уходу за старинными вещами Грановский не доверял никому. Как-то раз растяпа-уборщица разбила одну из миниатюрных китайских ваз не то начала XIX, не то более раннего века. По скудости ума она не сразу сообразила, что маленькая невзрачная вещица с полустершейся позолотой и неброским рисунком представляет какую-либо ценность. Дома ее муж слесарь Петюня вполне прилично склеил вазочку суперстойким клеем, и на следующий день она заняла свое привычное место на стеллаже в кабинете хозяина. Не прошло и недели, как Грановский, производя традиционную ревизию своих богатств, обнаружил редкое по своему вероломству надувательство. Взяв в руки бесценное произведение искусства, он поднес его к свету в надежде насладиться тонким рисунком древних китайских мастеров. Но вот ужас! Пересекая изящную головку золотой птицы, по вазочке змеилась уродливая кривая трещина, замазанная прозрачной жидкостью с отвратительным запахом. То, что случилось потом, напоминало «Последний день Помпеи» в несколько смягченном варианте. Следствие было недолгим. Уборщица созналась во всем и через пять минут была выставлена на улицу с расчетом в кармане и в полнейшем недоумении. С тех пор Грановский взял под собственный контроль назначение технического персонала, а заодно и заботу о сохранении своей бесценной коллекции.

Марина топталась у порога, дожидаясь, пока хозяин соизволит хоть как-нибудь отреагировать на ее присутствие. Нарушать уединение заведующего в столь интимные для него минуты было чревато последствиями. Оторвавшись от созерцания очередного шедевра, Грановский смерил девушку недовольным взглядом.

– Ну, что еще? – процедил он.

– Семен Иосифович! В приемной вас ожидает Голицына Ольга, – сверившись с блокнотом, произнесла Марина.

– Кто такая? – нахмурив брови, буркнул Грановский. – Почему ко мне? Ты же в курсе, какой у меня плотный график?

Чувствуя, что совершила очередной промах, и стараясь отвести от себя грозовую тучу недовольства, девушка поспешила оправдаться:

– Голицына обратилась от имени вашего давнего и очень хорошего друга. К сожалению, фамилии его она не назвала, но сказала, что дело сугубо конфиденциальное.

Грановский задумался.

– Друга, говоришь? Ну ладно, посмотрим. – Он нетерпеливо взмахнул рукой. – Пусть зайдет!

Секретарша пулей вылетела из кабинета, возблагодарив в душе бога, что на сей раз общение с хозяином прошло более или менее гладко.

«Друг!!» – хмыкнул про себя Грановский. У него не было друзей, в надобности коих он сильно сомневался. Дружить с ним хотели многие, но людской материал Семен Иосифович тщательно фильтровал, позволяя себе тратить свое драгоценное время только на нужных людей. «Надо же, у меня объявились друзья. Забавно… Ладно, выслушаю эту Голицыну и сплавлю к одному из своих партнеров». Грановский поправил волосы перед зеркалом и расположился в своем кресле в непринужденной позе.

…Массивная дубовая дверь отворилась, пропуская вперед молодую женщину. Адвокат почти осязаемо уловил дуновение свежего весеннего ветра, наполненного ароматом дорогих духов, ворвавшегося вслед за энергичной незнакомкой. Женщина стремительно миновала «презентационную», чем в немалой степени обидела Грановского, стремительно уселась в кресло, немного смягчив хозяина, который не мог не оценить стройной линии ее ног, и так же стремительно назвала себя.

– Зовите меня просто Ольга! – разрешила она и, не дав обалдевшему от такого натиска Грановскому возможности хоть как-нибудь среагировать, перешла к сути дела: – Итак, Семен Иосифович, мы нуждаемся в ваших услугах и надеемся, что вы нам не откажете.

«Да она нахалка!» – решил про себя Грановский. Вращаясь долгие годы в криминальных кругах крупного города, он не позволял своим клиентам распускать пальцы веером в его присутствии, диктовать свои условия, пусть под самые бешеные гонорары. Душевный комфорт и уважение окружающих Семен Иосифович ценил превыше всего. И сейчас, взяв короткую передышку, чтобы прийти в себя, Грановский соображал, как поэффектнее осадить напористую посетительницу.

Ольга достала из изящной сумочки тонкую сигарету и, зажав ее в длинных нервных пальцах, видимо, дожидалась, пока хозяин роскошного кабинета даст ей прикурить. Пренебрегая хорошими манерами, Грановский с преувеличенным усердием изучал фигурку миниатюрного бронзового слона, стоящего на столике, и делал вид, что не замечает жеста привлекательной женщины. Нимало не смутившись затянувшейся паузой, Ольга вынула из сумочки зажигалку, закурила, пустив перед собой сизоватое колечко дыма.

– Вам привет от Александра Суворова, – наконец произнесла она. – Он считает вас другом и просит о помощи.

Семен Иосифович завороженно следил, как изящным движением руки Ольга стряхнула пепел. Он чувствовал, как легкий холодок пробежал по телу, лишая его спокойной расслабленности. С Суворовым Грановский столкнулся лишь раз, хотя об успехах молодого предпринимателя был наслышан – средства массовой информации трубили о нем как о человеке новой формации и большом меценате. Когда Суворов был арестован, началась газетная шумиха о борьбе с проникновением во властные структуры преступных элементов.

В то время Грановский был вызван в следственный изолятор по просьбе задержанного ОБЭПом директора элеватора Квасникова. Обвинение было связано с хищением крупной партии зерна на элеваторе. Имя Квасникова ни о чем не говорило Грановскому, и он собирался уже отправить следователя, передавшего просьбу задержанного, к своим партнерам, как тот, чтобы поразить воображение Грановского, отметил одну яркую деталь – при обыске в коттедже Квасникова было обнаружено около 300 000 долларов, которые тот прятал, не мудрствуя лукаво, в запечатанных трехлитровых банках в подвале.

Это и решило сомнения Грановского. Работать с Квасниковым было легко. Он с полуслова улавливал все, что внушал ему адвокат, и дело медленно, но верно двигалось к полному развалу. Грановский почти не удивился, когда его вызвали в здание УВД для ознакомления с постановлением о прекращении дела. Миссия была приятна вдвойне – одновременно с ознакомлением выпускали из-под ареста Квасникова и возвращали изъятую у него валюту. Подписав необходимые документы, Квасников отправился в ФИНО УВД за конфискованными ценностями, предварительно договорившись с Грановским о встрече в офисе. Но не успел адвокат отойти от здания УВД, как его нагнал бледный и чрезвычайно напуганный Квасников.

«Ограбили прямо у милиции…» – первое, что пришло в голову Грановскому. Разглядывая потрепанного клиента, адвокат собирался было спросить его о том, что произошло, но не успел. Следом за Квасниковым подошел крепко сложенный и хорошо одетый молодой человек с туго набитым валютой целлофановым пакетом. Не стесняясь постороннего, он вывернул содержимое пакета на капот подъехавшего джипа и стал пересчитывать доллары. Подсчеты, видимо, его удовлетворили, и он похлопал Квасникова по плечу:

– Молодец! Еще пару вагонов зерна, и мы в расчете.

Квасников не выражал никаких эмоций. Было видно, что испуг еще не прошел. Грановский решил взять инициативу на себя:

– Молодой человек, я адвокат и не позволю вам грабить…

Грановский не успел закончить подготовленную тираду, как осекся, почувствовав стальной взгляд незнакомца. Тот молча вытащил из пакета пачку долларов, засунул их за пазуху опешившего Грановского.

– Ваш гонорар, – насмешливо сказал незнакомец. – Мы будем с вами дружить, а вашего клиента мы доставим до самого порога.

Джип жирно хрюкнул и рванул, оставив растерянного адвоката около большой грязной лужи.

Направляясь в офис, Грановский не испытывал уже того радостного чувства, которое всякий раз возникало у него после освобождения из-под стражи очередного клиента. Семен Иосифович любил, когда его обретший свободу клиент подолгу благодарил его, смаковал отдельные детали адвокатского труда, а через пару дней появлялся с букетом цветов и подарочной коробкой. От Квасникова он ожидал того же. А теперь Грановский чувствовал себя как обиженный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

Только уединившись в своем кабинете и насладившись созерцанием любимого черного кота, чью каменную, почти доисторическую головку контрабандой вывезли из Испании – так по крайней мере утверждал даритель, – Грановский успокоился. А выпив рюмочку любимого молочного ликера, он уже благодушно поглядывал на пухлую пачку «зеленых». Гонорар соответствовал его представлениям о благодарном клиенте. Но что-то мешало ему переключиться на другие срочные дела. Семен Иосифович набрал номер Квасникова. Тот был дома и сразу пресек любые вопросы Грановского:

– Все нормально. Я был должен. Претензий к ребятам нет.

Он не был настроен дальше развивать эту тему. «Ну и черт с тобой», – подумал Грановский и уже напоследок полюбопытствовал, как фамилия молодого человека.

– Суворов, – односложно ответил Квасников и положил трубку.

Ольга продолжала что-то говорить, но Грановский слушал вполуха. Перед ним стояла дилемма – соглашаться на защиту или нет. С одной стороны, участие по уголовному делу, в котором основным фигурантом выступает крупный бизнесмен с хорошими связями, прибавит известности его фирме не только на Урале, но и в Москве. В то же время заказной характер дела очевиден – не каждый день министр внутренних дел трубит о раскрытии преступной банды, возглавляемой известным депутатом. Досужие корреспонденты, комментируя речь министра, рассуждали о коррупционных связях Суворова с руководителями области, а также и с некоторыми небезызвестными чиновниками в Москве. Это предполагало разоблачения, компромат и грязь, от которых Грановский старался держаться подальше. Но не только это занимало мысли адвоката. Грановский хорошо запомнил жесткую руку у себя на плече и властный взгляд человека, привыкшего повелевать. Ведение столь сложного дела предполагало ежедневное общение с ним. Это было не по душе Грановскому.

Занятый своими мыслями, Семен Иосифович не заметил, что в кабинете висит долгая пауза. Ольга, высказав все, напряженно ожидала ответа. Молчание затягивалось. Грановский все еще взвешивал все «за» и «против». Интуиция, редко подводившая его, подсказывала, что влезать в это дело не следует.

Первой не выдержала молчания Ольга:

– Взгляните сюда. Возможно, это поможет вам решиться.

Она достала из сумочки фотографию и, немного замявшись, протянула ее Грановскому. Тот недоуменно стал рассматривать снимок. А смотреть было на что. На переднем плане, прислонившись спиной к пальме, стояла обнаженная Ольга. Легкий газовый шарфик, которым, возможно, собиралась прикрыться девушка, в последний момент был отнесен ветром в сторону и гордо реял где-то над ее головой. Будучи человеком, сведущим в вопросах женской красоты, Грановский залюбовался крутым изгибом бедер, изящной талией девушки и почти физически ощутил упругую тяжесть ее груди.

– Вам нравится?

Грановский почти забыл, что Ольга ожидает ответа. Он с сожалением оторвал взгляд от загорелого женского тела.

– Что это? – спросил он.

– Ваше вознаграждение.

– Вы предлагаете себя? – В долгой жизни Грановский не раз грешил с женами своих клиентов, но это происходило спонтанно, по взаимной симпатии и не имело ничего общего с тем, что так откровенно и цинично предложила Ольга.

Сигарета застыла у Ольги в руках. Затем, спохватившись, она покачала головой:

– Простите, другой фотографии не нашлось. Разве вам не понравилась вилла?

Грановский взял фото в руки и только теперь заметил, что за спиной обнаженной натуры и террасой цветочных клумб нависает под лазурным небом фасад небольшого дворца. В уголке фотографии шла витиеватая надпись «Коста Даурада». Грановский как-то отдыхал на этом испанском курорте, и не раз его взгляд с завистью заглядывал за плотные шторы роскошных вилл.

Ольга деловито вела речь о технической стороне вопроса:

– В случае благоприятного исхода – этот дом ваш. В течение недели будут оформлены необходимые документы. Они хранятся в ячейке банка и будут выданы вам автоматически после освобождения Суворова. Вам необходимо будет представить в банк лишь решение суда об этом. Гонорар же, разумеется, будет внесен вне зависимости от результата.

Грановский задумался. Условия были царские. Такой дворец тянет на очень приличную сумму в «зелени», но нужно обещать и не только обещать, но и добиваться если не оправдания, то освобождения Суворова. Задача невыполнимая. Не стоит и думать об этом.

– Давайте обсудим детали. Я согласен, – наконец заявил он.

Тишина, мягкой пеленой окутывая все вокруг, заботливо баюкала оцепеневший от горя рассудок. Телефонные звонки больше не будоражили покоя заснувшей в болезненном сне квартиры. Казалось, что даже старинные ходики замедлили свой ход, чтобы не спугнуть своим тиканьем большую черную птицу горя, нашедшую здесь свое пристанище.

Вереница унылых дней пронеслась мимо Елизаветы будто бы во сне. Как в калейдоскопе мелькали перед ней лица знакомых, траурные ленты венков, цветы. Словно в кадре возникло вдруг застывшее, чужое в своей неподвижности лицо отца. До слуха долетали чьи-то участливые слова, соболезнования, обрывки никому не нужных речей. Обморок матери на кладбище, затем звенящая пустота квартиры…

Перебирая старые фотографии, Лиза пыталась осознать происшедшее. Но ничего не получалось.

Вот Лизе пять лет. Она упала и громко ревет. Рядом отец пытается утешить, обнимает ее. «До свадьбы заживет» – подпись внизу. Да, но только Лизиной свадьбы ему не увидеть.

Вот Лиза постарше. Отец учит ее кататься на новеньком двухколесном велосипеде. У Лизы ничего не получается. Отец весело смеется.

А вот первое сентября и первый класс. И опять отец рядом, гордо держит за руку взволнованную школьницу с большущим букетом гладиолусов. «У тебя вся жизнь впереди, лисенок», – говорил ей отец.

Да, но только не для него. Нет, больше уже не будет рядом надежных рук отца, его твердого голоса, скупой улыбки. Будет лишь черта того рокового дня, за которой началась другая жизнь другой молодой женщины.

Макс Лисицын был в затруднительном положении. Чертовски неудачно все вышло. Кто бы мог подумать! Такой крепкий, с неисчерпаемым запасом жизненной энергии мужчина. И вот – инфаркт! Лизу жалко, конечно, да и мать ее совсем рассудок потеряла. Но Макс, конечно, сделал все, что мог. Цветы принес, утешающие слова сказал, на кладбище рядом с Лизой постоял… Да, тяжело им придется. Мать не работает, да еще малолетний балбес на шее. Лизка сама яичницу приготовить не сумеет, привыкла на няньку надеяться. За широкой спиной Дубровского им жилось ох как неплохо, что за каменной стеной. Чего скрывать, и он, Максим Лисицын, строил кое-какие планы, питал определенные надежды. И вот получите!

Макс, будучи натурой чувствительной, конечно же, догадывался о тайной нелюбви будущего родственника к своей персоне. Но в общении с Дубровским был всегда вежлив, предупредителен, старался не поддаваться соблазну и не отвечать на некоторые едкие замечания Лизиного отца, которые тот изредка отпускал в его адрес. Завоевав доверие Лизы и ее матери, Лисицын надеялся на то, что в скором времени отношение Дубровского к нему изменится. И вот тогда можно будет надеяться на карьерный рост, безбедную жизнь и прочие соблазны. Покровитель такого уровня мог бы дать Максу многое, но не дал ничего. А ведь он этого так хотел!

Когда свинцовая тяжесть прошедшей недели стала чуть более привычной, вернулась способность мыслить, появился и вполне практический вопрос: как и на что дальше жить? В доме были некоторые сбережения, и первое время они могли бы существовать без особых хлопот, но это не снимало остроты вопроса. Лизу успокаивала мысль, что скоро она начнет зарабатывать деньги и Семен Иосифович Грановский ей поможет на первых порах.

У Лизы сжалось сердце, когда она вновь перешагнула порог роскошного адвокатского офиса. Казалось, прошла вечность, когда она была здесь в последний раз с отцом. Той беззаботной девчонки, чуть не прыгающей на одной ноге от счастья, больше нет. Есть взрослая женщина с усталым лицом и черными, как горе, глазами. Взяв себя в руки, Лиза улыбнулась секретарше:

– Здравствуй, Марина. Вот и я. Надеюсь, Семен Иосифович на месте?

Мариночка захлопотала:

– Елизавета Германовна, у вас такое горе. Присаживайтесь, не стойте. Поверьте, я вам искренне сочувствую.

– Спасибо, Марина. Будь добра, скажи Семену Иосифовичу, что я здесь. Мне нужно знать мое рабочее место. Хочу побыстрее начать. Возможно, это отвлечет меня от печальных мыслей.

Марина как-то странно взглянула на Елизавету, но послушно отправилась в кабинет к Грановскому.

Уже через минуту Елизавета была в знакомом кабинете. Грановский шагнул ей навстречу, отечески обнял.

– Прими мои соболезнования, Лизонька. Твой отец был замечательным человеком. – Он потер переносицу. – Да… Вот какая штука – жизнь. Да ты садись, выпей кофейку. Может, чего покрепче?

Прихлебывая горячий кофе, Лиза беседовала с Грановским и чувствовала себя уже значительно лучше, когда тот, чуть помявшись, произнес:

– Извини, дорогая. Но с твоим началом работы у нас придется повременить. – Тут он сделал паузу. – Видишь ли, мои партнеры не одобряют твоего приема в «Законность». Понимаешь, у нас безупречная репутация. Все наши адвокаты имеют большой опыт ведения дел. У тебя же его пока нет. Возможно, когда-нибудь мы еще раз обсудим этот вопрос. Но пока… Увы… – Он развел руками. – Прости, я сделал все, что мог.

Лизина рука с чашкой дымящегося кофе так и застыла в воздухе.

Грановский, не замечая реакции девушки, продолжал:

– Но тебе, милая, волноваться не стоит. Тебя ждет другое место. И поверь мне, это потрясающий вариант. Многие известные адвокаты нашего города начинали именно там. Так что успехов тебе, дорогая!

«Потрясающим вариантом» оказалась довольно крупная юридическая консультация, расположенная в полуподвальном помещении шестнадцатиэтажного дома. Притулившись на задворках роскошного магазина, адвокатская контора имела малопочтенных соседей в виде пункта приема стеклопосуды, обшарпанной трансформаторной будки и небольшой автомобильной стоянки. Впрочем, и само помещение под гордой вывеской «Адвокатура» вид имело малопривлекательный. Окрашенные в казенный зеленый цвет стены вопреки наблюдениям психологов отнюдь не способствовали подъему жизненного тонуса редких посетителей. Видавшая виды мебель, насчитывающая несколько письменных столов и стульев, книжных шкафов, покосившихся под тяжким бременем лет, придавала юридической консультации вид убогий и необжитой. Единственным украшением был настенный календарь с видом полуобнаженной красотки на мотоцикле, нахально взирающей глянцевыми глазами на тяготы жизни современных защитников. Случайному вору, прельстившемуся многообещающей вывеской юридической фирмы, пришлось бы долго чесать затылок, соображая, на что здесь можно положить глаз. Допотопные пишущие машинки, стопы пыльной юридической литературы и отвратительный запах плесени, отпугивающий солидных клиентов, желающих получить гарантированную помощь.

Однако видимое убожество обстановки было только следствием унизительного положения этой юридической конторы в иерархии других, более удачливых собратьев. Грановский не лгал Елизавете в той части, что это место по-своему уникально для старта юридической карьеры. Недаром, чуть оперившись, набравшись первоначального опыта, наиболее шустрые адвокаты, используя любую возможность, стремились во что бы то ни стало покинуть гостеприимные стены. Открывая шикарные офисы, обрастая солидной клиентурой, они могли в ностальгическом порыве вспомнить, откуда они вышли, не желая, впрочем, собственным детям повторения столь тернистого пути. Причина такой непопулярности самой крупной юридической консультации города крылась в тех причинах, благодаря которым она и появилась на свет. Это была обитель защитников, которых народ любовно окрестил «бесплатными» или даже «государственными» адвокатами, не догадываясь, конечно, о том, насколько эти понятия близки к истине. Осуществляя защиту по наиболее сложным делам, рассматривающимся в областном суде, адвокаты месяцами были лишены всякой возможности подработать в платных процессах. Вместе с тем их клиентами были самые отпетые бандиты и убийцы с внушительным перечнем заслуг и расстрельными статьями. Как в шутку говорили сами адвокаты: «Кто же за него заплатит? Он сирота. Нет у него ни мамы, ни папы, ни невесты – всех убил!»

Вот в такой юридической консультации Елизавете Германовне Дубровской всемогущей волею судьбы и было велено начать свою юридическую карьеру.

Запнувшись о краешек вспучившегося от влаги линолеума, Елизавета вылетела чуть ли не на середину просторной комнаты, чудом не потеряв равновесия. Оказавшись в центре всеобщего внимания, она смутилась.

– Добро пожаловать! – пришел ей на помощь молодой человек с весело топорщившимися усиками. Ослепительно улыбаясь, он указал на стул: – Вы на консультацию? Рад буду помочь.

– Благодарю вас, – оправившись от волнения, промолвила Лиза. – Я ваш новый адвокат.

Выражение лиц присутствующих как по мановению волшебной палочки разом изменилось. Нимало не смущаясь присутствием новенькой, все враз стали обмениваться репликами, обсуждая кадровую политику президиума адвокатской коллегии.

– Нет, ну вы поглядите, – кипятился маленький мужчина с артистической внешностью. – И так сидим без работы, а нам все молодых подкидывают. Куда только заведующий смотрит?

– Просим, просим, чтобы нам побольше мужчин присылали, так ведь никто и внимания не обращает, – промолвила томного вида девица, постукивая длинным наманикюренным ногтем по полированной видавшей виды столешнице.

– Бедняжка, и чего ее сюда занесло? Еще не представляет, что ее ожидает, – участливо вздохнула пожилая женщина, откровенно рассматривая новенькую с головы до пят.

Наконец, исчерпав запас красноречия, адвокаты уставились в свои бумаги. Опешив от столь недвусмысленного приема, Лиза растерянно молчала. Молодой человек с усиками махнул рукой в конец коридора:

– Если вам нужен заведующий, то он в дальней комнате направо, – и вновь углубился в разгадывание кроссворда.

Заведующего Центральной юридической консультацией Петра Петровича Пружинина мучила сезонная простуда. Поминутно вытирая платочком слезящиеся глаза, кашляя и время от времени оглушительно чихая, он тем не менее не терял присутствия духа. Обладая ярко выраженным темпераментом холерика, он не терпел безделья, долгих размышлений и медлительных коллег. Несмотря на то что он не так давно одолел пятидесятипятилетний рубеж, Петр Петрович не был обременен присущей его возрасту солидностью. Движения его были столь резки и порывисты, что подчиненные за глаза именовали его не иначе как «пружиной». Беззлобный по природе, веселый и компанейский, он без труда управлялся с наиболее строптивыми адвокатами. Предпочитая не выносить сора из избы, Петр Петрович брал на себя нудные разбирательства с представителями правоохранительных органов, спешащих информировать заведующего о некоторых недостойных поступках его подопечных, многочисленные кляузы недовольных клиентов и даже разборки внутри коллектива. Вот и сегодня утром ему пришлось выслушать целый поток угроз, слез и негодования со стороны разгневанной особы женского пола. Воздев к потолку унизанные дешевыми браслетами пухлые руки и как бы призывая всевышнего в свидетели своему горю, она кричала о подлой ловушке, в которую угодила ее единственная дочь. Очарованная внешним лоском молодого адвоката, известного в консультации повесы и неисправимого бабника, девушка коротала с ним долгие вечера в помещении юридической конторы. Осыпав неискушенное создание уверениями в вечной любви и преданности, подлый ловелас предлагал руку и сердце, придумывал имена будущим детям, а затем внезапно исчез. Громко сокрушаясь по поводу потерянной в этих стенах девичьей чести, мамаша пыталась призвать Пружинина к ответу и посодействовать счастью молодых. Прочувствовав ситуацию, Петр Петрович утешил чем мог, заявив о наличии у растлителя юных душ законной жены, двух ребятишек и внушительного списка любовных приключений. Извергая поток брани в адрес молодого негодяя и его непутевого начальника, крикливая посетительница удалилась, пообещав напоследок поджечь «этот публичный дом».

Утреннее происшествие добавило мигрени и без того больной голове Пружинина. Поглаживая редкую растительность на острой, как пасхальное яйцо, голове, он обдумывал стратегию воспитательной беседы с виновником драмы, но стройный ход его размышлений был прерван появлением Елизаветы Дубровской.

Предложив ей присесть, заведующий кратко ввел Лизу в курс дела:

– Значит, так… Работы у нас много, особенно для новичков. Забудьте, что такое отдых. Первый год, как, впрочем, и последующий, для вас будет непрерывной трудовой вахтой. Сами понимаете… – Тут он сделал паузу и, втянув носом воздух, громко чихнул. Вытерев платком воспаленные глаза, Пружинин продолжил: – Право на отдых нужно еще заслужить. Года через два вы получите передышку и сможете принимать собственных клиентов. Сейчас же крутитесь как хотите, но от работы в областном суде не отлынивайте. Ступайте на рабочее место, вживайтесь в коллектив, привыкайте. Желаю удачи! – На этой оптимистичной ноте он закончил инструктаж молодого специалиста.

Сидя за рабочим столом, Елизавета безучастно смотрела на серую пелену осеннего дождя, унылыми струями стекающего по оконному стеклу. Новая жизнь началась.

Александр Суворов не находил себе места. Долгие тюремные ночи, наполненные воспоминаниями и совсем короткими обрывками снов, не давали отдыха деятельному рассудку. Его не мучили угрызения совести. Ему не давало покоя совсем иное. Как же так получилось, что он – любимчик фортуны – на пути к вершинам славы и признания потерял тех, в поддержке которых он сейчас так остро нуждался? Нет, он не был одинок. Даже наоборот, сейчас его окружала масса людей, которые подчинялись его воле. Но подчинялись не из-за любви к нему, а из страха.

«Я многого добился. Но, черт возьми, одному на вершине так одиноко. Ведь когда-то меня звали просто Сашкой. Вот если бы время текло вспять…»

…Все самые ранние воспоминания Александра были так или иначе связаны с матерью. Помнится, в возрасте трех лет он перенес осложненный грипп. Унылая вереница однообразных серых будней не спешила приносить выздоровление. Открывая тяжелые веки, он всегда рядом видел мать. Просиживая ночи напролет около детской кроватки, она изредка проваливалась в свинцовую, без сновидений дрему. Еще тогда, в далеком розовом детстве, он раз и навсегда прирос к ней крепкими сыновними узами, разорвать которые не смогла бы даже смерть.

Вторым после матери дорогим Александру существом был брат Андрей. Родившись на три года позднее, Андрей забрал, казалось бы, большую часть материнской любви. Удивительно, но Александр ничуть не страдал по этому поводу. Мать и брата он воспринимал как единое целое, самое дорогое, что у него может быть в его жизни. Наделенный от природы импульсивным характером, возможно, даже некоторой психопатичностью, Александр в общении с матерью был податливее воска. Брата он всячески оберегал, опекал, но подавлял силой энергичного характера. Андрей же рос покладистым ребенком. Старшего брата он боготворил, во всем слушался, даже пытался ему подражать.

Семейную идиллию несколько нарушало присутствие чужеродного элемента – отца. Являясь полной противоположностью энергичной, полной жизни матери, он не занимал сколько-нибудь значительного места в сердцах сыновей. Он тихо жил и незаметно умер. Ненужная отцовская жизнь так и улетела в никуда, не оставив на земле и следа своего присутствия, кроме, пожалуй, двух сыновей и вороха старого тряпья, розданного немногочисленным родственникам. Вот тогда и вывел Александр для себя важный жизненный принцип: живи так, чтобы каждая зараза помнила тебя, чтоб после твоей смерти икнулось многим. Стремись к большему, получай лучшее, и весь мир раскинется под твоими ногами.

Уже в сопливом мальчишеском возрасте Саша верил в свою исключительность. Этому немало способствовали фамилия и имя замечательного русского полководца, массу рассказов о котором Александр услышал еще маленьким. Он ничуть не сомневался, что сумеет обойти своего знаменитого тезку на пути к вершинам исторического олимпа. Мать всячески поддерживала идею об исключительности сына. Искусно воздействуя на его самолюбие, она формировала в нем черты характера лидера: напористость, даже агрессивность в достижении поставленной цели, стремление быть во всем первым.

Общительный по натуре, он приобрел немало друзей среди одноклассников. Однако на дух не перенося соперничества, Александр держал около себя лишь тех, кто покорно воспринимал его превосходство. Самым близким из школьных товарищей, пожалуй, был Олег Марьин. Физически крепкий, с неплохими способностями, Олег почему-то воспринял первенство Александра как явление совершенно нормальное и неоспоримое. Спокойный и рассудительный Олег, подобно ушату ледяной воды, воздействовал на горячего, быстрого в словах и решениях Суворова. Александр прислушивался к некоторым разумным доводам своего товарища, что не мешало позднее ему выдавать чужие мысли за свои.

Вольготное школьное существование Александра несколько отравлял парень из параллельного класса по фамилии Зверев. Здоровый как бык и почти такой же ограниченный, верзила Иван являлся грозой всей школы. Его маленькие, с отсутствующим выражением глазки были направлены, казалось, куда-то внутрь. Если верить теории о том, что все люди жили когда-то в образе животных, то Зверев определенно был кабаном. Усиливало сходство с этим благородным животным тупое выражение лица с почти полным отсутствием ресниц и бровей. Привлекали внимание и необыкновенно красные крупные руки, которыми он мог запросто открутить голову любому из зарвавшихся пацанов.

Небольшая вертлявая фигура пятиклассника Суворова чем-то не глянулась рыжему верзиле, и он не упускал случая хоть как-то отвести душу: поддать ногой по портфелю самоуверенного пацана, отвесить затрещину. Излишне говорить, насколько подобное положение вещей не устраивало Александра. Паритет в их отношениях наметился только после весьма примечательного случая, подробности которого так и остались до конца не выясненными. Говорили только, что Александр чуть не убил Зверя обыкновенным гвоздем. Как худенькому Суворову удался подобный фортель, так и осталось загадкой. Но факт остается фактом. Одноклассники видели поверженного Ивана, в глазах которого, пожалуй, впервые в жизни плескался самый настоящий страх, а также Сашку, который производил впечатление полубезумного. После этого Суворов и Зверев существовали как бы в параллельных мирах, стараясь не пересекаться. Это положение вещей устраивало обоих.

В глубине давних воспоминаний Александра остался и тот памятный зимний вечер, когда они с Марьиным Олегом возвращались домой после дискотеки. Мало того, что в холле заводского клуба «Металлист» они нос к носу столкнулись со Зверевым и его приятелем Лесиным, настроение было испорчено совершенно неожиданным для Суворова способом. Лариса, высокая тонконогая девица Суворова, устроила ему безобразную сцену. Используя какой-то пустячный повод для ревности, она словно с цепи сорвалась. Сашка бросился было ее утешать, но вскоре плюнул на это занятие, заметив ироничные взгляды Зверева и Лесина. Настроение было безвозвратно испорчено, и они с Марьиным побрели к выходу. На крыльце весело гомонила стайка девчонок. Вдруг раздался чей-то истошный крик: «Закаменские идут!», девицы завизжали и бросились в глубь помещения.

На залитой фонарным светом дорожке появилась группка ребят в черных фуфайках и цветных петушках. Увидев двух парней, идущих навстречу, закаменские остановились. Суворов с Марьиным, оглядевшись по сторонам, убедились, что помощи ждать неоткуда. Завязался обычный в таких ситуациях разговор, когда одна из сторон упорно нарывается на конфликт. И вот наконец долгожданный повод получен, стая облегченно вздыхает, в чьей-то руке поблескивает кастет. Вероятно, окончание этого невеселого для Александра вечера было бы еще более печальным, если бы не вмешательство неких светлых сил. Эти небесные посланцы явились в лице мордоворота Зверева и его товарища Лесина. И вот уже фортуна своим неземным ликом решила повернуться к Александру и его новоиспеченным приятелям лицом, а к закаменским – соответственно задом. Толстый кусок арматуры в руках Суворова как последний аргумент возвратил нападавшим чувство реальности. Женский окрик: «Милиция!» добавляет прыти, и через минуту участники побоища старательно делают ноги.

Уже потом, отирая снегом запачканные лица, они весело хохочут, беззлобно поддевая друг друга. Лесин чуть морщится от боли, пережимая перчаткой окровавленную кисть правой руки. Суворов предлагает ему платок для перевязки. Но ни рассеченная шальным ножом рука Игоря, ни заплывающий багровым отеком глаз Марьина, ни разодранная в клочья верхняя одежда их приятелей не в состоянии омрачить торжество победы.

Именно этим зимним вечером было положено начало крепких дружеских отношений, красная нить которых, словно иголка в руках опытного портного, соберет воедино все последующие годы. Но какими бы причудливыми тропами ни вело провидение четверку друзей, небольшая багровая полоска шрама на правой руке Лесина всегда напоминала им о той далекой декабрьской ночи.

Так все начиналось…

А потом Суворов взлетел вверх на гребне водочного бизнеса. Демонополизация водочного рынка в начале 90-х способствовала тому, что государственные и частные производители, тонущие в море созданного ими горячительного зелья, остро нуждались в реализации своей продукции. С этим успешно справлялась команда Суворова, толкая водку с машин и через коммерческие киоски. Параллельно они занимались еще и закупкой зерна по области с последующей сдачей его на спиртзаводы. Бизнес был прибыльным и позволял безбедно существовать в далеко не благоприятную для России пору. Число лиц, занимающихся совместно с Александром общим делом, неуклонно росло. Окружение Суворова включало бывших одноклассников, друзей-спортсменов, приятелей младшего брата. Ядром команды по-прежнему был Александр.

Росла прибыль, росли и аппетиты Суворова. Постепенно формировалась стратегическая цель: захватить и монополизировать рынок алкогольной продукции в масштабах города. Это было бы просто, если бы не две солидные фигуры полукриминальных предпринимателей. После убийства одного из них, небезызвестного Степанченко, мир в городе воцарился на удивление быстро. Бывший борец Василевский, зрелый и далеко не глупый мужчина, предпочел перейти с белым флагом в лагерь неприятеля, чем стынуть в мерзлой земле городского кладбища. За Суворовым потянулся легкий шлейф подозрений. Но прямых, как, впрочем, и косвенных, улик его причастности к громкому убийству не было никаких.

Дальше – больше… Суворову было нетрудно, используя свое природное обаяние и некоторые связи, какие к этому времени у него уже имелись среди чиновников области, проникнуть на крупнейший комбинат «Сокол», объединяющий несколько ликероводочных и спиртовых заводов. Войдя в доверие к директору комбината Громову, честному, но недальновидному человеку старой закалки, Суворов начал с легкостью делать большие деньги. Целая сеть созданных им фирм-реализаторов словно раковая опухоль пустила щупальца по всему предприятию. Полученную от реализованной продукции выручку Суворов не спешил отдавать в счет погашения долга перед комбинатом, а начал вкладывать ее в московские банки. В качестве новых направлений деятельности у Суворова появился туристический бизнес. За рубежом, по большей части в Испании, была приобретена недвижимость, состоящая из нескольких вилл, куда Александр возил отдыхать полезных людей: политиков, бизнесменов, журналистов. Там проводили лето жены и любовницы близких Суворову людей. Квартиры и коттеджи «суворовцы» имели как на Урале, так и в Москве и Подмосковье.

Вместе с ростом благосостояния у Александра все больше стали проявляться признаки нетерпимости к чужому мнению, высокомерия и деспотизма. Никто, даже самые близкие друзья, не имел права называть его иначе как по имени-отчеству. Впрочем, Зверев, Марьин и Лесин не думали роптать. Они неплохо зарабатывали для того, чтобы содержать жен и многочисленных подружек, имели шикарные машины и возможность путешествовать по всему свету. Более того, Александр позаботился о том, чтобы каждый из них получил свое особое направление деятельности, имел подчиненных и возможность чувствовать себя незаменимым человеком. Марьин ведал экономическим блоком и имел в подчинении людей, курирующих дела на комбинате, туристический бизнес, взаимоотношения с банками и всю иную материальную базу «суворовцев». Лесин отвечал за общую кассу и все прочие отношения внутри организации. Зверев также получил особый статус. По указанию Суворова он подобрал группу физически крепких молодых людей, по большей части бывших спортсменов. Они часто именовались Александром «силовиками» и помогали решать задачи, требующие вмешательства грубой физической силы. Зверев прекрасно справлялся со своими обязанностями. С дисциплиной в его группе проблем не было. Изредка Суворов подшучивал над приверженностью своего товарища к фашистской идеологии. Зверев сделал себе татуировку на груди в виде улыбающегося человеческого черепа, а на плече – нацистскую свастику. Некоторые из подчиненных Звереву людей сделали аналогичные наколки. В довершение всего группа «силовиков» обрила головы «под ноль». Суворов сквозь пальцы смотрел на нацистские заскоки своего товарища, любовно именуя подчиненных Звереву лиц «фашиками».

Жить бы да радоваться… Конечно, путь Суворова не был усыпан пахучими розами, и, подходя к зеркалу, он, как и литературный герой Дориан Грей, боялся заметить на своем лице верные приметы хищника: звериный оскал, дикие безжалостные глаза и кровь… Кровь стелилась за ним алой дорожкой. Убийства, физические расправы над строптивыми, угрозы – это был далеко не полный арсенал средств, активно используемых Александром. Почему люди не могут быть сговорчивыми? Но отражение в зеркале оставалось прежним. Он был все так же обаятелен, любим женщинами и невероятно удачлив…

Суворов стал не только процветающим бизнесменом, но и меценатом, известным общественным деятелем. Детские сады и школы-интернаты получали от него крупные денежные суммы и всевозможные подарки. Матери и вдовы солдат, погибших в военных конфликтах, – материальную помощь и необходимую моральную поддержку. Молодые инвалиды, потерявшие свое здоровье на просторах Чечни либо в Афганистане, – дорогостоящие медикаменты и инвалидные коляски. Щедрая рука дающего дотянулась даже до местного ОМОНа, бойцам которого в торжественной обстановке был вручен объемистый конверт с денежными купюрами. После цепи труднообъяснимых событий, крепко отдающих бандитским душком, Суворов нашел новое применение своим незаурядным способностям организатора, став депутатом областного Законодательного собрания, что обещало оказаться началом его головокружительной политической карьеры. А ведь ему еще не было и тридцати…

Апогеем его славы стало происшествие с захватом здания местной администрации одного из городов, где Суворов считался основным претендентом на победу в выборах на пост главы. Его люди продемонстрировали свою мощь и полную импотенцию правоохранительных органов, которые в непривычной для них ситуации растерялись. Несколько часов здешний «Белый дом» находился в руках объединенных сил Суворова. Людское море у стен здания администрации выражало ему полную поддержку и заряжало энергией.

Александр позаботился о том, чтобы событие обставить с блеском, достойным молодого императора. Из Москвы в этот заснеженный город им были отправлены два самолета с военным духовым оркестром, бойцами частного охранного предприятия «Вымпел» и журналистами из Би-би-си. Американцы, почувствовав слабоуловимые флюиды сенсации, легко согласились на поездку и, к слову сказать, об этом не пожалели. Потрясающий репортаж из далекой России, где идет нешуточная борьба за установление демократии в одном из небольших городов в глубинке, обошел экраны всего мира. Стоит ли говорить, что Александр Суворов был представлен международной общественности как отважный борец за свободу. Российские же средства массовой информации заговорили о проникновении во власть криминальных элементов. Но факт остается фактом. О Суворове узнали все. Сам президент в беседе с министром внутренних дел удостоил столь знаменательное происшествие своим комментарием…

Суворов почти достиг вершины славы и успеха. Его собственная империя, границы которой не были помечены ни на одной карте, существовала в реальности. Он был императором своего государства, круто замешанного на крови и страхе…

И вот теперь, проводя бессонные ночи на тюремных нарах, Суворов ничуть не сомневался, что подобное положение вещей есть не что иное, как временная неприятность.

«Созданная мной система не дает сбоя… Пусть рядом мало искренне любящих меня людей. Я понес столько потерь. Но я верю в правильный выбор. Моя верная ставка – Ольга».

Вопреки заверениям Пружинина о прорве дел, с нетерпением ждущих молодого адвоката в областном суде, Лизе была предоставлена возможность на первых порах присмотреться к работе защитника в юридической консультации. Работа эта состояла главным образом из дачи советов приходящим на прием гражданам, составления различного рода деловых бумаг. Посетителей в конторе было мало, да и то большинство из них нуждались в помощи конкретного адвоката. Часами наблюдая за деятельностью коллег, девушка с горечью осознавала, что начало ее блестящей адвокатской карьеры тонет в туманной перспективе. Страдая от жестокой депрессии, Елизавета сейчас остро нуждалась в дружественной поддержке. Как не хватало ей сейчас верного Макса, его легкой, чуть снисходительной улыбки, их долгих вечеров и сумасшедших ночей! Она не видела Макса с того промозглого сентябрьского дня, когда хоронили отца. Как бережно он держал ее руку на кладбище, давая понять, что она не одна, что у нее есть друг, даже больше чем друг. Эта поддержка значила для нее так много…

После похорон Лиза несколько дней не выходила из дома. Лежа на огромной кровати, она перебирала в памяти воспоминания, так или иначе связанные с отцом, забывалась коротким свинцовым сном, а затем снова, уставившись в потолок, размышляла. Обращенное внутрь себя существование не позволило Лизе в те дни осознать отсутствие в ее жизни Макса. Но потом, словно оправившись от долгой болезни, девушка поняла, что ей просто необходимы встречи со старым другом. Набрав хорошо знакомый телефонный номер, Лиза уже предвкушала короткую дружескую беседу и последующую за ней встречу. Однако вместо Максима к телефону подошла его мать и колючим голосом сообщила, что сын уехал в командировку и будет не раньше чем через две недели. Ожидая возвращения Макса, Елизавета предавалась горьким размышлениям, задумчиво перебирая изумрудные звенья подаренного им браслета.

Взаимоотношения с коллегами оставляли желать много лучшего. Девушку просто игнорировали. К ней никто не обращался даже с пустяковым вопросом, не приглашал выпить черного как деготь дешевого чая. Шутки, веселые разговоры, казалось, смолкали, как только Елизавета входила в комнату. Стараясь не выдать своей обиды и не разреветься от досады при всем честном народе, Лиза, воинственно задрав подбородок, проходила на свое рабочее место, раскладывала бумаги и начинала бесцельно рисовать в блокнотике глупые рожицы.

Но вот однажды, в промозглый осенний день кое-что все-таки произошло…

– Придется тебе потрудиться, Елизавета! – громко прокричал Пружинин, тыча указательным пальцем в лист бумаги, испещренный убористым почерком. – Это заявка из прокуратуры области. Требуется адвокат для участия в крупном уголовном деле по назначению. Или, как говорит народ, бесплатно.

– Хорошо. Я согласна, – ответила Лиза и улыбнулась.

Не веря столь легкой победе, начальник нахмурился:

– Ты специалист у нас еще сырой, поэтому слушай внимательно…. Ты ознакомишься с уголовным делом в прокуратуре. Подпишешь что надо. А затем, когда материалы передадут в суд, не обессудь, дорогая, – Пружинин развел руки в стороны, – выступишь там защитником… Процесс рассчитан примерно на год. Поняла? – Он вопросительно уставился на Дубровскую, ожидая здоровой реакции нормального человека, то есть истерики, угроз, проклятий, ругани. Всего этого он выслушал уже вдоволь, пытаясь найти желающего для участия в длительном процессе. Адвокаты понимали, что согласие равносильно голодной смерти, и с завидной изобретательностью ссылались на собственное здоровье, всевозможные недуги родных и близких, мнимые беременности и прочие напасти своей невезучей жизни. По придуманной еще пещерными людьми традиции нелегкую лямку обязанности должны были тянуть новички, молодежь или на худой конец дураки. Елизавета, бесспорно, подпадала под две первые категории. Относительно третьей Пружинин не был уверен и поэтому решил выяснить все до конца.

– Ты брось улыбаться, Елизавета, – строго начал он. – Мы с тобой не в бирюльки играем. – Тут он сделал паузу, пытаясь припомнить смысл последнего сказанного им выражения. Не вспомнив ничего, он досадливо махнул рукой. – Дело Александра Суворова. Слышала небось по телевизору про такого? Так вот, защищать будешь главного… как его… фамилию запамятовал. Чудная такая фамилия. – Он начал рыться в бумажках.

– Неужто Суворова? – ахнула Елизавета.

– Нет-нет, – торопливо замахал руками Пружинин. – Там и без тебя желающих хватает. Ага! Вот он. Зверев! – победоносно заявил начальник, выудив из стопки бумаг нужный листок. – Учти, Дубровская, фигура тебе достается во всех отношениях выдающаяся. Одних его статей – половина Уголовного кодекса. Так что ты без фокусов! Не отлынивай от работы. Жалоб я не потерплю!

– Что вы, Петр Петрович! Какие жалобы? Спасибо вам, – выпалила Елизавета, скрываясь за дверью.

– Точно, ненормальная, – вздохнул Пружинин, сокрушенно покачав головой.

Свершилось! Вот оно, первое действительно стоящее уголовное дело. Ради этого она, Елизавета Дубровская, училась пять лет в юридической академии – выслушивала многочасовые лекции, писала конспекты, дрожала на экзаменах. Именно об участии в таких делах она мечтала. Она настоящий адвокат, и в этом скоро все смогут убедиться!

Елизавета давно не чувствовала себя такой окрыленной. Она вела машину легко и непринужденно, ловко прокладывая себе дорогу через тугой полуденный поток. Осознание собственной значимости придало озорной блеск ее глазам; губы непроизвольно складывались в улыбку, а две упругие ямочки на щеках по-прежнему радовали взгляд. Лихо обойдя сонную «десятку», она успела проскочить перекресток на мигающий кошачье-желтый глаз светофора, чем заслужила восхищение усатого дядечки в стареньком «Запорожце». Задрав вверх большой палец, он что-то кричал с кавказским акцентом. Послав мужчине воздушный поцелуй, Елизавета после пары нехитрых маневров припарковала машину около здания областной прокуратуры. Взлетев по гранитным ступеням вверх, она оказалась в просторном холле. Показав удостоверение в красной корочке внушительному стражу порядка, Дубровская уже через минуту знала, где находится кабинет следователя прокуратуры Котеночкина.

Несмотря на ласковую фамилию, Котеночкин не имел ничего общего с мягким и пушистым комочком. Он был въедлив, чрезвычайно упрям и обладал хваткой молодого голодного бульдога. Коллеги уважали его профессиональные качества, но никогда не приглашали в семьи, на природу или даже просто попить пивка. Пива он не пил, водку терпеть не мог, а поглощал литрами черный чай и блоками – дешевые сигареты. Гардероб он обновлял изредка и только тогда, когда башмаки откровенно начинали просить каши, а неснимаемый вязаный свитер протирался на локтях. На такие мелочи он не обращал внимания. В конце концов какая разница, что на тебе надето? Больше всего его злила необходимость каждый день тратить время на поездку из дома на работу и соответственно с работы домой. Он пытался было ликвидировать ненужную трату времени и оставался ночевать на работе. Но вскоре начальство, в принципе поощрявшее нездоровую тягу Котеночкина к труду, сделало ему строгое внушение. Он вынужден был смириться, его ночевки в помещении прокуратуры стали не столь регулярными, как раньше.

Второе, что доводило трудоголика до белого каления, – это его дурацкая фамилия. Она портила ему жизнь с детства, совершенно не подходя образу сурового сыщика. В душе он мнил себя волком, настоящей грозой преступности, но бумаги подписывал, как прежде, «А.Котеночкин». Кстати, только эта причина вызывала у него желание расписаться со страшненькой соседкой по подъезду, с которой иногда он удовлетворял свое чахлое либидо. Правда, ее фамилия была немногим благозвучнее – Тараканова. Но он скорее был согласен вызывать омерзение, чем сладкий лепет: «У-тю-тю, котеночек». Хотя сослуживцы, отдавая ему должное, величали его строго и уважительно – Кошак.

Впрочем, последнее время у него не было желания жаловаться на судьбу. После того как его ввели в состав объединенной следственной бригады по делу Александра Суворова, жизнь его потекла намного веселее. Начальство закрыло глаза на его круглосуточные бдения на рабочем месте, признав тем самым наличие аврала. Всем же другим, менее самоотверженным работникам Котеночкин был поставлен в пример.

И вот наконец дело было завершено. Однако вместо чувства облегчения Котеночкин испытывал какую-то пронзительную грусть. Печально отдавать с любовью выпестованное детище, каким для него стало это уголовное дело, в руки прохвостов-адвокатов. Он терпеть не мог представителей этой профессии, искренне полагая, что каждый из них является обманщиком, ловким пронырой – другими словами, сорняком на цветущей клумбе всеобщей борьбы с преступностью.

Пусть плох закон, но он есть закон. И теперь с почти нескрываемым чувством презрения он вертел в руках ордер юридической консультации. «Дубровская Елизавета Германовна. Юридическая консультация № 1». А уж не родственница ли это Дубровского, известного чиновника не то городской, не то областной администрации? Кстати, почему нет? Молодая богато одетая дама с мобильным телефоном и ключами от автомобиля в руках (наметанный глаз Котеночкина тут же определил, что от иномарки).

– Ну, и чем обязан, юная леди?

Вот как! Не Елизавета Германовна, не адвокат, а именно – юная леди. В вопрос был влит целый ушат желчи, который Котеночкину просто не терпелось преподнести этой выскочке. «Эта соплюшка, поди, воображает, что сможет развалить дело. Смешно! Интересно, будет ли от нее хоть какая-нибудь польза Звереву?»

Лиза не поняла иронии. Она обаятельно улыбнулась:

– Я хочу ознакомиться с делом Александра Суворова.

Котеночкин как-то странно фыркнул, затем подошел к большому несгораемому шкафу и распахнул дверцы.

– Видите? – многозначительно сказал он.

– Что? – не сразу сообразила Лиза.

– Весь этот шкаф ваш. Здесь хранится дело вашего подзащитного.

Лиза оторопело уставилась на многочисленные тома уголовного дела, аккуратно расставленные по полкам. Котеночкин, насладившись произведенным эффектом, сладко улыбнулся:

– Шестьдесят томов! С какого начнем?

Елизавета смиренно ответила:

– С первого…

Вопреки надеждам более чем два тома в день она осилить не могла. Сказывались неопытность, тяжесть восприятия письменного текста, хаотичность расположения материала в томах уголовного дела. Поначалу она пыталась вести подробные записи в специальной тетради, потом стала ограничиваться лишь короткими заметками. А ведь ей было необходимо ознакомиться еще и с видеоматериалами, прослушать аудиокассеты, просмотреть вещдоки. Голова шла кругом…

Котеночкин, похоже, испытывал садистское удовлетворение, наблюдая за страданиями девчонки. Он не внял ее робким просьбам пересадить ее куда-нибудь в укромное местечко, где она могла бы в тишине и покое читать дело. Надуваясь как индюк, он, демонстрируя важность доверенной ему миссии, неизменно отвечал:

– Нет, уважаемая, я с вас глаз не спущу. А то приходят тут такие, белые да пушистые, а потом листов в деле недосчитаешься! А я, между прочим, держу ответ не только перед Генеральной прокуратурой, но еще и перед ним самим…

Котеночкин, задрав глаза к небу, многозначительно ткнул пальцем вверх.

– Перед богом? – доверчиво спросила Елизавета.

Следователь досадливо поморщился.

– Да нет же! Перед президентом… Знаю я вас, адвокатов. Только оставь вас без присмотра, сразу же несколько листов из дела умыкнете, а потом виноватых не сыщешь.

– Господи! Да куда я их дену?

– Известно куда. В лифчик засунете, а если половчее, то и сожрать не побрезгуете.

Не искушенной в адвокатских хитростях Елизавете оставалось только хлопать глазами и мириться с хамством. Часами просиживая в прокуренном кабинете, она под вечер выходила из прокуратуры с дикой головной болью. Тем не менее детали предстоящего судебного процесса стали вырисовываться перед ней более определенно.

Фигура ее подзащитного, выплывая из тумана неизвестности, рисовалась ей в образе чудища морского. Могущественный, деспотичный, безжалостный, он не видел перед собой преград, творил что хотел. Особо впечатлила Елизавету история о том, как преступное сообщество, предварительно составив план и распределив роли, зверски надругалось над женой милиционера, беспомощной девушкой с простенькой фамилией Клюшкина. Судя по всему, коварный Зверев принимал непосредственное участие в разработке деталей этого ужасного преступления. В деле фигурировали известные фамилии российских политиков, бешеные деньги, испанские виллы, роскошные лимузины и кровь. Кровь на всем! Елизавета была под впечатлением страшной картины беззакония и произвола, творившегося под покровительством магической фигуры Александра Суворова. Ей стало ясно, что оправдание ее подзащитного – задача трудноразрешимая, а возможно, невыполнимая. Ну что же! Она сделает все, что от нее зависит. Возможно, этот нацистский монстр и не заслуживает пощады, но право на справедливый суд он имеет. И – самое главное – ей предстоит встретиться лицом к лицу с одним из подсудимых этого сенсационного процесса – Иваном Зверевым.

…Были дни, недели, когда Елизавете хотелось, плюнув на весь белый свет, остаться дома и никого не видеть, закрыть глаза и спать не просыпаясь. Хотя пожаловаться на докучливое внимание к своей персоне она не могла. Похоже, никому не было дела до того, что она, Елизавета Дубровская, вообще существует на белом свете.

Мать после смерти отца сильно сдала. Из беспечной, достаточно молодой и холеной женщины она превращалась в дряхлую старуху. Часами просиживая в одной рубашке перед портретом мужа, Вероника Алексеевна даже не раздвигала штор. Уставившись на горящую свечу, она следила за тем, как капельки воска, оставляя причудливую дорожку, медленно скользят по ровной свечной поверхности, а затем застывают. Солнечный свет и люди причиняли ей, казалось, почти физическую боль. Она не общалась с детьми, не подходила к телефону. Софья Илларионовна, предприняв несколько попыток вернуть ее к жизни, не могла не признаться в тщетности своих усилий. Младший брат Елизаветы Денис был предоставлен самому себе и домой появлялся лишь к вечеру. Даже непоседа-спаниель, забившись в угол прихожей, не тревожил тишины квартиры звонким лаем.

Привыкнув получать от судьбы в последнее время пинки и подзатыльники, Елизавета как-то очень спокойно, даже вяло пережила разрыв с Максом. Это произошло несколько дней назад. Отправившись за покупками в центр города, Лиза заметила знакомый красный «Опель», припаркованный вблизи кафе с веселым названием «Колобок». Конечно же, это Макс! Он вернулся! Девушка буквально ворвалась в кафе. За дальним столиком у окна уютно расположилась пара. Слишком увлеченные беседой, они, казалось, не замечали ничего вокруг. Макс, должно быть, рассказывал что-то забавное, поскольку сидящая рядом с ним девица, лицо которой показалось Елизавете смутно знакомым, просто умирала со смеху. Счастливая улыбка медленно сползла с лица девушки. Она повернулась, чтобы уйти, но потом вдруг передумала. Быстрым шагом Елизавета пересекла зал и остановилась в метре от веселившейся парочки. Девица, перестав смеяться, озадаченно уставилась на нее. Макс обернулся.

– А-а, это ты… – протянул он. Казалось, его нисколько не смутила неожиданная встреча. – Посидишь с нами? – Он жестом пригласил Лизу.

Елизавета присела.

– Ты давно вернулся из командировки? – взяв себя в руки, спросила она.

– Из командировки? – искренне удивился он. – Какие у меня могут быть командировки?..

Девица захихикала. Елизавета перевела взгляд на нее. Ну конечно же! Это была та грудастая блондинка, не сводившая глаз с Макса в памятный вечер их помолвки.

– Я тебе несколько раз звонила. Твоя мама сказала, что ты в отъезде.

Лизу начинал злить этот бессмысленный разговор. Макс старательно делал вид, что не понимает, о чем идет речь. Блондинка, потягивая через трубочку коктейль, насмешливо следила за девушкой.

– Мама, должно быть, что-то напутала. – Он наклонился к Лизе. – Давай только без истерик. На нас уже обращают внимание.

Действительно, пара за соседним столиком, перестав шушукаться, с интересом наблюдала за развитием событий. Бармен что-то говорил официанту, показывая в их сторону.

– Макс, – капризным тоном заговорила блондинка, – почему ты мне не представишь свою знакомую?

Елизавета поднялась. Не обращая внимания на окружающих, она громким голосом обратилась к Лисицыну:

– Не утруждай себя. Я сама представлюсь. – Лиза перевела взгляд на блондинку. – Бывшая невеста этого негодяя. А у вас, думаю, еще все впереди… – Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг вспомнила о чем-то важном. – Держи, пригодится.

С этими словами девушка сняла с руки изумрудную змейку и швырнула ее на стол. Затем, сделав неловкое движение, она будто бы нечаянно задела бокал Макса, стоящий на краешке стола. Красная влага заструилась на белоснежные брюки бывшего возлюбленного.

Лиза всплеснула руками:

– Сколько раз я тебе говорила: в критические дни пользуйся «Олвейс»! Надеюсь, я не испортила вам вечера. Не надо меня провожать. Счастливо оставаться! – Она кокетливо помахала рукой растерянному Максу. – Удачи, крошка! – попрощалась она с пустоголовой блондинкой, которая, тараща на нее васильковые глаза, пыталась оценить ситуацию.

Уже в теплом салоне машины Лиза дала волю чувствам. «Папка, папочка! Как же ты был прав… Папочка, где ты? Мне так плохо без тебя», – плакала она, размазывая по лицу слезы.

Скучающий гаишник, поигрывая полосатым жезлом, хотел было остановить красный «Пежо», но, увидев за рулем зареванное девчоночье лицо, передумал.

Котеночкин искоса наблюдал за Елизаветой. Та казалась последнее время какой-то странной. Бледная, поникшая, не то больная, не то замотанная делами, она приходила ровно к девяти часам утра, молча садилась за стол и погружалась в работу. О ее присутствии свидетельствовали лишь редкие горестные вздохи да еще, пожалуй, поскрипывание ручки по бумаге. Вот и сегодня, просматривая видеоматериалы, запечатлевшие захват Суворовым здания городской администрации, чокнутая девица смотрела не на экран, а будто бы сквозь него.

«Что до меня, – размечтался Котеночкин, – я бы ни одну бабу не подпустил близко к юридической деятельности. Котлеты жарить – пожалуйста, детишек воспитывать – да ради бога! А то сидит тут такая фифа с маникюром и воображает из себя невесть что. А сама как пить дать только о замужестве и думает… Эта дурочка и не подозревает, что именно с этой самой кассеты все и началось. Я вычислил слабое звено в организации Суворова. А теперь я знаю предателя в лицо…»

Видеоматериал был выше всяких похвал. Большинство из тех, кто на настоящий момент был арестован, принимали участие в захвате здания администрации.

Вот Суворов… Взволнованный, с лихорадочным блеском в глазах, он тем не менее пытается совладать с собой. На публике держится превосходно: открыт, общителен, по-мальчишески привлекателен.

Но заключение комплексной психолого-психиатрической экспертизы было предельно ясным: «У Суворова А.П. выявлены такие индивидуально-психологические особенности, как активность позиции, выраженная тенденция к доминированию, высокий уровень притязаний, развитое чувство соперничества, агрессивное реагирование при противодействии окружающих». И еще одно важное замечание: «…стремление к преодолению любых препятствий, стоящих на пути к реализации своих намерений».

В справедливости этого заключения Котеночкин убедился на собственном опыте, да и не только он один. Арестованный Суворов вел себя крайне нахально, на замечания не реагировал, пытался «качать права». Нанятые им за бешеные деньги московские адвокаты брали приступом областную прокуратуру и следственный изолятор, где находился их подопечный. На следователей хлынул ливень телефонных звонков из самых разных инстанций с требованием прекратить беспредел и освободить из-под стражи жертву государственного произвола. Требующих было много: лидер одной известной политической партии, руководители высшего и среднего звена, звезды шоу-бизнеса, коллективы детских садов, больниц. Пришло даже послание, подписанное американскими журналистами. Некая Дейна Эванс, расфуфыренная эксцентричная особа, почтила своим присутствием областную прокуратуру. Отказать ей в приеме было бы неприлично, и бедняги-следователи, собрав скудный школьный запас английских выражений, попытались ей объяснить, что Суворов – это «рашн мафия». Начальник следственного отдела старался больше других: он закатывал глаза, изображал «пиф-паф». Неизвестно, что поняла американская журналистка, но она явно была недовольна. Скорчив выразительную мину, что означало, по-видимому, «фи!», она удалилась, покачивая крутыми бедрами. Следователи остались в недоумении: чего ждать – международного скандала или даже появления самого американского президента?

Немало хлопот доставил и ближайший помощник Александра – Зверев. Отличаясь недюжинной физической силой, свирепостью дикого кабана, он конфликтовал со всеми и с каждым, на контакт со следствием не шел. Чтобы нейтрализовать влияние Суворова, Зверева поместили в другой следственный изолятор в селе Калач. Но и оттуда периодически приходили жалобы: неподчинение, ссоры, драки и прочее.

Более разумно держался Олег Марьин. Он воспринял свой арест как ситуацию, которую при любых условиях необходимо пережить. Поскольку он в отличие от многих других приближенных Суворову лиц обладал высокоразвитым мышлением, житейской изворотливостью и практической жилкой, иметь с ним дело было занятием менее опасным и обременительным, хотя и не более полезным, чем с остальными. Он не поносил следователей и оперсостав, мило улыбался, давал какие-то показания, но толку от всего этого было чуть. Он хитро вводил всех в заблуждение, и подкопаться к его словам было крайне сложно.

То, что на обвиняемых оказывался жестокий прессинг, причем дело не ограничивалось только психологическим воздействием, было Котеночкину известно. Он не порицал насилия, поскольку считал это необходимым злом. Но было очевидно, что арестованные боятся больше возмездия Суворова, чем тумаков оперативных работников. Некий Гурвич, оказавшийся не в меру откровенным, был поощрен следствием изменением ему меры пресечения на залог. Но воспользоваться желанной свободой он смог весьма ограниченно. Погуляв пару недель по улицам родного города, он был обнаружен в сточной канаве с пулевыми ранениями в голову.

Положение было более чем серьезным. Несмотря на зеленый свет, данный из Москвы, следователи столкнулись со значительными сложностями. Все инкриминируемые Суворову преступления были в свое время заблокированы неустановлением лиц, подлежащих привлечению к уголовной ответственности. Со дня совершения многих деяний прошли годы, и установить все детали происшедшего было задачей невыполнимой… Часть подозреваемых, успевших вовремя сориентироваться, ушла в бега. Часть суворовского окружения, не установленная следствием и замаскированная под обычных горожан, объявила партизанскую войну. Свидетели, напуганные до невозможности, в прокуратуру шли неохотно, откровенно пренебрегая повестками и телефонными приглашениями. На допросах лепетали что-то невразумительное, краснели, бледнели, использовали любую возможность, чтобы освободиться от дотошного внимания правоохранительных органов. Сроки следствия и сроки содержания под стражей продлевались без проблем, но реальных достижений было маловато. Отсутствовала четкая стратегия расследования, схема действий. Нужна была информация. И эту информацию должен был дать кто-то из близких Суворову лиц.

Просматривая видеоматериал еще тогда, несколько месяцев назад, Котеночкин напряженно размышлял. Должно же быть в окружении Суворова слабое звено – тот, кто даст полный расклад интересующих следствие сведений. Кто им окажется: Зверев, Марьин, Василевский, а может, кто-то еще? Возможно… возможно.

Он гонял кассету вперед и назад и наконец нажал паузу. Вот трибуна перед зданием администрации, а на ней стоят близкие Суворову лица. Сам Александр Петрович толкает речь, они внимают. Следователь напрягся… Вот оно! Ладони Котеночкина стали влажными. Он знает, откуда следует начать!

Помнится, через несколько дней Котеночкин положил на стол перед начальником следственного отдела заполненный бланк протокола допроса.

– Что это? – спросил озадаченный Кромин.

– А вы почитайте, почитайте… – сладким голосом пропел Котеночкин.

Кромин начал читать без особого интереса, но вскоре его брови поползли куда-то вверх, глаза приняли форму блюдец.

– Да это же бомба! – воскликнул он. – Господи, как тебе это удалось?

Котеночкин скромно потупился. Действительно, собранные им сведения по силе своего воздействия могли повлечь за собой взрыв, ураган, смерч. Все, что угодно! Это был полный расклад криминальной деятельности Суворова и его людей, включающий список конкретных преступлений, совершенных силами его организации. Тут же были проставлены даты, исполнители, возможная доказательственная база. Особенно впечатляло детальное описание иерархии преступного сообщества – от самых «низов» до лиц близкого Суворову круга. В протоколе содержался поименный состав экономического и политического блоков, а также бригады «фашиков». Допрашиваемый дал полное представление следствию об источниках финансирования общей кассы, о движении денежных средств, о лицах, ответственных за «общак». Словом, значение этого документа для следствия было революционным.

Кромин, прочитав еще раз, вернулся к титульному листу.

– «Протокол допроса Ивановского Ивана Ивановича»… Слушай, а кто этот молодец? – нахмурился он. – Что-то я такого не припомню.

– Все очень просто, – пожал плечами Котеночкин. – Это инкогнито. Ивановский – это псевдоним человека, который решил добровольно помочь следствию, но опасается, что его ждет кара «суворовцев».

– Не буду больше спрашивать, как ты всего этого добился, но проясни дальнейший ход твоих действий. Как я понял, ты не собираешься открывать фамилию этого человека до суда?

– Я думаю, что открывать его даже во время судебного следствия не возникнет необходимости. Этот человек дал нам скелет, и я имею представление, как на него нарастить мясо. Теперь мы будем знать, куда двигаться и у кого спрашивать…

Котеночкин зажмурился, как сытый и довольный котяра. Кто бы мог подумать, что его догадка окажется правильной. Он вспомнил, как независимо держался этот Лжеивановский во время первых допросов. Казалось, на кривой козе к нему не подъедешь. Следователь только кусал от злости локти. Но старательность, упорство и редкий педантизм дают свои результаты! Собранный на этого человечка материал оказался настолько сильным, что не оставлял для него возможности выбора. Говоря о добровольном желании Ивановского помочь следствию, Котеночкин сильно лукавил. Тот просто был приперт к стенке, причем так плотно, что не мог и охнуть. Под условием полной конфиденциальности инкогнито дал нужные показания. Как ни стремился он юлить и изворачиваться, Котеночкин был беспощаден. Он вытянул необходимую информацию даже в большем объеме, чем надеялся ранее. Теперь аноним повязан! Следователь представлял, на какое существование обречен Ивановский. Стресс… страх… ожидание разоблачения. Котеночкин обещал, что его настоящая фамилия будет сохранена в тайне, даже от сослуживцев. Что же, он, пожалуй, выполнит то, о чем его просил аноним. Настоящая фамилия предателя будет забыта… до суда. А там поглядим! В конце концов, почему он должен кого-то жалеть? Тем более его. Такие люди никогда не вызывали жалости у окружающих. Поделом ему!

…«Ольга! Ольга!» – как заклинание твердил Суворов. Трезвый расчет говорил о том, что выбор его был сделан, как всегда, безошибочно. Эта женщина, чье влияние на него было так же сильно, как ушедшей в мир иной матери, не оставит его без помощи. Прошло несколько лет после их первой встречи, но он трепетно хранил в своем сердце милые сердцу воспоминания…

Это случилось после одной из поездок в Испанию. Решив наскоро отовариться дежурными подарками многочисленным знакомым, Александр заскочил в шереметьевский «Duty Free». Молодая красавица, немного неестественная в образе продавца пусть даже элитной парфюмерии, накрепко запала ему в душу. Он так и не смог понять: то ли ее фотомодельная внешность возбудила все его мужское естество, то ли ее манера вести себя. Она была услужлива, профессионально любезна, но как-то отстраненна, не то чтобы холодна, но до крайности равнодушна к его мужскому обаянию. Не имея определенной цели, Александр решил повторить встречу. Узнав, в какое время заканчивается ее рабочая смена, он подъехал к зданию аэропорта.

Желая произвести впечатление, он тщательно отнесся к выбору одежды. Легкая летняя рубашка без рукавов и белые брюки не создавали впечатления дороговизны, но зато позволяли оценить развитую мускулатуру рук, загорелую кожу и белозубую улыбку. На этом фоне голубые глаза приобрели яркий насыщенный цвет и приятно контрастировали с темными волосами. Александр оглядел себя в зеркало и остался доволен. Кортеж Суворова составляли три роскошные иномарки, которые, по его представлению, должны были произвести убийственное впечатление на московскую продавщицу.

Ольга не отказалась от предложения подвезти ее до дома, но даже не взглянула на автомобильный караван Суворова.

– На «Речной вокзал», – только и сказала она, будто бы обращалась к водителю такси.

Суворов не подал вида, что обижен. По дороге он так и эдак пытался разговорить Ольгу. Он использовал все свое остроумие, но вынужден был признать, что оно ее, похоже, совсем не впечатлило. Немного озадаченный, он осведомился о ее планах на вечер.

– Хочу отдохнуть. Завтра опять моя смена, – ответила она и наотрез отказалась провести вечер в его приятном обществе.

У подъезда она коротко кивнула ему, даже не поблагодарив за услугу. Суворов обалдело смотрел ей вслед и, пожалуй, первый раз за всю свою историю общения с женщинами не знал, что предпринять. Лесин и Марьин, удивленные ничуть не меньше Александра, старались делать вид, что не замечают, как их шефа, образно говоря, посадили в лужу.

– По машинам! – рявкнул раздосадованный Суворов.

Назавтра они должны были лететь домой, но поездка была отложена на неопределенное время по еще более неопределенным причинам. Каждый день Александр исправно сопровождал Ольгу на работу и встречал по ее окончании. Ольга это своеобразное ухаживание воспринимала без каких-либо эмоций, как само собой разумеющееся.

«Она меня выставляет на посмешище! Кто я ей, извозчик?» – кипятился про себя Суворов. Размышляя о причинах Ольгиного равнодушия, он пришел к выводу, что она просто избалованная, наглая столичная девица. «Да кто она такая? Продавщица! Что она о себе вообразила? Да стоит мне захотеть, я куплю дюжину таких, как она. Оптом!» Но тут же понимал: дюжину, но не ее. Своими мыслями Александр ни с кем не делился. Даже верный Марьин, пытаясь развить открытую мужчинами истину о том, что «все бабы одинаковы…», нарвался на такой гневный окрик, что больше не решался выступить в роли психотерапевта. Суворов злился, ругал ее всякими словами, но словно дрессированный пес каждое утро ждал у знакомого подъезда и замирал в ожидании ее улыбки.

Прогресс в отношениях был, но какой-то маловпечатляющий. Они разговаривали о том о сем, сходили раз пообедать, но о большем не было и речи. Ольга не любила о себе рассказывать, и за две недели он не узнал о ней ровным счетом ничего. Она со вкусом одевалась, хорошо разбиралась в парфюмерии, имела собственную квартиру. «Родители помогли…» – отмахнулась она в ответ на его не совсем деликатный вопрос. Обстановка в квартире была тоже не дешевой, из чего Александр сделал вывод, что родители Ольги, видимо, состоятельные люди.

Сблизил их довольно странный случай… Ольга благосклонно приняла предложение Александра, и они летним вечером пошли прогуляться по набережной Москвы-реки. Погода была великолепной. Суворов, тайком разглядывая молодую женщину, идущую с ним рядом, не мог не восхищаться ее физическим совершенством. Она была одета в простое льняное белое платье, но Александру казалась удивительной красавицей. Двигаясь плавно, какой-то неземной летящей походкой, она приковывала к себе заинтересованные взгляды мужчин и завистливые – женщин. Ее оглядывали внимательно, оценивающе. Затем уже бросали взгляд на Александра, интересуясь спутником пикантной дамы. Суворов был несказанно горд.

– Послушай, ты профессионально легко двигаешься, – заметил он. – Ты никогда не работала моделью?

– Я? – удивилась Ольга, потом засмеялась. – Никогда. И более того, терпеть не могу эту профессию.

Она была в прекрасном расположении духа. Они болтали обо всем и ни о чем, пока к ним не подошла нищенка. Ведя за руку девочку лет шести, она просила помочь деньгами. Ребенок был грязен и неухожен. Неопрятные колготки с дырами открывали взгляду худенькие торчащие коленки. Девочка ковырялась в носу и с любопытством поглядывала на красивую молодую пару.

Александр, хоть и не отличался жалостью к подобным людям, сразу полез в кошелек. Но Ольга схватила его за руку:

– Не делай этого! Ты что, не видишь – это же пьянчуга! Погляди, до чего она ребенка довела. Думаешь, еду на твои деньги купит? Да она их пропьет в два счета!

Александр неохотно, но все же спрятал кошелек. Ему-то проще было дать оборванке денег, да и забыть о ней тут же. Его удивила столь горячая реакция Ольги на такую привычную для каждого россиянина сцену.

Нищенка оказалась с норовом. Услышав слова Ольги, она неожиданно оскорбилась:

– Ишь какая! Шалава разряженная! А чем ты лучше нас, хотела бы я знать? Подумаешь, платье без заплат носишь…

Женщина осеклась. Брови девушки сошлись на переносице. Глаза восхитительного орехового цвета вмиг стали почти черными. Она стиснула Александра за руку так, что он от неожиданности крякнул. Такая резкая реакция напугала его ничуть не меньше, чем бедолагу нищенку. Ему показалось, что она сейчас ударит женщину, и поспешил вмешаться.

– А ну, пошла вон! – крикнул он.

Но женщине не надо было повторять дважды. Она поспешно удирала, волоча девчонку за руку.

– Что ты так расстроилась? – мягко спросил он.

Ольга без объяснения причин вдруг разрыдалась. Александр вконец растерялся. Нерешительно он взял ее за плечо, готовый к отпору, но девушка неожиданно подчинилась. Он прижал ее к себе и начал поглаживать ее блестящие каштановые волосы. Она не сопротивлялась. Этот обычный жест человеческой нежности вдруг так подействовал на нее, что она заплакала еще сильнее. Они сели на скамейку, где и просидели до сумерек, не говоря ни слова. Александр чувствовал себя счастливейшим из смертных и готов был отдать дуре-нищенке все содержимое своего кошелька за эту свалившуюся на него с неба удачу.

После этого случая их отношения волшебным образом изменились. Ольга открылась для него совсем с другой, неожиданной стороны. Она уже не обжигала Александра холодом, а подарила ему столько тепла, что он просто тонул в омуте ее души. Они наслаждались обществом друг друга. Несмотря на волнения Александра перед их первым интимным свиданием, все прошло на удивление замечательно. Правда, тут его ожидал сюрприз. Ольга оказалась девственницей. Он не был шокирован таким неожиданным открытием, но был несказанно горд. Суворов привык везде быть первым, и мысль о том, что эта женщина принадлежала только ему, пьянила его. Ольга быстро постигала науку любви, и Александр пришел к выводу, что она лучшая из всех женщин, которые когда-либо встречались на его пути.

Ольга ломала все привычные для него рамки и представления о слабом поле. Она была совершенно равнодушна к его материальному благополучию и наотрез отказалась принимать от него деньги и дорогие подарки. Более того, казалось, ее совершенно не волновал вопрос, смогут ли они пожениться. К ее приезду он готовил роскошный прием. Квартиру, которая стала их временным любовным гнездышком, Александр обставил по последнему дизайнерскому писку. В ванной комнате гостью дожидались самые дорогие средства по уходу за собой: кремы, шампуни, гели, дезодоранты, духи. Коробочки, баночки, футлярчики с декоративной косметикой заполняли недра зеркального шкафчика. Банный халат, пижама, дюжина ночных сорочек покоились в ожидании своей прекрасной обладательницы. Постельное белье, посуда, цветы в горшках – все подбиралось специально для нее. За час до ее появления нанятые специально помощницы закончили наведение идеального порядка и удалились.

Ольга же, осмотрев все это великолепие, молвила лишь:

– Здесь очень мило.

Но Александру и этого было достаточно. Суворов немного комплексовал, что столичной гостье придется не по душе индустриальный, забитый до отказа заводами городок. Но Ольге пришлась по душе великолепная природа этих мест.

– Знаешь, здесь не хуже, чем в Швейцарии.

– А ты была в Швейцарии? С кем? – встрепенулся Александр.

– С родителями, дурачок! – засмеялась она, ласково потрепав его по щеке.

Он успокоился.

Они проводили вместе незабываемые дни и бесконечные ночи. Александр мало-помалу рассказал ей все о своей жизни и своих занятиях. Она была в курсе его проблем и даже дала несколько советов. К удивлению Александра, они оказались на редкость дельными, что еще больше возвысило ее в его глазах. Ольга уже была знакома с его друзьями. Александр неоднократно брал ее с собой, и она присутствовала при встречах, разговорах – словом, везде, где был он. Поначалу он опасался, что такая жизнь ей быстро наскучит и она запросится домой. Но она быстро приспособилась к его ритму жизни, искренне переживала за него и принимала близко к сердцу все его проблемы и заботы.

Когда разразился скандал с директором комбината «Сокол» старым маразматиком Громовым, Суворов, как, впрочем, и другие его товарищи, долго не мог разрешить конфликт. Старикан упорно стоял на своем: покуда суворовские фирмы не погасят задолженности перед комбинатом, ни один ящик водки не попадет к ним на прежних условиях, то есть без предоплаты. Вход «суворовцам» на комбинат был заказан. Александр тогда просто сбился с ног: обещал старику золотые горы, жаловался на происки конкурентов, невезение и недобросовестность реализаторов. Он обещал исправиться, наказать виновных, просил, умолял, но Громов стоял подобно скале. Утомившись ползать на коленях перед твердолобым упрямцем, Александр сменил тактику. В ход пошли угрозы, психическое давление, испытанные трюки с анонимными телефонными звонками, траурными венками, которые ставили под дверь старика. Громов заметно сдавал здоровьем, но терпел.

Конечно, Ольга была наслышана о конфликте с директором «Сокола». Наблюдая, как Александр становится день ото дня мрачнее, она не выдержала:

– Милый, здесь есть только один вариант…

– Какой же?

– Ты сам знаешь… Его надо убирать.

Александр не верил своим ушам. Быть не может, чтобы эта ангельски красивая и любящая женщина могла предложить такое.

– Говоря «убирать», ты имеешь в виду…

Он еще надеялся, что она неправильно понимает смысл сказанного.

– Я имею в виду то же, что и все остальные. Убирать – то есть физически устранять. Убивать в конце концов! Но мне не очень нравится это выражение, – развеяла она его последние иллюзии.

Он уставился на нее, пытаясь разгадать, не шутит ли она. Но ничего подобного! Ольга была серьезна как никогда. Александра это неприятно поразило.

– Ты ведь сам говоришь, что он чинит тебе препятствия. Он ставит под удар весь твой бизнес. Прости, милый, но бизнес – это игра. И тот, кто играет не по правилам, часто оказывается на обочине. Кроме того, я не могу видеть, как ты изводишь себя…

Последний аргумент понравился ему. Он внимательно посмотрел на нее. Действительно, раньше он никогда не встречал такой понимающей женщины.

Ольга и не предполагала, что ее доводы оказались решающими в судьбе Георгия Громова….

Суворов помнил ту ночь, когда он явился домой после того, как все было закончено. Именно она, Ольга, сидела с ним рядом, храня тишину застывшей в предутреннем мраке квартиры. Когда раздался телефонный звонок и Марьин, опасаясь возможного прослушивания, дал понять Суворову, что Громов и его зять остались живы, только она, Ольга, не потеряла самообладания.

Она обняла его за плечи и тихонько сказала:

– Собирайся… Ты должен быть в больнице.

Как показало время, это был единственный разумный выход. Хвала господу, Громов оказался на небесах раньше, чем бледный Суворов с увесистой сумкой гостинцев нарисовался на пороге больничной палаты. Старик не пришел в сознание. Его зятю повезло больше, но после соответствующей суворовской обработки он не посмел пикнуть в прокуратуре, проронить хотя бы слово из того, о чем знал.

Ольга помогала и в дальнейшем… Ее советы ничем не уступали в правильности и дальновидности советам умника Марьина, а по силе духа она могла бы потягаться с самим Александром. Она не требовала для себя ничего, но давала ему все. Она была загадочна, рассудительна и холодна. Вместе с тем – темпераментна, обворожительна и губительно женственна. И Александр, запутавшись окончательно и бесповоротно в крайности ее достоинств и недостатков, пришел к сногсшибательному выводу, что на его пути встретилась такая любовь, какая бывает только в книгах и сериалах.

Дверь следственного бокса мягко захлопнулась. Грановский поднял глаза. Перед ним стоял Александр Суворов. Он нисколько не изменился. Такой же стальной взгляд, упрямый подбородок, крепкая спортивная фигура.

– Вот и увиделись, – чуть насмешливо сказал он. – Помните, я вам сказал, что мы будем с вами дружить? Как в воду глядел.

Грановский молчал. Он не совсем представлял, что нужно отвечать. Неукротимая, бьющая через край колючих глаз энергия парализовывала, подавляла волю собеседника.

– Расслабьтесь, Семен Иосифович. Мы нуждаемся друг в друге. Ведь так? Не беспокойтесь, я буду самым дисциплинированным вашим подзащитным. Я имею собственное мнение, но в правовых вопросах полностью положусь на вас.

Грановский с удивлением поймал себя на мысли, что ему не хочется ставить Суворова на место, навязывать свои правила игры. И вилла здесь, пожалуй, ни при чем. Он скорее почувствовал перед собой непреодолимую силу где-то на уровне подсознания, как некую каменную стену, о которую можно разбиться.

– Я ознакомился с вашим делом, – начал он.

– Ну, и что скажете? Надеюсь, вы не приняли во внимание всю эту чепуху про преступное сообщество, бандитские формирования и тому подобный мусор?

– Если и принял, то очень избирательно, критически. Не мне вам говорить, Александр, но вам вменяют довольно обширный послужной список.

– Что верно, то верно, – усмехнулся Александр. – Надеюсь, мое дело не безнадежно?

– Отнюдь… За пестрыми эффектными фразами, рассчитанными на досужего обывателя, скрывается слабенькая доказательственная база. – Грановский перелистал свои записи и развел руками. – Следствие по большинству из инкриминируемых вам деяний было в свое время приостановлено за неустановлением лиц, подлежащих привлечению к уголовной ответственности. Когда же его возобновили, то по истечении времени была утеряна возможность отыскать доказательства. С позволения сказать, многие дела «натянули» под вас, обернули общими фразами, подтвердили ничего не значащими бумажками. Состряпали дельце, как пирог по заказу. Многие утверждения следствия ничем не подтверждены. В деле масса процессуальных нарушений.

Александр напряженно следил за речью собеседника:

– Значит, вы полагаете, у меня есть шансы?

– Несомненно. Однако, уважаемый Александр Петрович, опустимся с небесных высот на матушку-землю… В деле есть определенные сложности, и вы должны отдавать себе в этом отчет.

– Вы имеете в виду показания настроенных против меня лиц?

Грановский поморщился:

– Не совсем так. Это как раз поправимо. Надеюсь, у вас остались верные друзья на свободе? Не правда ли?

– Конечно.

– Тогда эту проблему мы решим.

– Если уж речь зашла об этом, вот еще что меня волнует… – Суворов нахмурился. – В деле есть показания некоего Ивановского Ивана Ивановича. Начнем с того, что мне эта фамилия ничего не говорит. Мало того, содержание его показаний меня здорово настораживает. Если отбросить всю словесную шелуху, которая явно записана под диктовку следователя, останется достоверная информация, которой мало кто мог обладать. Как вы думаете, неужели к нам в организацию был внедрен кто-то со стороны?

– Да, я читал его показания. Вы верно заметили, большая их часть написана сухим профессиональным языком. Без сомнения, руку к этому приложил опытный юрист, этакий аналитик. Творчески расписана структура сообщества, иерархия его членов, клятвы на крови, железная дисциплина… Берет за душу. – Грановский позволил себе усмехнуться.

– Это не шутка! – повысил тон Суворов. – Поймите же, этот мерзавец знает то, что известно только ограниченному кругу лиц. Поименный состав моих людей, род занятий каждого, формирование кассы, распределение денежных средств и так далее… Как близко нужно было подойти ко мне, чтобы все это разнюхать!

– Вы сами ответили на свой вопрос, Александр. Никого к вам не подсовывали. Этот мерзавец – один из вашего близкого окружения. Просто он до поры до времени скрыт под маской Ивановского.

– Вы хотите сказать…

– Совершенно верно. Ивановский – это псевдоним. Лицо, скрывающееся под ним, по разным причинам – а это, как правило, боязнь мести – не хочет до поры обнаруживать себя. Хотя я думаю, что в этом вопросе нет интриги, вы сами его прекрасно знаете.

– Догадываюсь… – Лицо Суворова исказила бешеная злоба, но уже через пару секунд он держал себя в руках. – Насколько опасны для нас эти показания?

– Протокол допроса Ивановского не может быть доказательством до тех пор, пока аноним не обнародует себя и не подтвердит данные им показания уже от своего настоящего имени. Случится это или нет, пока загадывать сложно. Вероятно, обвинение прибережет этот козырь на крайний случай. Тогда все и всплывет. Я думаю, нам рановато задумываться об этом.

– Чем мы будем заниматься сейчас?

– У нас пропасть работы. Продумаем позицию защиты по всем эпизодам предъявленного обвинения. Более того, мы сделаем это и за остальных ваших товарищей. Затем проанализируем свидетельские показания. В некоторые нужно будет внести коррективы. Вы обдумаете, кому из лиц, находящихся на свободе, можно поручить столь щекотливую миссию. Свидетель должен быть готов нам помочь. Работать с ним надо аккуратно, чтобы ни в коем случае не раздавить его. А то, не ровен час, бросится он не к нам в объятия, а в прокуратуру. К каждому нужно подобрать свой ключик.

– Есть у меня тот, кто это возьмет под свой контроль. Да и вам этот человечек уже известен.

«Ольга!» – почему-то мелькнуло в голове Грановского.

– Это женщина, – коротко подтвердил догадку Суворов. – А теперь, Семен Иосифович, вы что-то говорили про сложности, связанные с моим делом, в которых я должен отдавать себе отчет.

– Главная и единственная на этот момент сложность заключается в заказном характере вашего дела. Вас хотят видеть за решеткой. Кому-то вы здорово наступили на лапу, уважаемый Александр Петрович. И бороться с этим будет нелегко.

– Но все-таки возможно, – полувопросительно отметил Суворов.

– Иначе бы меня здесь не было, – твердо заявил Грановский.

Грановский возвращался из СИЗО с тяжелым сердцем. Впервые за долгие годы адвокатской практики он отступил от незыблемого правила – не обещать клиенту благоприятного исхода.

Много лет назад, когда он только встал на адвокатскую стезю и проходил стажировку, эту аксиому ему внушил известный умница адвокат Знаменский.

– Запомни, Семен, мы не страховая компания и не гарантируем положительного результата. Если ты обещаешь клиенту, что через неделю он будет на свободе, ты берешь на себя обязательство, выполнение которого зависит в конечном итоге от суда. А у нашего суда пути так же неисповедимы, как и пути господа. Запомни, клиент твой – враг твой.

Такая позиция Знаменского приводила к тому, что клиенты уходили от него к другим, более пронырливым коллегам. Знаменский терял деньги, но от этого правила не отступал никогда. Молодой стажер решил, что известный адвокат чудит и излишняя чистоплотность в обращении с клиентом ни к чему. Да и вообще, когда берешь гонорар, так и тянет успокоить – деньги заплачены не зря, результат будет!

Согласиться со Знаменским позволил случай, который произошел прямо на глазах Грановского. Как-то утром, как всегда, с радостным ожиданием нового Семен вбежал в полуподвальное помещение, где ютилась юрконсультация. Картина, представшая его глазам, была достойна стать кадром боевика. В углу, вжавшись в стену бледной тенью, сползал вниз один из его будущих коллег. Другие адвокаты суетились в стороне. Над головой бедняги нависал здоровенный мужик, тыча в его картофелеобразный нос двустволкой. Мужик тупо басил одно и то же: «Засажу, засажу!»

Семен, вовсе не думая об этом, разрядил ситуацию. Влетев, он хлопнул дверью так, что стекла в стареньких рамах задрожали. Мужчина на секунду отвлекся, но этого времени хватило, чтобы испуганного адвоката как ветром сдуло из комнаты. Увидев, что жертва улизнула, нападавший всхлипнул и неожиданно тонко, по-бабьи запричитал. И было непонятно, то ли он жалел сына, которому суд отмерил восемь лет, то ли машину, которую продал, чтобы заплатить адвокату, то ли самого адвоката, которого собирался убить или посадить за обещания успеха. Происшествие скрыть не удалось, и уже через неделю защитник лишился работы.

А сегодня Грановский клял себя – «иначе я не взялся бы за дело». Как это вырвалось, ведь за язык не тянули? Он вздохнул. Что сделано, то сделано. План защиты есть. Пора претворять его в жизнь. Тут без помощников не обойтись. Суворов сказал, что передает все полномочия Ольге.

Грановский плохо представлял, каким образом эта пикантная дама сможет помочь в решении столь серьезной проблемы. Набирая ее телефонный номер по бумажке, он неожиданно ощутил холодок в кончиках пальцев. Предстоящая встреча возбуждала.

В тот день Елизавета почувствовала себя хуже. Болела голова, першило в горле, но она мужественно поднялась. В десять часов была назначена встреча у следователя Котеночкина. Не хочется, но идти все-таки придется. Надо же заканчивать ознакомление с этим треклятым делом. Следователь не понравился Елизавете с первого взгляда. Маленький, плюгавый, с бегающими под рыжими кустиками бровей злыми глазками, он пристально рассматривал девушку, как бы определяя на глаз стоимость ее модной одежды. Неприкрытая недоброжелательность уже не коробила Елизавету, она успела к ней привыкнуть за последний месяц. Так что пусть думает о ней что угодно.

В кабинете Котеночкина было накурено, как всегда. Форточка почти не закрывалась, а сквозняк, гулявший по помещению, отнюдь не способствовал созданию рабочей атмосферы. В довершение всех бед на стуле перед следователем развалился рыжий детина совершенно омерзительного вида. Вытянув километровые ноги почти во всю длину прокурорского кабинета, он нахально оглядывал Елизавету и непонятно чему ухмылялся.

– Привет, детка! Не узнаешь?

Лизу передернуло.

– А мы ведь с тобой встречались когда-то. – Рыжий подмигнул ей.

Дубровская совершенно точно знала, что подобную рожу видит в первый раз в своей жизни. Она села на свое привычное место и принялась за работу.

– Милая леди, мы тут проводим небольшое следственное действие, – ввел ее в курс Котеночкин, – поэтому вы нам совершенно не мешаете. Впрочем, если мы вам мешаем, можете удалиться. Работу продолжите после обеда.

Елизавета чувствовала себя скверно. Она не была уверена, что сможет вернуться к любезному следователю, если сейчас сделает хоть малейшую передышку. Чай с малиной и теплая постель – вот все, что ей сейчас было необходимо.

– Вы мне не мешаете, – безразлично ответила она. – Можете проводить здесь все, что захотите.

– От души благодарю вас! – Котеночкин дурашливо изобразил поклон. – Ну-с, приступим. Итак, мы проводим контрольное взвешивание вещества, изъятого при личном досмотре господина Светелкина. Кстати, всей этой ахинеей я занимаюсь исключительно и благодаря дурацкому ходатайству обвиняемого. Видите ли, он полагает, что при первоначальном замере наркотического вещества использовались измерительные приборы, не предназначенные для такого рода целей.

– Верно, начальник! – завопил Светелкин. – Зря шьешь мне это дело. Ничего у тебя не выйдет. Вес марихуаны там пограничный. Нет никакого крупного размера. Усекла, красавица?

Елизавета поморщилась. И вот так каждый день… Можно ли ее упрекать в том, что она медленно читает дело, если каждый посетитель трудоголика Котеночкина завязывает с ней беседу?

Следователь ухмыльнулся. Наркота – это, конечно, не прокурорского полета дело. Но другой такой возможности подтянуть подлеца Светелкина к одной из самых свирепых банд, разоблачением которой Котеночкин в настоящий момент занимался, не было. А в том, что он сумеет проследить эту весьма призрачную с точки зрения закона связь, сыщик не сомневался. Он гордился своим умением выстраивать логические цепочки. Так, по делу о краже нескольких мешков капусты он бы запросто раздул сенсацию всероссийского масштаба с привлечением главных действующих лиц к уголовной ответственности за создание преступного сообщества.

Итак, Котеночкин вынул из верхнего ящика стола пакетик с марихуаной. Следственное действие началось. Светелкин напряженно следил за действиями сыщика. Тот, высунув кончик языка, старательно распределял на весах содержимое пакетика. Работа была достаточно тонкая, и вскоре на прыщавом лбу следователя выступили капельки пота. Наконец он, чрезвычайно довольный собой, откинулся на спинку стула.

– Готово! Ну, убедились? – начал он торжествующим голосом, но осекся.

Лиза, сдерживаясь из последних сил, потянулась за носовым платком, но не успела. Громкий чих словно выстрел пронзил тишину кабинета, сметая в лицо обалдевшему следователю остатки драгоценного вещдока.

Совершенно непостижимым образом, но происшествие в прокуратуре области помогло Елизавете обрести взаимопонимание с коллегами.

Чуть окрепнув после недолгой болезни, девушка вернулась на рабочее место. Едва перешагнув порог юридической консультации, Лиза поняла: что-то изменилось. Коллеги поворачивали к ней головы и приветливо здоровались. Она еще не успела удивиться, как из дальнего кабинета послышался голос начальника:

– Елизавета! Зайди-ка ко мне.

Девушка повиновалась. Пружинин сидел за столом, внимательно просматривая какие-то бумаги.

– Жалоба на тебя, Лизавета, – чуть гнусаво произнес заведующий, помахав перед носом девушки мелко исписанным листком. – Та-ак, что пишет следователь Котеночкин: «Адвокат вашей консультации Дубровская, вступив в предварительный сговор с обвиняемым Светелкиным на уничтожение во время следственного действия вещественного доказательства – наркотического вещества, умышленно произвела громкое чихание, в результате чего наркотическое вещество рассеялось на близлежащие предметы и собрать его не представилось возможным. Следователем вынужденно было вынесено постановление о прекращении уголовного дела в отношении Светелкина. Полагаю, что адвокат действовала из корыстных побуждений, имея целью получение от обвиняемого крупной суммы вознаграждения. Прошу принять конкретные меры в отношении Дубровской вплоть до увольнения. Напоминаю, что она на настоящий момент является защитником по делу преступного сообщества Александра Суворова. Полагаю, что вероломная изворотливость этого адвоката может привести к непредсказуемым последствиям: запугиванию основных свидетелей обвинения, уничтожению материалов дела, а возможно, и к организации побега преступного лидера». А также объявлению третьей мировой войны, – продолжил логическую цепочку Пружинин. – Ну, Елизавета, что это такое? Будем решать вопрос об увольнении?

На глаза Лизы набежали слезы. Она опустила голову.

Кошмар того дня имел продолжение. Тогда в кабинете следователя после пресловутого чихания разразился жуткий скандал. Следователь орал так, что из соседних кабинетов повыскакивали люди, решив, что свершилось нечто ужасное – пожар, побег, покушение на жизнь коллеги. Котеночкин угрожал Елизавете уголовной ответственностью, жалобами во все инстанции, порывался вызвать конвой и упечь «прохвостку-адвокатессу» в клетку. Подоспевшие коллеги едва успокоили свихнувшегося следователя. Светелкин ржал, как обалдевший от счастья мерин. И теперь Елизавете придется расплачиваться за чужое везение! Недолгий же адвокатский век был ей отмерен судьбой. Как существовать дальше без любимой работы? Но она не уйдет покоренной, напоследок она выскажет все, что накипело в ее израненной душе. Подняв глаза на начальника и собираясь выдать гневную тираду, Елизавета вдруг увидела, что Пружинин едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Ха-ха-ха! – прорвало его. – Ну ты даешь! М-м-да… Молодой неопытный защитник… Ха-ха!.. Чихала, значит, на наркотики!

– Да какая мне от этого Светелкина корысть! – начала она. – Я его видела впервые в своей жизни.

Пружинин продолжал смеяться. Он был почти на девяносто процентов уверен, что Лиза слегка привирает.

– Ой, уморила… А вот Котеночкин говорит, что вы с обвиняемым вели себя так, будто сто лет знакомы. Да ладно, ладно, это чепуха.

Повеселившись от души, заведующий вытер влажные от слез глаза.

– Иди работай! Не бери в голову. Напишешь мне объяснительную. Ну, мол, болела, не хотела, не специально… Да что мне тебя учить. Вышлем ответ Котеночкину. Справочку из поликлиники подошьем. Пусть читает. А такими находчивыми адвокатами мы не разбрасываемся. Иди! – махнул рукой начальник.

Все адвокаты были в курсе веселого происшествия. Шутили, интересовались деталями, они по достоинству оценили Лизин тактический прием, пообещав ему большое будущее. Робкие объяснения девушки, что это произошло случайно, все проигнорировали, видимо, посчитав, что она лукавит.

А в обеденный перерыв к ней подошел Ромашкин. Порозовев от смущения, он произнес:

– Слушай, Дубровская! Мы пьем на кухне чай, не желаешь ли присоединиться?

Елизавета старалась не паниковать. Она сотни раз прокручивала в голове сценарий первого визита к своему подзащитному. Дал бы бог, чтобы все прошло гладко.

Из одежды она выбрала строгий шерстяной костюм с длинной юбкой. Минимум косметики и украшений. Ее подзащитный должен видеть в ней прежде всего профессионала, умную привлекательную женщину, но не более. Мужчины в неволе становятся падкими до женских прелестей, а искушать загнанного за решетку Зверя она не собиралась.

Зверь… Вот где философское единство формы и содержания… Елизавета внимательно рассмотрела фотографии, имеющиеся в материалах уголовного дела, припомнила фрагменты передач, посвященных предстоящему процессу. Телевидение, газеты, высокие милицейские чины и прокуратура заранее вынесли обвинительный вердикт сообществу Суворова. Местные и общероссийские телеканалы вовсю трубили о величайшем успехе уральских правоохранительных органов – разоблачении крупного преступного синдиката и аресте его лидера. Под шумок вышло несколько книг, авторы которых проявляли завидную осведомленность в темных делишках бывшего депутата Законодательного собрания области.

Физиономия Зверева как лица, приближенного к Суворову, служила живой иллюстрацией к леденящим душу обывателя подробностям. Елизавета невольно вздрогнула. Как знать, может, и неплохо, что суд присяжных пока не действует в их области. Нетрудно представить, что бандитская рожа ее клиента для простого человека выглядит как олицетворение зла, а отнюдь не воплощения кротости и законопослушания. Фотография Зверева с голым торсом, на котором красовался улыбающийся человеческий череп, обошла все газеты и вряд ли кого оставила равнодушным.

Елизавета постаралась унять нервную дрожь и собраться. Итак, какие возможны варианты?..

Она заходит и вежливо приветствует своего клиента: «Здравствуйте! Я ваш адвокат и готова выслушать всю правду, какой бы ужасной она ни была. Начинайте…» Зверев криво усмехнется: «А не пошла бы ты к чертовой матери…» Далее непечатно… Что еще ожидать от бандита?!

Этот вариант не годится. Какое ей дело до правды, она ведь не прокурор! Пожалуй, нужно сознаться, что у нее нет никакого опыта в ведении таких сложных дел. Это будет честно. «Здравствуйте, я ваш адвокат. Хочу признаться, что вы у меня первый подзащитный, и вы вправе отказаться…» Нет, и это не пойдет. Как он ответит, понятно (смотри вариант выше…). Кому нужны неопытные защитники?!

«Здравствуйте! Я ваш адвокат и хочу обсудить с вами линию защиты в суде. Не сомневаюсь, мы найдем с вами общий язык…» Вот так вроде бы неплохо. Простенько, но с достоинством.

Остановившись на третьем варианте, Елизавета решила не ломать себе голову, тем более что перед ней мелькнул дорожный указатель «с. Калач». В этом самом Калаче и находится следственный изолятор, где томится в ожидании суда Иван Зверев.

После оформления всех необходимых документов в административном здании Елизавету сопроводили через территорию с колючей проволокой. Оказавшись в тесной комнатке со стенами, выкрашенными в казенный зеленый цвет, Елизавета наконец пришла в себя. Разложив бумаги на узеньком неудобном столе, она села, по привычке желая пододвинуть стул поближе. Но не тут-то было! Привинченный к полу, он оказался на приличном расстоянии от стола. Так что записи можно было делать разве что на коленях. Напротив оказалась тесная металлическая клетка, в которой, по всей видимости, должен был расположиться ее подзащитный. На столике стояла жестяная баночка – примитивная пепельница. Отворилась дверь с окошечком, зашел конвоир. Проверив, в порядке ли замок на клетке, он подмигнул Елизавете:

– Не волнуйтесь. Запрем его так, что он не дернется.

Елизавета сглотнула:

– А что? Он может?

– А как вы думали? У него на личном деле красная полоса, что означает – «склонен к побегу и насилию». Вот так!

Бросив столь многозначительную фразу, конвоир нахмурился.

– Если что… – тут он перешел на шепот, – звоните. Конечно, если успеете.

Он показал на кнопку с грозной надписью «тревога». У Елизаветы душа ушла в пятки. Мужчина, закончив валять дурака, наконец вышел, оставив перепуганного адвоката наедине с мрачными предчувствиями.

Тишина длилась долго. Елизавета успела прокрутить в голове возможные варианты своего спасения. Дотянулась до тревожной кнопочки. Интересно, сможет ли она достать ее, не привлекая внимания? Наконец залязгали засовы, раздались тяжелые шаги. Она встала. В бокс ввели рослого молодого мужчину, заполнившего, казалось, все свободное пространство крошечной каморки. Его поместили в клетку, закрыли замки. Конвоир вышел. Повисла напряженная тишина.

– Здравствуйте. Я ваш адвокат, – услышала Елизавета собственный робкий голос.

Она замолчала, пытаясь определить реакцию сидящего перед ней человека. Сделать это было нелегко. Он ушел куда-то в свои мысли. Склонив коротко стриженную голову, он, казалось, не замечал Елизаветы. Короткая майка без рукавов обнажала его мощные плечи, на мускулистых буграх которых чернела нацистская свастика. Он молчал.

– Я не сомневаюсь, что мы найдем с вами общий язык. Я хочу обсудить сейчас линию защиты в суде… – еще более неуверенно проговорила Елизавета.

Мужчина дернул плечами. «Все, – пронеслось в голове у Елизаветы. – Сейчас пошлет меня к черту, а потом…» Она смерила глазами расстояние до спасительной кнопки.

Зверев поднял голову. В пустых светлых глазах отсутствовало какое-либо выражение. В них не было мысли. Они смотрели в пустоту, куда-то сквозь Елизавету. Его лицо исказила гримаса.

– У тебя нет ничего вкусненького? Я хочу конфетку! – вдруг жалобно захныкал он.

Оказавшись в салоне своего автомобиля, Елизавета брезгливо потянула носом. Специфический запах тюрьмы – смесь дешевого курева и человеческого горя – крепко въелся в ее волосы, элегантную короткую шубку. Этот запах, знакомый всем, кто когда-нибудь хоть раз посещал подобные заведения, останется в памяти начинающего адвоката надолго. Лиза была выбита из колеи. Нет, такого она не ожидала. Опасаясь встретить откровенно враждебный прием, снисходительную усмешку, в лучшем случае – благосклонное внимание к ее скромной персоне человека, привыкшего повелевать, ни во что не ставившего человеческую жизнь, она столкнулась с первой неожиданностью. Елизавета никогда не забудет прозрачного взгляда светлых глаз, пустых глаз идиота. Не было сомнений – человек, чью судьбу Елизавета Дубровская будет пытаться защитить в суде, является жалкой развалиной прежнего Зверя.

– Ты можешь быть свободна, дорогая, – шлепнув Мариночку по упругой попке, молвил Грановский.

Раскинувшись на кушетке со стаканом свежевыжатого апельсинового сока, приготовленного секретаршей, он удовлетворенно смежил глаза.

Посещая трижды в неделю престижный спортивный клуб, Семен Иосифович имел все основания гордиться своей неплохой спортивной формой. Плавание по голубым дорожкам бассейна, занятия в тренажерном зале, массаж, сауна, маникюр, солярий – вот далеко не полный перечень тех благ, которыми тешил Грановский свое бренное тело. Не только физкультура, но и сбалансированное питание, витамины, а также регулярный секс с молоденькими партнершами позволяли ему ощущать себя намного выше той планки, которая предполагалась для его вообще-то солидного возраста. Вот и сегодня, получив очередную дозу любви на узеньком служебном ложе, он думал о том, насколько прекрасна и занимательна жизнь.

«Боже! Что выделывала со мной эта скромница Марина! Вот уж где в тихом омуте водятся чертенята. Затейница!»

Грановский прекрасно осознавал, что старания Мариночки не столь уж бескорыстны. Получив хорошо оплачиваемое место секретарши, она больше всего боялась его потерять, тем более что желающих занять его было более чем достаточно. Она привлекательна, но есть масса девушек красивее, а главное, моложе ее. Она старательна, но найдется немало претенденток, которые будут вертеться подобно волчку за такие-то деньги. Она изобретательна в постели, и, возможно, это позволит ей продержаться на плаву немного дольше. Но, неглупая от природы, Марина осознавала, что ее положение непрочно и достаточно небольшого промаха, чтобы оказаться в рядах безработных.

Впрочем, она была недалека от истины. Грановский не особенно ценил купленную любовь и понимал, что этого добра за свои деньги он получит всегда и по высшему разряду. Утопая в неге расслабленности, Семен Иосифович предавался неторопливым размышлениям: «Женщины… Все они шлюхи. Только одни продаются открыто и дешево, другие же требуют не только денег, но и внимания, поклонения, жизни, наконец. А если разобраться, то разницы между ними никакой! Взять, к примеру, мою жену. Чем она отличается от этой всегда доступной Марины? Пожалуй, только тем, что цена, которую я когда-то заплатил, оказалась слишком высока. Я посвятил ей большую часть жизни и с течением времени все больше задумываюсь о том, что когда-то переплатил лишнее. Где женщины, о которых слагают стихи, которым посвящают песни? Где загадочность и почему вокруг одна плесень?»

– Добрый вечер, – прервал его размышления редкий по своей мелодичности голос.

Прежде чем Семен Иосифович обнаружил стремительное вторжение этой женщины, он почувствовал знакомый аромат ее дорогих духов. Он неловко вскочил, вылив содержимое стакана себе на брюки. Грановский смешался, а Ольга как ни в чем не бывало уселась напротив, вперив в него насмешливый взгляд карих глаз.

– Может, вам стоит переодеться? Я могу подождать, – сказала она, и Грановский повиновался, удивляясь в душе своей безропотности.

Удалившись в душевую комнату, он захватил с собой джинсовые брюки, случайно оставленные им как-то в шкафу. Оглядев себя в зеркале, Грановский остался недоволен своим, как ему показалось, пижонским видом. Но ничего лучшего у него под рукой не оказалось, и пришлось довольствоваться тем, что есть. Немало раздосадованный своей оплошностью, он попытался придать себе нарочито серьезный вид. Да… Не так он рисовал себе их встречу. Глупое происшествие спутало его планы и выбило из привычной колеи. Выйдя из ванной, Грановский подошел к бару и плеснул себе в бокал немного коньяка. Отхлебнув глоток, он чуть не поперхнулся, натолкнувшись на пристальный взгляд.

Грановский взял себя в руки.

– Признаться, я вас сегодня не ждал. Да и рабочий день у меня уже закончен, – холодным тоном сообщил он.

Ольга изобразила удивление:

– Вот как? Я не думала, что адвокаты придерживаются столь жесткого графика, тем более если речь идет о спасении человеческой жизни.

– Жизни Александра Суворова пока ничего не угрожает. Я работаю и надеюсь, что результаты…

– Семен Иосифович, – прервала его Ольга. – Я вижу, вам неприятен мой неожиданный визит. Но поверьте, я пришла не за тем, чтобы вести светские беседы на отвлеченные темы. Я хочу предложить вам помощь, так как думаю, что без нее не обойтись. Я жду от вас четко поставленной задачи, которую я должна буду решить.

«Вот даже как! Не постараюсь решить, а должна буду решить. Да… Самоуверенности ей не занимать. Не знаю, как мог терпеть Суворов такой стиль общения, но дамочка явно нуждается в том, чтобы ей указали на место».

Грановский не любил решительных женщин и презирал тех мужчин, которые шли у них на поводу. Он уважал сформулированные мудрыми немцами границы женской судьбы, правило трех «К»: «Kirche, Kuche, Kinder» – «церковь, кухня, дети». От себя он добавил бы, пожалуй, еще и постель. Но современная жизнь все поставила с ног на голову, и ему, преуспевающему мужчине, приходилось терпеть и ломать голову, каким образом, не нарушая этикета, дать понять этой нахальной особе, кто здесь главный.

Грановский принял правила игры.

– Ну что же, у меня есть для вас конкретная задача. Кстати, Александр Петрович просил поручить это дело персонально вам…

Он сделал паузу. Ольга терпеливо ждала. Грановский снисходительно улыбнулся:

– Не представляю, как вы с этим справитесь, но увы! Такова воля моего клиента. Он желает, чтобы только вы занимались этим. Короче… Есть люди, которые в ходе следствия дали показания, существенно осложняющие положение Суворова. Не то чтобы они говорили неправду, но…

– Вы хотите получить от них другие показания? – прямо спросила Ольга. – Ну что же, это вполне возможно. Для этого мне потребуется список этих людей и сущность тех показаний, которые они должны будут дать в суде. Вы их сообщите мне в деталях…

– Но я пока не готов. Для этого требуется время, – запротестовал Грановский.

– Сколько?

– Недели, думаю, будет достаточно, – нехотя сдался адвокат.

Ольга, вынув из сумочки записную книжку, сверилась с запланированными на следующую неделю делами.

– Решено. Я буду у вас в следующую пятницу.

Грановский поставил бокал на столик. Он был раздражен. Черт побери, его собственные ноги в неуместных для серьезного разговора джинсах смущали, отвлекали его и не давали возможности перехватить инициативу в разговоре.

– Вы даже не спросили, каким образом лучше склонить интересующих нас людей к даче нужных показаний, – сделал он последнюю попытку наставить ее на путь истинный.

Ольга на сей раз изобразила искреннее удивление:

– Это вас волнует? Не беспокойтесь, я умею разговаривать с людьми. Для спасения Александра Суворова я пойду на все. – Она приблизила к нему лицо. В темных глазах, казалось, мерк свет. Они, как непроницаемая тьма, гасили все живое и таили бог ведает какие сюрпризы.

Грановский вынужден был прикусить язык.

– Ну что же, – поднялась Ольга. – Не смею вас больше задерживать. Извините за беспокойство.

Она произнесла эту фразу столь смиренно и одарила Грановского такой ослепительной улыбкой, что ему почудилось, будто все происшедшее сегодня ему попросту приснилось. Не было дерзкой нахальной особы, была очаровательная молодая женщина с красивым, слегка кукольным личиком.

Ольга уже скрылась за дверью, а Грановский продолжал вдыхать легкий шлейф аромата свежескошенной травы, летящий вслед за женщиной.

Суворов тихо проговорил: «…если я нарушу данную мной клятву, пусть настигнет меня карающая рука моих товарищей. За предательство я отвечу смертью».

Именно так звучали последние слова клятвы, которую «суворовцы» дали в душную августовскую ночь. Это была ночь прощания с усопшими. В четырех дубовых гробах покоились тела близких Суворову людей. Они ушли от него в один день. Их искореженные тела с трудом извлекли из-под серой громады «КамАЗа». Голубую «Хонду» буквально расплющило, превратив автомобиль в общую могилу для матери, брата, тетки и водителя Володи. Это был нелепый в своей банальности несчастный случай.

Дни прощания с близкими, неизбежные хлопоты, связанные с похоронами, прошли для Александра словно в тумане. Он пытался контролировать ситуацию, вникать в происходящее, но разум отказывался принимать реальность. Казалось, весь мир Суворова, покоящийся на тепле домашнего очага, вдруг рухнул и под его руинами остались самые любимые люди – мама и брат. Если бы не поддержка верного Марьина, который взвалил на свои плечи организацию похорон, если бы не любящая Ольга, не оставлявшая Суворова ни на минуту, он не уверен, что смог бы продержаться до конца.

В ту августовскую ночь все, кто знал Александра, пришли на церемонию прощания, чтобы отдать дань памяти его близким. Конечно же, все преданные друзья были рядом. Не было только Лесина…

Игорь не давал клятвы. Он не мог присягнуть на верность Александру. Он отсутствовал на похоронах по вполне уважительной причине. Он был мертв.

Официальный вердикт организации звучал так: Лесин, контролировавший «общак», пустил на ветер общие деньги. Он украл у своих. Он – «крыса»!

Уже за это его стоило наказать. Но он куда-то скрылся, исчез, провалился сквозь землю. Лишь намного позже узнали страшную новость: врезался Игорь на машине в бензовоз где-то под Москвой. Ничего от него не осталось. Не успели родители оплакать сына, пришло новое известие, еще более ужасное. Нашли останки Игоря в районе Домодедова. Убили его и сожгли. На пепелище обнаружили лишь золотую цепочку да останки верхней челюсти с коронками. Игорь это или нет, так и осталось невыясненным. Родители его чуть с ума не сошли, а Суворов все говорил: «Пусть по бабам шляется больше ваш сынуля. Жив он и здоров. Уехал куда-нибудь с очередной пассией». Но упорные слухи продолжали растекаться по городу…

Положа руку на сердце, конечно же, Суворов знал об участи бывшего друга куда больше, чем все досужие сплетники вместе взятые. Лесин был мертв, и приказ о его физическом устранении отдал он, Александр Суворов.

«Крысятничество» Лесина – это, конечно, железный довод. Но это было далеко не все… До Суворова стали доходить слухи о растущем авторитете Лесина среди ребят. А сам он обнаглел до такой степени, что начал раздавать распоряжения, и близко не соответствующие его «скромному рангу». Поговаривали, что, кроме всего прочего, он комментировал действия Суворова и Марьина за глаза, высказывая не самые лестные эпитеты в их адрес. Воспользовавшись длительным отсутствием товарищей, он вершил в городе дела, согласуя свои действия лишь с собственными представлениями о добре, зле и справедливости. Даже Зверев, привыкший, как хороший солдат, только исполнять команды и совсем не думать об их последствиях, понял, что его друг явно свихнулся от бесконтрольности.

Дело было решенным. Лесина необходимо было убирать… Однако Игорь являлся близким другом, неразрывным звеном некогда крепкой четверки. И хотя в конечном счете он оказался неблагодарной сволочью и подлым предателем, брать на себя руководство по физическому устранению близкого товарища Александр не хотел. Умом он понимал, что сделать это должен кто-то из близких. Негоже поручать столь щекотливую миссию посторонним. Во-первых, он должен быть уверен, что все пройдет гладко. Во-вторых, смерть Лесина должна быть скрыта от своих, тем более – от чужих. Устранение можно было замаскировать под безвестное исчезновение расхитителя общей кассы. Простенько, а главное – достоверно. Выполнение неприятной миссии Суворов хотел первоначально поручить Звереву. Тот лишен ненужных сантиментов, выполнит работу чисто и аккуратно. Но совершенно неожиданно проблему с Лесиным вызвался разрешить Марьин. Помнится, Александр даже поперхнулся от неожиданности.

Он всегда ценил умственные способности своего товарища, его преданность, но смотрел на него чуть свысока. Олег слыл среди неразлучной четверки этаким «белым воротничком». Александру и в голову бы не пришло просить Марьина обагрить руки кровью. Богу – богово, кесарю – кесарево. Еще тогда Суворов задумался, так ли прост и прозрачен его товарищ, как кажется на первый взгляд. Но дело все-таки он Марьину поручил. Тот справился с ним безупречно. Почти…

Жалел ли Суворов прежнего друга? Пожалуй, нет. Вспоминать вспоминал, в особенности небольшой шрам на его правой руке – памятный знак того самого вечера, когда судьба соединила их вместе. Казалось, навсегда… Во всяком случае, сам Александр когда-то полагал, что их дружба будет длиться столько же, сколько им предстоит жить на белом свете. Тогда же он и подарил своим друзьям массивные золотые цепочки. Они, конечно, не являлись шедеврами ювелирного искусства, но выполнены были нешаблонно, с творческой изюминкой. Хитроумное плетение узора, маленькая вставка с изображением гордой птицы с хищным клювом и распластанными в сторону крыльями придавали изделию немного вычурный, но, несомненно, дорогой вид. На внутренней стороне замка необычайно сложной конфигурации были выгравированы крошечными буквами инициалы владельца. Это стало для них своеобразным Знаком Четырех, символом нерушимой мужской дружбы. Кто же знал тогда, что изящная цепь превратится со временем в неподъемные оковы, тяжесть которых утянет их на илистое дно небытия…

Именно эта цепочка была впоследствии обнаружена на обгоревшем трупе в районе Домодедова (единственный и непростительный промах Марьина). Так оборвалось первое звено неразлучной четверки… А вот теперь среди близких к нему людей появился еще один иуда. И, кажется, Александр догадывается, о ком идет речь…

Странно, но воспоминания о Лесине не давали покоя и Олегу Марьину. Легко ли взять на себя ответственность за гибель другого человека? А если этот человек являлся еще и близким другом… Однако он, Олег Марьин, вызвался сделать это.

Акцию решено было провести где-нибудь подальше от родных мест. Внезапная смерть Лесина могла вызвать ропот среди «суворовцев», многие из которых находились под сильным влиянием самозванца. Используя благовидный предлог, Игоря отправили в Москву. Тот, естественно, ни о чем не подозревал. По крайней мере в самом начале… Он круглыми сутками носился по столице, решая вопросы, связанные с созданием благотворительного фонда «Афган». Проблема разрешилась успешно. Но Суворов не спешил возвращать Лесина домой. Находились все новые и новые дела, требующие разрешения, и срок вынужденной командировки Игоря растянулся на неопределенное время.

Лесин отнюдь не был дураком. Конечно, он понимал, что у Суворова имелись некоторые основания быть им недовольным. Взять хотя бы его самоуправство, которое он себе позволил, когда Александр был в отъезде. Или же, к примеру, тот злосчастный день рождения, когда Лесин вообразил себя по меньшей мере падишахом. Коктейль из эстрадных знаменитостей, вино рекой, а икра ведрами, девочки… и все такое. В довершение всех безобразий там же во время пира была изнасилована некая блудливая бабенка, на поверку оказавшаяся женой милиционера… То есть Суворову было отчего впасть в истерику. Но бедолага Лесин не осознавал реальных масштабов катастрофы. Он и предположить не мог, что Александру известно все. Тот вел себя так, будто бы и не догадывался о финансовых аферах своего товарища, которые проворачивались за его спиной. Суворов не был силен в бухгалтерии. Он видел только вершки, не беря на себя труд докапываться до корешков. Во всяком случае, так считал Лесин. Но в последнее время какие-то сомнения все-таки зародились в душе Игоря. Слишком уж долго длилось его пребывание в столице, слишком уж сухо разговаривал с ним босс по телефону. Короче, когда Марьин и Зверев прибыли для выполнения своей деликатной миссии в Москву, Лесин поначалу насторожился. Но товарищи вели себя естественно. Днем мотались по городу по каким-то своим делам. Вечерами зависали в ресторанах. Общества Лесина они не чурались, даже настаивали, чтобы тот участвовал во всех увеселительных походах. Это несколько взбодрило Игоря, который заметно воспрял духом. Выходные они проводили в подмосковном коттедже Суворова. Парились в баньке, плавали в голубом бассейне, вели неспешные беседы. Словом, все было как всегда. У Лесина отлегло от сердца, и он искренне надеялся, что тревога была ложной. Как-то раз, посиживая за бутылочкой первоклассного вина в обществе Зверева и Лесина, Марьин признался:

– Александр решил дать тебе еще один шанс, Игорек. Сможешь им воспользоваться – считай, прошлое забыто. Не сможешь – пеняй на себя, близко к нашим делам больше не подойдешь.

Лоб Лесина тогда покрылся испариной.

– Что нужно сделать? Говори, не томи. – В этот момент он готов был сделать ради Суворова все, что угодно, в обмен на гарантии спокойной жизни.

Марьин, усмехнувшись, переглянулся со Зверевым. Пустые глаза Зверя отражали разве что блики пылающего камина. Ни один мускул не дрогнул на его грубом лице, полном тупой сосредоточенности. Он тянул вино, не вмешиваясь в беседу.

Марьин продолжил:

– Через несколько дней мы встречаем в Домодедове одного важного человечка. – Олег на мгновение замолчал, любуясь золотистыми искорками, пляшущими в высоком фужере. – Так вот. Поедешь с нами. Приглядишься, поприсутствуешь на встречах.

– Ну, а дальше? – нетерпеливо подсказал Лесин.

– А дальше будет дальше, – улыбнулся нечаянному каламбуру Марьин. – Должок за его фирмой имеется. Крупный должок. Надо поговорить, убедить человека, что он не прав. Вежливо так поговорить. Но если он не поймет, что же делать? Придется объяснить еще раз, но уже по-другому. Впрочем, Зверь знает, как это делается. Он тебе поможет.

Зверев, словно очнувшись от тупой дремы, энергично закивал.

– Ну, а ты… Ты разве не поможешь? – Лесин уставился на Марьина.

– Э-э, нет, брат. Я только сведу вас вместе. Введу, так сказать, в курс дела. А дальше вы сами. Дома и без этого дел полно.

Лесин облегченно вздохнул. Было видно, что он готов был заложить черту душу, но вытрясти из должника все, что потребуется, вместе с потрохами. Он превзошел бы себя, лишь бы реабилитироваться перед друзьями. Пожалуй, не слишком сложную задачу поставил перед ним Суворов. Он верил, что справится. Лишь бы все было именно так, как говорит Марьин…

Предрассветный туман еще клубился в низинах, когда серебристая «Ауди» под управлением Андрея Суворова направилась в сторону аэропорта Домодедово. На месте пассажира клевал носом Лесин. Сзади расположились Зверев и Марьин.

Наблюдая смену унылых пейзажей в сером предутреннем свете, Марьин нетерпеливо поглядывал на часы. Зверев уставился в окно. Беседа не клеилась. Впрочем, пустая болтовня была бы сейчас совсем некстати. Вздрогнув всем телом, внезапно очнулся Лесин.

– Долго еще? – Он, наклонившись, пристально вглядывался в даль. Но желтые фары выхватывали лишь придорожные кусты, редкие в столь ранний час автомобили да часть бесконечной серой ленты дороги. Мелькнул указатель: «Домодедово 22 км».

– Кажется, приехали, – сказал Марьин, дав знак Андрею притормозить.

– Куда? – изумился Лесин. Он не успел ничего сообразить, как гибкая словно змея удавка сомкнулась на его шее. Он захрипел, пытаясь вывернуться, но не тут-то было. Крепкие руки Марьина прекрасно знали свое дело. Лесин забился, предпринимая попытки высвободиться из удушливого кольца. Собрав последние силы, он мощным движением развернулся на сиденье, разбив ногой лобовое стекло. Хватка Марьина чуть ослабла. Воспользовавшись моментом, Игорь попытался немеющей рукой открыть дверь. Зверев, выскочив из машины, выхватил из багажника домкрат и, подбежав со стороны двери Лесина, нанес ему удар по голове. Потекла кровь. Зверев собрался было повторить удар, но Марьин, грубо отпихнув его в сторону, заорал: «Уйди, я сам…», крепче затягивая удавку на шее бывшего товарища. Агонические конвульсии Лесина потихоньку стихали, и наконец, вытянув ноги, он затих. Зверев и Марьин, подхватив тяжелое тело, потащили его в лес. Заранее приготовленная площадка находилась в шестистах метрах от дороги. Друзья выбились из сил. Пот градом стекал по их лицам, когда, раздвинув поросль кустарника, они оказались в нужном месте. Небольшая поляна, окруженная со всех сторон деревьями, должна была стать последним пристанищем Лесина Игоря.

Густой туман скрывал окружающие предметы и придавал этому жуткому месту какую-то зловещую нереальность. Даже бесстрастный Зверев невольно содрогнулся, оказавшись в белесом мареве. Серые тени, выглядывая из-за стволов деревьев, создавали эффект присутствия посторонних. Бесшумные призраки, скользя по покрытой изморозью траве, проносились мимо оторопевших товарищей, трогая их мокрыми холодными лапами. Предутренний воздух пробирал до костей, зубы стучали. Положив труп на заранее подготовленную кучу хвороста, имевшую в основании автомобильные покрышки, друзья хотели было приступить к делу, но Марьин, вспомнив о чем-то, остановил Зверева:

– Слушай, иди-ка к машине. Отгоните ее подальше и укройте в кустах. Да не забудьте почистить салон от крови. Потом вернетесь сюда. Притащите еще парочку канистр. Боюсь, этого не хватит, – он указал на заранее припасенные емкости.

– Слушай, а ты уверен, что он того… – Зверев провел рукой по шее.

– Уверен, – сквозь зубы буркнул Марьин. – Давай пошевеливайся, уже светает.

Зверев, тяжело продираясь через заросли, исчез. Было видно, что ему слегка не по себе. Удивляясь выдержке Марьина, он поспешил к машине. Спустя какое-то время они с Андреем уже волокли тяжелые канистры к поляне. Марьин времени не терял даром, и труп уже занялся огнем. Андрей остановился подальше, не решаясь приблизиться. Лесин лежал на животе, голова его была укутана кожаной курткой.

– А это зачем? – тупо указав на голову бывшего товарища, спросил Зверев.

Презрительно сплюнув, Марьин нехотя процедил:

– Мать твою! Мы же не барана жарим. Не хочу, чтобы по ночам меня кошмары мучили.

Зверев замолчал. Наступившую тишину нарушал лишь треск веток да едва различимый шум автодороги. Уже достаточно рассвело, и окружающие предметы вырисовывались довольно четко. В воздухе плыл отвратительный запах паленой человеческой плоти. Андрея затошнило, и он бросился к машине. Марьин побелел, но все-таки держался из последних сил. Прижав к лицу носовой платок, он старался не думать о том, что недавно произошло…

Олег содрогнулся. Прошло несколько лет, а эта картина так и стояла у него перед глазами. Да, зрелище не предназначалось для слабонервных. Он хорошо помнил, как Зверев, решив поддать еще горючей жидкости, чтобы ускорить затянувшийся процесс, приблизился к огню. Правая рука трупа, еще не охваченная пламенем, словно палка, торчала в сторону. Иван замер как вкопанный. Марьин поймал тогда его взгляд. Он не был больше отстраненным и безразличным, как обычно. Иван просто не верил своим глазам…

Грановский не обманул. Ровно через неделю поименный список свидетелей по делу, а также подробные инструкции относительно нужных показаний были представлены Ольге.

Они встретились в центре города. Голицына была не одна. Оглядев ее эскорт, состоящий из молодых людей весьма внушительной наружности, Грановский невольно вздрогнул. Да, он бы не решился бросить им вызов. Конечно, от них не несло «зоной», даже наоборот: короткие стрижки, стильная одежда преимущественно классического покроя, темных цветов, добротная обувь. Но что-то такое сквозило в их взглядах, походке, манере говорить по телефону, что Семену Иосифовичу становилось как-то не по себе.

– Присаживайтесь, – Ольга предложила ему место рядом с собой, на заднем сиденье роскошного автомобиля.

Грановский сел. В салоне были еще два человека: молодой мужчина с рябым лицом, а другой – нерусский с широкими скулами и глазами, узкими, как лезвия бритвы. Они молчали.

– Можете говорить спокойно, это наши проверенные люди, – успокоила его Ольга.

«Сколько же еще таких „проверенных“ Суворовым людей остается на свободе?» – задал себе вопрос Грановский.

– Вот тут у меня все, что я вам обещал. – Он передал Ольге папку с бумагами.

Она взяла ее в руки, перелистала страницы и начала внимательнейшим образом изучать список свидетелей.

– Итак, Роман Плешков. Проходит потерпевшим по эпизоду убийства директора ликероводочного комбината «Сокол» Громова.

– Знаем, – усмехнулся Рябой. – Мы с ним уже работали. Трусливый тип. Сделаем без труда.

«Что сделаем?» – чуть было не спросил Грановский, но вовремя прикусил язык. Надо было держать себя в руках.

– Его теща, вдова директора Громова. Понятно… Кто там еще? Ага. Степанченко Татьяна, жена убитого авторитета.

– Редкая сволочь, – покачал головой мужчина с монголоидным типом лица. – С этой бабой надо быть поосторожнее. На рынке сейчас торгует. Сквернословит так, что редкий грузчик с ней сравнится. Было дело, она со своим покойным мужем, который тоже, между нами говоря, был не сахар, обезоружили киллера. Голыми руками взяли в подъезде. Сдали ментам.

– Все равно будем работать, – твердо заявила Ольга.

– Не вопрос, – пожали плечами мужчины.

– Макеев Владимир. Бывший кандидат на должность мэра.

– Нормальный материал для работы, – махнул рукой Рябой. – Ему только слегка нужно тонуса добавить. А то что-то он в последнее время расслабляться начал.

– Клюшкина Елена.

– Кто-кто? – переспросили мужчины.

– Клюшкина. Эпизод изнасилования.

Спутники Ольги захихикали.

– Между прочим, эта веселенькая история нам как бельмо на глазу, – остудила их Ольга. – Хорошенькое дело! Преступное сообщество насилует жену милиционера. Бред! Виллы, иномарки, красотки-модели, и вот на тебе! Чего, спрашивается, не хватало? Романтики острых ощущений?

– Будем работать, Ольга Ивановна! – примиряюще поднял кверху руки Монгол. – Но вот увидите, все не совсем так, как вы говорите. Чистейшей воды подстава.

– Посмотрим. Так, дальше…

Ольга читала список свидетелей, а Грановский выслушивал комментарии всезнающих Рябого и Монгола. За окнами маячили люди в темных одеждах.

– Господи, да сколько же их? – не выдержала наконец Ольга.

– По судебному списку – не менее трехсот, – пояснил Грановский. – Но работать, безусловно, нужно не со всеми. Я пометил того, кто нам необходим.

Ольга усмехнулась и еще раз, взвесив на ладони пухлую папку, покачала головой:

– Благодарю вас, Семен Иосифович. Вы потрудились на славу.

Грановский пожал плечами. Это был минимум того, что он мог сделать. Нужно было уходить. Но ему так хотелось задать вопрос. Он просто вертелся у него на языке.

– Ольга Ивановна! А вы не собираетесь этих людей… э-э-э… как бы это выразиться…

– Прессовать, – подсказал Рябой.

– Что? – не понял Грановский. – Это означает «бить»? Вы их побьете?

– Не исключено, – бросила Ольга. Она опять углубилась в записи и не старалась поэтому подбирать мягкие выражения.

– Но вы их не убьете?

– Что убьете, кого убьете? – Ольга наконец подняла глаза на побледневшего адвоката. – Господи, Семен Иосифович, ну о чем вы говорите? Насколько я разбираюсь в юридических тонкостях, убивать свидетелей нам невыгодно. Ведь так?

– Так, так, – поспешил поддакнуть Грановский.

– Мертвые ведь не могут разговаривать. Они, конечно, не говорят плохого, но и хорошего сказать ничего не могут. Какая нам от этого польза? А вообще, уважаемый наш адвокат, зачем вам забивать себе голову ненужными подробностями? Вы что, на самом деле желаете знать, как мы будем с ними общаться?

«Действительно, зачем это мне?» – удивился Грановский.

– Проза жизни, – подтвердил Монгол. – Поверьте, ничего интересного.

Семен Иосифович сел в свою машину. «А ведь Суворов не просчитался, – подумал он. – Такая женщина может многое. Могу дать голову на отсечение, она способна даже на убийство».

– Здравствуйте! Это опять я, – увереннее, чем в прошлый визит, произнесла Елизавета, приветствуя своего подзащитного.

Зверев уставился на нее долгим немигающим взглядом:

– Кто ты?

– Вы меня разве не помните? Я к вам уже приходила. Я ваш адвокат – Елизавета Германовна.

– Я тебя не звал.

– Я знаю. Меня назначили к вам в качестве адвоката. Я буду защищать ваши интересы в суде.

Зверев молчал, вперив в Елизавету пустой бессмысленный взгляд.

– Я хотела бы выяснить ваше отношение к предъявленному обвинению, – продолжила она. Не будучи уверенной, что ее клиент понял хоть что-нибудь из сказанного, она попробовала сформулировать свои мысли проще: – Ну как вам объяснить? Скоро будет суд. Так? Там вам будут задавать вопросы о том, признаете ли вы себя виновным. Я хотела выяснить, что мы будем говорить в суде.

– Э-э? – протянул он.

«Вот наказание! Что мне с ним делать, интересно знать?» Тут Елизавета спохватилась и, сунув руку в портфель, извлекла оттуда горсть конфет. Воровато взглянув на стеклянное окошко, она убедилась, что никто за ними не наблюдает. Зверев, увидев пестрые этикетки, заволновался.

– Дай! – протянул он огромную ручищу.

– Возьми. Это тебе. Ты просил меня в прошлый раз. Видишь, я не забыла. Интересно, а ты помнишь, что рассказывал следователю?

Зверев сжался. Глаза у него стали испуганными.

– Я ничего не говорил. Я ничего не знаю.

– Нет, знаешь! Что ты рассказывал следователю об Александре Суворове?

– Ничего… Александр Петрович хороший. Он никого не убивал.

– Значит, убивал ты! Ну, что скажешь?

– Э-э… – Зверев закатил глаза.

Вопросы, видимо, настолько были неприятны Звереву, что лицо его болезненно исказилось, и он понес какую-то чушь:

– Ты хорошая… А он виноват… Он сгорел. Я никому ничего не сказал… Никому… Александр Петрович будет злиться. Виноват двойник! Я все сам хотел сделать. – Лицо его сделалось плаксивым. – Ты хорошая… Ты никому не скажешь?

– Никому, – пообещала Елизавета, не соображая, впрочем, о чем, собственно, идет речь. – Но что мы скажем в суде?

– Ничего… А Александр Петрович на меня не обидится?

– Я думаю, нет, – вздохнула Елизавета, собирая в портфель бумаги.

«Зря теряю время. Никакой информации от него не добьешься. Представляю, как вытянутся физиономии у судей и прокурора, когда он начнет выкладывать всю эту ахинею!»

– А ты еще придешь? – с надеждой спросил Зверев на прощание.

– Приду.

– Тогда принеси конфет!

«Ну что же! Нет худа без добра. Психологический контакт с подзащитным установлен. Буду кормить его конфетами, пока он не заработает диабет!»

Шагая вслед за конвоиром по узенькому проходу между рядами колючей проволоки, Елизавета предавалась невеселым раздумьям.

– Нелегко вам приходится? – с сочувствием спросил конвоир. Это был тот самый мужчина, который в прошлый раз учил Елизавету пользоваться тревожной кнопкой. Только теперь в его голосе уже не было прежней издевки.

– Да, несладко, – нехотя подтвердила она.

– Надо же, что с людьми происходит. Я ведь его совсем другим помню. Помнится, доставили его к нам с особыми предосторожностями. Как же! Зверь едет. Первое время жалобы на него поступали. Дерзок, неуживчив. В камере всех по струнке ходить заставил. Авторитет у него был непререкаемый.

– А дальше? – спросила заинтригованная Елизавета.

– Дальше были следствие и несколько попыток суицида.

– Он пытался покончить с собой?

– Да. У него и записи об этом в личном деле имеются. Глотал лезвия, пытался вскрыть вены. Кололи его чем ни попадя коновалы наши местные. Тюремные врачи, значит.

– А от чего он стал таким? Может, ему кололи какие-нибудь психотропные вещества?

– Шут его знает! Может, стрясли ему голову да сделали дураком.

– Это как? – Елизавета оторопело уставилась на словоохотливого попутчика.

Тот, видать, уже раскаиваясь, что сболтнул симпатичной посетительнице лишнее, решил придержать язык.

– Я откуда знаю? Так, фильмов насмотрелся. Может, чего и болтаю зря.

Елизавета вспомнила сюжеты отечественных боевиков. Но ведь это фильмы! Не может такого быть, чтобы к обвиняемому применялись пытки. Кроме того, она помнила, что в протоколах признательных показаний Зверева стояли росписи адвоката. Не могли же его избивать при защитнике! Нет, это немыслимо. Но что же стало причиной жалкого умственного состояния Зверева? Было дико подумать, что такой недотепа мог возглавлять столь крупное преступное формирование, о котором идет речь в уголовном деле. Может, причина банальна? Он, как здесь говорят, просто «косит» под ненормального. Так сказать, пытается отделаться «больничкой». Она, конечно, не специалист в области психиатрии, но ей так не кажется. Тогда что же? Что?

Когда Елизавета добралась до города, уже смеркалось. Проезжая знакомыми улицами, она по непривычной суматохе вдруг вспомнила, что близится Новый год. Было начало декабря, но подготовка к празднику уже началась. На главной площади города уже установили многометровую красавицу и полным ходом завозили ледовые кирпичики для строительства снежного городка.

Первый Новый год без отца… Помнится, она так любила этот праздник. В квартире разливался специфический аромат: запах хвои, мандаринов, свежеиспеченных пирогов. Телефон тренькал, не переставая. Елизавете приходилось только выбирать. Новогодний губернаторский бал? Почему нет? Студенческая вечеринка? Обязательно! Поздравительный визит к папиным знакомым? Нет уж! Увольте. Есть дела и поинтересней. Например, поездка на турбазу, лыжный курорт. В конце концов просто общение с непредсказуемым Максом! Дома громоздились цветные коробки с подарками. На креслах в ее комнате ждали своего часа обновки: потрясающие платья, туфли на тончайших каблучках, газовые шарфики. На трюмо теснились флакончики духов, коробочки с пудрой и румянами, шкатулка с изящными украшениями. Здесь были и тоненькая нитка жемчуга, и более солидные собратья – эксклюзивные украшения от Тiffany, Arfan, часики от Gucci, пестрая бижутерия на все случаи жизни. В доме царил переполох. Мама ругалась с портнихой по поводу плохо подогнанного платья. Брат Денис втихаря таскал из кухни конфеты. Баксик весело носился за своим хвостом и путался под ногами у раскрасневшейся от хлопот няни.

Лиза подавила горький вздох. Как давно и вместе с тем недавно это было! Казалось, прошла целая вечность. Теперь ничего этого нет. Впереди – пустота. Ей не хотелось возвращаться в мрачную, какую-то нежилую квартиру, запираться в своей комнате и оставаться наедине с невеселыми мыслями. Внезапно она почувствовала огромную усталость. Горячая расслабляющая ванна, чай с лимоном и постель… Ей многого не нужно.

– Лизонька, у меня к тебе разговор, – заговорщицки прошептала Софья Илларионовна, только Елизавета ступила на порог.

– Няня! Только не это. Все, что угодно, только не сейчас! Я чертовски устала и хочу, чтобы меня оставили наконец в покое, – взмолилась девушка.

– Ты как хочешь, но я обязана с тобой поговорить. – Голос няни звучал непреклонно.

– Ну, хорошо, хорошо… Только коротко и внятно.

Лиза зашла на кухню и притворила за собой дверь.

– Лиза! Я могу говорить только с тобой. Мама, как видишь, плохой собеседник.

– Мне казалось, ей стало лучше. Она куда-то ходит каждый день. Во всяком случае, не сидит взаперти, как раньше.

– Мне тоже так казалось. Но выяснилось, что она ходит каждый день на кладбище, а потом – в церковь. Ставит свечку и стоит там по часу.

– Господи! Я так надеялась, что все уже позади! Что же делать, няня?

– Не знаю, дочка. Но это еще не все. У нас просрочена оплата за квартиру, телефон. Холодильник пуст, а ведь скоро праздник!

Елизавета обессиленно опустилась на стул.

– Доченька, ты хоть что-то получаешь на своей работе? – участливо поинтересовалась Софья Илларионовна.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Господи милосердный! А зарплата? Какая у тебя зарплата?

– Адвокаты получают то, что платит им клиент. За вычетом налогов, разумеется. Даже если у меня нет клиентов, я обязана оплачивать аренду помещения, секретаря, бухгалтера, уборщицу, взносы в президиум адвокатской коллегии, – еле слышно произнесла Елизавета.

– А откуда же брать на это деньги? – в полнейшем недоумении воскликнула старая женщина.

– Это никого не интересует!

– Да что же это за работа такая? А если ты, к примеру, заболеешь? Что тогда?

– Тогда лучше сразу умереть, – оптимистично закончила разговор Елизавета.

Ей расхотелось спать. Настроение было испорчено окончательно. Действительно, она не хотела замечать, что все последнее время они попросту тратят сбережения отца. Но всему приходит конец. И, видимо, в скором времени придется распродавать имущество.

Елизавете не хотелось признаваться и в том, что самостоятельная жизнь и престижная работа не дают ей ничего. Даже бензин, который она тратит на поездки к недоумку Звереву, она все еще оплачивает из отцовского кармана.

А мать? Что делать с ней? А брат, в школьный дневник которого уже давно никто не заглядывал? Но почему она должна тащить весь этот груз сама? Он слишком тяжел для ее нежных плеч. Господи, когда же все это закончится?

Чем больше Александр Суворов размышлял об Ольге, тем все больше понимал, что он, в сущности, ничего о ней не знает. Она была для него тайной за семью печатями.

– Расскажи мне о себе, – просил Александр.

– Что тебя интересует?

– Все! Какое у тебя было детство, кто твои родители, наконец! Могу я это знать? Вдруг я соберусь на тебе жениться!

– Жениться! – рассмеялась Ольга. – Ну, тогда, конечно, ты должен все знать. Хотя я не знаю, что рассказывать…

– Все, что захочешь!

– Ну хорошо. Слушай… Маленькой я была ужасно смешная и симпатичная. Родители меня обожали, поэтому я выросла такой избалованной. Папа имел возможность выезжать за границу и оттуда привозил мне всякие подарки: одежду, игрушки. Мне завидовали все дети в детском саду, а потом в школе. Мама у меня страшно красивая. Она была когда-то балериной, но теперь она не выступает, сидит дома и занимается хозяйством. Знаешь, они так любят друг друга.

– Надеюсь, ты меня познакомишь с ними, когда мы будем в Москве?

Ольга не выразила энтузиазма.

– Может быть, но не в этот раз.

– Почему? – удивился Александр.

– Понимаешь, они немного старомодные люди. Для них брак – это священно. Поэтому если они узнают, что ты женат…

Да, Суворов был женат. Он и не пытался делать из этого тайны, как, впрочем, и из того, что брак его был крайне неудачным. Несмотря на все формальности, которые были когда-то соблюдены, на все печати, проставленные в официальных документах, Александр считал себя свободным от каких бы то ни было обязательств перед семьей. Он щедро обеспечивал материальными благами жену и дочь, искренне полагая, что должен быть за это оставлен ими в покое раз и навсегда.

– Можно им ничего и не говорить о моей семье.

– Я не привыкла обманывать. Как-нибудь в другой раз, хорошо? – сказала она и надолго замолчала.

Александр пытался ее растормошить:

– Спорим, у тебя в детстве была красивая подружка? Верно?

– Если это можно так назвать, – вздохнула она. – В нашем классе была девочка из неблагополучной семьи. У нее были пьющие родители. Она ходила в школу в поношенных платьях с заплатами. Мы, помнится, так ее и звали – Заплатка. Ребята смеялись над ней. А я отдавала ей часть школьного завтрака. Она вечно была голодна. Маленькая, оборванная нищенка. – Лицо Ольги исказилось от брезгливости.

– Тебе было жалко ее? – сочувственно спросил Александр.

– Жалко? – фыркнула Ольга. – Не то! Я думаю, таким родителям, как у нее, просто нельзя давать права рожать детей. Чтобы не обрекать их на мучения.

– Но ведь эта девочка ни в чем не виновата?

– До поры до времени. По какой она дорожке пойдет, разве не понятно? Найдет себе забулдыгу, он ей настрогает детей. Потом она сама начнет с горя спиваться. История повторится!

В чем-то она, безусловно, была права. Но Александра, далекого от телячьих нежностей, все-таки покоробила ее циничная откровенность. Он вспомнил вдруг давнее происшествие на берегу Москвы-реки, и ему стало не по себе.

Но Ольга уже говорила о чем-то другом, и он постарался отвлечься. Через несколько минут он уже весело смеялся над ее шутками, подшучивал сам. Маленькое грозовое облачко между ними развеялось, оставив после себя лишь золотистые лучи солнца любви.

Александр не переставал удивляться Ольге. Она четко дала ему понять, что тема его семейного благополучия ее совершенно не задевает. Суворов был поражен. По его представлению и личным наблюдениям, женщины всегда стремятся к перспективе в отношениях с мужчиной, даже если такая перспектива им даром не нужна. Взять хотя бы его жену Маргариту. Примитивная и простенькая по своей натуре, она когда-то мертвой хваткой вцепилась в Александра, а у того, помимо молодости да привлекательной внешности, ничего за душой не было. Заманила к себе в койку, забеременела, собралась рожать. Суворов, конечно, на ней женился. Но и в короткой семейной жизни Рита бдительно охраняла свое сокровище от чужих завистливых женских глаз. Она, как тигрица, была готова отстаивать свое право на семью. Правда, это не мешало Александру вести себя вольно. Маргарита жутко ревновала, но списывала причины его поведения на привычный стереотип человека, у которого денег куры не клюют.

Ольга же была иной. Рассмотрев как-то раз не самую удачную фотографию своей соперницы, она совершенно искренне заявила, что находит ее привлекательной. Что касается ребенка, то Ольга вообще восхищалась его очаровательной девчушкой, похожей на Александра как две капли воды.

Суворов был ошеломлен. Иногда по ночам ему снилось, что она его оставила. Он просыпался в холодном поту.

– Я люблю тебя, Ольга, – говорил он. Только почему-то эти слова звучали часто не как признание, а как предупреждение. – Не бросай меня, я не хочу оставаться один. Ты будешь со мной всегда. Правда?

– Да, дорогой, конечно, – шептала она, тихонько поглаживая его склоненную голову.

«Мне легче убить ее, чем отдать кому-то другому», – думал он. Словно читая его мысли, Ольга вздрагивала.

Однако яд, в избытке скопившийся в темной части души Александра, капля за каплей просачивался в их любовь. Головокружение над пропастью – вот суть их страсти. Либо высокий взлет, либо смертоносное падение в бездну. И то и другое вместе. Третьего не дано. Этот нехитрый расклад вдруг представал перед ними в пугающей неотвратимости. Сердца сжимались, словно предчувствуя беду. В глубине души каждого поселился страх.

Утро того знаменательного дня выдалось хмурым. Низкие облака закрыли все непроницаемой пеленой и к утру начали выплевывать на город мелкую снежную крупу. Сердитый декабрьский ветер, подхватывая ее, метал зимнее конфетти в лицо прохожим.

Машина с яркой надписью «Уральский экспресс» расположилась возле входа в следственный изолятор. Черноволосая девушка с микрофоном в руках пританцовывала на месте в ожидании съемки.

– Начали! – раздалась команда.

– Добрый день, дорогие телезрители. Мы ведем репортаж у стен следственного изолятора, где сегодня начнется сенсационный процесс. Главным подсудимым по делу является бывший депутат Законодательного собрания области Александр Суворов…

Девушка лучезарно улыбалась. Причина тому была простая. Пока коллеги из местных и столичных телекомпаний осаждали областной суд, надеясь получить весточку о громком процессе, журналисты «Уральского экспресса» оказались впереди. Через одну болтливую секретаршу они разузнали, что главные события будут проходить в стенах следственного изолятора.

Убрав с лица пряди длинных волос, которые настырный ветер норовил всунуть ей в рот, девушка продолжала:

– Рядом со мной находится государственный обвинитель Андрей Спиридонов. Скажите, Андрей Васильевич, можно ли объяснить закрытый характер судебного заседания по делу Суворова беспрецедентными мерами безопасности, которые предпринимаются в городе для обеспечения спокойной работы участников процесса? Возможны ли беспорядки в связи с началом рассмотрения громкого уголовного дела?

Крупный мужчина снисходительно улыбнулся. Раздался зычный бас:

– В чем-то вы, безусловно, правы. На скамье подсудимых находятся около тридцати человек. Но преступное сообщество насчитывало, по нашим данным, не одну сотню человек. Кто-то числится в розыске по России, кто-то – за рубежом. Мы ведем работу и надеемся, она не останется без результата. Отдельные выходки со стороны криминальных элементов могут иметь место. Но они будут жестко пресечены. Вот так!

Тут прокурор наддал кулаком по крышке импровизированного стола и, свирепо взглянув на оператора, добавил:

– Закрытый же характер судебного заседания объясняется тем, что одним из эпизодов деятельности этой преступной организации было изнасилование несовершеннолетней девушки, жены милиционера. Подонки надругались над ней, но закон стоит на страже интересов женщины. Мы не допустим разглашения позорящих ее сведений.

– Скажите, а вы верите в победу? – кокетливо взмахнув ресницами, спросила репортер.

– Безусловно, – коротко, но веско закончил прокурор, кинув такой выразительный взгляд в камеру, будто бы собирался испепелить всех по ту сторону экрана.

Девушка облегченно вздохнула. К входу в изолятор подкатила шикарная машина. Дверца бесшумно открылась. Показалась фигура Семена Иосифовича Грановского. В длинном черном пальто он казался значительно выше своего обычного роста. Превосходного покроя костюм оживлял контрастного тона галстук с золотой и скорее всего безумно дорогой заколкой. Он был свежевыбрит и распространял вокруг себя ненавязчивый аромат модного парфюма. Покосившись в сторону группки журналистов, он не сделал и шага в их сторону. Зато прямо к нему, зачерпнув в голенища россыпь колючего снега, бросилась ретивая девушка-репортер:

– Позвольте, Семен Иосифович, всего несколько слов?

– Да? – остановил свой победоносный ход Грановский. – Вы что-то хотели?

Девица, пользуясь удачным моментом, затараторила в камеру:

– Итак, уважаемые телезрители, перед нами заведующий юридической консультацией «Законность», адвокат, без которого не обходится ни один громкий процесс в нашем городе, Семен Иосифович Грановский. Будьте добры, Семен Иосифович, всего один небольшой комментарий. Вы верите в невиновность Александра Суворова?

Грановский едва взглянул на журналистку.

– Мой клиент не может быть виновен.

Он развернулся и направился к двери изолятора.

– И в этой фразе – весь Грановский, великий адвокат нашего времени! Что же, пожелаем удачи ему и его подзащитному. Борьба будет нелегкой. А мы временно прекращаем передачу и встретимся с вами в вечернем выпуске с самыми свежими известиями из зала судебного заседания!

Появление девушки в короткой шубке с портфелем и папкой под мышкой осталось не замеченным для прессы. Закоченевшая на крепком декабрьском ветру, с заснеженными ресницами и красным носом, Елизавета вряд ли могла связно ответить хотя бы на один вопрос. Сегодня она была без машины. У нее попросту не было денег на бензин.

– Судебное заседание объявляется открытым. Слушается дело по обвинению… – монотонный голос председательствующего начал процесс.

Просторный актовый зал был тесноват для подобного рода заседаний. Несмотря на то что процесс был объявлен закрытым, то есть недоступным для прессы, в помещении яблоку негде было упасть – его заполнили сочувствующие подсудимым и просто зеваки.

Центральное место под сенью российского флага и эмблемы с Георгием Победоносцем занимал подиум, на котором расположились судья и два народных заседателя. Председательствующий Станислав Горин был собран и деловит. Две женщины раннего пенсионного возраста, сидящие по обе стороны от судьи, с любопытством наблюдали за присутствующими. Места справа были заняты стороной обвинения. Внушительная фигура Спиридонова подобно скале нависала над письменным столом с громадьем бумаг. Прокурор хмурился, изредка поглядывая в сторону подсудимых.

Было видно, что к этому событию в изоляторе готовились заранее. Недавно собранные и свежеокрашенные в приятный голубенький цвет металлические клетки для подсудимых претендовали на то, чтобы радовать глаз. Крепко приваренные к потолку и полу, они проводили надежную границу между участниками процесса и «людьми за решеткой». Особый статус, признаваемый за Суворовым и Зверевым, позволил каждому из них получить в свое распоряжение персональную клетку. Остальная масса ничем не примечательных членов преступного сообщества теснилась на общих скамьях соседнего зарешеченного пространства.

Защитники занимали несколько рядов стареньких студенческих столов, испещренных рисунками и разнообразными сентенциями. Среди немногочисленных подсудимых, не заключенных под стражу и соответственно имеющих право сидеть как нормальные люди на обыкновенных стульях, выделялась колоритная фигура бывшего борца Василевского. Он был заметно оживлен и подавал какие-то знаки младшему брату, которого все-таки упекли за решетку по обвинению в изнасиловании.

Многочисленная армия стражей порядка заполонила все оставшееся пространство актового зала. Призванные следить за порядком и обеспечивать безопасность процесса, они еще бодро поглядывали по сторонам, надеясь в скором времени впасть в спячку и таким образом коротать долгие часы судебной рутины.

– Прошу прощение за опоздание, – раздался негромкий голос, и все как по команде обернулись к двери.

Семен Иосифович Грановский, каким-то образом появившись за несколько минут до начала судебного заседания, в зал зашел позднее других. Но то, что было бы непростительно для любого другого адвоката, Грановскому было позволено.

– Проходите, будьте добры, – сказал председательствующий, подавляя невольный порыв встать при виде столь значительной фигуры.

Дело в том, что Станислав Горин был немало наслышан о блестящих победах Грановского и с любопытством, может быть, даже с благоговением отнесся к известию о том, что Суворова будет защищать яркая звезда российской адвокатуры. Начало процесса уже предвещало головокружительную интригу. Центральные фигуры были расставлены на шахматной доске и дожидались своего часа.

Грановский сумел превратить свое шествие в триумф. Подсудимые вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть человека, о котором в тюремном мире ходили легенды. Ряды защитников заволновались. Каждый хотел поприветствовать известного коллегу. Даже мрачный прокурор сделал вежливый кивок стороне противника, признавая авторитет вошедшего.

Грановский неспешно занял свободное место. Раскрыл дорогой кожаный «дипломат», вынул роскошный футляр с очками, ручку, не оставляющую сомнений в своей ценности, блокнот для записей. Взглянув на часы, Семен Иосифович удовлетворенно заметил, что ничего интересного он не пропустил.

Суворов был доволен. Он не ошибся в выборе адвоката. Грановский станет той палочкой-выручалочкой, которая вытащит его на свободу. Пусть это будет недешево, но для такого состоятельного человека, как он, это еще не конец света. Адвокаты для других подсудимых также были из числа наиболее известных и ловких представителей этой профессии, обладающих широким кругом знакомств и немалым профессиональным опытом. Оплата их услуг осуществлялась за счет общих средств организации, и предполагалось, что все они должны будут занять ту позицию защиты, на которую им укажет Грановский. Возможно, придется пожертвовать кое-кем для освобождения Суворова, но к этому все защитники должны быть готовы. Не может быть и речи о том, что оправдают всех. Это, как говорят, и козе понятно. Но «жертвы» и члены их семей получат крупную денежную компенсацию, богатые передачи и возможность свиданий со своими близкими в период содержания под стражей. Потом, используя деньги и связи, их освободят от дальнейшего отбывания наказания по самым разным причинам. Все будут довольны…

Суворов усмехнулся: «Грановский не промах… Не привык тратить лишние деньги». Узнав, что защитником Зверева назначена Елизавета Дубровская, Грановский только махнул рукой:

– Не суетитесь, Александр Петрович! Пусть девочка остается. Лучшего и придумать нельзя.

– А не спутает ли ваша девочка нам карты? Может, лучше нанять кого-нибудь? Как бы нам ваша экономия боком не вышла, – пробурчал Суворов.

– А вы придержите-ка свои денежки. Они нам еще пригодятся. Говорю вам – девочка правильная, воспитанная. К советам старших привыкла прислушиваться. Да и опыта нет никакого. Месяц работы да ветер в голове.

– Ну смотрите, Семен Иосифович. Под вашу ответственность…

– Согласен. Скажите только, пригодится вам Зверев в будущем или нет?

Размышления Суворова были недолгими.

– Нет, – отрезал он. – Мало того, что он превратился в законченного идиота, так успел наговорить на следствии лишнего. Паскуда… Пусть выбирается сам, если сможет. Надеюсь, они с Дубровской составят отличную пару.

– Я почему спросил… Если мы его кое-где подставим… Вместо вас. Увы, но такова жизнь! – Грановский театрально взмахнул руками, что, по всей видимости, должно было означать горькое сожаление. – Кем-то приходится жертвовать. Вы, надеюсь, не рассчитываете, что все тридцать подсудимых выйдут на свободу.

– Я не такой дурак, – помрачнел Суворов. – Валяйте… Делайте то, что считаете нужным. Зверев для этой цели годится.

«Господи спаси! Почему так происходит? Ведь я душу был готов заложить дьяволу за них. А что взамен?.. Вначале – предательство Лесина. Теперь – свихнувшийся Зверь. Остается только Марьин… Верный Марьин. Он всегда был со мной. Я всегда ему мог доверять. Боже! Как несправедлива эта жизнь».

– Делайте, что считаете нужным, – еще раз повторил Александр. – Я должен быть на свободе. Как, впрочем, и Марьин. Все остальные подчинятся тому, что вы скажете.

«В конце концов это справедливо», – с облегчением подумал Суворов. Имея рядом верного друга, любимую женщину и те богатства, на которые государство еще не наложило своей когтистой лапы, он всегда может начать жизнь заново.

– Есть ли у кого-нибудь ходатайства до начала судебного следствия? – Станислав Горин оглядел зал.

«Пора!» – шепнул какой-то внутренний голос Елизавете. Она вскочила, неловко задев бумаги, лежавшие на столе. Зашелестев, они посыпались на пол. Все уставились на нее.

Лицо Дубровской заполыхало. Смущенная всеобщим вниманием, она плохо подбирала слова:

– У меня есть просьба к суду. Я ходатайствую о производстве судебно-психиатрической экспертизы в отношении подсудимого Зверева. По моим наблюдениям, он не осознает характера происходящих явлений и не может отдавать отчет своим поступкам…

Председательствующий вмешался:

– У вас есть какие-то дополнительные сведения о состоянии здоровья вашего подзащитного? Возможно, на руках у вас имеются медицинские заключения, справки, свидетельства о перенесенных Зверевым травмах, заболеваниях? С чего вы делаете вывод, что Зверев психически нездоров?

Елизавета смешалась:

– Из собственных наблюдений… Он неадекватно отвечает на вопросы, не понимает смысла простейших фраз…

– Неадекватно… – ядовито повторил Горин. – Позвольте вас спросить, вы случайно не психиатр по специальности?

– Нет, я юрист… – тихо сказала Елизавета, замечая, что по рядам адвокатов прокатился смешок.

– Тем не менее вы обосновываете свое ходатайство собственными наблюдениями. Интересно…

– Не только. – Елизавета хотела реабилитировать себя в глазах присутствующих. – Из беседы с матерью моего подзащитного мне удалось выяснить, что во время его службы в десантных войсках произошел немаловажный случай…

– Какой? – утомленный ненужной дискуссией, спросил Горин. – Говорите определенней…

– Зверев прыгнул с парашютом, а парашют не раскрылся. Он упал на голову.

Несмотря на трагический характер сообщенных Елизаветой сведений, зал буквально зашелся смехом. Басисто хохотал прокурор, визгливо вторила ему народная заседательница. Подсудимые держались за бока и от души веселились. Снисходительно поглядывали на Дубровскую коллеги. А проснувшиеся от шума конвоиры спрашивали друг друга, в чем причина всеобщей радости.

– Мнение подсудимого по заявленному ходатайству? – прервал веселье Горин.

– Э-э? – уставился на судью Зверев.

– Согласны с защитником? Адвокат Дубровская заявляет, что вы нездоровы, и просит отправить вас в больницу на экспертизу.

Услышав среди прочего слово «больница», Зверев испугался:

– Не надо в больницу! Я не пойду в больницу!

– Садитесь, все ясно. Что скажет прокурор?

Спиридонов поднялся со своего места:

– Обвинение не считает нужным производить такое обследование. Тем более что амбулаторная экспертиза на стадии предварительного расследования проводилась. Исследование выявило некоторые особенности характера Зверева – низкий интеллектуальный уровень развития, легкие изменения мышления по органическому типу, некоторое затруднение процессов обобщения и абстрагирования, примитивность суждений. Возможно, это имеет в виду защитник. Но такие особенности его психики, – прокурор потряс в воздухе заключением эксперта, – выражены незначительно. Зверев может отвечать за свои поступки. Он вменяем!

После короткого перерыва суд отказал Елизавете Дубровской в заявленном ходатайстве.

– Позвольте присесть рядом с вами, милая дама!

Елизавета подняла голову. Перед ней, приветливо улыбаясь, стоял Грановский.

– Конечно. – Она смутилась, пододвинулась.

Поставив рядом с ней поднос с большой тарелкой салата и чашкой зеленого чая, Грановский принялся за трапезу.

– Здесь прилично кормят, ты не находишь?

Елизавета кивнула. В самом деле, еда в столовой изолятора была совсем недурна. Работали здесь осужденные женщины, числящиеся на хорошем счету у администрации учреждения. Работали старательно, правильнее сказать – с рвением. Их по праву можно было назвать привилегированными узницами этого невеселого места. Во-первых, они имели доступ к продуктам и могли питаться разнообразно и вкусно. Во-вторых, близость к администрации делала вполне реальной возможность условно-досрочного освобождения. Ну а посетители столовой могли оценить широкий ассортимент приготовляемых блюд, гигантские порции, удивительно низкие цены и вежливое обслуживание.

У Елизаветы не было аппетита. Находясь в подавленном состоянии после отклоненного судом ходатайства, она не могла думать о чем-то другом. Ковыряясь вилкой в тарелке с винегретом, она напряженно ожидала, как оценит известный адвокат ее неудачную инициативу. Словно уловив ее мысли, Грановский заметил:

– Не стоит так расстраиваться, дорогая. Вовсе не все то, что мы хотим, совпадает с мнением суда.

– Но я переживаю не об этом… Скажите правду, Семен Иосифович, мое ходатайство на самом деле звучало глупо?

– Вовсе нет. Ты заявила его преждевременно. Суд не имел возможности насладиться общением с твоим подзащитным и оценить глубину его дурости. Кроме того, ты весьма небрежно отнеслась к обоснованию такой серьезной просьбы. А в целом твоя позиция мне понятна и по-своему близка. Если ты позволишь, я дам тебе совет, как построить такое ходатайство верно. Но это будет немного позднее.

– Я вам буду очень благодарна, – пробормотала Елизавета, заливаясь краской до корней волос.

Надо же! Она была настолько глупа, чтобы рассчитывать на успех, который будет сопровождать ее в первом громком процессе. Первый опыт оказался неудачным. Но она сделает нужные выводы. Она будет стараться!

Елизавета улыбнулась Грановскому.

– Вот так-то лучше, дружок! Держать будем нос по ветру. А сейчас, – адвокат стал серьезным, – я хотел бы тебе объяснить некоторые моменты. В этом деле главный фигурант – мой подзащитный Суворов. Так уж сложилось, и не нам с тобой это обсуждать, но линию защиты подсудимые выбрали единую. Основная задача – освободить Суворова. Если мы с ней справляемся, то обвинение в преступном сообществе рушится само собой. Нет лидера – нет и преступной организации. Ты поняла?

– Поняла. Но мне не ясно, как быть с конкретными преступлениями, в которых ваш подзащитный проходит как организатор?

– Главное, что ты должна уяснить: сам Суворов не причастен ни к одному из преступлений.

– Но как же…

– Ты во всем разберешься, дорогая. Пойми только, что общая линия защиты разрабатывалась с учетом интересов и мнения всех подсудимых. Так что не нам с тобой ее ломать.

– Конечно, Семен Иосифович, вы правы…

– А когда, Лизонька, ты соберешься заявить еще какое-нибудь ходатайство, ставь в известность меня. Я тебе помогу. Да и ты немножко поучишься. Ну, по рукам, дружок!

– По рукам! – улыбнулась Елизавета.

…После обеда подсудимым была дана возможность кратко сформулировать свое отношение к предъявленному обвинению.

Слово предоставили Суворову. Он откашлялся:

– Уважаемый суд! Предъявленное мне обвинение считаю необоснованным и нелепым. Я являюсь известным бизнесменом, депутатом Законодательного собрания области. Проводя последнее время политику против коррумпированности государственных чиновников, я натолкнулся на активное противодействие. Полагаю, что мое пребывание под стражей – результат умысла отдельных лиц, стремящихся во что бы то ни стало воспрепятствовать мне…

Суворов говорил уверенно, четко… Елизавета с любопытством разглядывала его. Аккуратно одетый в строгий черный костюм с элегантным галстуком, он все еще поражал воображение зрителей неподражаемым шиком, умением подать себя в выгодном свете, уверенностью, которая сквозила в каждом жесте, каждом слове этого обаятельного человека. Дубровская невольно залюбовалась им.

– Я не создавал никакого преступного сообщества. Из присутствующих на скамье подсудимых я знаком лишь с несколькими людьми. Мы совместно занимались бизнесом, политикой… Георгия Громова я знал. Это был замечательный руководитель и мой старший товарищ. Не знаю, у кого поднялась рука на такого человека. Но мое обвинение в этом чудовищном преступлении голословно. Степанченко… не скрою, это была не самая приятная личность среди моих знакомых. Но его присутствие не мешало мне, а мое соответственно ему. Тот образ жизни, который он вел, позволяет представить многочисленный круг лиц в качестве возможных виновников его гибели… Куда делся мой бывший товарищ Лесин, пояснить не могу. Хотя предположения на этот счет у меня имеются. Он падок на женщин, и, поскольку обладал немалыми средствами, полученными из бизнеса, Лесин скорее всего находится где-то за границей. Предположительно в Испании…

Грановский удовлетворенно кивал. Все шло по плану.

После Суворова выступил Марьин. Речь его была так же безупречна, логична и продуманна. Затем пришел черед остальных. Кое-какие эпизоды преступной деятельности подсудимые признавали. Но их выступления ни словом не задевали Суворова, как бы очерчивая вокруг него магический круг неприкасаемости. Происходящее напоминало хорошо поставленный и отрепетированный спектакль, в котором каждый исполнитель знал свою роль назубок.

Последним допрашивали Зверева. Он не ответил ни на один вопрос прокурора. Тупо уставившись в пол, он был неподвижен. Только неприятно крупные красные руки ползали по одежде и, казалось, жили своей отдельной жизнью.

– Зверев, – устало обратился к нему председательствующий, – если не хотите отвечать на вопросы, так и скажите. Статья 51-я Конституции предоставляет вам такое право. Вы можете не свидетельствовать против себя и своих близких. Не отнимайте времени у суда бессмысленным молчанием.

– У меня нет вопросов, – сдался наконец государственный обвинитель.

– Защитник, у вас есть вопросы к Звереву? – осведомился Горин.

– Да, ваша честь, – звонко ответила Елизавета. – Скажите, Зверев, вам инкриминируют руководство одной из банд, занимающейся решением силовых вопросов. Вы признаете себя виновным?

Зверев непонимающе уставился на нее. Потом, видимо, припомнив связанные с ней приятные сладкие воспоминания, изобразил некоторое подобие улыбки:

– Тебе я скажу… Александр Петрович хороший. Я его всегда слушался. Я всегда делал все, что он попросит… Он знал об этом. Он часто меня просил…

Суворов забеспокоился и вопросительно взглянул на Грановского.

– А фамилии Степанченко, Громова, Лесина вам знакомы?

Зверев сердито засопел:

– Степанченко и Громов были плохие. Они не любили Александра Петровича…

Суворов откровенно заерзал на месте, подавая Грановскому какие-то знаки. Тот обернулся и стал многозначительно смотреть на Елизавету. Государственный обвинитель уткнулся в бумаги и стремительно работал ручкой, записывая ответы Зверева.

– Ну а Лесин, – не унималась Дубровская. – Ты что-то знаешь об убийстве Лесина?

– Лесин был плохой. Он обманывал Александра Петровича. Он украл у него деньги. Лесин сам виноват.

Воодушевленная допросом, Елизавета обратила все же внимание, что в зале повисла напряженная тишина. Расценив это как результат повышенного внимания, она уже открыла рот для нового вопроса, когда перед ней оказался клочок бумаги – чья-то записка: «Заткнитесь, ради бога!» Внизу шла витиеватая подпись. Она уставилась на записку, не зная, что предпринять.

– Пожалуйста, продолжайте! – подозрительно вежливо попросил судья. – Похоже, ваш подзащитный согласен отвечать только вам.

У Елизаветы пересохло во рту.

– Н-нет. Больше вопросов нет. – Она еле ворочала языком.

– Жаль… – заметил Горин. – Что ж, объявим перерыв до завтра. Просьба адвокатам не опаздывать.

– Черт возьми, Елизавета, у тебя на плечах не голова, а тыква, – кипятился Грановский. – Ты что, не понимаешь, что могла нам все испортить?

– Почему? – уныло вопрошала Дубровская, подняв на Семена Иосифовича глаза, в которых уже блестели предательские слезинки.

– Она еще спрашивает! – воздев руки в театральном жесте, волновался главный режиссер судебного спектакля. – Ты что, не замечаешь, что своим бессвязным лепетом вы обосновываете возможные мотивы убийств? «Они были плохие». «Лесин украл деньги», – передразнил Зверева Грановский.

– Но что же я могла сделать? – сокрушалась Елизавета. – Ведь все задавали подобные вопросы и получали нужные ответы. Не понимаю…

– Она не понимает! Я не ослышался сегодня? Не ты ли заявляла ходатайство о признании своего подзащитного полным дураком?

– Ходатайство было об экспертизе… – уточнила Елизавета.

– Все равно… Если ты знаешь, что твой Зверев ненормален, зачем ты берешься задавать ему вопросы? Разве ты можешь предугадать его ответ?

– Нет, наверно, – всхлипнула девушка.

– Вот то-то же! Никогда не задавай вопроса, не будучи уверенной в ответе.

– Что же мне теперь, молчать весь процесс?

– Иногда лучше жевать, чем говорить! Припоминаешь? «Овладев искусством задавать вопросы, непременно обратитесь к изучению искусства их не задавать!» Это слова английского адвоката старины Гарриса. Он говорил об этом еще во второй половине девятнадцатого века. Это что-то да значит! В общем, так, Елизавета, сиди и помалкивай. А решив что-то спросить, сотню раз подумай! Поняла?

– Да, – нехотя ответила Елизавета, вытаскивая из сумочки платок.

– «Не навреди!» Эта заповедь Гиппократа годится не только для врачей. И некоторым адвокатам полезна будет!

Удушливая волна стыда обдала Елизавету с головы до пят. Не очень благоприятно начинался для нее процесс, который она так ждала!

– Неудачный день? – нагнал Елизавету у выхода незнакомый паренек.

– С чего вы решили? – сердито ответила девушка, плотнее кутаясь в шарф.

– Я видел, что вы плакали.

– Не ваше дело, – огрызнулась Дубровская.

– Извините, я не хотел совать нос не в свои дела. – Молодой мужчина выглядел смущенным.

– Это вы меня простите, – спохватилась Елизавета. – Просто бывают дни, когда все складывается отвратительно.

– Мне это знакомо, – обезоруживающе улыбнулся паренек. – Позвольте представиться – Антон Козырев. Ваш коллега, представитель интересов некоего Петрухина.

– Что-то не припомню такого… – рассеянно проговорила Елизавета. – Извините, я не про вас. Я не могу вспомнить вашего подзащитного, хотя материалы дела читала внимательно.

– И неудивительно. – Молодой человек рассмеялся. – Петрухин – сошка мелкая, обыкновенная «шестерка». Я удивлюсь, если ваш Зверев о нем что-нибудь знает.

– Мой подзащитный и маму родную не вспомнит. – К Елизавете вернулось прежнее минорное настроение.

– Давайте-ка я вас подвезу. Поглядите, какая метель. Вы наверняка без машины.

– Моя машина в ремонте. Я вам очень благодарна, но у меня срочные дела. Так что как-нибудь в следующий раз. – Елизавете не хотелось загружать своими проблемами нового знакомого.

– Ловлю на слове. – Антон весело подмигнул. – До завтра. Не вешайте носа! И помните: у всех бывают плохие дни.

Елизавета потащилась домой пешком, преодолевая сугробы, выросшие с удивительной быстротой за этот длинный, до крайности утомительный день. Снег по-прежнему хлестал в лицо. На душе у нее было так же мглисто и неуютно, как и в окружающем ее безмолвном снежном царстве.

К тому времени, когда Елизавета добралась до дома, она успела изрядно продрогнуть. Изящные, из тонкой кожи сапожки не спасали от уральского мороза, а в просторные рукава коротенькой шубки со свистом залетал проныра-ветер и, погуляв внутри, отправлялся дальше. Модная зимняя одежда девушки, вполне приемлемая для поездок в автомобиле, не годилась для пеших прогулок.

Стряхнув с норкового беретика целый сугроб снега, Елизавета с наслаждением почувствовала тепло дома. Поднимаясь по широкой лестнице, она услышала чьи-то голоса, смех. Сверху потянуло табачным дымом.

«Опять шпана», – подумала Елизавета и только собиралась вставить ключ в замочную скважину, как услышала знакомый голос:

– Тебе ведь уже было сказано, Дюша, я на деньги не играю.

«Денис?!» – изумилась Лиза. Она затаила дыхание.

– Нет, Дуб, как ты был папенькиным сынком, таким и остался. Очнись, братан! Отца больше нет. Взрослеть тебе пора! – читал нотацию развязный голос.

– Вы, ребята, не подумайте ничего такого, – оправдывался Денис. – Просто с деньгами сейчас туговато.

– Поглядите на него! У него денег нет. А мы, по-твоему, миллионеры. Да у тебя барахла полная хата, а ты прибедняешься!

Елизавета взлетела по лестнице вверх. На верхней площадке, загроможденной различным хламом, расположилась группа подростков. «Дюша», по-человечески просто Андрюша, рослый парень пятнадцати годков от роду, заводила всей местной шпаны, притулившись к стене, потягивал баночное пиво. Подобострастно поглядывая вожаку в глаза, рядом сидели на корточках два пацана. Они затягивались дешевыми папиросами и смачно сплевывали на загаженный пол. Денис в нерешительности стоял напротив. В руках он вертел дымящуюся папиросу, изредка подносил ее ко рту и время от времени закашливался. Он стоял к Елизавете спиной и невольно вздрогнул, услышав свое имя.

– Денис! Что ты здесь делаешь?

Дюша осклабился:

– Ну вот и родственнички пожаловали! Время памперсы менять, а, Дуб?

Денис недовольно пробурчал:

– Чего пришла?

Не обращая внимания на неприветливую интонацию младшего братца, Елизавета подошла к нему, вырвала из его рук папиросу, швырнула на пол и раздавила носком своего нарядного сапога.

– Докатился! Смолишь здесь гадость всякую!

Детина продолжал ехидно улыбаться:

– О, мадам, простите! Буржуйским сынкам, конечно же, полагаются кубинские сигары. На худой конец «Кэмел». Но это уже на самый худой…

Два верных шакала с удовольствием заржали. Елизавета схватила Дениса за руку.

– Пойдем! – Она повелительно тряхнула его.

– Иди, иди, Дуб! Писать пора!

Денис вырвался:

– Сам пойду! Не тяни.

Елизавета пожала плечами:

– Хорошо. Я жду внизу.

Она спустилась к квартире. Через некоторое время ее нагнал Денис. Зайдя домой, он направился в свою комнату, хлопнув дверью так, что в книжном шкафу задрожали стекла.

– Где мама? – спросила Елизавета, кидая на стул шубку.

– У себя. Где же ей еще быть? А что случилось-то? – испуганно спросила Софья Илларионовна.

Лиза открыла дверь в родительскую спальню. В комнате царил полумрак. Тяжелые портьеры с массивными кистями были задернуты. На ночном столике отбрасывал оранжевый круг абажур. В его мягком свете мерцали старинные канделябры, рамочки семейных фотографий на комоде. Мерно отсчитывали время антикварные напольные часы. Мать лежала на разобранной кровати, бесцельно перебирая бахрому на покрывале.

– Мама!

– Что, доченька? – Она нехотя вернулась из своих дум к реальности.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Не плохо и не хорошо, – бесцветным голосом произнесла она.

– Так больше не может продолжаться, мама!

– Что ты имеешь в виду, милая?

Елизавета подошла к окну и раздвинула портьеры. Острый луч фонаря, расчертив комнату, бросил отсвет на стену. Это придало комнате реальности. Не удовлетворившись эффектом, Лиза включила верхний свет, оба выключателя. Двенадцатирожковая люстра весело вспыхнула, озарив сумасшедшим светом мрачную комнату.

– Кончился траур. Все! – Елизавета решительно задула свечу перед портретом отца.

Мать окаменела лишь на мгновение.

– Как ты смеешь! Это ведь твой отец!

– Да, я смею! – зазвенел непривычно громкий голос, гулко отдаваясь в мертвой тишине квартиры. – Смею, потому что ты – моя мать! Потому что там мой брат! Потому что мы живы и умирать в ближайшее время не собираемся!

– Лизонька! Это жестоко, – осмелилась вмешаться няня.

– Жестоко? – Тонкая бровь Елизаветы круто изогнулась. – Жестоко наблюдать, как моя мать заживо хоронит себя! Мама, очнись. – Она внезапно смягчилась. – Жизнь идет вперед. Даже без папы!

Мать всхлипывала на плече няни. Та, оторопев от такого натиска своей воспитанницы, не знала, что и сказать.

– Мама, дорогая! Тебе надо жить дальше. И мне неприятно это говорить, но надо подумать о работе…

– О работе?! – хором воскликнули мать и нянька.

Елизавета с удовлетворением отметила, что ее предложение возмутило общее спокойствие, словно всколыхнуло неподвижную тину стоячего болота.

– Вот именно. Вы разве забыли наш недавний разговор, няня? Так я вам напоминаю. Мы скоро по миру пойдем с протянутой рукой. Ты этого хочешь, мама? Пора взять себя в руки и поглядеть правде в глаза. Папы больше нет! Нет его! И больше никогда не будет!

«Я ли это говорю? – изумилась Елизавета. – Эти слова висели надо мной как дамоклов меч. Я не смела их произнести вслух. Словно это могло что-нибудь изменить. А сейчас меня как будто что-то отпустило. Я говорю, и мне не страшно».

– Папы нет, – повторила она, пробуя на вкус горечь сказанного. – Нам не на кого надеяться. Возможно, придется распродавать имущество, чтобы продержаться на плаву. Кроме того, вот уже несколько месяцев как мы ничего не платим Софье Илларионовне. Спасибо, что она нас не бросила!

– И не брошу!

– В общем, так, мама. Я даю тебе время что-то сообразить насчет работы. А пока займись Денисом. Он совсем от рук отбился. Мотается по подъездам, курит.

За дверью метнулась тень. Денис поспешил убраться к себе.

– Ах он проказник! Я ему уши-то пообрываю! – задохнулась от гнева няня.

– Вот-вот, займитесь этим. А на кладбище и в церковь мы с тобой вместе сходим, мама! Но не ранее чем через две недели. К празднику поближе.

– Все-таки ты неправа, дочка, – вздохнула мать. – И выключи, будь добра, эту чертову люстру. Глаза режет, спасу нет.

– Первые разумные слова, которые я слышу! – усмехнулась Елизавета.

Роман Плешков, зять покойного Георгия Громова, а ныне потерпевший по громкому уголовному делу Александра Суворова, в этот вечер вовсе не торопился домой. Он не спешил покидать спортивный клуб. Но, потея на беговой дорожке, Роман меньше всего задумывался о своей физической форме. Он думал о том неотвратимо приближающемся дне, когда ему опять придется встретиться с этими людьми лицом к лицу. Пусть это произойдет в зале областного суда, в присутствии полусотни свидетелей, но легче ему от этого наверняка не будет…

В тот февральский вечер Роман дожидался Громова около подъезда. Похлопывая озябшими руками, он с нетерпением ждал, когда его машина прогреется. На улице было чертовски неуютно, но душу Плешкова согревали приятные сердцу думы. И дело, пожалуй, было даже не в той смазливой молодке, являющейся ему законной женой, верной и заботливой, поджидающей своего мужа с кастрюлей украинского борща и пампушками. Было просто замечательно, что у этакой красавицы и умелицы имелся, помимо всех иных достоинств, колоритный папаша, директор крупнейшего на Урале ликероводочного комбината. С таким тестем можно было занять достойное место под солнцем. И пусть пока он, Роман Плешков, карьерных высот не достиг, но выигрышный лотерейный билетик судьба ему в карман уже подложила. Так что вилла в Ницце, как ему казалось тогда, это только вопрос времени. Он уже кожей чувствовал теплое дыхание южной ночи…

Из подъезда вышел Громов и, неловко держа в одной руке пакет с апельсинами, в другой – черный «дипломат», направился к автомобилю зятя. В это же мгновение быстрые темные тени выскользнули из-за трансформаторной будки. Апельсины яркими рыжими пятнами рассыпались по свежему снегу. Георгий Иванович, растерянно наблюдая за приближающимися темными фигурами, почти инстинктивно прижал «дипломат» к груди. В руках у нападающего мелькнуло что-то длинное, и страшной силы удар пришелся по левому плечу. Громов хотел бежать, но другой удар, уже по голове, осветил все вокруг яркой слепящей вспышкой. Погружаясь в пучину боли, Громов не выпускал из рук «дипломата» как свое последнее спасение, пытаясь защититься от безжалостных ударов своего палача.

Роман, увидев происходящее, пытался дать газу, но треклятая машина заглохла. Выскользнуть незамеченным ему не удалось. На полпути к подъезду его сбили с ног, и какой-то долговязый начал избивать его металлическим прутом. Сладковатая влага заполнила рот и алым ручейком вытекала на снег, закрывая мир непроницаемой розовой пеленой. Как из потустороннего мира, раздались вдруг визг тормозов и человеческий вопль: «Надо утекать! Садитесь в машину». Наконец все стихло, и воцарилась тишина.

Ему повезло. Он остался жив. Но демоны того рокового вечера навестили его вновь…

Роман прикрыл глаза и словно наяву увидел фигуры, бесшумно скользящие по больничному коридору. Возле поста медсестры они затаились. Была глубокая ночь, и девушка в белом халате мирно дремала, облокотившись на стол. Черные пряди волос, выбиваясь из-под белой накрахмаленной шапочки, непослушной волной падали на юное лицо. Слабый свет ночника отбрасывал золотистый полукруг на плиточный пол, слегка бликовал на покрытых масляной краской стенах. Несколькими шагами дальше сумрак сгущался, окутывал непроницаемой черной стеной окружающие предметы. Для бесшумных теней темнота казалась спасением, нырнув в нее, они полностью растворились, стали почти неразличимы. Вот наконец и дверь в конце коридора. Небольшая палата рассчитана на одного больного. Бархатный ворс напольного покрытия заглушает осторожные шаги. Яркая полная луна, с трудом пробиваясь через тяжелые занавеси, бросает мертвенный отсвет на лицо спящего человека. Черные тени нерешительно останавливаются в метре от кровати. Некоторое время они прислушиваются к ровному дыханию больного. Но вот чья-то массивная фигура склоняется над ним. Цепкие, как паучьи лапы, черные пальцы тянутся к беззащитной шее. Роман открывает глаза, зрачки его расширяются от ужаса. Он хочет позвать на помощь, но уже слишком поздно. Черты безликой тени кажутся странно знакомыми. Больной верит, что стоит узнать нападавшего, назвать его по имени, и он растворится во мраке, не причинив вреда. Но мощные руки невидимки уже обхватывают горло, вытесняя дыхание. Гаснущее сознание пытается отыскать лицо призрака, спрятанное в ночной мгле. И вот лунный свет приходит на помощь… Увы, поздно. Он бьется в предсмертной агонии. Из мрака выплывает далекий голос:

– Роман Евгеньевич! У вас все в порядке? Роман Евгеньевич!

Над ним склоняется взволнованная медсестра. Ее испуганное милое лицо почти такого же цвета, как и накрахмаленная шапочка, ладно сидящая на блестящих черных волосах.

– Все нормально. Просто ночной кошмар… – Больной, виновато улыбаясь, проводит рукой по влажному, в серебристом бисере пота лбу.

– Роман Евгеньевич, вас просят к телефону. Я поняла, что дело не терпит отлагательств.

– Странно, а который час? – Роман рассеянно смотрит на циферблат наручных часов. Стрелки показывают без четверти два. – Хм… Что там еще произошло? Спасибо, Людочка, сейчас подойду.

Шаркая шлепанцами по полу, он подходит к телефону.

– Я слушаю. Говорите.

– Роман Евгеньевич? – осведомляется в трубке незнакомый глухой голос. Получив утвердительный ответ, собеседник переходит на шепот: – Друзья просили вам передать пожелания скорейшего выздоровления. И если вы желаете, чтобы оно все-таки наступило, забудьте все недавние печальные события и подумайте о семье. – Свистящий шепот резко меняет интонацию. – А теперь от меня лично, Рома… Если вдруг вспомнишь кого, запомни мое слово: долго не протянешь… И напоследок совет – поставь замки в палате, не ровен час, забудешь проснуться.

Раздался глухой смех как из преисподней. Трубку повесили.

На следующий день вопреки бурным протестам врачей Плешков выписался из клиники домой…

Вернувшись в реальность, Роман с удивлением осознал, что посетителей в тренажерном зале уже не осталось. Он сошел с беговой дорожки. Пот катил с него градом, а сердце бухало, казалось, где-то в горле.

«Надо бы расслабиться. Нервы ни к черту», – подумал он. В самом деле, не накинутся же они на него в зале судебных заседаний. Там будут присутствовать судья, прокурор, адвокаты. В конце концов в тюрьме надежные засовы и высокие стены, а конвой не дремлет…

Роман зашел в турецкую парную. Уютно устроившись на мраморной полке, он почти вернул себе душевное равновесие. Влажный пар приятно обволакивал тело. В приятной истоме он смежил глаза.

– Эй, приятель, подвинься, – услышал он вдруг.

Какой-то тип с волосатой грудью и рябым лицом бесцеремонно толкнул его, присаживаясь рядом. Нелепость ситуации состояла в том, что, кроме Романа и нахального незнакомца, в тот поздний час в парной никого не было. Здесь без труда могли бы поместиться еще десять человек, но рябому глянулось почему-то место рядом с Плешковым.

– Это чтобы тебя лучше видеть, детка.

Наглец, видать, обожал сказку про Красную Шапочку.

Роман пожал плечами и попытался встать. Он достаточно отдохнул. Можно было и уходить, тем более что его сосед с лицом, меченным оспой, как-то уж больно пристально разглядывал его неприятными водянистыми глазами.

– Сидеть! – рявкнул незнакомец, будто бы обращаясь к сторожевой псине.

Роман машинально выполнил команду. Рябой успокоился.

– Не дергайся! Разговор у меня к тебе будет недолгий. Александра Петровича помнишь?

Роман непонимающе уставился на рябого, потом нерешительно замотал головой.

– Суворова! – пояснил странный собеседник.

Несмотря на одуряющую жару, от ног к сердцу пошел пронзительный холод. Роман во все глаза смотрел на незнакомца не в силах ничего вымолвить.

– Ты что, немой? – удивился тот. – Ну ладно, слушай. Короче, если что в суде скажешь не того или кого узнаешь, найдем и убьем. Понятно?

– Д-да, – просипел Роман.

– Ну и молоток! – обрадовался мужчина и, хлопнув обалдевшего Плешкова по плечу, вышел из парной.

Раздался негромкий щелчок, и вокруг Романа разлилась прежняя блаженная тишина. Он поднялся на ватных ногах, подошел к двери, толкнул ее, но она почему-то не поддавалась. Он попробовал еще. Безрезультатно!

«Он запер меня!» – решил Плешков. В панике он окинул взглядом парную. Мраморные полки, такие же стены. Разумеется, нет окон, да и дверь всего одна. Кричи не кричи – никто не услышит. А нестерпимый жар уже дурманил голову. Сердце зашлось в бешеном галопе. Скоро он потеряет сознание. Тепловой удар, а потом – смерть… Роман подскочил к двери. Он барабанил в нее что есть мочи.

– На помощь! Помогите! – орал он дурным голосом. От крика стало еще хуже. Сбилось дыхание. Закружилась голова. Он плюхнулся на полку, и горючие слезы полились у него из глаз. Он представил, как спустя некоторое время здесь, на мраморном полу, обнаружат его бездыханное тело. Как будет убиваться жена. А дочка останется круглой сиротой…

– Эй, соколик! Давай выметайся потихоньку. Мне убирать нужно, – раздался женский голос.

– Подите прочь!

У Романа еще хватило сил отмахнуться. Но гаснущее сознание все же зацепилось за какое-то несоответствие. Голос! Вот оно! Значит, он свободен. Плешков выскочил из парной. Зацепив ногой ведро, он плюхнулся в объятия рослой бабенки со шваброй в руках.

– Вы спасли меня!

Баба, видимо, не была настроена на патетический тон. Она как следует тряхнула Романа за плечи. Обессиленный не то от жары, не то от пережитого ужаса, он соображал не больше тряпичной куклы.

– Меня хотели убить… убить, – лепетал он.

– Эй, да что с тобой? Может, позвать врача? – Уборщица проявила наконец некоторое участие.

– Они убьют меня…

– Да что стряслось-то?

– Меня закрыли там… Они хотели, чтобы я умер.

Баба, отставив в сторону швабру, подошла поближе к Плешкову, заглянула в глаза, потянула носом воздух:

– Слышь-ка, соколик, а ты, часом, не пьян? Кому нужно тебя убивать? Дверь не была заперта…

– Клиент готов. Все в ажуре! – доложил Рябой, усаживаясь на заднее сиденье «Мерседеса».

– Что-то уж больно быстро, – подозрительно проговорила Ольга.

– Главное – доходчиво объяснить.

– Надеюсь, ты подробно изложил ему все, что мы от него ждем в суде?

– А как же… Вот ваша инструкция. – Рябой вытащил из кармана листок бумаги и помахал им в воздухе. – Я все разложил по полочкам. Как и на какой вопрос будет отвечать. Он парень понятливый. Усек все с полуслова.

– Хорошо. Поглядим.

– Ольга Ивановна, – обратился к Голицыной шофер. – Едем по адресу Громова?

– Навестить вдову, – хохотнул Рябой. – Жаль, старовата, а то бы я с ней пообщался.

– К Громовой не поедем, – пояснила Ольга. – Ее уже посетили наши люди. Дополнительного вмешательства не потребуется. Она все равно ничего не скажет. А вам неплохо уяснить следующее: не всегда нужно действовать силой, хитрость и смекалка иногда понадежней будут.

Рябой пожал плечами. Что до него, то он верил твердо: лучше пистолета может быть только автомат. Если, конечно, говорить об аргументах…

В судебное заседание явилась Клавдия Степановна Громова. Осунувшаяся, постаревшая после смерти супруга, она была безучастна ко всему происходящему. Воспоминания причиняли ей боль, и она хотела побыстрее, выполнив свой долг, уйти. Женщина скупо дала показания, никого не обвиняя и не оправдывая. Подобное мало устраивало государственного обвинителя.

– Клавдия Степановна, – начал Спиридонов. – Вот вы так все связно рассказываете, но, между прочим, ваш супруг погиб насильственной смертью.

– Спасибо, что напомнили. – Женщина горько усмехнулась.

– Значит, у него были неприязненные отношения с кем-нибудь. Ведь так?

– Георгий был очень принципиальным человеком, твердым и несгибаемым. Конечно, у него были недоброжелатели. Он последовательно выступал против приватизации «Сокола».

– Ага! – встрепенулся прокурор. – А Суворов выступал за то, чтобы прибрать предприятие к рукам. Значит, у них могли быть неприязненные отношения?

Председательствующий поднял брови «домиком» и постучал по столу карандашом.

– Прошу прокурора воздержаться от наводящих вопросов! – предупредил он.

– Хорошо, ваша честь! Я задам вопрос по-другому. Возникали ли у вашего супруга конфликты с Суворовым по поводу приватизации комбината?

– Возникали…

Прокурор удовлетворенно кивнул головой.

– Но с моим мужем работал не только Суворов, но и другие лица. Смею заверить, что с каждым из них были подобные неприятные разговоры.

– Ну а как же Суворов? Он давил на вашего супруга?

– Не больше других… А вообще надо отдать ему должное, когда все это произошло, он первый навестил Георгия в больнице. Волновался, советовал подстегнуть следствие. Он хотел, чтобы виновных нашли.

– Вот их и нашли, – угрюмо прогудел прокурор.

Судья вопросительно уставился на обвинителя и уже поднял вверх карандаш.

– Извините, ваша честь. Больше вопросов не имею.

– Защитник! Ваши вопросы?

– Всего только один. Клавдия Степановна, – вкрадчиво обратился к Громовой Грановский. – Я понимаю, каким испытанием для вас является этот процесс, но все же ответьте: вы связываете гибель вашего мужа с виновностью Суворова?

– Нет, – прозвучал твердый ответ.

– Что-то на следствии вы были менее категоричны, – вмешался прокурор.

– Следователь хотел слышать то, что хотел. А я, размышляя уже не один год, пришла к единственному выводу. Я не могу взять грех на душу и обвинить Суворова в том, что произошло.

Уходя со свидетельского места, Клавдия Степановна встретилась взглядом с Суворовым. Красивое живое лицо героя грандиозного судебного процесса не выражало сострадания. Помнится, она всегда говорила Георгию, что этот молодой человек плохо кончит. Жаль, конечно, что она не сможет убедить его в справедливости своих слов. Вот уже несколько лет как он лежит в сырой земле крупного городского кладбища.

Вдова в мельчайших подробностях помнила тот злосчастный поздний вечер февраля.

Снег возле трансформаторной будки обильно пропитан кровью. Муж лежит на спине, широко раскинув руки. Густые седые волосы супруга откинуты назад, алая липкая влага сочится из раны на голове. Рядом – помятый черный «дипломат», которым он пытался защититься от безжалостных ударов. Повсюду разбросаны спелые оранжевые апельсины – последний подарок любимой внучке.

Вот если бы он в тот вечер послушался Клавдию и не отлучался вечером по каким-то своим делам, возможно, беда прошла бы мимо. Хотя навряд ли… Еще за неделю до несчастья им кто-то прислал огромный хвойный венок с большими красно-белыми гвоздиками в центре. Траурная черная лента, гибкой змейкой стекая на пол, гласила: «Уважаемому Георгию Ивановичу от друзей. Покойся с миром».

Клавдия Степановна внимательнее взглянула в выразительные глаза Суворова. Какая-то смутная, едва уловимая мысль, дотошно сверля усталый мозг, никак не давала ей покоя. А именно: как странно, что за два дня до ее допроса в суде милый молодой человек с букетом цветов и объемистой коробкой конфет побывал у нее дома. Он представился журналистом одной из областных газет и даже показал вдове какие-то корочки. Они приятно провели время в воспоминаниях о трагически погибшем Георгии. Молодой представитель прессы был так участлив, что Клавдия Степановна, привыкшая в последнее время к людскому равнодушию и одиночеству, растаяла. Она опустошила перед журналистом все самые дальние тайники своей души. А потом, когда молодой человек ушел, она долго смотрела ему вслед из окна. Из-за трансформаторной будки выполз роскошный «Мерседес».

«Надо же! – удивилась Клавдия Степановна. – Когда я была помоложе, журналисты жили куда скромнее. Как все-таки меняются времена!»

Зять Громовой Роман держался неуверенно и, как и теща, только и мечтал о том, как поскорее смотаться отсюда. Зажатый в тиски страха, он отделывался односложными ответами, стараясь не встречаться взглядом с Суворовым.

– Скажите, вы часто видели Суворова на комбинате? – допрашивал Грановский.

– Да, приходилось…

– Значит, вы имели возможность рассмотреть его внешние приметы?

– Конечно.

– Если бы Суворов был среди нападавших тем февральским вечером, вы бы его узнали?

– Безусловно. Его там не было.

Грановский записывал ответы. Оторвавшись от бумаг, он встретился глазами с Елизаветой. Упреждая возможную глупость с ее стороны, он опять обратился к потерпевшему:

– Посмотрите, пожалуйста, вон на того человека в отдельной клетке. Зверев, будьте добры, приподнимитесь!

– Зверев! – окликнул судья. – Соизвольте подняться.

Зверев, высунув язык, что-то старательно рисовал в блокноте. На просьбу председательствующего он и ухом не повел. Конвоир ткнул его в бок. Только тогда он нехотя поднялся во весь свой громадный рост.

– Вы видели когда-нибудь на комбинате этого человека?

Кровь отхлынула у Романа с лица.

– Не помню.

– Он был среди нападавших?

Глаза потерпевшего заметались из стороны в сторону.

– Нет, не было. Я точно помню. Такого бы я разглядел. Не было его.

Грановский улыбался.

Роман дрожал всем телом. Разумеется, он узнал эту образину. Ошибиться было невозможно. Именно Зверев нанес ему удары металлическим прутом. А вот голос… голос из его воспоминаний принадлежал Суворову. Но, впрочем, какое это теперь имело значение?

Этот день складывался для Татьяны Степанченко очень даже неплохо. Торговля шла бойко, а покупатели попадались на редкость покладистые. Она без особого труда обсчитала раззяву в норковой шубе, сунула бабуле в довесок к говяжьей обрези немного свининки (авось собачка не отравится!); сосватала интеллигенту в очках лежалый кусок баранины по цене отборной свежатинки. Короче, оставалось только радоваться, что на свете еще остались наивные дураки. Татьяна даже замурлыкала себе что-то под нос, как вдруг словно из-под земли перед ней вырос страж порядка.

«Влипла!» – мелькнуло в голове. Собрав воедино остатки самообладания, Татьяна игриво улыбнулась. Лицо мужчины в погонах было ей незнакомо, а это уже настораживало. С местными служаками у нее был налажен контакт, разумеется, на взаимовыгодных условиях. С «крышей» она не конфликтовала (поди, не дура!). Так что оставались два варианта: либо этот товарищ в сером кителе решил на свою дохлую зарплату отовариться косточками для бульона, либо дело в чем-то другом.

– Желаете что-то?

– Переговорить с вами.

Лицо милиционера было непроницаемым. Он явно не купился на обольстительные улыбки пышногрудой продавщицы мяса. Хотя сама Татьяна не слишком-то надеялась на свое женское очарование. После смерти супруга она раздалась как пароход и обозлилась на весь белый свет. Так что ее улыбка теперь напоминала оскал голодного крокодила и вовсе не способствовала успешному флирту с противоположным полом.

Татьяна сняла фартук, вытерла руки.

– Поедем в отделение? – спросила она.

– Зачем же в отделение? – удивился мужчина в форме. – Давайте отойдем туда, где поспокойнее. Я вас не задержу.

Они прошли в небольшое кафе на территории рынка и присели за пластиковый столик.

– Татьяна Николаевна, – прокашлялся милиционер. – Вы меня скорее всего не знаете. Я – один из сослуживцев вашего покойного мужа. Пришел к вам еще раз выразить сочувствие и узнать, не нужна ли помощь. Слышал, вас вызывают в суд?

У Татьяны отлегло от сердца. Она была так рада, что даже не придала значения некоторым, мягко говоря, странностям в рассказе незнакомого ей мужчины. Конечно, ее убитый муж, Федор Степанченко, имел некогда отношение к доблестной российской милиции. В прошлом – работник правоохранительных органов далеко не мелкого уровня, он был вынужден попрощаться с многообещающей милицейской карьерой из-за весьма нелицеприятной истории. Дело, помнится, спустили на тормозах, но дальнейший путь к профессиональным вершинам для Степанченко был заказан. Однако природная предприимчивость не дала ему опуститься на дно. Владея целой сетью коммерческих киосков, прокручивая некоторые другие делишки, Федор быстро выбился в ряд самых крутых городских предпринимателей. Водочный бизнес Степанченко отдавал бандитским душком, и бывшие его коллеги об этом прекрасно знали. Так что преуспевающего нувориша они сторонились еще при жизни, а после его смерти и думать о нем перестали. Так что визит мужчины в милицейской форме да еще с таким странным предложением о помощи мог показаться подозрительным кому угодно, только не вдове, недалекой и скандальной женщине.

– Да, вызывают. Повестка на послезавтра, – сообщила она и вдруг тоненько, по-бабьи, запричитала: – Ой-ой, Феденька, почему ж ты меня оставил? Как же одной-то трудно век доживать! Милый ты мой! Слышишь ли ты сейчас меня? Я бы твоих душегубцев да собственными руками порвала…

– Кстати, об убийцах… – Бывший сослуживец прервал душевные излияния торговки. – Я что-то слышал о том, что настоящие виновники гибели Федора на свободе, а Суворову этот «висяк» просто добавили, в нагрузку.

– Подлая ложь! – заорала баба.

Милиционер не успел подивиться столь быстрым переменам настроения безутешной вдовы, как та, подняв устрашающей величины кулак, с грохотом обрушила его на пластиковый стол и выдала гневную тираду:

– Это Суворов, мать его! Больше некому. И любому, кто мне скажет обратное, я так засвечу в печень – желчью подавится!

У бедного мужчины, кажется, от ужаса зашевелились погоны на плечах, но он предпринял еще одну попытку:

– А все-таки у Федора был очень опасный бизнес. Не могли его другие конкуренты…

– Нет! – отрезала баба-мясник. – Ты ничего не слышал о том, как Федька этому засранцу чуть голову не отрубил?

История эта была малоизвестна в кругах «суворовцев». Уж больно непрезентабельно выглядел в ней их лидер…

Суворову глянулись несколько торговых точек, расположенных на оживленной городской улице, носящей имя основоположника диалектического материализма. То, что эти точки уже принадлежат Степанченко, молодого в ту пору, еще только начинающего бандита Суворова, кажется, совсем не смутило. Несмотря на категорический отказ Федора уступить ему места, приносящие стабильный доход, по-хорошему, Александр не успокоился. Его молодчики разнесли в пух и прах один из цветочных киосков Степанченко. Такую дерзкую выходку игнорировать было уже невозможно. Федор предъявил виновнику цветочного беспредела кругленький штраф за испорченный товар да еще кое-что добавил за моральный ущерб. Узнав о сумме штрафа, Суворов с подручными, конечно, явился. Но разговора не получилось. Вначале он всеми способами пытался выразить свое недоумение по поводу инцидента в киоске, но, припертый к стенке неоспоримыми фактами причастности его людей к безобразиям, Суворов понял, что увернуться от ответственности ему не удастся. Он резко изменил тон. В голосе появились жесткие нотки, в уголках губ затаилась наглая усмешка. Чем больше он говорил, тем суровее сдвигались брови Степанченко, наливались яростью глаза, жарче пульсировала кровь в висках.

– …все мы под богом ходим, – закончил очередную мысль Суворов.

Будучи физически более крепким, Степанченко не выдержал:

– Да ты что, щенок, угрожать мне будешь?!

Дело происходило во дворе частного дома, принадлежащего отцу Татьяны. Федор схватил Суворова за ворот куртки и, подтащив его к плахе для рубки мяса, бросил на нее. Удерживая голову Александра одной рукой, он другой взялся за топор.

– Ну, сукин сын, прощайся с жизнью. Отрублю я твою башку к чертовой матери, – тяжело дыша, убедительно пообещал он Суворову.

Взглянув в налитое яростью лицо, Александр струхнул. Запинаясь, он принес извинения за недоразумение и пообещал расплатиться.

Деньги в тот же день были переданы Степанченко. Тот облегченно вздохнул и понадеялся, что нахальный выскочка получил урок и впредь будет вести себя благоразумно. В одном он был прав: Суворов сделал для себя выводы, вот только ему, Степанченко, вряд ли станет от этого легче…

– Да-а, история, – протянул милиционер. – Но все-таки, Татьяна Николаевна, не кажется ли вам, что давать показания против этого мерзавца небезопасно? Вы наверняка слышали, что арестовали далеко не всех. Как бы чего не вышло. Может, лучше помолчать?

– Никогда! – категорично заявила Татьяна. – Я расскажу все, как было…

– Трудный клиент, – вздохнул мужчина в сером кителе, присаживаясь в «Мерседес». – И так, и этак пытался ее уговорить, не поддается. Тупая стерва!

– Не беда! – утешил его молодой мужчина за рулем. – Не хочет по-хорошему, можно ведь и по-другому поговорить.

– Конечно, – одобрил Рябой. – Она может перейти дорогу в неположенном месте или отравиться дешевой водкой из киоска. Может выпасть с балкона или утонуть в собственной ванне…

– Примитив! – прекратила дискуссию Ольга. – Здесь нужен другой подход…

Татьяна Степанченко стояла, решительно уперев руки в бока:

– А-а, вот он, голубчик, попался-таки. Подлюга! Мужа у меня отнял!

Спиридонов воспрянул духом:

– Татьяна Николаевна! Вы связываете смерть вашего супруга и виновность Суворова? – Прокурор почти слово в слово повторил вопрос Грановского, адресованный Громовой, но это его ничуть не смутило.

– А то как же, – удивленно протянула женщина. – Он и убил! Сволочь!

– Потерпевшая, будьте разборчивее в выражениях! – поморщился судья.

Внутри у Татьяны Степанченко все кипело. Большая грудь под аляповатой китайской кофточкой заходила ходуном. Это надо же! Признали ее потерпевшей, а теперь и слова не дают сказать. Выбирать выражения! Она бы сказала все, что на душе накипело за несколько лет одинокой жизни. Она отлично усвоила профессиональный лексикон Центрального рынка и могла отправить любого так далеко, как просила ее неуемная душа.

– Почему вы делаете такие выводы?

– А какие я могу сделать другие выводы? Муж мой водкой торговал. Все его в городе уважали. Даже вон тот отщепенец! – кивнула она в сторону Василевского, который старательно пытался спрятаться за колонной. – Честно работал мой супруг, никого не обманывал. Да, на его беду, объявился этот козе… простите, Суворов. Не поладили они. Бизнес не поделили. Муж мой нервничал. Два покушения на него было. Одного даже посадили. Вот так! Кого же мне еще в его смерти обвинять!

– Разумно, Татьяна Николаевна, – опять вмешался со своей оценкой прокурор, но тут же осекся. – Вопросов не имею!

Грановский не спеша начал допрос:

– А в какой среде вращался ваш супруг? Кто были его знакомые?

– Хорошие все, интеллигентные люди! Спиртного ни-ни, в рот не берут. Разговоры умные, речи толковые.

– Не сомневаюсь, – поддакнул Грановский. – Тут я фотографии принес. Взгляните-ка, никого не узнаете?

Степанченко, близоруко щурясь, рассматривала фотографии:

– Да… Рожи все знакомые. Пардон, лица, – спохватилась она. – Вот Гоша. Вот Сережа… А это муж мой рядом. Еще несколько бизнесменов. А это что за баба? – Татьяна нахмурилась.

– Узнали? Отлично. И чем же занимался этот Гоша или, может быть, Сережа?

– Разнообразной коммерческой деятельностью…

– Вот именно, разнообразной… Уважаемый суд! Гоша – это не кто иной, как четырежды судимый особо опасный рецидивист Григорий Мухин под поэтичной кликухой Цветок. Сережа – местный авторитет Еникеев. Личность, без сомнений, творческая и одаренная. Когда-то щипачом работал, сейчас на отдыхе – стихи и блатные песни сочиняет.

Лицо Степанченко исказила ярость:

– Ах ты…

– Потерпевшая! Уймитесь или будете наказаны за неуважение к суду! – опередил Горин скандалистку, на языке которой уже вертелись бранные словечки.

– Вот тут уважаемая вдова что-то начала говорить про покушения на ее мужа. А у меня в руках копия приговора на некоего Саломатина, – продолжил Грановский. – Он действительно отбывает наказание за покушение на убийство Степанченко. В приговоре сказано, что мотивом этого преступления была месть нашему потерпевшему. Саломатин долгое время работал у Степанченко. Тот не выплатил ему вознаграждения, попросту надул. Так что мой подзащитный Суворов не имеет никакого отношения к этому неприятному случаю… Фотографии я прошу приобщить к материалам дела. Полагаю, они доходчиво показывают, что круг общения нашего потерпевшего был разнообразен и отнюдь не столь интеллигентен, как заявила уважаемая Татьяна Николаевна. Враги у него были. Это доказывает Саломатин. А из органов его уволили, как говорят материалы дела, за связь с криминальными элементами. Вы не находите, что число возможных виновников его гибели не ограничивается фигурой Александра Петровича Суворова?

Суворов про себя усмехнулся: «Не зря заплатили Цветку деньги. Понадобились фотографии». Продав их за умеренную цену, Цветок попросил лишь клятвенное заверение, что ему это не выйдет боком. Он получил деньги и промотал их за неделю в веселых гульбищах, Суворов же получил надежду. Надежду на будущее.

История с Саломатиным пришлась также как нельзя кстати. Конечно же, этот горе-киллер поднял руку на Степанченко вовсе не из-за какой-то личной неприязни. Эта работа была оплачена. Оплачена Суворовым, но не выполнена как следует. Физически крепкий, Степанченко выбил оружие из рук придурка, а затем сдал его собственноручно в милицию. Александр ухлопал, помнится, немало средств и нервов для того, чтобы вся эта малопривлекательная история не имела для него последствий. Но вывод для себя сделал: не поручай дело дилетанту. Нет стоящего киллера – делай сам…

Все сделал брат. Именно он, беззлобный и покладистый Андрей, убил Степанченко, местного авторитета и хозяина всего городского водочного рынка. Младший Суворов слыл трезвомыслящим человеком, сторонником компромисса, но не человеческих жертв. Поэтому Степанченко почти без колебаний подошел в тот вечер к серебристой «девятке». Его окликнул Андрей. Парень приветливо улыбался. Водочный король местного разлива всегда находил общий язык с Суворовым-младшим. И этот поздний визит пришелся, как ему казалось, весьма кстати. Бессмысленная вендетта выматывала. Два покушения за полгода, а потом еще эти звонки… «Извините, не вы венки заказывали?», «Гроб будет готов ко вторнику, не забудьте». Жена плакала, да и у самого Степанченко стали сдавать нервы. Итак, в тот слякотный апрельский вечер он был готов разрубить гордиев узел и отступить.

Андрей продолжал улыбаться, но в его руках Степанченко увидел холодное равнодушное дуло автомата. Было слишком поздно что-либо предпринимать. Он даже не успел осознать происходящее, как дикая боль острыми кинжалами пронзила беспомощное тело. А серебристая «девятка» уже мчалась по мокрой от дождя дороге. Петляя хорошо знакомыми переулками, машина въехала в гаражный кооператив. Уже через несколько минут к выезду из города устремился темно-синий джип.

Совместная операция ОБОПа и ОМОНа по задержанию преступников, совершивших убийство Степанченко, известного в городе бизнесмена с не менее известным ментовским прошлым, не имела успеха. Перехватить злоумышленников было решено на мосту. Заняв позиции по обе стороны от дороги, работники милиции приготовились к ожиданию. Ближе к одиннадцати часам со стороны леса показалась машина. Она неслась на огромной скорости и не прореагировала на выставленный чуть поодаль патруль ГАИ. Милиционеры растерялись. В принятой ранее ориентировке речь шла о «Жигулях» девятой модели, но к мосту приближался джип. Его фары уже выхватили из темноты притаившихся в засаде людей. Времени на раздумье не было. Серии выстрелов мощной шумовой волной разорвали тишину. Истошно кричал заместитель начальника ОМОНа: «Они нас обстреляли!»

Милицейские пули не достигли цели. Джип, целый и невредимый, миновав мост, уже мчался по освещенной редкими фонарями улице. Выехав из города, Андрей и его товарищ бросили машину в придорожных кустах, недалеко от поворота на Уфимский тракт. На попутных машинах они вернулись в город, откуда в ту же ночь на другом автомобиле выехали в Москву…

Александр остался доволен братом. Доказательств причастности «суворовцев» к громкому убийству не было никаких. Только легкие подозрения. Не более того…

Свидетельское место заняла Татьяна Лесина. Вдова погибшего товарища была тиха и задумчива.

Суворову появление этой женщины было особенно неприятно. Конечно, убрав со своей дороги Игоря, он поступил разумно и, более того, справедливо. Но почему тогда, черт возьми, у него такое чувство, что где-то по отношению к Лесину он совершил ошибку?

Cуворов прикрыл глаза: «Что же ты, Игорек, натворил! Ну зачем ты так… Ведь ничего не предвещало беды. Ты сам ее накликал. Пеняй на себя! Видит бог, я не желал такой развязки».

Тени прошлого проносились перед его глазами.

Декабрьский вьюжный вечер. Он перевязывает Лесину руку.

Другой кадр. Смеющийся довольный Лесин с золотой цепью – символом вечной дружбы.

И наконец: «Марьин задушил Лесина удавкой. Труп мы сожгли», – монотонно докладывает Зверев. Суворов вытаскивает из ящика фотографию, где несколько лет назад запечатлела себя неразлучная четверка друзей. Посмотрев несколько мгновений на снимок – кадр прошлого, Александр рвет его на части.

Пусть прошлое останется в прошлом.

– Скажите, будьте добры, что предпринял Суворов, когда узнал об исчезновении вашего мужа? – мягко вел допрос Грановский.

– Он отправил в Москву своего помощника. Тот сопровождал отца Игоря. Они вместе наводили справки в милиции, морге.

– Было похоже на то, что Александр Суворов самоустраняется от поисков вашего супруга?

– Нет, что вы! – Татьяна застенчиво улыбнулась. – Боюсь, я была не совсем объективна к Александру Петровичу. Вы должны меня понять, я была в положении. Вот-вот должна была родить. А тут такое несчастье. Сейчас я понимаю, что Суворов тратил собственные силы и средства на поиски Игоря. Ведь он был ему лучшим другом!

– В районе Домодедова нашли останки обгоревшего человека. Вы были на опознании? Что вы можете сказать по этому поводу?

– Меня не было. Я ведь уже объяснила… Ездил отец Игоря. Ему представили верхнюю челюсть с золотыми коронками и цепочку. – Татьяна заплакала.

Грановский терпеливо ждал, когда она успокоится. Наконец, судорожно вздохнув, она подняла голову.

– Простите… На чем я остановилась? Да, челюсть и цепочку. Больше ничего.

– Отец решил, что это… – Грановский наморщил лоб, соображая, как лучше выразиться, – …это принадлежит Игорю?

– Он не был уверен. А я… я в это вообще не верю!

– Спасибо, Татьяна Александровна. Спасибо вам за мужество!

Сидевший неподвижно Зверев вдруг дернулся.

– Это двойник виноват! – раздался его голос.

Татьяна вздрогнула и посмотрела на Зверева. Тот потерял спокойствие и заметался по клетке как раненый зверь. Суворов с опаской поглядывал в его сторону.

– У вас есть какие-то дополнения, Зверев? – осведомился судья.

Зверев оглядел присутствующих и бухнулся на скамью. Уже через несколько секунд он был неподвижен.

– Вы свободны, – кивнул председательствующий Лесиной.

Татьяна села на свободное место. Скромно, как полагается послушному ребенку, положила руки на колени. Она слегка сутулилась, будто бы события прошлого тяжким гнетом давили на ее нежные плечи. Где же он, Игорь? Как он мог оставить ее с маленьким сыном? Может, сидит сейчас под сенью раскидистых испанских пальм, тянет через трубочку коктейль, обнимает роскошную красотку. Жив и здоров! Правда, злые языки все нашептывали Татьяне, что Игорь мертв и виновник его гибели Александр.

Женщина вгляделась в обаятельное лицо Суворова. Нет, Александр тут ни при чем. Не может человек с таким лицом быть дьяволом.

– Помните наш уговор? – весело прокричал Козырев, сметая снег с машины. – Присаживайтесь, я вас подвезу.

– Это совсем не обязательно, – вяло пыталась сопротивляться Елизавета.

На самом деле ей совсем не хотелось добираться домой на общественном транспорте. Если учесть необходимость пересадок и людскую толчею, то эта перспектива вряд ли могла ее порадовать.

Она уселась в теплый салон «восьмерки» и с наслаждением ослабила хватку шерстяного шарфа, который неугомонная няня все-таки заставила накрутить на шею. Играла знакомая музыка, и Елизавета почувствовала себя очень уютно рядом с хозяином автомобиля. Среднего роста, далеко не могучего телосложения, он имел весьма моложавый вид. Если выразиться точнее, относился к тому типу мужчин, которые и в почтенном возрасте выглядят юношами. Подвижный, юморной, Антон располагал к себе собеседника с первых же минут общения. Он лихо крутил баранку, рассказывал Елизавете анекдоты, смеялся над ее шутками, шутил сам.

– Молодой защитник посещает своего клиента в тюрьме. «Ну как, суд удовлетворил нашу кассационную жалобу?» – спрашивает подзащитный. Молодой адвокат, сотрясая кулаками воздух, горячо восклицает: «Я и дальше буду добиваться справедливости!» – «Если так, то я буду искать другого адвоката», – отвечает клиент.

Козырев заразительно расхохотался, но, заметив грусть попутчицы, поинтересовался:

– Елизавета Германовна…

– Просто Лиза… – поправила его Дубровская.

– Прекрасно. Лиза, у вас всегда такое приятно подавленное настроение?

– Последнее время…

– Может, поделитесь со мной?..

– Может быть, только не сегодня.

– Приятно с вами говорить, Лиза. Вы очень предсказуемый человек. «Только не сегодня», «может, в следующий раз»…

Он так потешно и беззлобно изобразил Елизавету, что невольно вызвал у нее улыбку.

– А знаете что, Лиза! Впереди я вижу огни ресторана быстрого питания. Ничего хорошего там не дадут. Но за чашечкой кофе вы можете поплакать мне в сюртук.

– В жилетку, – улыбнулась Елизавета.

– Точно! Ну так что? Идем?

– Идем!

Она с радостью согласилась. Представив себе вечер в молчаливой, погруженной в сон и мрак квартире, Елизавете захотелось вдруг оказаться там, где полно народу, где празднично и шумно. Пусть денег у нее немного, но на чашку чая и слоеный яблочный пирожок хватит. Зато вечером можно будет не ужинать.

Они заняли столик у окна. В ресторане было шумно. Какая-то компания людей среднего возраста, скорее всего сослуживцев, отмечала день рождения. Именинник, симпатичный мужчина, сидел в окружении не менее десятка дам раннего бальзаковского возраста. Женщины острили, смеялись, всячески стараясь привлечь к себе внимание именинника. Тот сидел важный и многозначительный…

– Как петух в курятнике, – заметил наблюдательный Антон, и они расхохотались.

Именинник недовольно скосил глаза в их сторону, что вызвало новую волну безудержного веселья.

– Вы здорово умеете хохотать, Елизавета! А теперь рассказывайте, почему у вас был такой вид, будто бы вы приняли решение сигануть с десятого этажа?

– Всего не расскажешь… Ну а если коротко, то я переживаю, что допустила нешуточную оплошность в своей жизни, выбрав работу адвоката. Я к ней совершенно не готова и, самое печальное, не способна.

– Это вы-то? – сделал страшные глаза Козырев. – После того как вы были гвоздем всей программы в первый судебный день? Как вы тогда сказали? У моего клиента не раскрылся парашют!

Увидев, что Елизавета не разделяет его веселья, он бросился ее утешать:

– Нашли, из-за чего переживать! Вот у меня что было… Я только начинал работать адвокатом. И наконец – первое серьезное дело в суде! У моего клиента, помимо всех прочих неприятностей, изъяли автомат Калашникова. А я возьми да заяви ходатайство: «Что-то я не вижу среди присутствующих этого Калашникова! Автомат-то ему принадлежит. Непорядок! Прошу обеспечить явку Калашникова в суд! Пусть будет соучастником!» Что там началось! Народные заседатели чуть с кресел не попадали от смеха, а у председательствующего на нервной почве икота началась.

– Где-то я слышала уже эту историю, – подозрительно косясь на собеседника, сказала Елизавета.

Ей было хорошо в обществе этого неистощимого на шутки паренька. Настроение, как упрямый столбик термометра, поползло вверх.

– Слушай, давай мы без лишних церемоний перейдем на «ты»? – вдруг предложила она.

– О чем речь? – с готовностью поддержал ее Козырев. – Ты еще не почтенная старушка, да и я не ветеран. Раскурим трубку дружбы?

– Я не курю.

– Я тоже.

Они засмеялись.

Уже в машине, рассказывая Антону о странностях Зверева, она вдруг вспомнила разговор с конвоиром.

– Он как-то странно сказал: «Возможно, ему сотрясли голову…»

– Тебя что-то удивляет?

– Конечно! Ты ведь не будешь утверждать, что его могли избить, физически растоптать, сделать дураком…

– Физический метод воздействия очень распространен. Неужели ты об этом первый раз слышишь? Как по-другому можно до правды добраться? Кто будет добровольно на себя статьи вешать?

– Ну, а индукция там всякая… Дедуктивный метод…

– Ага, Шерлок Холмс и доктор Ватсон! Темнота ты, Дубровская. Телевизор, что ли, редко включаешь?

– Боевики не смотрю принципиально. Ну хорошо… – Дубровская привела последний аргумент: – Протоколы допросов Зверева подписаны защитником. А в этих протоколах, между прочим, он дает признательные показания. Что же, его при защитнике истязали?

– Темнота ты дремучая, – вздохнул Антон. – Не знаешь, как некоторые наши коллеги работают? Прибежит замотанный своими делами адвокат в конце рабочего дня и все протоколы разом и подмахнет. Зачем ему со следователем ссориться? Тем более если следователь знакомый, а дело бесплатное…

– Но так же нельзя!

– А кто говорит, что можно? Зато выгодно! Экономия времени – раз! Благодарность следователя не имеет границ – два! А три – может, он клиента тебе платного подкинет.

«Да… Это мы в академии не проходили. Там говорили что-то о гарантированном государством праве на получение квалифицированной юридической помощи. Учись, Дубровская! А то тратишь папины денежки на гуманитарную помощь, а самой, может быть, скоро придется у Зверева баланду выпрашивать».

Несмотря на душевные терзания о том, что она, видимо, плохо усваивает арифметику жизни, где нужно вертеться, чтобы прилично существовать, Елизавета почувствовала себя отдохнувшей. Давно она так беззаботно не трепалась за чашечкой кофе. Антон неподражаем. Домашние проблемы ушли куда-то на задний план. На душе воцарились покой и безмятежность.

Владимир Макеев, лежа на огромной тахте, лениво поглаживал округлое бедро своей новой любовницы. Они познакомились всего три дня назад, но к близким отношениям решили перейти немедля. Время на моднейшем горнолыжном курорте бежит стремительно, стоит ли бездарно растрачивать его на глупые ухаживания. Они же современные люди!

Владимир имел все основания быть собой довольным. И причина была не в той легкости, с которой он соблазнил эту потрясающую красотку (его мужские качества были всегда на высоте), а в том, как он ловко нашел выход из весьма непростой ситуации. Являясь потерпевшим по уголовному делу в отношении Александра Суворова, он в последнее время был наслышан о каких-то загадочных событиях, происходящих в их небольшом городке. Многие из тех, кому следовало на суде выступить на стороне обвинения, самым непостижимым образом исчезали, а если потом и появлялись, то вели себя по меньшей мере странно. Они путали события либо предпочитали отмалчиваться. Наблюдался феномен массовой амнезии, если такое явление вообще существует в природе.

Макеев принял единственно правильное решение – уехать на время из города. «Меня голыми руками не возьмешь! – самодовольно думал он. – Отсижусь здесь пару недель, потом засвидетельствую свое почтение самому гуманному суду в мире – расскажу все, ничего не утаивая. Мне немало пришлось пережить из-за этого проходимца Суворова. Ну, а когда все будет кончено, смотаюсь на месячишко в Австрию, к давнему партнеру по бизнесу».

– Слушай, а чем ты занимаешься? – спросила его светловолосая красотка. В шелковой короткой сорочке она выглядела ох как соблазнительно. Тоненькая бретелька, спадая с точеного плеча, открывала взору небольшую упругую грудь, в манящей ложбинке которой покоилась бриллиантовая капля дорогого кулона.

– Я, детка, можно сказать, мэр одного небольшого, но очень перспективного города.

– Правда? – Васильковые глаза девицы приняли округлую форму.

– Почти…

Ах, если бы это могло быть правдой! Ведь цель была почти что достигнута. Если бы не злой рок…

А история началась для него с заманчивого предложения, поступившего от известного в городе бизнесмена Суворова. Тот обещал финансировать широкомасштабную акцию по выдвижению кандидатуры Макеева на пост главы администрации города. Оценивая весьма скромно свои финансовые возможности, Владимир Макеев понимал, что бороться своими силами с действующим мэром Малышевым – занятие бесперспективное. Суворов же обладал реальной экономической мощью и внушительными связями в Москве и области. Владимиру не давала покоя только весьма мутная репутация преуспевающего дельца. Но он все-таки клюнул…

Первый тревожный звоночек прозвучал для него в ночь похорон родственников Суворова. Эти жуткие воспоминания и сегодня лишали его возможности здраво рассуждать…

Не прийти туда он не мог. Не выразить сочувствия Суворову было бы откровенным свинством. Но не в том был, как говорится, сюжет. Прийти на похороны, отдать дань памяти погибшим – это было бы уместно и просто. Но то, что прощание с покойными должно было пройти в душную августовскую ночь, тогда, когда часы пробьют полночь, – это приводило суеверного Макеева в священный трепет.

Траурная церемония проходила в старом кинотеатре «Урал». Расположенное на фоне темной, почти отвесной скалы здание приобрело мрачно-торжественный вид, вполне соответствующий случаю. В большом зале, освещенном только свечами, толпились люди. Четыре дубовых гроба, стоящих на возвышении, приковывали внимание публики. В зале было душно, несмотря на то, что черные занавески слегка колыхались от слабого ночного ветерка.

Александр Суворов, стоя с непокрытой головой, был бледен. Лицо его осунулось, выдавая следы глубокой печали. Непосильный груз смерти давил на него. Рядом с ним стояли близкие друзья, товарищи, просто знакомые. Незнакомая очень красивая молодая женщина в трауре привлекла внимание Макеева. Она держала Александра за руку. Ее лицо в неровном трепете свечей напоминало светлый и печальный лик мадонны. Плечистые молодые люди с желтыми повязками на рукаве и надписью «Афган» занимали места около гробов и возле выхода. Казалось, они исполняли роль почетного караула, застыв в какой-то ритуальной стойке с непроницаемыми лицами. Зловещую картину дополняли сотни длинных белых свечей, расставленных с щедростью американских фильмов ужаса во всех уголках просторного помещения. Сумрак, растопленный неярким торжественным светом, сгущался под высоким сводчатым потолком и под столами, покрытыми черным сукном. Свечи роняли горячие восковые слезы, траурными дорожками застывавшие на покрывалах.

Посетители, осенив себя крестным знамением, подходили к Александру. Выразив соболезнование, становились рядом. Макеев последовал их примеру. Полные горечи глаза Александра рассеянно скользнули по его лицу, как будто не узнавая, и снова затуманились воспоминаниями.

– Мы признательны вам за участие, – раздался необыкновенный голос мадонны.

Решив, что долг выполнен, Владимир направился к выходу, но путь ему преградил крепкий охранник.

– Велено не расходиться! Так что ждите в зале.

– Кого ждать? – тупо удивился Макеев, но выйти не решился. Плечистый страж отошел в сторону, не удостоив Владимира ответом.

Когда время подошло к двум часам ночи, присутствующие заметно оживились. В зал вошел Олег Марьин, неся в руках объемистую книгу. Книгу положили на стол перед Александром Суворовым, рядом поставили две стеклянные банки. Раздался глухой голос Суворова:

– Прошу внимания! Сейчас мною будет зачитан текст клятвы. После этого каждый из вас в знак преданности нашему общему делу должен будет кровью расписаться в этой книге. Росчерк вашей крови – свидетельство принадлежности к нашей организации, знак вашего уважения ко мне – руководителю нашего сообщества.

Итак, слушайте! «Присягая на верность Александру Суворову, я клянусь… Быть преданным борцом во благо нашей организации. Не жалеть сил, здоровья, а если потребуется, и собственной жизни во имя процветания империи…» Зал пришел в движение. Неровное пламя свечей, затрепетав от ночного ветра, ворвавшегося наконец в душный зал, устроило какой-то сатанинский перепляс призрачных теней. У Макеева волосы на голове встали дыбом.

«…за предательство я отвечу смертью».

Голос на секунду замолчал, а затем приказал:

– Подходите расписываться.

Макеев ушам своим не поверил. Не было сомнения в том, что это чудовищная шутка, разыгранная, правда, в неподходящем месте. Бред какой-то! Клятва, кровь… Да это детские романтические забавы. Заскоки типа «казаков-разбойников»! Макеев оглянулся, ожидая увидеть улыбки на лицах присутствующих, услышать приглушенные смешки. Но ничего подобного не было! Мрачные лица людей, словно высеченные из мрамора, хранили безмолвие и торжественность. Вперед выступил крупный мужчина.

– Это Зверь, – прошептал кто-то рядом.

Марьин, взяв из склянки медицинскую иглу, проткнул ею палец мужчины. Через мгновение Зверь уже расписывался в толстой книге. На очереди стоял следующий человек. Суворов, сосредоточенный и внимательный, уже растворил в себе отпечаток горя и теперь следил за процедурой.

Люди выстроились в цепочку. «Да тут их не менее двухсот, – подумал Макеев. – Боже мой, они все с ума посходили, что ли?» Он не знал, куда деваться. К дверям поближе – так там мордовороты с повязками. В углу не укроешься – заметят. Между тем образовалась отчетливая граница между теми, кто дал клятву, и теми, кто еще собирался. Причем последняя группа все больше редела. Пришла очередь Макеева. «Господи! Ради всего святого, неужели я сделаю это?» Ватные ноги без участия разума послушно подвели его к столу. Резкая боль, и капелька крови выступила на пальце. Он расписался и отошел в сторону. Траурная церемония завершилась.

Макеев вышел на свежий воздух. Душная августовская ночь не принесла облегчения. Слабый ветерок шевелил волосы на голове и, казалось, пахнул мертвечиной.

Тот кровавый росчерк был фатальной ошибкой. Макеев принял правила игры, вот только игрок из него оказался никудышный. Не понял он, что Александр Суворов требует полного и беспрекословного подчинения от всех, в том числе и от него. А он позволил себе некоторую самодеятельность…

Во-первых, он не явился на боксерский турнир, который Суворов организовал в память о своем погибшем брате. Мероприятие, помнится, было грандиозным. Отцы города, сановные чиновники из Москвы и из области, бизнес-элита, звезды разной величины не побрезговали посетить турнир. Вот только Макеев был занят под завязку. Конечно, у него была веская причина – пресс-конференция на телевидении. Но его отсутствие не осталось незамеченным. Александр затаил зло…

Вторую непростительную промашку он умудрился совершить в тот же вечер на телевидении…

– Скажите, какова гарантия того, что вы, заняв кресло мэра, будете руководствоваться нуждами простых людей, а не требованиями финансовых воротил вроде того же Суворова? – настырничала молодая журналистка.

– Если вы намекаете на какое-либо участие Суворова в моей кампании, то спешу заверить, что я совершенно независим от него. Я самостоятелен в определении приоритетов своей деятельности. У меня нет и не будет указчика. На стороне Суворова только его молодость, на моей стороне опыт практической деятельности…

Вот и все. А потом был визит Суворова с его мордоворотами к нему в офис.

– Ты снимаешь свою кандидатуру. Сделаешь это публично. Ты призовешь избирателей голосовать за того, кого мы тебе укажем… Кроме того, возместишь нам средства, которые были на тебя потрачены, – говорил Марьин.

Макеев оторопело пробегал глазами столбцы цифр: концерт звезд – сумма; имиджмейкер, рекламные буклеты, плакаты – сумма; пресс-конференции, реклама на телевидении, использование транспорта – сумма. Венчали перечень приписка морального ущерба и – сумма. Жирной чертой подведенный итог заставил Макеева вздрогнуть.

– Но у меня нет таких денег!

– Придется найти, – холодно посоветовал Суворов. – И запомни, мы с тобой обошлись еще очень мягко. Ты помнишь текст клятвы, под которой стояла твоя подпись? Вспомни, пожалуйста, то, что следовало после слов: «Если я предам своих товарищей…» Впрочем, ты сам все понимаешь…

В эфире Макеев выглядел бледным и осунувшимся.

– Я снимаю свою кандидатуру с выборов на пост мэра. Не скрою, этот шаг дается мне нелегко. Думаю, избиратели поймут меня. Я еще не готов к столь серьезной деятельности…

– У вас есть что еще сказать избирателям? – поинтересовалась ведущая.

Оставалось немногое. Призвать своих сторонников голосовать за того, кого ему назвали накануне. Волна негодования затуманила рассудок.

– Мне нечего добавить. Пусть победит достойный!

А на следующее утро он прогуливался на пепелище собственного некогда роскошного офиса.

Утренние лучи зимнего солнца слепили глаза. Везде только обугленные головешки. Скрюченный труп глухонемого парня, застывшего в посмертной позе «боксера». Он подвизался в офисе Макеева кем-то вроде ночного сторожа. Жирная ворона, чинно вышагивающая рядом, проницательный взгляд которой как бы намекал: «Ты следующий, Владимир».

И вот тогда он испугался по-настоящему. Смерть, казалось, шла за ним по пятам. Ему везде мерещились наемные убийцы. Кошмарные ночные видения не давали покоя и днем. Он шарахался от проезжающих мимо машин, вздрагивал от каждого телефонного звонка. В его пышной шевелюре появилась первая седина. Но, слава творцу, наступили лучшие времена. Суворова арестовали и членов его шайки тоже. Так что можно было наконец расслабиться…

– Вставай, лентяй, – шлепнула его по ягодицам подруга. – Пойдем кататься.

– Да ты шутишь? Смотри, уже вечереет.

– Ничего. На трассах есть и ночное освещение. А может, у тебя болит спинка?

– Еще чего! Поехали.

Пожаловаться на болячки – все равно что признаться в собственной старости. Конечно, он уже не мальчик, но и в пенсионеры ему записываться рановато. Он еще покажет, на что способен…

Владимир катался посредственно. Должно быть, ему мешала природная осторожность, а вот его новая подруга была явно не из робкого десятка. Ей уже покорились трассы высокой категории сложности, и теперь она охотно сопровождала Макеева. Они подолгу стояли на вершине, затем медленно спускались вниз, часто останавливаясь и любуясь красотами гор.

Вид сверху завораживал. Серебристые ленты трасс, расцвеченные движущимися фигурками в ярких горнолыжных костюмах, создавали впечатление нескончаемого праздника. Владимир чувствовал себя превосходно. Его спутница, молодая и крепкая, с румяными щеками и озорным блеском в глазах, смеялась, предлагая ему все новые забавы. Она подъехала к указателю «Опасная зона» и поманила Макеева рукой. Он последовал за ней.

– Рискнем?

– Постой! Но тут же написано, что туда нельзя.

Девчонка состроила уморительную гримаску.

– А ты всегда делаешь только то, что позволено? Вот скука!

– Да нет, – начал оправдываться Владимир. – Я вовсе не против экстрима, но поверь, это может быть опасно.

– Это?! Опасно? – издевательски захохотала девица, показывая вниз.

Макеев вынужден был признать, что спуск не показался ему непреодолимым. Сказать по правде, он был даже чуть более пологим, чем та трасса, на которой они сейчас стояли.

– Да это горка для начинающих, – подначивала его красотка. – Милый, а не взять ли тебе несколько уроков у инструктора?

Макеев отбросил сомнения. На склоне явственно виднелись следы чьих-то лыж. Значит, не они первые решились на подобное безрассудство.

– Хорошо. Я согласен.

– Ты душка! – захлопала в ладоши девица. – Отгадай, что я сделаю с тобой, когда мы вернемся в номер?

У Макеева сладко заныло в паху. Он готов был продать душу дьяволу по любой мало-мальски сходной цене, лишь бы как можно скорее оказаться в теплой и уютной постели.

Красотка выразительно показала кончик языка и сиганула вниз. Владимир – за ней. Первый спуск они преодолели почти без затруднений. Подруга была впереди. За елкой мелькнул красным пятном ее горнолыжный костюм. Макеев рассмеялся, предвкушая обещанное удовольствие. Он расслабился и не заметил, как налетел на большой плоский камень, едва выступающий из-под снега. Раздался треск. Перед глазами Макеева кувыркнулись ели, горные вершины в предвечерней россыпи огней. Он уже плохо различал, где небо, а где земля, почему золотистый диск луны летит вниз, а мохнатые кроны деревьев сгущаются где-то наверху…

Казалось, прошли всего лишь мгновения с момента падения до того, как он открыл глаза. Первое, что он увидел, были стоящие рядом горнолыжные ботинки. Он перевел взгляд вверх – они принадлежали девушке в красном горнолыжном костюме.

«Она!» – обрадовался он, как вдруг услышал:

– Ну что, оклемался, плейбой?

Голос определенно не мог принадлежать женщине. Макеев не без труда перевел глаза влево и там увидел двух мужчин в полном спортивном снаряжении.

– Кто вы? – Его голос был очень слаб.

– Смерть твоя! – хохотнул один.

Не оценив достаточно странную шутку незнакомца, Владимир беспомощно взглянул на девушку. Каково же было его изумление, когда вместо очаровательного личика своей подруги он увидел не менее очаровательное, но все-таки совершенно чужое женское лицо.

– Не переживайте, – раздался мелодичный голос. – Мы осмотрели вас. Все кости должны быть целы.

– Во всяком случае, пока, – продолжил остряк.

– Заткнись, – перебила его девушка. – Владимир, мы не придумали ничего другого, как встретиться с вами здесь.

Несмотря на дикую головную боль и не совсем ясное сознание, Владимир все же был способен делать некоторые выводы. Итак, вывод первый: встреча с этой странной компанией в вечернем лесу была не случайной. Да, это рандеву не значилось в его ежедневнике, но эти люди, без всяких сомнений, знали, где его искать. Остается вопрос: зачем он им понадобился? И вывод второй. Даже не вывод, а какое-то странное предчувствие. Этот мелодичный голос он уже где-то слышал. Вспомнить бы, при каких обстоятельствах…

Несмотря на весьма неплохую для зимнего вечера видимость, лицо девушки Макеев различал неясно. Правильный овал, темные волосы, выбившиеся из-под белой шапочки, – вот, пожалуй, и все.

Ответ на все свои вопросы он получил тут же:

– Мы от Александра Суворова. Он ведь ваш друг? Или я ошибаюсь?

Девушка присела перед ним на корточки. Ее глаза оказались совсем рядом.

«Это она. Та самая мадонна…» – мелькнуло в голове.

Он понял все…

Девушка в красном горнолыжном костюме оказалась права. Макеев отделался легко. Несколько кровоподтеков на бедре и коленях, больная голова (должно быть, легкое сотрясение) – небольшой урожай для такого падения. Однако другая боль, не телесная, подогреваемая почти первобытным страхом, хозяйкой поселилась в его сердце. Егонашли.

Веселая светловолосая подруга исчезла, не оставив даже записки. Больше Макеев ее никогда не видел…

В суде Владимир Макеев, бывший кандидат на должность мэра, держался безупречно. Источая вокруг себя стойкий аромат власти и больших возможностей, он щитом высокомерия прикрывался от дотошного прокурора. Спиридонов всячески пытался вытащить на свет божий давнюю историю отказа Макеева от притязаний на высокий пост, но пока мало преуспел в этом.

– Я просил бы вас припомнить некоторые события трехлетней давности. Вы сняли свою кандидатуру с выборов на должность мэра. Это верно?

– Совершенно верно.

– Насколько мне известно, у вас были неплохие шансы выиграть?

– Возможно.

– Так почему вы отказались от дальнейшей борьбы?

– Видите ли… Как вам объяснить? Я решил, что еще не готов к столь ответственному шагу.

– Кто-то повлиял на ваше решение?

– Нет, я все обдумал самостоятельно.

– А все же?

– Я не понимаю, о чем вы?

– О Суворове! – лопнуло терпение у прокурора. – Может, объясните в двух словах его вклад в ваше самостоятельное решение?

– Суворов – известный в нашем городе человек, бизнесмен и меценат. Я знаю его только с самой положительной стороны. Не понимаю, куда вы клоните?

– Я сейчас объясню. – Голос прокурора почти перешел на свист. – У вас офис сгорел?

– Да. Очень прискорбный случай.

– Особо если учесть, что в огне погиб глухонемой паренек.

– Да. Очень жаль. Очень.

– Вы заявление писали?

– Ах вот вы о чем! Я сразу и не понял.

– Заявление с просьбой привлечь Суворова к уголовной ответственности за поджог. Я вам напомню, что в этой бумаге вы связали воедино историю с выборами и пожар.

– Было дело. Не спорю. Но это, с позволения сказать, была лишь версия. Таковых у меня имелось множество. По-моему, это вы должны были их проверять? Не так ли?

– В деле есть показания мэра города Малышева. Он говорит, что вы жаловались ему на давление со стороны «суворовцев». Более того, вы открыто говорили о том, что накануне поджога у вас был неприятный разговор с Суворовым и что последующие события – его рук дело.

– Очень может быть. Малышев всегда был не дурак соврать! Если хотите знать, у меня теперь другая версия. Я догадываюсь, кто совершил это злодеяние.

Спиридонов затаил дыхание:

– И кто же?

– Нынешний мэр Малышев!

У прокурора возникло ощущение, что в течение последнего часа он безуспешно пытался разжевать мочало. Черт бы побрал этих народных избранников!

Макеев перевел дух. Кажется, он все сказал правильно. Но если нет…

Тогда – конец. Сколько ему останется? День, неделя, месяц? Что это будет? Темный силуэт, шагнувший из подворотни, машина с потушенными фарами, тень в углу лестничной клетки? Одно Макеев понял точно: то, что Суворов сейчас не на свободе, отнюдь не гарантирует ему безопасности. Черт с ней, с политикой! И амбиции – к черту! Собственная шкура дороже.

Сегодня в суде он сказал все так, как его просила Ольга.

Процесс шел полным ходом. Менялись лица на судейской трибуне, рассматривались новые эпизоды обвинения. Шурша последними календарными листками, уходил год. С каждым новым судебным днем лицо государственного обвинителя становилось все более мрачным, лицо председательствующего – многозначительным, Грановского – непроницаемым. Грандиозное уголовное дело, обещавшее стать апофеозом полного и окончательного разгрома криминальной империи Суворова, трещало по швам. Свидетели обвинения вовсю отказывались от ранее данных показаний, ссылаясь на незаконные методы расследования: запугивание, обман, шантаж со стороны следственной бригады. Свидетели защиты еще больше расправляли крылья и бросались в атаку. Доказательственная база, как карточный домик, не выдержав напора новых показаний, готова была рассыпаться на глазах. Осознавая значимость происходящего, Елизавета уже не вмешивалась в процесс, а только наблюдала за работой великого мастера своего дела – Грановского. Он, без сомнений, мог бы считаться знатоком людских душ. К каждому стоящему на свидетельской трибуне он находил свой подход, но неизменно был вежлив, корректен, доброжелателен. Этого нельзя было сказать о государственном обвинителе, который все больше срывался на крик и злобные выпады. Станислав Горин, отчаявшись призвать к порядку Спиридонова, уже не ограничивался легким постукиванием карандаша, а громыхал ладонью по столешнице. Глаза за стеклами его очков возмущенно блестели, а брови так и застыли в виде «домика».

Елизавете было интересно наблюдать, как Грановский находит решение в самых разнообразных ситуациях.

Допрашивали сотрудника милиции Рыбкина. Глуповато улыбаясь в присутствии многочисленной аудитории, он напускал на себя важность, стараясь припомнить детали произведенного при его участии обыска.

– Какое помещение вами обследовалось? – вел допрос Спиридонов.

– Мы обыскивали несколько комнат во Дворце культуры Всероссийского общества глухонемых. Эти помещения банда Суворова арендовала под офис. – Рыбкину приятно было осознавать себя этаким разоблачителем. И, не обращая внимания на то, что его слова вызывают живое возмущение «за решеткой», он вовсю оперировал словами «банда», «головорезы», «боевики».

– Каковы были результаты обыска?

– Бандиты прятали в своем логове большое количество военных патронов, штатных к автоматам «АК-74», «АКС-74» и ручному пулемету «РПК-74». Еще мы обнаружили пневматическую винтовку и два газовых пистолета «кольт», один «ТТ». – Рыбкин горделиво взглянул на присутствующих, надеясь, что они успели оценить его как специалиста в области оружия.

– Богатый улов…

– Не совсем, – заскромничал свидетель. – Если бы мы обнаружили место, где эти бандюги хранят автоматы, пулеметы, вот это была бы удача! Уж мы их к ногтю прижали бы, не сомневайтесь…

– Вам грех жаловаться… Поясните, процессуальные правила производства этого следственного действия были соблюдены?

– А то как же! Мы завсегда закон соблюдаем. Санкция на обыск у нас была. Понятые в обязательном порядке присутствовали! Все как у людей! Не лыком шиты…

Спиридонов вздохнул с облегчением и откинулся на спинку стула. Все-таки удастся доказать, что «суворовцы» использовали офис под склад для хранения боеприпасов и оружия. Это уже кое-что! А там, глядишь, и обвинение в бандитизме будет подтверждено.

– Защитники, ваша очередь задавать вопросы! – обратился Горин.

– Вопросов к свидетелю не имеется, – за всех ответил Грановский.

По лицу Спиридонова скользнула снисходительная усмешка.

– Ваша честь! Прошу допросить в качестве свидетеля Клопова. Он присутствовал при производстве обыска в качестве понятого, – продолжил Грановский.

– У прокурора есть возражения?

– Нет, ваша честь! – Спиридонов лениво прикрыл глаза. Пусть адвокаты побарахтаются немножко. Главное уже сказано. Что здесь еще добавишь?

– Пригласите свидетеля!

Зашли двое: мужчина средних лет и молоденькая женщина. Выйдя на середину зала, они в ожидании уставились на судью. Тот вопросительно поднял брови:

– Это что еще за картина! Парами в суд не ходят. Мы, кажется, Клопова собирались выслушать. А вы, гражданочка, можете подождать в коридоре.

– Извините, но это невозможно, – бойко ответила дама. – Я – переводчик Клопова.

Судья вновь удивился:

– Зачем ему переводчик? Он что, иностранец?

– Нет, ваша честь, – вмешался Грановский. – Клопов – глухой.

– Вот так клюква! – опешил прокурор, сползая вниз.

– Задавайте вопросы свидетелю! – разрешил председательствующий.

– Вы присутствовали при обыске во Дворце культуры в качестве понятого, – через переводчика обратился Грановский к Клопову.

– Да, – за свидетеля ответила дама. – Если он правильно помнит, были обнаружены пистолеты, винтовка и мешочек с патронами.

Прокурор согласно закивал головой. Ну что же, еще не все потеряно!

– Значит, вы видели, откуда сотрудники милиции достали эти предметы?

– Нет, – отрапортовала дама. – Когда нас пригласили, пистолеты и патроны аккуратно были разложены на столе.

– Значит, вы не присутствовали при непосредственном обнаружении оружия и патронов?

– Нет, мы подошли значительно позже.

Пришел черед Грановскому снисходительно взглянуть в сторону прокурора.

– Вспомните, будьте добры! Вас приглашали в прокуратуру для допроса? – продолжил адвокат.

– Конечно.

– Вы подтвердили, что следственное действие было произведено с соблюдением всех правил, установленных законом?

– Не совсем так, – замялся Клопов.

– Что вы имеете в виду?

– Я допрашивался без переводчика. Поэтому что-то я понимал и кивал головой. Что-то не понимал, но тоже кивал… Я попытался было просить следователя пригласить кого-нибудь для перевода, но тот сказал, что в этом нет необходимости, – перевела женщина.

– В высшей степени занимательно, – съязвил Грановский.

– У прокурора будут вопросы к свидетелю?

– Да, ваша честь! Скажите, – Спиридонов ухватился за соломинку, – кроме вас, при обыске был еще один понятой, верно?

– Конечно.

– Ну, слава богу! Придется его вызвать и допросить.

– В этом нет необходимости, – съехидничала дама. – Клопов гордится тем, что понимает почти сорок процентов от услышанного. А на долю его друга, второго понятого, приходится всего лишь пять. Так что Клопов был у него переводчиком.

Конец! Спасительная соломинка прокурора Спиридонова с треском переломилась, не выдержав происходящей нелепицы.

«Вот это да! – восхитилась Елизавета. – При таком грубом несоблюдении закона все результаты этого злосчастного обыска можно признать ничтожными. Доказательства, полученные с нарушением закона, не имеют силы. Это знает и новичок! Другими словами, все найденные вещдоки – пистолеты, патроны и прочее – уплывают с поля зрения суда, будто бы их никогда и не существовало в природе!»

Еще один гол в ворота государственного обвинения!

– Е-мое! Какие сиськи!

Елизавета с трудом сохранила равновесие.

– Нет, ты только погляди, – не унимался конвоир.

Украдкой бросив взгляд на упругие холмики грудей, обтянутые пушистым свитером, девушка удивилась тому, что ее внешний вид вызывает нескромные мысли. Этого еще не хватало! Собравшись дать достойный ответ нахалу, Елизавета уже открыла рот, но мужчина продемонстрировал яркую страницу «Плейбоя».

«Слава богу! Это не обо мне», – она мысленно перекрестилась. Хотя чего кривить душой, она хотела бы прибавить размерчик к своему аккуратному бюсту. Представив, как будет выглядеть ее миниатюрность с сексапильной грудью заморской красавицы, Елизавета едва не рассмеялась вслух.

У конвоира из уголка рта показалась тоненькая ниточка слюны, но он уже витал далеко отсюда. Предаваясь любовным утехам где-то на песчаном берегу лазурного моря, он не заметил бы рядом даже начальника изолятора. Елизавета вежливо кашлянула. Конвоир, свалившись с луны на землю, уставился на девушку.

– Вы извините, – проявила она настойчивость. – У меня мало времени. Проводите меня к Звереву.

– Может, вместе посмотрим картинки? – Глаза мужчины маслено заблестели.

– Как-нибудь в другой раз, – пробормотала Дубровская, отклоняя заманчивое предложение.

– Новый год послезавтра, – информировал ее конвоир, – а ты по изоляторам ходишь. Мужика у тебя нету, что ли!

Стараясь не обращать внимания на оскорбительное поведение сопровождающего, недовольного тем, что его отвлекли от увлекательного занятия, Елизавета думала о своем. Сейчас она поздравит Зверева с Новым годом, отдаст ему положенную горсть конфет. А потом следует подумать о том, как она встретит следующий год своей жизни.

Зверев был заметно оживлен:

– Ты конфеты принесла?

– Конечно! Держи. С праздником тебя!

Иван зашелестел обертками, промычав в ответ нечто невразумительное. Тетрадка, лежавшая с ним рядом, упала на пол и раскрылась.

– Можно посмотреть? – Елизавета заинтересовалась карандашным наброском.

– Э-э, – промычал Зверь.

Это можно было толковать как угодно, но Елизавета восприняла это как согласие. По какой-то ей самой непонятной причине она уже не боялась Зверева. Он представлялся ей этаким больным ребенком, которого надо опекать и за которым нужно присматривать. Было странно, но она, похоже, была единственным человеком, кому судьба этого большого и одновременно беззащитного человека оказалась не безразлична. Дико, но Дубровская чувствовала даже некоторое родство если не душ, то ситуации: оба они не нужны никому в целом мире.

Взяв тетрадку в руки, Лиза была безмерно удивлена. Оказалось, что Зверь неплохо рисует. Карандашные наброски отличались своеобразием исполнения и выдавали определенные художественные способности автора. На одной из страниц был изображен Суворов. Елизавета была поражена, насколько точно передано его обычное выражение лица – высокомерная холодность и некая отстраненность от всего мира. Через страницу она наткнулась на изображение Адольфа Гитлера. Набросок был выполнен с особой тщательностью. Похоже, эта особа была чем-то притягательна для Зверева. Впрочем, это не было сюрпризом. О тяге ее подзащитного к фашистской символике красноречиво свидетельствовала свастика на его плече. В тетрадке были другие рисунки: чьи-то лица, витиеватые символы.

– Дай мне тетрадку на время, – попросила она. – После праздников я тебе ее верну. Хорошо?

Зверев улыбнулся, обнажив ряд крупных желтых зубов. Елизавета показала жестом, что прячет тетрадку в портфель. Иван принялся за очередную конфету. Девушка сверилась с часами. Ей нужно поспешить, если она не хочет опоздать на рейсовый автобус.

– Как тебя зовут? – оторвавшись от конфет, вдруг заинтересовался Зверев.

Елизавета вздохнула. Скоро язык у нее превратится в заезженную пластинку. Повторяя раз за разом свое имя, она представляла себя нянькой слабоумного ребенка, рассказывающей ему бесконечную сказку про белого бычка.

– Елизавета Германовна, – терпеливо повторила она. – Дубровская.

Она встала, сложила бумаги в портфель. Зверев погрузился в свои думы.

«Интересно, что у него делается в голове? О чем он думает?»

– Дубровский был плохой человек, – вдруг заявил Зверев.

«Это что-то новенькое, – опешила Елизавета. – Я не ослышалась ли, часом? Он имеет в виду меня?»

– Ну спасибо, Зверев. Это, наверное, благодарность за конфеты. Это ты меня плохой называешь? – показала она на себя.

– Ты хорошая. Дубровский – плохой.

Не было сомнений, что со слухом у нее все в норме. Но о чем тогда, ради всего святого, толкует этот малахольный?

«Отец! – молнией пронеслось в голове Елизаветы. – Но он здесь при чем? Это какая-то дурная шутка!»

– Иван, – она заглянула в светлые бессмысленные глаза Зверева. – Почему Дубровский плохой?

– Он плохой, – упрямо повторил мужчина. – Он не любил Александра Петровича!

– Ты знал Дубровского? – Она почти вплотную подошла к решетке.

– Я ничего не знаю. Я ничего никому не сказал, – заволновался Зверев.

– Постой! Если тебе что-то известно о Дубровском, расскажи. Я тебе обещаю, что никто не узнает… – Елизавета схватилась за металлические прутья клетки.

– Непорядок, барышня! – раздался вдруг голос выводного. – Не соблюдаете мер безопасности, а потом жаловаться будете.

– Позвольте еще несколько минут, – почти взмолилась Елизавета.

– У нас пересменка, – гордо заявил конвоир. – Будете сидеть еще час, тогда пожалуйста. Смена раньше не придет.

Елизавета взглянула на часы. Оставалось двадцать минут до отхода автобуса. Или же ей придется ночевать в этом проклятом Калаче.

– Пойдемте, – с таким искренним огорчением произнесла она, что вызвала недоумение на конопатом лице выводного.

– С жиру бабы бесятся. Нормальных им мужиков не хватает, что ли? – проворчал он себе под нос.

«Мерседес» Грановского застрял в пробке буквально метров за двести до ресторана, куда он торопился для встречи с Ольгой. На перекрестке, перекрыв движение, торчали два «жигуленка», водители которых бурно жестикулировали, выясняя, кто виноват.

Семен Иосифович не любил опаздывать, и если это происходило, то причиной тому были объективные обстоятельства (впрочем, Грановский сводил их к минимуму) либо желание самого адвоката – в этом случае задержка была демонстративно подчеркнутой и служила только ему известным целям. На встречу с Голицыной надлежало явиться вовремя.

Включив фары, Грановский резко вывернул на встречную полосу и, не обращая внимания на вой и мигание встречных машин, рванул вперед. Уже на стоянке, взглянув на часы, он удовлетворенно вздохнул. До назначенного времени оставалось три минуты.

Он удобно разместился в кабинке 1-го класса фешенебельного ресторана. Ольга уже опаздывала минут на двадцать. Грановский в мельчайших подробностях изучил меню. Кухня обещала быть превосходной. Но одиночество уже тяготило его.

Сказать, что Семен Иосифович отрицательно относился к опозданиям клиентов, – значит, ничего не сказать. В этом случае он напоминал капризного ребенка, которого вероломно обманули. Он обижался по-настоящему и надолго. В итоге эта обида сказывалась на кошельке клиента. Гонорар возрастал процентов на пятнадцать. И сейчас, в сотый раз пробегая глазами винную карту, Грановский чувствовал раздражение.

Наконец отворилась дверь и вошла она. Обворожительно улыбнувшись, она попросила прощение за опоздание. Ольга объяснила, что застряла в пробке. Грановский понял, что причиной ее задержки была все та же пресловутая авария, которую полчаса назад наблюдал на перекрестке он.

Знакомый запах духов уже обволакивал его, снимая напряжение. Грановский почувствовал, что плохое настроение куда-то улетучивается. Ольга продолжала что-то говорить, а он все не мог стряхнуть с себя наваждение ее очарования.

Она и впрямь была обворожительна. Ее глаза уже не казались темными, а приобрели насыщенный ореховый цвет. Чувственные губы улыбались. Она светилась радостью. Облегающий костюм нежно обнимал волнующие изгибы ее точеного тела. Темные волосы блестящей массой были подняты вверх и открывали взору плавную линию шеи. Крохотные бриллианты, отражая свет ламп, серебряными звездами покоились в маленьких ушах. Ее окружал неподражаемый флер изысканности.

Грановский тряхнул головой.

– Все идет как нужно. Думаю, наступающий год станет для нас золотым, – услышал он. – Я полагаю, молва недооценивает вас, милейший Семен Иосифович, вы не просто потрясающий адвокат, вы волшебник!

Обычно Грановский к лести относился осторожно, снисходительно принимая комплименты. Но в этом случае все было по-другому. Ему было приятно не само признание его профессиональных заслуг, а их словесное выражение, слетающее с этих волнующих губ.

– Уважаемая Ольга! Я признаю, что добрая половина моего успеха принадлежит вам.

Грановский не кривил душой. В лице Ольги он приобрел незаменимого помощника. Она легко вникала в коллизии уголовного дела, прекрасно ориентировалась в именах, кличках, характерах действующих лиц. Грановского несколько коробило спокойное отношение Ольги, когда речь шла о кровавых эпизодах обвинения. Она говорила о них просто, как о самых обыденных вещах. Адвокат после того памятного разговора в автомобиле старался не вникать в те способы, которые использовались ею для достижения поставленной задачи – обработки свидетелей с целью получения нужных показаний. Но делала она это блестяще. Грановский испытывал необъяснимый страх перед жестокой решимостью этой женщины, прекрасный образ которой никак не вязался с ее внутренним содержанием. Она ломала все привычные стереотипы, волновала, возбуждала его, вызывала к жизни эмоции, неизвестные ему доселе.

Они сидели в уютной кабинке чрезвычайно довольные друг другом и тем, как складывалась ситуация. Скоро каждый из них получит то, к чему стремится: Ольга – любимого человека, Грановский – виллу, славу и незабываемые воспоминания о женщине, которая должна принадлежать другому, и с этим он вынужден был смириться.

– Кстати, – вспомнила вдруг Ольга. – Это правда, что показания некоего Ивановского могут стать бомбой?

– Да, – отхлебнув вина, признался Грановский. – Скажу правду: сведения, содержащиеся в протоколах допроса этого анонима, могут свести на нет все наши старания.

– Почему вы называете его анонимом? Я думаю, вопрос о том, кто скрывается под этой маской, не вызывает сомнений.

– Пока маска не откроет себя, нельзя быть ни в чем уверенным. Но я согласен с тем, что Зверев – наиболее реальное лицо, кто мог заварить всю эту кашу. Кроме того, оперативная информация, которую я получаю, говорит в пользу нашей догадки.

– Но если Зверев подтвердит в процессе показания Ивановского? Нам конец! Не лучше ли принять меры заранее? – Ольга побледнела.

– Что вы имеете в виду? – напрягся Грановский.

– Вы прекрасно это знаете. Варианты могут быть различными. Зверев может не проснуться утром. Он может упасть с нар. В конце концов он может покончить с собой. На этот раз удачно.

Грановский взглянул на нее. Нет, она не была похожа на убийцу. В ее глазах читалось лишь волнение за судьбу любимого человека, волнение преданной, любящей женщины. Но адвокат явственно ощущал опасность, скрывающуюся в глубине этих ореховых глаз.

– На вашем месте я не делал бы этого, – предостерег он.

– Но почему, ради всего святого?

– Это создаст нездоровый ажиотаж вокруг его смерти. Боюсь, следы вашего… – он не мог подобрать слова, – …вашего вмешательства будут очевидны. Зверев – надежда обвинения, и его «случайная» смерть не останется без внимания. Тем более, если я не ошибаюсь, кое-кто из особенно красноречивых товарищей Суворова уже падал с нар. Неудачно.

Ольга нехотя кивнула головой. Но сдаваться она не собиралась.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю воздержаться от каких бы то ни было действий. Процесс идет как нужно. Да и то, что обвинение использует показания Ивановского, еще не аксиома. Не будем торопить события. Скоро Новый год, а у меня есть замечательный тост!

Новый год было решено встречать на даче Дубровских. Муж Софьи Илларионовны вместе с сыном Алексеем должны были поехать заранее и подготовить все к празднику: расчистить от снега дорожки, позаботиться о дровах, затопить баньку. Няня занялась приготовлением блюд. С утра по дому носились упоительные запахи, оповещая всех о том, что на время можно забыть о режиме жесточайшей экономии денег, введенном пару недель назад. Вероника Алексеевна, уступив настойчивым требованиям домашних, даже сняла небольшую сумму с банковского счета, являющегося с некоторых пор неприкосновенным запасом семьи Дубровских. Новый год оставался любимым праздником и, конечно, требовал маленьких жертв.

Софья Илларионовна упаковывала в мисочки и пластиковые коробочки салаты, заливное, тушеное мясо. Традиционного гуся с яблоками предполагалось зажарить на месте. Однако праздничный пирог с миндалем, изготовляемый по какому-то особому рецепту, уже был готов и спрятан в серебро фольги. Елизавета, признавая свою полную никчемность в приготовлении кулинарных изысков, была на побегушках, выполняя несложные поручения. Наконец багажник автомобиля был забит снедью, и Дубровские отправились в путь.

Дача располагалась в тридцати километрах от города, на берегу небольшого озера. Заросшее со всех сторон камышом, оно было особенно живописно в недолгий период золотой осени, когда набеги дачников уже не нарушали тишины и умиротворения его стальной глади. Изредка раздавалось кряканье уток, а в воздухе пахло дымком. Елизавета любила эту пору, когда природа уютна и согрета красками умирающего лета. Они частенько выезжали с семьей на шашлыки, стараясь урвать последние теплые деньки. Тогда еще был жив папа…

Следя за дорогой, Елизавета вела машину, витая где-то в закоулках далекого прошлого. Внезапно возникшая мысль принесла ей боль: они впервые едут туда после смерти отца. Может, было бы разумнее остаться дома и не видеть всех тех мелочей, которые неизбежно остаются после человека, даже если его уже нет в живых. Она свернула с главной дороги на проселочную. Машину обступили ели. Упираясь темными верхушками в зимнее небо, они подавляли человека своим мрачным натиском. В хвойных лапах всегда чудится что-то траурное. Не случайно в маленьких уральских городках дорогу перед похоронной процессией покрывают еловыми ветками.

Но вот мелькнул клочок неба. Дорога резко повернула вправо. Через несколько минут Дубровские уже въезжали на знакомый двор. Участок был просторным, окруженным со всех сторон высоким деревянным забором. Серебристые сугробы затопили собой цветники, маленький искусственный пруд, скамейки. Ровные ряды кустарника едва угадывались по тоненьким стебелькам, робко выбивающимся из пушистой массы. Расчищенные дорожки устремлялись к беседке и деревенской баньке, самая широкая из них вела к большому деревянному дому. Дом был построен давно, но отличался добротностью и редким деревенским уютом. Здесь была и русская печка, и хороший сухой погреб, и просторная, оборудованная под отцовский кабинет мансарда. Тканые половички, цветастые занавески, старомодный пузатый комод были к месту и придавали избе особый колорит. Широкий деревянный стол уже был покрыт нарядной скатертью, а массивные стулья дожидались гостей.

Елизавета с удовольствием вдохнула аромат березовых поленьев, смешанный с запахом сушеной травы. В печке вовсю гудел огонь, а пушистая красавица-елочка ждала, когда ее колючие ветви украсят цветными шарами, гирляндами и серебристым дождиком. Денис помчался извлекать из кладовой коробки с новогодними игрушками. Няня принялась за приготовление гуся. Мама безуспешно пыталась ей помогать, а Елизавета, тихонько поднявшись по лестнице, заглянула в кабинет отца.

Там все оставалось по-прежнему. Стеллажи с книгами, письменный прибор на столе, чучело филина с круглыми, как блюдца, глазами – все дожидалось хозяина. Елизавета уселась за стол, выдвинула ящик. Ровной стопочкой лежали бумаги, в пластиковой коробочке – маркеры, карандаши, перья. Скрепки, кнопки и прочая канцелярская мелочь не валялись повсюду, а были рассортированы в ящичке с делениями. Папка был ужасный аккуратист, не в пример Елизавете, которая делала лишь героические попытки ему подражать. Ее шариковые ручки имели способность растекаться в самые неположенные места, оставляя после себя несмываемые фиолетовые пятна, на дне сумки перекатывалась мелочь, а иногда и хлебные крошки, записную книжку украшали замысловатые рожи, а носовой платок в самые ответственные моменты жизни оставался дома.

В оконца пробивался скупой свет близких сумерек, и Елизавета зажгла лампу. Стало уютней, но в углах комнаты сгустились тени. Девушка провела пальцем по корешкам книг: Бердяев, Платонов, Бунин, тут же Макиавелли, Плутарх, Спенсер. На соседней полке теснились сборники стихов Вяземского, Баратынского, Гумилева. Книжное многообразие не говорило о литературной всеядности Германа Андреевича, скорее наоборот – о его редкой взыскательности и необычайной разносторонности. Дубровский-старший любил в ненастную погоду, когда в окна стучится ветер вперемешку с дождем, лежа на потертом кожаном диванчике, почитать. Эту страсть он старался привить и своим детям. Елизавета неплохо ориентировалась в классической литературе, предпочитая Гоголя, Толстого, Достоевского. К поэзии она относилась с прохладцей, делая исключение, пожалуй, только для Блока. На его прекрасную Незнакомку, окутанную туманами и бесконечной таинственностью, Елизавете когда-то очень хотелось походить. Денис грезил фантастикой и приключениями. Одолев с поразительной быстротой пятнадцать томов Герберта Уэллса, он внезапно охладел к чтению и занялся традиционными для своего возраста занятиями: компьютерными играми, боевиками, справочниками по восточным единоборствам.

Внезапно палец девушки натолкнулся на небольшую общую тетрадь в синем клеенчатом переплете. Среди книг и тоненьких брошюр она была почти незаметна. Елизавета вынула ее. Пробежав глазами по первой странице, она нахмурилась. Что это?

«Как в море льются быстро воды,

Так в вечность льются дни и годы» – строчка из Державина.

Далее записи, сделанные знакомой отцовской рукой, какие-то даты:

«Может ли отец равнодушно относиться к неудачам своих детей? Сегодня Лизонька сдавала последний выпускной экзамен в школе. Что-то перепутала в датах, и вот результат – четыре балла». Лиза заулыбалась. Ну конечно! Она, помнится, перенесла время правления императрицы Екатерины II на один век позже. Молодой учитель истории, пытаясь спасти положение, решил мягко указать на неточность ее ответа, но она подобно барану уперлась. Цитировала Пикуля, а когда поняла, что не права, было уже поздно. Соглашаясь с тем, что выпускница блестяще знает учебный материал и владеет массой дополнительной исторической информации, комиссия не простила ей очевидного промаха. Сидя на подоконнике, Лиза вытирала подолом школьного фартука слезы, а отец утешал ее. «Мне хотелось вмешаться, объяснить этим школьным тугодумам, что у каждого бывают в речи оговорки, но передумал. Лиза уже вышла из того возраста, когда принято прятаться за спину родителей. В конце концов любая неудача есть прежде всего добрый урок». Ниже дата.

Не было сомнений, Елизавета нашла отцовский дневник. Взобравшись с ногами на диван, она укрылась клетчатым пледом, как некогда делал отец, и погрузилась в волшебный мир давно ушедших дней. Мелькали даты, значительные и мелкие события их жизни, чьи-то фамилии, образы уже забытых людей, испарившихся из их жизни в один из промозглых сентябрьских дней, когда хоронили отца. Лиза перелистала тетрадь. Почти все 96 листов были заполнены аккуратным, до боли знакомым мелким почерком. Лиза вернулась к началу. Она вздрогнула, пробежала глазами строчки и замерла. Не может быть!

«Александра Суворова, бесспорно, можно считать человеком нового поколения современной России. Сколько молодой энергии, почти юношеского задора в нем! Не скрою, страдаю белой завистью. Как бы мне хотелось, сбросив с плеч мудрость и тяжесть прожитых лет, очертя голову броситься в водоворот жизни! Думается, надо познакомить его с Громовым. Старику он должен понравиться. Неистощимый кладезь идей!»

Она вспомнила вдруг бессмысленные, как ей тогда казалось, речи Зверева: «Дубровский был плохой человек! Он не любил Александра Петровича». Речь шла о ее отце! Значит, Герман Андреевич и Суворов были знакомы, и, судя по дневнику, это было не шапочное знакомство. Строчки знакомого почерка просто заряжали энергией. Похоже, отец попал под нешуточное обаяние этого молодого человека. Но ведь он неплохо разбирался в людях! Как такое могло произойти?

Уставившись на зеленый полотняный абажур настольной лампы, Елизавета старалась переварить только что сделанное открытие. Потом, повинуясь внутреннему порыву, начала листать дневник, пробегая глазами ровные строчки. Постепенно тон отца менялся. Восторженность перешла в недоумение, потом – в апатию и наконец – в сухой равнодушный тон.

«Из всей этой компании на человека похож, пожалуй, только Лесин. Не случайно он держится особняком. Марьин, несомненно, умен, образован, но чрезвычайно предан Суворову и теряет в его свете свою индивидуальность. Зверев – тупая безмозглая машина для исполнения поручений Суворова. Полностью отсутствует контроль за своими действиями и поступками, флегматичен и опасен. Суворов – двуликий Янус. Светлой, сверкающей внешним великолепием стороной обращен к людям. Темная сторона таит в себе неприятные открытия, грязные дела, порок и ложь».

Взаимоотношения Суворова с Громовым развивались, похоже, по такой же схеме: восхищение – удивление – восклицание – отвращение – ужас. Но если Дубровский узнавал о новых подвигах молодого бизнесмена от своих знакомых и по телефонным звонкам старшего друга, то Громов на собственной шкуре мог оценить грандиозность суворовской экспансии на комбинат.

«Я привык доверять Громову, но, похоже, он сгущает краски, описывая деятельность этого сопливого пройдохи. Нужно будет выбрать время и за рюмочкой коньяка поговорить с Георгием по душам. Если его претензии обоснованны, надо отделаться от Суворова, на том и закрыть вопрос. Не думаю, чтобы это представляло хоть какие-то сложности».

«Влияние Суворова оказалось сильнее, чем я ожидал. Попытки призвать его к ответу вызвали целый шквал телефонных звонков сверху. Обращались из администрации области, из Министерства сельского хозяйства. Набиев оборвал все провода, доказывая, что мы чиним препятствия зарождающемуся бизнесу и топчем юное дарование своими грубыми башмаками. Придется подождать!»

«Был у Георгия в больнице. Сердечко пошаливает. Клавдия, его жена, меня обрабатывала в течение часа. Требовала, чтобы я повлиял на Георгия. Надо, мол, о здоровье подумать, о пенсии. Ну, тут она хватила через край! Громова – на покой! Покой нам только снится! Про телефонные звонки что-то говорила, анонимные угрозы. Гонит пургу! – вот как бы выразился Денис».

– Елизавета! – за дверью раздались шаркающие шаги. – Новый год на пороге, а ты уткнулась в книжки. Спускайся вниз, – шумела няня.

Елизавета нехотя отложила тетрадь и, потушив лампу, спустилась в гостиную.

Стол уже был накрыт. Праздничный гусь, отливая золотистой корочкой, ждал своего часа. Запотевшая бутылка шампанского была готова к употреблению. Салаты с крабами, свежими овощами, селедочка под шубой, хрустящие маринованные огурчики и прочие новогодние разносолы уже томились в чашечках, салатницах, менажницах. Весело потрескивали в печке дрова. Елка, стараниями Дениса превращенная в роскошный символ всеми любимого праздника, сверкала своим великолепием.

Муж Софьи Илларионовны настраивал телевизор. Вскоре эксперименты с антенной ему надоели, и он в изнеможении уселся на стул, вытирая вспотевший лоб. Тут же как по заказу изображение чудесным образом восстановилось и стало почти идеальным.

– Ура! – закричал Денис.

Няня начала заполнять тарелки. Вскоре запенилось шампанское в бокалах, раздался бой курантов.

– С Новым годом! С новым счастьем!

Елизавета с горечью вспомнила, что обычно после двенадцати она уже убегала из родительского дома к друзьям. Сегодня она никуда не спешила. Ее никто не ждал. Общение с подругами ограничилось телефонными поздравлениями. У всех были свои планы, и она, Лиза Дубровская, в эти планы не вписывалась. Все знакомые девчонки были в обществе своих кавалеров, а приглашать одинокую и симпатичную подругу, понятное дело, никто не желал. «Так недолго заработать комплекс старой девы!» – подумала Елизавета. Пользуясь тем, что по телевизору началась трансляция новогоднего «Огонька», Елизавета, подхватив бокал с шампанским, выскользнула из-за стола.

«Сегодня состоялся крайне неприятный разговор с Суворовым, оставивший тяжелое впечатление. Признаться, я этого ждал. Последняя мера, предпринятая Громовым, – отказ давать продукцию на реализацию, была сделана с моей подачи. Решив таким образом подстегнуть молодого прохвоста и заставить отдавать долги, мы только его разозлили. Махнув рукой на несговорчивого Громова, он попробовал воздействовать на меня. Явившись с парой своих помощников, среди которых был Зверев, Александр пытался заручиться моей поддержкой. Поняв, что я не продам товарища и за энную сумму баксов, он резко изменил свой тон. Появились оскорбительные выражения, истерические нотки в голосе. Я пообещал вызвать охрану. Суворов успокоился. „Я пойду на все. Надеюсь, смысл вам понятен. Советую подумать и не предпринимать поспешных мер“, – сказал он на прощание. Не знаю, что следует понимать под словами „на все“, но не думаю, что он сможет предпринять что-то серьезное». Дата.

Елизавета спешно перелистала страницы. Ага! Вот он, февраль, месяц, когда убили Георгия Громова. Так и есть, записи полны воспоминаний, смешанных с горечью утраты. Было видно, что отец, избегая общения с Суворовым, все же не считал его причиной несчастья.

«Когда комья мерзлой земли застучали о крышку гроба Георгия, Суворов протиснулся ко мне поближе и будничным голосом завел разговор о каком-то благотворительном фонде. Меня передернуло так, как если бы я общался с убийцей».

Елизавета машинально скользила глазами по строчкам дальше, полагая, что общение этих двух людей после смерти Громова исчерпало себя. Отнюдь!

«Я боюсь, что у меня начались „глюки“ (одно из любимых выражений Дениса). Мне повсюду мерещится слежка. Телефонные звонки, когда тебя поднимают среди ночи и молчат в трубку, изрядно действуют на нервы. Похоже, они считают, что я могу сообщить в прокуратуру какие-то особые сведения. Они просят о встрече». Дата.

«Беды не закончились арестом Суворова. Они не оставляют меня в покое. Они требуют полного подчинения и строжайшего контроля за всем тем, что будет происходить со мной в прокуратуре. В конце концов это смешно! Германа Дубровского пытаются запугать». Дата.

«Мне не до смеха! Меня наполняет злость. Они попытались поджечь мой дачный дом. Я, признаться, сразу не связал этот пренеприятный случай с моими старыми знакомыми. Ночью нарочито гнусавый мужской голос по телефону пояснил, что никакой счастливой случайности не было. В следующий раз они сожгут дом и квартиру дотла. А пока я лишился бани, деревянного пристроя, оборудованного под детскую. Думаю, нужно заявить о случившемся следователю, и чем быстрее, тем лучше». Дата.

Елизавета вспомнила. Действительно, в мае у них на даче замкнуло проводку, начался пожар. Во всяком случае, так объяснил отец. По счастливой случайности дома были соседи, они и заметили дым. Пожарная часть находилась поблизости, так что сгореть успело не все. Баню тем же летом отстроили заново. Обновили веранду. Они с Денисом переживали по поводу сгоревшего деревянного пристроя, к обустройству которого они приложили когда-то столько сил.

Лиза прикрыла глаза и как наяву увидела небольшое помещение, освещаемое лишь неровным светом фонарей со свечами внутри. Коллекция масок на стенах, модели парусников, огромная карта мира, гамак на двух деревянных столбах… В шкафу – посуда под старину: глиняные тарелки, огромные кружки, бутылка бренди, которую они тайком стащили из отцовского бара. Лиза вспомнила, какие занимательные вечеринки она здесь проводила когда-то. Одетая в тельняшку, в синих, как море, клешах, с красной косынкой на темных волосах, она походила на худенького озорного подростка, легкого и подвижного. Танцуя с Максом, одетым некстати в новейший джинсовый костюм, она немного злословила по поводу его до безобразия пристойного внешнего вида. Он обижался. Гости, расположившись за деревянным столом, распивали пиратский напиток ром, горланили песни. Не к месту звучал какой-то современный шлягер. Раздавалось мерное шарканье ног танцующих по рассохшемуся от времени полу. Потом все разъехались, а они с Максом остались одни. Елизавета даже рассмеялась, вспомнив вдруг, как они пытались заниматься любовью в гамаке…

Опять воспоминания! Елизавета сердито отложила тетрадь в сторону. От ее жизни осталась лишь жалкая горстка золы…

Ей снилось, что она одна в доме. За окном – непогода. Хлещет дождь, упругими струями барабанит по крыше, гонит волну за волной на сером неприветливом озере. В комнате темно. Она непрерывно смотрит в окно, словно поджидает кого-то. Шаги за спиной, медленные, неумолимые. У нее нет сил обернуться – сковывает страх. Чьи-то руки, теплые, настойчивые, нетерпеливые, обхватывают ее сзади. Она чувствует на своей шее мягкое скольжение губ, затем поцелуй – долгий, дурманящий голову. Пальцы, быстрые легкие пальцы, мягко двигаясь вниз, уже ищут путь к ее телу, напряженному, скованному ожиданием. Невесомый газовый пеньюар, нехотя сползая с ее горячих плеч, струится под ноги незнакомцу. Обнаженная, трепещущая, теперь она почти беззащитна перед ним. Она не видит лица мужчины, но понимает, что знает его. От него исходит опасность, но она не желает осознавать этого. Она вся во власти желания, первобытного дикого желания, пронзительного и острого как боль. Она отдается ему полностью, без остатка, безрассудно, следуя лишь природному инстинкту. Ее тело, извиваясь от нетерпения, требует ласк. Губы ищут его губы. Грудь, вздымаясь все выше, теснит дыхание, ищет его ладони. Упругий живот с аккуратной ямочкой пупка, соприкасаясь с его мускулистым телом, покрывается легкой испариной ожидания. Бархатные бедра, раздвигаясь навстречу неизбежному, обволакивают его нежным атласом девичьей кожи. Она протяжно стонет. Дождь, бьющий в стекла, начинает неистовствовать. Ласки становятся все более требовательными. Мечутся тени на потолке. Яркая вспышка молнии озаряет комнату. Вот оно, невыносимое блаженство! Еще несколько мгновений, и усталая нега, растекаясь по всем уголкам ее разгоряченного тела, топит сознание в ощущении важности свершенного. Она почти счастлива и знает, что нужно оставить все как есть и не стремиться взглянуть в глаза незнакомцу. Но она поворачивает голову. Из ее горла вырывается сдавленный вопль… На нее смотрят голубые жестокие глаза Александра Суворова.

За окнами серело утреннее небо. В доме было тихо. Утомившись ночными развлекательными передачами, все отдыхали. Елизавета встала, потягиваясь и потирая ушибленный бок. Любовные экзерсисы с ненавистным Суворовым не прошли даром. Не выдержав сумасшедшего экстаза, а за ним еще большего нервного потрясения, Елизавета грохнулась на пол с узенького потертого диванчика. И теперь, осоловелая от короткого сна в неудобной позе, ошеломленная пережитыми ощущениями, она размышляла о своем необычном видении.

Занятая своим горем, ошарашенная всеми теми сюрпризами, которые ей щедро подкинула жизнь за четыре последних месяца, она жила словно во сне. Душа будто бы дремала внутри, слабо отзываясь на все новые неудачи, сваливавшиеся на нее как из рога изобилия. Она и забыла, когда в последний раз ощущала физическую близость с мужчиной… Ах да. Это было в тот злосчастный день, когда судьба, осыпав ее с ног до головы счастливыми билетиками, приторно улыбалась и манила за собой. Затем, посмеявшись от души, она отобрала все: отца, престижное место работы, любимого человека, друзей, прежнюю беззаботную и такую притягательную жизнь.

Лиза привыкла к обожанию и восхищению. Она с детства была очаровательным ребенком. «Какая симпатичная крошка», – говорили папины знакомые, любуясь ее темными, как спелые вишни, глазами. По контрасту с безупречной матовой кожей лица это было так необычно. «Ваша дочь – настоящая красавица», – говорили отцу, когда Елизавета уже вышла из подросткового возраста. Получая со всех сторон в изобилии расточаемые комплименты, девушка охотно принимала их. Она была самоуверенна, эгоистична и настойчива. Полагая, что весь мир обязан расстелиться под ее ногами, она благосклонно принимала ухаживания и лесть многочисленных поклонников. После смерти отца прочное здание ее благополучия дало трещину. Конец любовной истории с Максом заставил девушку засомневаться в неотразимости ее женских чар. Прежние друзья и подруги, выразив свои соболезнования, исчезли из ее поля зрения. Они все были перспективны, молоды, обеспечены, а находиться рядом с раздавленной горем Елизаветой было неинтересно. Люди инстинктивно избегают несчастливых, будто несчастье – это заразная болезнь, которую можно подхватить при пожатии рук. Но любое горе когда-нибудь ослабляет свой железный обруч. И вот теперь, очнувшись от странного в своей противоречивости сна, Елизавета остро почувствовала свое одиночество.

«Я не сообщил следственным органам ничего из того, что со мной происходит. Может, это малодушие? Пусть будет так. Я не имею права причинять боль моим близким. Пусть это звучит грубо, но Громов мертв, и это, увы, непоправимо. Надеюсь, он бы понял меня, если бы был жив». Дата.

«Сегодня вечером, когда я работал в кабинете, ко мне подбежал необычно возбужденный Денис. Хитро улыбаясь, он передал мне привет от какого-то моего знакомого дяди Саши. Сын сказал, что к нему после школы подошел высокий мужчина и, представившись моим другом, пригласил Дениса покататься по городу. Он сказал по секрету, что якобы мы с ним готовим небольшой сюрприз на лето – зарубежную поездку в Испанию. „Какую поездку?“ – неудомевал я. „Да ладно, папа, дядя Саша сказал, что ты будешь все отрицать. Ведь это сюрприз!“ – „Какой дядя Саша?“ – не врубался я. „Да у него фамилия такая легкая, как у известного полководца. Суворов!“ – наконец выпалил Денис. Внутри у меня произошло маленькое землетрясение. Понятно, что это был кто-то из „суворовцев“, но не сам Суворов. Ясно было и то, что это делается с его ведома. Только зачем? Ведь я сделал все, как они просили». Дата.

«Как я и думал, объяснение не заставило себя долго ждать. Сегодня пренеприятный голос по телефону слащаво сообщил, что у меня славный сын. „Что вы ему наплели про поездку?“ – спросил я. Голос засмеялся: „А ведь он и вправду может уехать. Дети любят путешествовать. Ваш сын не исключение“. Я долго не находил себе места. Приставить к Денису охрану – перепугаю не на шутку своих родных. Посадить всех под домашний арест – это не выход… Голос пообещал, что, если я буду и впредь вести себя разумно, неприятностей не будет. Не знаю, может ли это служить мне утешением».

Елизавета вспомнила лето того года. Отец провел несколько недель в больнице. Какие-то проблемы с сердцем. Он выглядел осунувшимся, нездоровым. Но держался. Отшучивался, старался успокоить домочадцев. Лиза, конечно же, замечала, что с ним творится что-то неладное, но списывала это на загруженность, стресс. Она слишком была увлечена летним отдыхом, новыми тряпками, круговертью интересных встреч, чтобы сидеть часами в больнице. Она легкомысленно полагала, что ничего ужасного с отцом произойти не может, он ведь так молод. Ложное спокойствие окутало и маму. Она никогда не была в курсе папиных дел, а он и не стремился ее загружать тем, в чем она ему помочь не могла. Мама ему нравилась красивой, беспечной, непрактичной и вечно юной. Он слишком берег свою семью, нежил, лелеял, оберегал от малейшего ветерка грубой действительности. И когда созданный им иллюзорный мир внешнего благополучия разлетелся вдребезги, самые близкие для Дубровского люди оказались совершенно не готовы принять жизнь такой, какой она была на самом деле.

Елизавета, ожидая Зверева, листала его тетрадь с рисунками. Впрочем, она их уже внимательно изучила и, как следовало ожидать, ничего интересного не обнаружила. Помимо портретов кумиров, в число которых входили Гитлер и Александр Петрович Суворов, немецких свастик, черепов и прочих атрибутов скудного внутреннего мира Зверева, тетрадка изобиловала изображениями голых женщин. Различные фрагменты женского тела, запечатленные почти с анатомической точностью, занятия любовью в таких ухищренных позах, что у Елизаветы голова шла кругом, выдавали тоску автора по обычным прелестям свободной жизни. На одной из картинок корчился в огне мужчина. Столб пламени, выбиваясь из сложенного под ним хвороста, поднимался вверх. «Это случайно не Лесин ли будет?» – засомневалась Елизавета.

Сегодня она пришла в изолятор с конкретной целью – выведать у Зверева любую информацию, касающуюся отца. Шоколад, припрятанный в ее портфеле, уже не являлся жалкой благотворительностью, это была плата, плата за сведения, которые она намеревалась получить. Что она будет делать с этой информацией, ей было пока неясно. Но она понимала, что не может больше находиться в слепом неведении, как нарядная глупая кукла, которой она и являлась до настоящего времени. Вместе с желанием докопаться до истины в ней зрела ненависть. Пробираясь ядовитым ручейком в ее сознание, она мало-помалу растворялась в душе. Елизавета теперь почти не сомневалась, что, если бы не преследование Суворова, отец мог быть сейчас жив. Планомерное, методичное сживание его с этого света оказалось по своему воздействию равносильным пуле. Горькое ощущение вины перед Громовым, боязнь за близких, невозможность высказать кому-либо наболевшее, беспрестанный стресс подточили его здоровье. Большое любящее сердце не выдержало гонки. Оно остановилось. За отца, за мать, за свою жизнь, превратившуюся в руины, должен ответить виновный. Кто им будет, Елизавета не сомневалась. Ей показалось глупым ее недавнее сострадание к Звереву. Дайте ей пистолет. Она с удовольствием нажмет на курок! Ну а для Суворова она бы предпочла нечто более изощренное. Он этого, без всяких сомнений, заслуживал.

Зверев сожрал шоколад, но ничего нового о Дубровском не вспомнил. Елизавета была в отчаянии. Интуитивно она начала называть фамилии потерпевших в надежде услышать хоть что-то новое. Зверев облизывал пальцы и находился в благостном расположении духа, но, кроме своего знаменитого «э-э» и «это был плохой человек», к ранее сказанному ничего не добавил.

Раскрыв тетрадку, Елизавета ткнула пальцем в рисунок с костром:

– Это Лесин, правда?

Зверев пришел в возбуждение. Закатывая, как испуганная собака, белки, он затрясся.

– Отдай, дай сюда!

– Возьми, – как можно равнодушнее сказала Елизавета. – Только я все расскажу Александру Петровичу.

– Не надо. Он меня убьет, – вполне вразумительно сообщил он.

– Давай договоримся так… – Елизавета для достоверности прижала палец к губам и перешла на шепот: – Я ничего никому не говорю и даже буду привозить тебе еще больше конфет, а ты мне говоришь, за что тебя может убить Суворов.

– Я все сам пообещал сделать… А Лесин хитрый. Он обманул Александра Петровича. Он всех обманул. Теперь его никто не найдет!

«Еще бы, особенно после того, как его превратили в горстку золы», – хмыкнула она про себя.

– Кто убил Лесина? – стараясь придать своему голосу как можно больше строгости, спросила Елизавета.

– Я не виноват. Это был двойник!

«Дался ему этот двойник, – с досадой подумала она. – Заладил одно и то же».

– Ты никому не говори! У двойника не было знака, – указывая на руку, шептал Зверев.

– Какого знака?

– Знака Четырех.

«Так тебе и надо, Дубровская! Похоже, у тебя тоже едет крыша. Знак Четырех! В безумной голове Зверева реальность и вымысел, переплетаясь, создают кашу. А ты пытаешься в ней найти здравый смысл!»

Вопреки тому, что рациональное звено ей отыскать так и не удалось, Елизавета не могла успокоиться. «Подведем итоги. Первое, на что следует обратить внимание, – это бурная реакция, которая возникает всякий раз у Зверева при упоминании фамилии Лесина. Громов, Степанченко и некоторые другие лица, фигурирующие в материалах дела, оставляют его равнодушным. Второе – он чувствует какую-то вину перед обожаемым Александром Петровичем, и это опять как-то связано с Лесиным. Третье – слово „двойник“, упоминаемое им достаточно часто. Ну и четвертое – это трофей сегодняшней беседы, Знак Четырех – полная и окончательная чушь воспаленного воображения Зверева!»

Следователь городской прокуратуры Крылов потащился домой к Клюшкиным не по доброй воле. Он выполнял просьбу, а правильнее было бы сказать – приказ некоей пикантной особы женского пола. С Ольгой Голицыной ранее он знаком не был. И слава богу! Но теперь их дорожки пересеклись. Она действовала от имени и по поручению Александра Суворова. А это означало одно: он должен выполнить все, что от него потребуют. А требовали от него пока сущую безделицу: навестить супружескую пару Клюшкиных и выяснить их реакцию на громкое уголовное дело.

Елена Клюшкина являлась потерпевшей по эпизоду группового изнасилования. Фабула обвинения сводилась к тому, что преступное сообщество Суворова, заранее распределив роли и продумав план, обесчестило жену милиционера. Все это происходило на дне рождения ныне покойного бандита Лесина и наглядно демонстрировало нахальство и распущенность суворовских отморозков. Газеты и телевидение буквально захлебывались от эмоций, описывая царящий в среде бандитов беспредел и моральное разложение…

Дверь Крылову открыла сама жертва. Высокая, зеленоглазая, с узкими бедрами и молодой крепкой грудью, настырно выпиравшей из полупрозрачного халатика, девица отнюдь не производила впечатления человека, пережившего трагедию. Она окинула Крылова плотоядным взглядом, но, узнав о том, кто он такой, заметно погрустнела.

– Проходите в комнату, – не очень радушно предложила она. Под ее левым глазом Крылов заметил тщательно заретушированный синяк.

Муженек, младший сержант патрульно-постовой службы, возлежал на супружеской тахте и смачно рыгал. Затуманенный изрядным количеством алкоголя мозг все же был способен воспринимать окружающий мир.

– А-а, коллега! – обрадовался он. – Присаживайся-ка к столу. Ленка, тащи сюда закуску.

– Я вообще-то на службе, – робко начал отбиваться Крылов. – Не положено.

– А кто тут собирается пить? – изобразил удивление Клюшкин. – Ну разве что по маленькой да под холодец с картошечкой. Где тут криминал?

Сам Клюшкин стал прикладываться к бутылке не от хорошей жизни. Если кто-нибудь несколько лет назад сказал бы ему, чем обернется для него женитьба на пятнадцатилетней девчонке, он бы не приблизился и на километр к чертовой малолетке. Ленка жила в соседнем подъезде и была на целых десять лет моложе своего будущего супруга. Когда непоседливый пацан Клюшкин с заляпанными зеленкой коленками носился по двору, Ленкина мать чинно выгуливала в розовой коляске будущее чудовище. Девчонка росла как сорная трава: шустрая, нахальная, своевольная. Родственники махнули на нее рукой, и она, нимало не стесняясь, покуривала с пацанами в подъезде, прогуливала занятия, хамила взрослым и заявлялась домой за полночь. Однако надо отдать ей должное – внешностью ее природа наградила незаурядной, и толпы ухажеров бродили за Еленой по пятам. Что нашла она в щуплом невзрачном милиционере Клюшкине, этого она, пожалуй, и сама понять не смогла. Но волею судьбы они несколько раз встретились в пустующей квартире одинокого мента. Елена забеременела, и Клюшкин как порядочный человек предложил ей руку и сердце. Он был немало польщен тем, что при столь бурной биографии пятнадцатилетнее создание сохранило-таки девственную чистоту. Не знал бедный Клюшкин только одного – что, несмотря на почетное первое место в ряду бывших и будущих кавалеров любвеобильной дамы, голова его в скором времени даст такую обильную поросль ветвистых рогов, что впору делиться с целым оленьим стадом. Путного ничего, конечно же, из этого брака не вышло. Несовершеннолетняя жена подкидывала сына к бабушкам и убегала с подругой на дискотеки. Клюшкин же пристрастился пить горькую, периодически поддавал жене, но не решался на более радикальные меры.

– Я тут вот по какому делу, – начал Крылов деликатный разговор. – Вы через неделю будете давать в суде показания…

Клюшкин энергично мотнул головой.

– …так вот, поскольку у нас теперь состязательность… ну, знаете, все равны, обвинение и защита… Так вот, мои коллеги из прокуратуры хотят быть уверены, что вы в ходе предварительного следствия действовали по собственной воле.

– Чего-то я не понимаю, – нахмурился Клюшкин. – Что надо-то от нас?

– Да ничего такого, – поспешил заверить Крылов. – Я просто хочу быть уверен, что вашу жену никто не принуждал писать заявление об изнасиловании. А то знаете, как иногда бывает – придут люди в суд, а там заявляют, что никаких претензий к подсудимым не имеют… Мы, видите ли, не хотим оконфузиться. Может, вы захотите отказаться от обвинения?..

– Претензий не имеем? Отказаться? – Скулы Клюшкина свело нервным тиком. – Ленка-а! А ну-ка расскажи ему, что тебе пришлось пережить.

Жена, бросая опасливые взгляды на худосочного мужа-деспота, затянула нудное повествование. Было видно, что она тщательно фильтрует свой рассказ о событиях прошлого, дабы еще больше не травмировать и без того невменяемого Клюшкина.

– Мы с подружкой гуляли вечером по проспекту. К нам подъехала машина. Ребята предложили нам поехать с ними на день рождения. Мы отказались. Они силком затащили нас в автомобиль…

Далее следовал рассказ о том, как беззащитные девчонки оказались нежданными гостями на каком-то празднике в одном из фешенебельных ресторанов, где несчастную Елену накачали изрядным количеством спиртного. После этого девушка очнулась в пустой квартире, адреса которой не помнит. Какой-то противный мужчина домогался ее, угрожал и в конце концов изнасиловал. Потом она по недоразумению опять оказалась на том же дне рождения, где ей не повезло снова: ее поочередно насиловали еще несколько человек, теперь уже в зимнем саду.

Супруг, выслушивая откровения своей благоверной, сжимал кулаки, бледнел, краснел, вскакивал. Было видно, что рассказ о давних событиях по-прежнему волнует его до глубины души.

Проницательный Крылов усмехнулся про себя. Ну как можно быть таким наивным! Последнее замечание относилось к несчастному Клюшкину, который за пестрой ширмой общих фраз не желал видеть очевидного. К примеру, почему жертвой группового изнасилования стала его ненаглядная женушка, в то время как ее подруга, целая и невредимая, беспрепятственно покинула злосчастный день рождения? Какого черта жертва изнасилования опять приперлась в ресторан, вместо того чтобы делать ноги в направлении родного дома? И, в конце концов, как можно было провернуть такую операцию при большом скоплении народа? Неправдоподобно звучали и те заверения девицы, когда она описывала насильственные перемещения ее в автомобиле по городу. Не было сомнений, что она что-то скрывает. Только Клюшкин не желал, похоже, замечать всех этих деталей.

– Подонки разорвали ее одежду в клочья, – верещал он.

Действительно, он сам на следующий день выудил из помойного ведра лохмотья шелковой блузки и разодранные колготки, завернутые в газету и погребенные под картофельной шелухой. Именно тогда он устроил допрос своей суженой по всем правилам оперативной работы. Не сделай он такого открытия, его милая женушка, возможно, молчала бы до скончания века.

– Понятно, – поморщился Крылов. – А что насчет насильников? Сможете их описать, опознать?

– Ну, как мне сказал Котеночкин, это были ребята из суворовской бригады, – произнесла Елена. – Опознать точно смогу лишь того, кто был со мной в квартире. А с другими будет сложно. В зимнем саду и освещения никакого не было… Пальмы вокруг. Вот и все…

– Ну а медицинское исследование в отношении Елены производили?

– Э-э… не совсем, – замялся Клюшкин. – Она к тому времени уже приняла ванну. Вы понимаете, о чем я говорю…

Конечно же, Крылов понимал. Следов спермы у Елены обнаружить не могли.

– Подождите, но в вещественных доказательствах должны быть ее трусы. Надеюсь, их изъяли вовремя?

Побледневший Клюшкин прошептал:

– Лена сказала, что она их выбросила.

– Так-так, – пробормотал следователь. – Значит, была утеряна возможность отыскать следы преступления и на этом предмете… Видите ли, я, конечно, не могу влиять на вас, да еще за несколько дней до судебного заседания. Но перспективы засадить преступников практически нет…

– Как это нет?! – взбеленился Клюшкин. – Но Котеночкин обещал!

Крылов испугался, что совершил оплошность. Ему велено было не рисковать, не убеждать ненормальную парочку, а всего лишь аккуратненько разведать, что да как. А то ведь и недолго с работы вылететь. Стоит Клюшкиным только упомянуть о странном визите следователя к ним домой, как им могут и заинтересоваться. А если потянуть за ниточку, наружу могут вылезти очень некрасивые факты. Он долгое время находился на службе не только у его величества закона, но и у известного бандита Суворова. Тот выплачивал Крылову ежемесячное содержание, а ретивый следователь не брезговал выполнять кое-какие поручения почти не криминального характера…

Крылов соскочил с места.

– Благодарю вас. Вы меня почти успокоили. Значит, будем добиваться справедливости? – Он пожал Клюшкину руку.

– Будем, – икнул тот, немного озадаченный поведением служителя закона.

– Тогда я прощаюсь с вами, – он церемонно поклонился Елене. – О моем визите упоминать в суде нет необходимости. А то некоторые адвокатишки только и ждут повода, чтобы свести с нами счеты.

– Не дождутся. – Клюшкин ударил ладонью по столу. Стаканы жалобно звякнули.

Следователь ушел, а потревоженный воспоминаниями супруг все никак не мог успокоиться. Горючие пьяные слезы катились по его распухшему лицу. Мужнее горе, по-видимому, ничуть не тронуло рыжую девицу. Взяв пульт, она включила телевизор. Программа «В мире животных» отнюдь не добавила душевного спокойствия бедному Клюшкину. Увидев на экране большие ветвистые рога оленя, он как-то странно дернулся:

– Убью, бл…ь! – заорал он. Елена едва успела увернуться от увесистой хрустальной вазы, разбившейся на мелкие кусочки буквально в полуметре от ее головы.

Крылов передал содержание разговора Ольге.

– Доказательств почти нет. Если посмотреть с правовой стороны…

– В этом смысле меня ваше мнение совсем не волнует, – бесцеремонно прервала его Ольга. – У нас с этим блестяще справляется адвокат. Перед вами стояла другая задача: выяснить настроение потерпевших. Готовы ли они пойти на мировую?

– Думаю, что нет. Но есть еще один вариант…

Ольга слушала внимательно, потом подозвала к себе дюжего молодца с лицом, побитым оспой.

– Эту девицу надо найти. Срочно! – Она повернулась к Крылову. – Надеюсь, в дальнейшем мы сможем рассчитывать на вас?

– Разумеется, – улыбнулся следователь, но сердце его болезненно сжалось.

По ходатайству защиты в судебном заседании допросили подругу потерпевшей Клюшкиной, Людмилу.

– Вы поддерживаете дружественные отношения с Еленой Клюшкиной? – задал вопрос Грановский.

– Видите ли, с тех пор как я вышла замуж, мой супруг запретил мне всякое общение с Клюшкиной.

– Что так? – изобразил удивление адвокат.

– Как вам объяснить… м-м. Елена ведет очень свободный образ жизни. Городок у нас маленький, так что все в курсе ее приключений. Мой муж не исключение.

– А как относится к этому муж вашей подруги?

– Никак! – Людмила пожала плечами. – Иногда он ее поколачивает. А когда выпьет, распускает нюни, жалуется на свою погубленную жизнь.

Людмила с готовностью выплевывала ответы. Общение с красавицей Клюшкиной, за которой когда-то толпами ходили кавалеры, здорово набило ей оскомину. Ошиваясь рядом на правах некрасивой подруги, советчицы и компаньонки, Людмила мечтала хоть о сотой доле того успеха, который имела Елена. Подспудно она ненавидела подругу, и, когда у нее появилась возможность излить желчь в присутствии столь широкой аудитории, она была несказанно рада. Таким образом, с какой стороны ни взгляни, Людмила являлась ценной находкой для защиты, которую выудили на свет божий стараниями Ольги и следователя Крылова.

– После изнасилования подруга явилась к вам домой. Что она рассказывала? Вероятно, она была на грани нервного срыва?

– В какой-то мере да! – Людмила фыркнула. – Она очень расстраивалась, что не удалось подцепить брата Василевского, ну, того мужчины, который пригласил ее в свою квартиру. Кстати, он тогда не казался ей противным. Ленка надеялась, что он предложит ей стать его любовницей. У него денег куры не клюют! Но что-то там не вышло. Они, разумеется, переспали, но больше он встречаться с ней не захотел. Подлец, конечно… Хотя, если я правильно помню, у нее был повод и похвастаться. Она что-то говорила о симпатичном парне, которому дала свой номер телефона. Они частенько перезванивались потом.

– Я не совсем понял… – Грановский озадаченно потер переносицу. – Вы имеете в виду, что она познакомилась с кем-то из насильников?

– Ой, да нет, – удивляясь бестолковости известного адвоката, пояснила Людмила. – Уже после изнасилования она встретила там приличного парня. Они слушали музыку, беседовали на разные темы. Даже любовью успели заняться в какой-то подсобке.

– Сразу после изнасилования! – воскликнул Грановский, теряя обычное самообладание. Показания свидетельницы превзошли его самые смелые надежды.

– А чему вы удивляетесь? – продолжила Людмила. – Ну, изнасиловали… Что же, жизнь на этом кончилась? Ленке, если хотите знать, никогда не везло. Буквально за месяц ее трахнула бригада пьяных милиционеров…

– Господи! – почти застонал Грановский. – Если у нее такие неудачи происходят так часто, то зачем же подавать заявление в органы?

– Вот и она про то же говорила… Ну вы же знаете, мужчины бывают иногда так упрямы. В Клюшкина, ее дурака-супруга, прямо-таки бес вселился. Буквально пинками оттащил нас в прокуратуру. А Ленка-то на них обиды не держала. Говорила, что с нее все равно не убыло…

Многое из того, что говорила свидетельница, вызывало бурную реакцию защитников и подсудимых. Лицо же Елизаветы оставалось непроницаемым. Уголовное дело, превращаясь в занимательный фарс, неумолимо двигалось к развалу. Однако это обстоятельство уже не радовало Дубровскую.

Был поздний час, и тишину камеры нарушал лишь мерный храп спящих людей. Суворову не спалось. Смежив веки, он думал о своем.

Скоро все станет на прежние места. Судя по тому, как разворачиваются события, ждать осталось недолго. Возможно, газетная и телевизионная шумиха, связанная с его арестом и громким судебным процессом, пойдет только на пользу имиджу бывшего депутата. Разумеется, если дело закончится полным оправданием и соответственно сокрушительным поражением его противников в лице некоторых представителей правоохранительных органов области, а также чиновников, которые, недальновидно рассудив, что песенка Суворова спета, попытались откреститься от знакомства с ним.

Опальный депутат, не побоявшийся бросить вызов коррупционерам… Торжество справедливости… Борец за правду выходит на свободу… Представив мысленно заголовки газет, Суворов улыбнулся. Воистину нет худа без добра… Пожалуй, этот громкий процесс добавит остроты к имиджу молодого преуспевающего бизнесмена, мецената и депутата. Как там еще охарактеризовал его Макеев? Интерес к собственной персоне нужно поддержать и развить – газетные интервью, телевизионные передачи, мемуары… Можно еще затеять судебную тяжбу по защите чести и достоинства, подмоченной деловой репутации, утраченного в тюремных застенках здоровья. Бог с ними, не нужна ему их жалкая компенсация за причиненный необоснованным арестом и содержанием под стражей ущерб. Важен результат. За счет журналистской братии он сделает так, что его имя засияет еще ярче – в столице, а то и за рубежом.

Чем он займется, вернувшись к нормальной жизни? Первое – объявит амнистию… Чему тут удивляться? Все те, кто по глупости и со страху спасовал перед следствием, наговорил лишнего, уже реабилитировали себя. Взять того же Макеева… Напуган до смерти, по ночам в постель мочится в ожидании будущей расправы. А он отпустит его с миром и со строгим предупреждением относительно его поведения в будущем. О жену Степанченко даже руки марать не станет. Сама, дура, запуталась в своих бреднях. Будет теперь до конца жизни говядину на рынке разделывать да с грузчиками по подсобкам тискаться… Зятек Громова не подкачал. Правда, чуть не потерял самообладания на процессе, увидев Зверева, но вслух сказал все, что от него ждали… Проще всего оказалось, как ни странно, с людьми, которых принято называть порядочными. Супруга Громова и Татьяна Лесина… Связанные по рукам и ногам своими жизненными принципами, они и на миг не могли усомниться в преступных делишках тех, кого хорошо знали. Они твердо верили, что в суде нужно говорить только то, в чем ты уверен, в противном случае собственная совесть сгложет. Понятия мести, оговора, злословия для них были неприемлемы. Глупо, конечно, но удобно для окружающих.

Лишь один человек не получит прощения. Это некто Ивановский Иван Иванович… Хотя почему – некто? Сомневаться не приходится, что за этой фамилией скрывается тупая рожа бывшего товарища Зверева. Дата составления протокола относится ко времени, когда тот предположительно еще не растерял остатков рассудка и мог слить всю известную информацию следствию. Прокуратура творчески обработала косноязычный лепет Зверева, добавила завершающие штрихи, затем новоявленный иуда подписал показания вымышленной фамилией. Даже имя не соизволил сменить, засранец!

Воспоминания о нескольких попытках суицида Зверева вызвали у Суворова прилив ярости… Угрызениями совести замучался, идиот! Лучше бы он каждый день вместо завтрака глотал лезвия. Глядишь, слетел бы с копыт самостоятельно. А теперь, когда до него доберется Александр Суворов, такая смерть покажется ему раем.

Чтобы Зверев не попытался опровергнуть в суде свои ранее данные показания, являющиеся, бесспорно, гвоздем этого идиотского дела, его закололи инъекциями, сделали из него управляемого робота. В нужный момент судебного заседания он промычит, что согласен с тем, что говорил раньше, и порядок! Судья сошлется на эти протоколы как на доказательства виновности подсудимых в приговоре. Остается надеяться, что Грановский сумеет обесценить к тому времени всю иную собранную следствием шелуху, а затем, когда у обвинения останутся лишь показания этого придурка, сумеет опровергнуть и их. Но победа Суворова дорого обойдется Звереву. Он пожалеет, что милосердная судьба вовремя не отправила его в иной мир.

Суворов не испытывал ни малейшего сочувствия к участи некогда близкого человека. Он виноват сам! Он свое отработал! И как балласт, ненужный и опасный, должен опуститься на дно, чтобы обеспечить победоносное шествие мощному кораблю суворовской империи, на котором для него уже нет места.

Этажом ниже на узком тюремном ложе ворочался с боку на бок Марьин. Мысли, как пугливые зайцы, разбегались в разные стороны. В голове мелькали картинки далекого прошлого, фрагменты предварительного следствия – уныло-сосредоточенное лицо следователя Котеночкина и тот страх, противный и скользкий, охватывающий его каждый раз, когда нужно было идти на допрос. Пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний, собственные наблюдения и железную логику, которой он некогда так гордился, Марьин понимал, что страх его ничем не обоснован, концы прошлого настолько глубоко ушли под воду, что вытащить их практически невозможно. Душевная болезнь Зверева пришлась очень даже кстати. Сказать по правде, он никогда не чувствовал себя рядом с ним комфортно. Несмотря на то что Зверев относился к нему уважительно, Марьин осознавал, что стоит Суворову только моргнуть, и умная интеллигентная голова Олега полетит к чертям под откос. Зверев даже не зажмурится, когда будет выполнять поручение о его физическом устранении. Как хорошо отлаженная машина для убивания, избивания, вытрясания и прочих дел, не требующих долгих размышлений, у того начисто отсутствовали критическая оценка своих действий и ненужные угрызения совести. Суворов использовал его на всю мощность. Но теперь больной Зверь стал опасен и для него самого. Обладая информацией, Зверь напоминал взбесившуюся обезьяну с гранатой, которая сама не знает, куда и в какой момент швырнет ее.

«Это все упрощает. Теперь Суворов одержим местью к нему. Мне же бояться нечего. Возможно, я дал слабину, но об этом вряд ли кто-нибудь узнает. Если только… Но этого не может быть! Стоит подумать о чем-нибудь более приятном. Например, о Юльке, взбалмошной и очаровательной…»

Мысли, переключившись на приятную волну, потекли ровно. Марьин видел ее лицо, безупречную ровную линию от шеи к округлому плечу, молодую упругую грудь. Вспомнив, насколько сексуально она выглядела в момент их давней ссоры, бегая в прозрачных трусиках и столь же откровенном лифчике, Олег почувствовал эрекцию.

Елизавете казалось, что она медленно сходит с ума. Догадка, нелепая и дикая в своей неправдоподобности, окончательно лишила ее покоя. Перечитав отцовский дневник несколько раз, она натолкнулась на то, что объяснить с точки зрения здравого смысла было бы нельзя. Возможно, Дубровский что-то напутал в датах, но педантичность, с которой им производились записи в дневнике, а также его собранность и дисциплинированность исключали возможность ошибки. Решение, внезапно посетившее ее, было невероятным. Хотя почему и нет? Проштудировав свои выписки из материалов уголовного дела, она с удивлением обнаружила, что ее версия имеет полное право существовать не только в ее мыслях, но и в действительности. Остаются, правда, некоторые детали, совершенно необъяснимые, но это лишь добавляет интриги в сложную головоломку со многими неизвестными.

– Да что с тобой, в конце концов! – тряхнул ее за руку Антон. – Вообще-то мне следует обидеться. Я третий раз делаю тебе предложение, а ты молчишь как рыба.

– Какое предложение? – Елизавета очумело уставилась на Козырева, будто видела его в первый раз.

– Конечно же, не руки и сердца! Приглашаю тебя на выходные в боулинг-клуб. Шары покатаем, расслабимся. Ну, ты как?

– Я бы с удовольствием, Антон, но…

– Начинается, – разочарованно протянул он.

– Да нет. Я не ищу отговорок. Просто мне нужно смотаться в одно место. Я собираюсь кое-что уточнить по нашему делу. Это очень важно.

Козырев присвистнул:

– Ты никак собралась нанести визит в родной городок Суворова? Это же не ближний свет.

– Что же делать? Но мне это очень нужно, понимаешь?

– А суть в чем?

– Не могу сказать. Во всяком случае, пока не выясню все до конца.

– Слушай, Дубровская! Сделай мне такое одолжение, дай прокатить тебя. Душа разрывается, как представлю, что тебе придется три часа на автобусе пилить. Насколько я знаю, там край красот первобытной природы. Так что, если тебя съест волк, я век себе не прощу. Избавь меня от угрызений совести!

– Мне не совсем удобно. А ты уверен, что…

– Уверен. Не сопротивляйся, Дубровская. Едем вместе.

Путешествие в небольшой город, затерянный среди Уральских гор, оказалось действительно не из близких. Но Елизавета вряд ли замечала это, находясь в компании разговорчивого Козырева. Анекдот следовал за анекдотом, одна веселая история сменялась другой, не менее занимательной.

– Знаешь, Елизавета, на заре своей юности работал я следователем прокуратуры. Однажды получаю вызов с одного предприятия. Умерла девушка в полном расцвете молодости и красоты при весьма загадочных обстоятельствах. Пошла она в туалет, да там и скончалась. Приехали мы на место, осматриваем клозет. Я протокольчик составляю. А туалет, понимаешь, был из категории дачных сортиров. Половина мужская, половина женская, дырки в деревянном полу, а там соответственно – яма. Заполняю я бланк и слышу вдруг какой-то всплеск в яме. Поначалу и внимания не обратил. Мало ли что почудится. Только подходит ко мне наш водитель Толик и говорит шепотом: «Антон Васильевич! В яме кто-то есть». Я только отмахнулся: «Не сочиняй, Анатолий! Может, там водяная крыса купается». Только Толик оказался упертым. Заглянул он в яму, да так и обмер. Оттуда глаза торчат не то звериные, не то человеческие. Толика прорвало, и начал он орать благим матом. Я подбежал, и мне самому стало не по себе. В яме существо какое-то прячется. Тут я американские фильмы ужасов вспомнил. Монстры, живущие в канализации, слизняки-людоеды и прочая нечисть. Прямо сюжет «Чужих», в натуре!

– Действия «Чужих», насколько я помню, разворачивались на космической станции, а не в туалете, – вставила замечание все же заинтригованная Елизавета. – Но ты продолжай. Что это было?

– Не поверишь! – Антон начал смеяться. – Заместитель начальника цеха! Слабость была у мужика. Любил он в яме прятаться и на женские прелести снизу любоваться. Зацепится, бывало, за скобы, так и висит, наслаждается. Видать, чувство удовольствия сильнее брезгливости оказывалось. Только раз не повезло. Пошла заводская красавица по своим надобностям в туалет, да в самый ответственный момент услышала она какое-то движение в яме. Разумеется, поинтересовалась, в чем дело. Глянула, а на нее глаза заместителя начальника цеха таращатся. Она оказалась дамой нежной, не чета нам с Толиком. Сердце у нее не выдержало – больное было сердечко. И конец!

– Ну а дальше?

– Дальше попросили мы его наверх подняться. Если бы ты видела, как на него смотрели рабочие! Мы его в машину посадили, увезли. Наш «газик», помнится, дерьмом провонял так, что впору его было списать. Привезли мы этого охотника за наслаждениями на место. Только что ему предъявишь? Тут ведь даже состава хулиганства нет! Короче, запаковали мы его только на пятнадцать суток. В милиции ему, понятно, ребра пересчитали. Отколотили слегка. Профилактику, так сказать, провели. С работы ему, конечно, пришлось уволиться, а в скором времени и из города уехать.

– Надо же… А ты мне не рассказывал, что работал следователем.

– Было дело, – отмахнулся Антон.

– Наверное, это очень интересно. Слушай, расскажи о себе. Я ведь ничего о тебе не знаю. Кто твои родители, где ты учился, как стал адвокатом?

– Да рассказывать в общем-то нечего. Родители у меня хорошие. Мать – младший научный сотрудник. Отец… он умер несколько лет назад. Я ими очень горжусь.

«Гордиться есть чем… Бедная девочка. Знала бы она, из какого дерьма я выбрался. Но об этом рассказывать неинтересно. Что ей известно о настоящей жизни – на дне, в грязи? Самое большое потрясение для нее – это неудачный старт карьеры. Сколько же мне пришлось преодолеть, чтобы получить то, что ей судьба преподнесла на блюдечке. Пожалуй, хватит об этом…»

Антон весело подмигнул Елизавете:

– Закончим экскурс в жизнь серенькой посредственности. Послушай-ка лучше анекдот…

Найти дом Татьяны Лесиной не составило труда. Взяв адрес из материалов уголовного дела, они остановились лишь раз – спросить дорогу у прохожего. Им повезло, поскольку мужчина направлялся в тот же район и с охотой согласился показать им нужную улицу и даже дом.

Татьяна Лесина была безмерно удивлена, увидев у себя на пороге незваных гостей. Поздоровавшись, она провела их в комнату. На полосатом ковре были разбросаны игрушки. Мальчик лет пяти, испуганно взглянув на вошедших, спрятался за юбку матери.

– Извините, у нас такой беспорядок! Катастрофически не хватает времени.

– Это вы простите нас за вторжение. Не хотелось вас беспокоить, но я обещаю, мы не надолго, – заверила Елизавета.

Дверь распахнулась. Высокий мужчина с серебряными волосами и пронзительным взглядом оглядел гостей.

– Папа, это адвокаты по делу Суворова. У них какое-то дело к нам, что-то насчет Игорька, – пояснила Татьяна.

– Вот как? А по какому такому праву вы здесь? – негостеприимно начал мужчина, нахмурив седые брови. – Это личная, так сказать, инициатива либо вы представляете официальные органы?

– Личная. – Елизавета уже сомневалась в успешности своей затеи.

– Так я и знал, – прогудел мужчина. – Официальные органы нас допрашивали не один раз. Стало быть, теперь нас ждут частные визиты. И что же вам угодно?

– Папа, не надо так. – Татьяна постаралась сгладить недружелюбие, которое сквозило в каждом слове тестя.

– Я отец Игоря и хочу вам заявить, что мы устали от всей этой истории. Поскольку новостей от сына мы уже не ждем, то я настоятельно прошу вас не лезть в нашу жизнь! – повысил мужчина голос.

– Папа, я тебя прошу! – вмешалась Татьяна. – Я сама переговорю с ними. Ты можешь не присутствовать.

– Делай, что считаешь нужным. – Отец сдался и махнул рукой. – Только, Танечка, прошу тебя, не нервничай. Игоря все равно не вернешь! А если эти адвокатишки достанут тебя, только скажи мне. Я знаю хорошее средство от любопытства.

Мужчина по-отечески потрепал Татьяну по плечу и вышел, кинув гневный взгляд на гостей, съежившихся на диване.

– Не обращайте внимания, – смущенно улыбнулась Лесина. – На самом деле он добрый.

– Кто бы сомневался, – сквозь зубы промычал Антон. Сцена с разъяренным папашей не оставила его равнодушным.

– Он мне вместо отца. После смерти Игоря я так и осталась жить с его родителями. Они меня очень любят, – мягко пояснила Татьяна.

Глотая обжигающий чай со свежеиспеченным ароматным кексом, они разговаривали на отвлеченные темы. Наконец Елизавета решилась:

– Таня, мне не хочется бередить прошлое, но я хотела бы спросить тебя об Игоре. Если ты не желаешь, можешь не отвечать. Твой отец прав – мы здесь как частные лица, поэтому ты можешь выставить нас вон.

Антон хихикнул:

– Но лучше не делайте этого. Есть такой анекдот, очень подходит к случаю…

– Антон, – прервала его Елизавета, – будь добр, помолчи… Танюша, я вот что хотела спросить. Скажи, такое выражение «Знак Четырех» тебе о чем-нибудь говорит?

– Могла бы меня спросить, – проворчал Козырев, недовольный тем, что ему не дали раскрыть свой талант в присутствии малознакомой дамы. – Читай Конан Дойла, Дубровская, не будешь задавать глупые вопросы.

Татьяна улыбнулась:

– Да, я, похоже, припоминаю… Стойте-ка! На руке Игоря был небольшой шрам. Кажется, это был след какой-то давней драки. Я не знаю почему, но это событие имело большое значение для всей четверки. Я имею в виду Суворова, Зверева, Марьина, ну и Игоря, конечно. Что-то этот шрам символизировал. Дружбу, наверно. Игорек ведь Суворова боготворил когда-то. С течением времени шрам стал потихоньку разглаживаться, и, чтобы время не стерло памятную отметину, Игорь это место пометил татуировкой. Так и повелось называть этот шрамчик Знаком Четырех.

Елизавета заволновалась. Что-то в головоломке начало складываться, но пустых мест было еще так много, что картина прошлого не становилась от этого более ясной. Выходит, бред Зверева имел под собой реальную основу. Девушка старалась припомнить обрывки несвязных речей своего подзащитного, словно в них содержался ключик к тайне, не раскрытой следствием.

– Таня! Помнишь, в суде Зверев что-то говорил о деньгах, которые якобы похитил Лесин у Александра Петровича.

– Ах, это… – Лесина выглядела огорченной. – Ребята действительно поговаривали о том, что Игорь растратил большую сумму из «общака». Не представляю, куда он мог ее деть. Мы, конечно, не бедствовали, жили в достатке. Но роскошной нашу жизнь вряд ли можно было назвать. Правда, Игорек по-королевски отметил как-то день рождения. Но все равно такую сумму денег он вряд ли смог бы потратить. Не знаю, нелепость какая-то.

– А что говорил Суворов?

– Что он мог сказать? – Татьяна пожала плечами. – Он здорово сердился сначала на Игоря, а потом начал нам помогать. Уж не знаю, что бы мы без него делали. А недавно нам стали передавать деньги. Тут наши дела пошли на лад. Я оставила работу. Все равно толку от нее было чуть. Теперь много времени провожу с сыном.

– А кто передает деньги?

– Не знаю, это делается через отца. Конечно, это от Суворова. Храни господь его милосердную душу.

– Татьяна, – решительно произнесла Лиза, – я хочу переговорить с отцом Игоря.

– Я бы не делал этого на твоем месте, – поежился Козырев. – Но коли тебе так приспичило, зови на помощь, если потребуется.

Елизавета тихонько притворила дверь. Отец Игоря обернулся. Тотчас же густые седые брови съехали к переносице, лицо исказила ярость.

– А вас предупреждал, – зловеще прошипел он. – Теперь пеняйте на себя! Не посмотрю, что вы женщина. Спущу с лестницы. Жалуйтесь потом, куда хотите. Кажется, на вашем юридическом языке это называется давлением на потерпевших. Так?

– Я не буду на вас давить. Прошу только меня выслушать!

– Очень надо. – Отец шагнул к Елизавете, и она почувствовала, как железная ладонь обхватила ее тоненькое запястье. Мужчина потянул ее к двери.

– Постойте! Не делайте этого. Вы ведь не хотите, чтобы меня услышали. Я знаю, почему вы ведете себя так. Игорь Лесин, ваш сын, на самом деле жив!

– Что вы несете! – тихо сказал мужчина, и запястье Елизаветы оказалось на свободе.

– Я не могу это доказать, но я чувствую! И вы знаете, что это скорее всего правда. Но не хотите говорить! – потирая руку, выпалила Елизавета.

Если бывают столь резкие переходы от необузданной ненависти к полнейшей апатии, то Елизавета могла это увидеть воочию. Мужчина сел к столу, обхватил голову руками и уставился невидящим взглядом в одну точку. Молчание казалось вечностью. Елизавета стояла рядом, не зная, что предпринять.

– Вы не правы, – наконец сказал он. Голос его звучал глухо. – У меня есть масса догадок и предположений, но не более того. Я не знаю, где сейчас Игорь, хотя и верю, что он действительно жив.

– Вы не хотите поговорить об этом? Возможно, вам станет легче. Я, со своей стороны, обещаю вам, что сообщу то, что известно мне. – Елизавета с трудом подбирала слова.

– Какой смысл в этом разговоре? Сына я все равно потерял. Пусть не в буквальном смысле… Кроме того, вы чей-то адвокат?

– Я защищаю Зверева…

– Ну что же, приятный молодой человек… Только я к нему симпатии не испытываю и разговаривать с его защитником не желаю. Идите, девушка! Простите меня за несдержанность. Надеюсь, вы меня поймете. Что толку гадать на кофейной гуще…

– Вы не правы! – горячо возразила Лиза. – Вашего сына видели живым уже после того, как его якобы убили! Это доказывает, что он жив!

– Это ничего не доказывает, – устало отмахнулся мужчина. – Вы попали под влияние Суворова. Наслушались его басен, что мой сын в Испании.

– А вот и нет! На самом деле Суворов считает, что Игорь мертв. Он сам позаботился о его устранении. Но вашего сына видел живым человек, которому я верю… верила… больше всего на свете. Это мой отец! Но он мертв.

Волнение Елизаветы передалось Лесину-старшему.

– Его убили?

– Можно сказать и так… Правда, для этого им не понадобился пистолет. Отец умер сам, но они показали ему дорогу на тот свет!

Елизавета сбивчиво выкладывала все, что ей удалось узнать. Лесин-отец слушал, не перебивая. Затем поднял измученное лицо на Елизавету, в глазах его застыла боль.

– Я так надеялся, что все останется в тайне. А тут появились вы! Думаете, я должен быть признателен вам за вмешательство! Я сочувствую вам, но у меня свое горе! Какое право вы имеете врываться в наш дом и бередить раны, которые уже зажили? Разве вы можете представить, что пережили мы, когда узнали, что Игорь пропал? Я сам ездил в Москву. Оттуда и привез легенду о том, что Игорек врезался в бензовоз и погиб. Думал, что это смягчит удар. Танюша тогда беременная была. Еле внука выходили. Когда началось следствие, я вынужден был рассказать им все, как оно было. Весть, что Игорь умер не от несчастного случая, а в результате убийства, подкосила жену и невестку.

– Но ведь вы присутствовали на опознании и по золотым коронкам и цепочке сделали вывод, что это вещи Игоря?

– Как вас звать? Лиза? Послушайте, Елизавета, я не уверен, что это следует рассказывать, но понимаю, что вы своим желанием узнать правду можете здорово навредить нам. Поэтому, полагаясь на вашу порядочность, я поделюсь с вами тем, что знаю сам… Найденное не принадлежит сыну, хотя кому-то удалось создать иллюзию, что это останки Игоря. Золотые зубы… Ну были у Игоря золотые коронки. Я специально выкупил карточку в поликлинике, пока до нее не добрались следователи. По медицинским записям коронки стояли у сына на других зубах. Так что это была первая неувязочка. Вторая заключалась в найденной цепочке. Без сомнения, кто-то пытался сделать ее точную копию.

– Как вы догадались, что это была копия?

– По замку. У нее был на редкость неудачный замочек. Игорь попросил меня заварить его. Я еще, помнится, возразил, что тогда снять ее будет совсем невозможно. А он так и ответил: «Я не собираюсь ее снимать, папа. Я буду ее носить всегда». Ну, это была блажь вроде татуировки на руке.

– Знака Четырех?

– Вы и это знаете? – вяло удивился Лесин. – Да, они ее так, кажется, называли. Так вот, Игорек бывал временами очень упрям. Спорить с ним было бесполезно. Плюнул я и заварил замок. Цепочка, найденная на месте происшествия, оказалась удачной копией настоящей. Она пострадала в огне, но замочек сохранился превосходно. Я внимательно осмотрел его. Ни следа моей работы!

– А третья неувязочка – это скорее всего деньги.

– Какие деньги?

– Те, какие с недавних пор вам выплачивает якобы Суворов.

– Ах, Танюха, проболталась-таки! Что от вас утаишь? Верно, мы несколько месяцев получаем денежные переводы. Не бог весть сколько, но зато регулярно. Я осторожно навел справки. Помощью Суворова тут и не пахнет! Кто такой щедрый инкогнито? Конечно же, сын мой. Больше мы никому не нужны.

– Позвольте вас спросить! Как же вы до сих пор не открыли правды вашим близким? Почему вы позволяете им страдать? – В голосе Елизаветы слышалось возмущение. – О следствии я не говорю. Суворова обвиняют в организации убийства Лесина, еще нескольких человек – в реализации этих планов, а мертвец, оказывается, жив. Ест, пьет и в ус не дует.

– На Суворова и некоторых других мне наплевать. Он всегда сухим из воды выходил и здесь выйдет! Маловато доказательств. Разве я не прав?

– Это верно, – заметила Елизавета.

– Что касается родственников, жены моей, Танечки… Так вот что я вам скажу! Лучше переплакать один раз и похоронить единожды. Мой сын хотел, чтобы мы считали его мертвым. Так оно и вышло. То, что Игорь не появляется, объясняется просто. Он не может вернуться. Это для него слишком опасно. Вам должно быть известно, что большинство суворовских ребят все еще на свободе. Следствие право лишь в одном: Суворов действительно сделал заказ на Игоря. И то, что он считает его мертвым, – это спасение для сына. Мертвые не опасны. И мне об этом распространяться негоже…

– А вы не пытались его найти?

– Только когда решил, что он погиб. Ездил по Москве, справки наводил. Бесполезно, он будто бы растворился…

– Неужели и кончиков не нашли? Он ведь перед предполагаемой смертью жил в Москве. Значит, у него был какой-то круг общения?

– Был… – Отец брезгливо поморщился. – Девка у него там была, фотомодель, кажется. Что он в ней нашел? Тощая как жердь, глазюки огромные, одевается странно, на ногах – платформы в виде копыт. Наша Танька вон какая справненькая! Кто его разберет, может, с тоски на нее запал. Квартиру он ей купил где-то на «Щелковской». Адресок у меня записан. Ну, поговорили мы с ней. Только все без толку! Она полпачки сигарет выкурила, молчала скорбно, но ничего дельного не вспомнила. Заодно, видать, боялась, как бы мы ее из квартиры не выпихнули. Да я разве смогу о таком жене сказать или Танюхе. Срам-то какой!

– Вы мне можете дать адрес этой девушки?

– Берите, не жалко. Только вы время зря потеряете! Иной раз думаю, что сына все-таки нет в живых. Те останки, которые в районе Домодедова обнаружили, ему не принадлежат. Но ведь они могли его и в другом месте прикончить! Разве не так?

– Возможно!

– Я вот еще что хотел сказать, Лиза… Понимаю, что вас сейчас трудно остановить. Вы вбили себе в голову, что сможете докопаться до правды. Ваше дело… Как я понимаю, у вас здесь собственный интерес. Но знайте, информация, которую вы сегодня получили от меня, останется лишь словами. Я не буду играть по вашим правилам и ни за что на свете, ни под пытками, ни под присягой не подтвержу ее, даже суду. Вы, надеюсь, понимаете, что речь идет о безопасности моего сына?

– Конечно. Я вам очень благодарна за то, что вы мне сообщили.

– Извините, – скрипнула дверь, и раздался робкий голос Козырева: – Елизавета, нам надо возвращаться. Дорога ведь неблизкая.

– Да, засиделись мы, – встрепенулась Елизавета. – Спасибо вам огромное, и простите, если что не так.

– Все нормально, – прогудел почти дружелюбно отец Лесина. – Может, заглянете как-нибудь еще?..

– Может быть.

Она пошла к двери. Лесин-старший провожал ее долгим взглядом.

– Лиза! – не выдержал он.

– Да, – обернулась она.

– Не сочтите за труд… Но, если вы что-нибудь узнаете об Игоре, сообщите мне.

В его глазах было столько надежды и невысказанной боли, что Елизавета не могла ответить отказом.

Антон Козырев возвращался домой. Поставив автомобиль на стоянку, он поднял повыше воротник полушубка и нерешительно шагнул в темный переулок. Свет фонарей с оживленной автомагистрали почти не проникал сюда. Несколько складов, котельная, какие-то хозяйственные постройки и покосившиеся от времени заборы – все это создавало впечатление заброшенности и разрухи, столь характерное для любого периферийного городского района.

Козырев шел быстро, в душе кляня себя за неосторожность. Эти поездки с неугомонной Дубровской были, безусловно, интересны и занимательны, да и девушка она милая, но какое-то едва уловимое чувство опасности все-таки лишало его покоя. Недаром Семен Иосифович Грановский, образчик мудрости и осторожности, в самом начале их совместной деятельности в громком процессе Александра Суворова имел беседу с каждым адвокатом в отдельности, с ним в том числе.

– Мы действуем как одна команда, – говорил он. – Не забывай, Антоша, оправдание Суворова – это единственная стратегическая цель нашей общей работы. Будет он на свободе – шоколад для всех гарантирован. Так что никаких секретов, никаких действий за спиной! Узнал что-то новенькое, не держи в себе, поделись со мной. Берегись самодеятельности, Антоша, результат может быть непредсказуемым…

Конечно, хитрюга Грановский не стал развивать свою мысль дальше, но Козыреву и без его предупреждений было все ясно. Еще в самом начале предварительного следствия по делу Суворова один из адвокатов, не слишком представляя расстановку сил, позволил себе некоторую самостоятельность. Защищая интересы какого-то мелкого братка из империи всемогущего Суворова, он развил кипучую деятельность. Спору нет, цели он преследовал благие – сделать все возможное для защиты своего клиента. Незадачливый юрист не учел лишь одного – что переходить дорожку самому Суворову ради спасения жизни никчемной «шестерки» непозволительно никому. Финал его недолгой работы был впечатляющим. Новенькая машина самонадеянного защитника сгорела почти дотла, а неблагодарный бандит, из-за которого, собственно, и затевался весь сыр-бор, после неудачного падения с нар возненавидел своего адвоката как злейшего врага. Если учесть, какими методами обычно пользовались «суворовцы», то подобный конец истории можно было бы считать хеппи-эндом. Защитника, разумеется, заменили, но урок извлекли все, включая Козырева.

И вот сегодня, мотаясь по городу по каким-то своим делам, он заметил за собой «хвост». Вишневая «девятка» следовала за ним по пятам. Водитель не предпринимал никаких уловок для того, чтобы сделать преследование не таким явным. Он парковался рядом и терпеливо дожидался, пока Козырев сможет продолжить свой путь. Антону это не нравилось. Набравшись храбрости, он возле прокуратуры области даже подошел к машине преследователя вплотную и заглянул в окно. Мужчина с монголоидным типом лица ничуть не смутился. Он даже недобро ухмыльнулся Козыреву, и его глаза сразу превратились в щелочки, узкие и острые, как бритва…

И теперь напуганный адвокат предпочел бы оказаться дома как можно скорее. Он еле сдерживался, чтобы не помчаться очертя голову, оставляя позади темные подворотни.

До дома было уже рукой подать, когда из-за выкрашенного в поросячий цвет сарая показалась крупная мужская фигура. Козырев похолодел и замедлил шаг, надеясь, что незнакомец деловито пройдет мимо. Но тот почему-то не торопился, и по всему видно было, что он намерен дождаться Антона. Мысли вихрем понеслись в голове. Что делать? Поворачивать назад бесполезно; кричать, звать на помощь – еще рано, и Козырев, еле волоча ватные ноги, отправился навстречу возможной гибели. Он еще надеялся, что мужчина не имеет каких-либо намерений на его счет, но увы… Отклеившись от стены, незнакомец перегородил путь адвокату.

– Эй, мужик, закурить не найдется?

«Типичная завязка криминального сюжета, – успел подумать Антон. – Сейчас я откажу, он обидится, и конец! И морда какая неприятная… Как раньше говорили: просит кирпича». А дом был уже так близко!

– Чо молчишь? Нету, что ли, закурить?

– Не курю, – с тоской ответил Козырев и, собрав все силы, заехал барсеткой обидчику в физиономию.

Тот явно не ожидал такого поворота событий. Схватившись руками за лицо, он издал некое подобие рыка. Но Козырев уже мчался по направлению к дому. Он был уже совсем близко.

– Милиция! Милиция! Люди добрые, да что же это творится? А?! – благим матом орал мужик.

«Слава богу, это не Суворов», – с облегчением вздохнул Антон и поспешил укрыться в родном подъезде.

С него хватит! Если Дубровская захочет и дальше разыгрывать из себя сыщика – он ей не помощник. Ведь это может закончиться очень нехорошо. Надо бы поговорить с Грановским. Так он обезопасит себя, а там, глядишь, можно будет извлечь из всей этой истории кое-какую материальную пользу.

Государственный обвинитель Спиридонов был мрачнее тучи. Уголовное дело, обещавшее стать золотой ступенькой его карьеры, оказалось пропуском в преисподнюю. Наблюдая за тем, как рушится прочное здание обвинения, с трудом воздвигаемое его коллегами на протяжении нескольких лет, он чувствовал плохо сдерживаемую ярость. В мечтах он видел себя победителем, равнодушно пожинающим лавры славы, но реальность оказалась куда хуже самых страшных предположений. День вынесения оправдательного приговора Суворову станет черной строкой его послужного списка, и корпеть ему тогда до пенсии в отделе государственных обвинителей рядовым клерком. А ведь он мог давать интервью телекомпаниям страны, обрести известность, получить повышение по службе, ордерок на новую просторную квартиру. Теперь всему конец!

– У меня ходатайство, ваша честь! – пробасил он.

– Пожалуйста, – дал разрешение Горин.

– Прошу вызвать и допросить в качестве свидетеля Ивановского Ивана Ивановича. Его показания имеют особое значение для обвинения. Они в полной мере доказывают существование преступного сообщества, возглавляемого Суворовым. Кроме того, они содержат информацию, касающуюся конкретных эпизодов обвинения. Дополняю, что мной наводились справки относительно местоположения этого лица. Однако они остались без результата. Прошу вашего содействия.

Грановский почувствовал напряжение. Вот она – кульминация судебного сражения! Если вызовут маску и она подтвердит данные ранее показания, то все успехи защиты могут быть перечеркнуты. Однако налицо были и обнадеживающие моменты. Обвинению не удалось установить личность анонима. Остается надеяться, что это будет не по зубам и суду.

– Мнение защитников?

Поднялся Грановский:

– Пожалуй, я выскажу общее мнение защиты. Мы полагаем, что нет необходимости вызывать Ивановского, тем более что все эпизоды предъявленного обвинения уже раскрыты допрошенными в судебном заседании свидетелями. Мнение одного человека мало что меняет. Кроме того, защита полагает, что такого лица просто не существует в природе. Его фамилия и имя не знакомы никому из подсудимых. Полагаем, что показания Ивановского – это ловко сфабрикованное псевдодоказательство. Прошу отклонить ходатайство обвинения.

Горин пристально уставился на Грановского. В зале висела напряженная пауза. Все присутствующие оценили драматизм момента. Судья полез в папку и вынул какой-то лист. Он держал его в руках и молчал.

Суворов чуть не потерял самообладания. Казалось, нервы, натянутые до предела, сейчас лопнут. Он оглядел товарищей. Зверев что-то рисовал в тетрадке, не обращая внимания на происходящее. Тишину нарушало лишь его сопение да шелест карандаша, чиркающего по бумаге. Марьин был бледен и не спускал глаз с судьи. Остальные подсудимые были взволнованы и неподвижны.

– Вы не правы, Семен Иосифович, – произнес судья. – Этот человек существует в природе.

Казалось, по залу пронесся немой возглас. Напряжение достигло апогея. Все взоры были обращены в сторону Горина. Но он не торопился, так и этак вертя в руках белый лист бумаги.

– Да читайте же! – не выдержав паузы, крикнул кто-то.

Горин недовольно обвел глазами зал. Не установив возмутителя спокойствия, он снова уставился в документ.

– Такой человек существует, – повторил он. – И, думается, не стоит объяснять, какое значение его показания имеют для разрешения дела по существу. При подготовке дела к слушанию судом был сделан запрос для установления места жительства Ивановского. На него был получен ответ, который у меня в руках…

Нет, это было невыносимо! Происходящее начинало напоминать сериал, где развязка сюжета растягивается на несколько серий!

– Так вот он – ответ… Гражданин Ивановский находится вне досягаемости. Он выехал за границу, проживал в нескольких странах Европы попеременно. Точнее его местопребывание установить не представилось возможным. Последняя страна, где он оставил свои следы, это небезызвестная вам Испания.

Довольный произведенным эффектом, он уставился на публику. Стеклышки очков блестели, коротенькие усики задорно топорщились.

– Ваша честь! – вскочил Спиридонов. – Прошу огласить показания Ивановского в процессе в связи с невозможностью его явки.

Возникло замешательство. Все с нетерпением ожидали продолжения. Было ясно: если суд огласит показания Ивановского, этим он признает их как доказательство. Горин уже намекнул на значимость допросов Ивановского для правильного решения дела. Это будет означать если не полную победу обвинения, то, во всяком случае, большую ее часть.

– Защита против, – выступил Грановский. – Ивановский не может явиться и подтвердить правильность своих показаний. Защита, в свою очередь, не может допросить его. Полагаю, что права подсудимых будут нарушены. Они окажутся не в равном положении с обвинением.

Горин склонился к заседателям. За эти несколько минут ожидания напряжение зала достигло критической отметки, наконец судья вынес вердикт:

– Суд, посовещавшись, определил: ходатайство государственного обвинителя о вызове в суд и допросе свидетеля Ивановского отклонить…

Горин продолжал говорить, но Грановский уже чувствовал эйфорию победы. Шахматная партия завершилась. Теперь предугадать исход матча сможет даже слепой!

Семен Иосифович неспешно разрезал взмахом рук прохладную синь бассейна. Необходимо было сбросить напряжение последних недель, и, похоже, это ему удалось. Грановский вдруг подумал, что этой весной он наверняка сможет заниматься тем же, но уже на собственной вилле в Испании. Мысль показалась ему приятной. Он перевернулся на спину и закрыл глаза. Тотчас же лавина воды обрушилась ему в лицо. Он на секунду ушел под воду, но тут же всплыл, откашливаясь и чертыхаясь про себя. Мужчина в синей шапочке мощными гребками проплывал мимо, поднимая вокруг фонтаны брызг.

– Молодой человек, надо быть аккуратней! – сделал замечание Грановский, впрочем, не ожидая, что ретивый пловец его услышит.

Но тот остановился, отфыркиваясь, и убрал с глаз очки.

– Вот так сюрприз! – удивился Грановский. – Так это вы, коллега?

Козырев смутился и начал извиняться. Он чувствовал себя крайне неловко. Но Грановский разрядил ситуацию:

– Ладно, ладно, Антон. Мне тоже надо быть поосторожнее. Так недолго и потонуть. Я собираюсь подняться в бар. Не желаешь присоединиться?

– С удовольствием, – отозвался Антон.

Козырев был несказанно рад такому приглашению известного адвоката. Надо же! Грановский даже знает, как его зовут.

Наскоро приняв душ, он поторопился в бар. Грановский уже заказал легкие закуски и сок. Завязалась беседа, в которой Семен Иосифович явно доминировал. Антон почтительно отвечал, пытаясь не допускать в речи вольных выражений, на которые он был мастак.

– Частенько я тебя вижу с Лизой Дубровской. Прости за любопытство, это у вас дружба?

– Да, Семен Иосифович. Лиза мне нравится. Она такая непосредственная, наивная. Думаю, и я ей нужен. У нее непростой период в жизни.

– Да? – удивился Грановский. – А что случилось? Ты не стесняйся, Антоша. Лизонька мне как дочь. Мы ведь дружили с ее отцом. Замечательный был человек…

– Ну, тогда вам известно ее горе. Смерть отца, депрессия матери, финансовые неурядицы… Она на грани нервного срыва. Вот и возникают у нее всякие идеи, которые здоровому человеку в голову не придут.

– Расскажи-ка поподробней. Возможно, я смогу чем-нибудь помочь.

– Вы не поверите, Семен Иосифович! Представляете, она вбила себе в голову, что Лесин жив!

Грановский чуть не поперхнулся соком.

– Вот-вот! И я не верю. Но она раскопала какой-то дневник своего отца. Там черным по белому написано, когда тот видел Лесина в Москве. И это событие датируется значительно позже, чем произошло его предполагаемое убийство и сожжение, согласно материалам дела.

– Возможно, Герман Андреевич просто ошибся датой или обознался.

– Я ей говорил про то же. Но она заявляет, что обстоятельства их встречи исключали ошибку, да и в датах он напутать не мог. Он, видите ли, был страшный аккуратист. В его дневнике нет помарок и вырванных страниц.

– А ты видел дневник?

– Только в ее руках. Читать его она не дает. Но что ее так впечатлило, не знаю. Вначале она рыдала. Собиралась уйти из процесса, а потом как с цепи сорвалась. Занялась какими-то поисками.

– И что же она ищет?

– Следы Лесина, конечно! Мы с ней уже ездили в городок Суворова, встречались с Татьяной Лесиной и его отцом. Тот, кстати, ей много интересного рассказал, о чем в суде умолчал. По его словам тоже выходит, что сынок жив-здоров, но где находится – непонятно.

– Чушь какая-то! По материалам дела его сожгли! Как он мог воскреснуть?

Тут Грановский осекся: «Боже! Что я несу! Я противоречу той защитительной позиции, которую мой клиент пытается отстоять в суде. Ведь именно мы утверждаем, что Лесин жив. Но я готов голову дать на отсечение, что Суворов его заказал, и, более того, уверен, что заказ исполнен полоумным Зверевым и преданным Марьиным. Разве может быть иначе?»

– Елизавета утверждает, что у того, кого сожгли вместо Лесина, отсутствовала на руке татуировка. О существовании этой детали было известно Суворову и всем близким ему ребятам. Кстати, на эту мысль ее навел Зверев.

– Что значит сожгли вместо Лесина? – не понял Грановский.

– Она утверждает, что вместо Лесина сожгли кого-то другого. Ну, для того, чтобы формально выполнить заказ Суворова.

Грановский тихо охнул. В этой немыслимой околесице, нагороженной Козыревым, явно прослеживался смысл. Но тот, похоже, его не улавливал.

– А что еще более неправдоподобно, так это то, что, по ее мнению, под фамилией Ивановского и скрывается наш покойник Лесин. Когда она услышала в процессе про Испанию, так только одно и твердила: это он!

«Черт возьми! А я недооценил Лизоньку. Не так уж она и безобидна, как кажется на первый взгляд. Вон сколько всего насобирала. За ней нужен глаз да глаз. Не ровен час, натворит чего-нибудь. Осторожно… осторожно. Главное, чтобы этот ее новоявленный друг ничего не заподозрил. Кстати, ее идея насчет Ивановского не лишена логики».

Грановский постарался изобразить безразличие.

– А для чего Елизавете понадобился Лесин?

– Трудно сказать, – пожал плечами Антон. – Она хочет узнать что-то об отце. Собирается даже в Москву ехать…

– А при чем тут Москва? – удивился Семен Иосифович.

– Перед смертью Лесин сожительствовал там с какой-то девицей-фотомоделью. У них настолько все было серьезно, что он даже квартиру для нее купил. Вот Лиза и считает, что поиски надо начинать оттуда. Только с деньгами у нее теперь туговато. Так бы она давно смоталась.

Грановский задумался. Трудно было принимать решение без согласования с Суворовым. Но так и быть, он возьмет на себя эту ношу. Остается надеяться, что Александр Петрович не будет против. Дело требовало оперативного вмешательства и четкого контроля. Кажется, Грановский знает, как это сделать.

– Послушай, Антоша! – Голос его был мягок и вкрадчив. – Мы с тобой, как друзья Елизаветы, просто не можем оставаться в стороне. Согласен? Так вот, ее стремление найти Лесина по-своему понятно. Ей нужно помочь! Я, со своей стороны, обещаю вам материальную поддержку и полное финансирование идеи с поездкой в Москву. А ты поедешь с ней и не оставишь ее одну ни на минуту. Про мои деньги говорить ей не нужно. Скажешь, что это твоя помощь. Она тебя еще больше ценить будет. Я делаю это бескорыстно, в память о ее отце.

Антон молчал. Затем он поднял глаза на Грановского:

– Семен Иосифович, признайтесь честно, у вас в этом деле собственный интерес? Мне нужно знать.

«Сообразил-таки! Не так наивен этот парень, каким хочет показаться. Интересно знать, не разыгрывал ли он спектакль последние сорок минут, пытаясь предстать этаким наивным простофилей? Ему удалось заинтересовать меня, а теперь остается назначить лишь цену. Ну что же! Возможно, это даже лучше. Использовать его как слепое орудие было бы опасно. Пожалуй, будет проще, если он будет заинтересован в результате», – пронеслось в голове Грановского.

– Да, Антон. Это правда. Я хочу знать, куда приведут ее поиски. Знать все и в мельчайших деталях. Разумеется, при условии сохранения нашей с тобой договоренности в тайне.

– Я согласен. Но мне что за резон носиться за ней по всей Москве?

– Резон будет! Ты деловой человек, Антон. Я думаю, ты не пожалеешь о нашей встрече. Твои услуги будут щедро оплачены.

– Я предпочитаю конкретные цифры.

– Это разумно. Сколько ты просишь?

Через час Антон уже покидал фитнес-центр, удивляясь в душе, насколько удачно бывает порой оказаться в нужном месте в нужное время.

В квартиру на «Щелковской» удалось попасть не с первой попытки. Фотомодель, видимо, вела активную светскую жизнь, наведываясь домой только для того, чтобы переодеться. Наконец терпение Антона и Елизаветы было вознаграждено. За дверью раздались шаркающие шаги, и вскоре перед ними предстала заспанная девица в коротенькой футболке, открывающей взору впечатляющую длину фотомодельных ног. Выслушав цель визита неожиданных гостей, она без всяких эмоций впустила их в квартиру, а сама удалилась в ванную. Вскоре там раздался плеск воды. Девица принимала душ.

Антону и Елизавете не оставалось ничего другого, как дожидаться, рассматривая от нечего делать ее жилище. Квартира была просторной и порадовала бы любого владельца обширными возможностями приложения дизайнерской фантазии. Но она оставалась полупустой и какой-то нежилой. Создавалось впечатление, что хозяйка куда-то в ближайшее время съезжает и основной скарб уже отправлен контейнерами к месту назначения. Зато стены изобиловали плакатами, фотографиями с изображениями красотки-хозяйки в разных ракурсах, на фоне различных пейзажей, в компании звезд некрупного российского масштаба. Было ясно, что девушка снимается в рекламных роликах, работает манекенщицей в каком-то столичном агентстве и является заядлой тусовщицей. Поэтому гостей ничуть не удивило то обстоятельство, что, несмотря на далеко не утреннее время (было уже два часа дня), хозяйка пустой квартиры отсыпалась после ночных бдений.

Наконец на пороге нарисовалась сама красавица с мокрыми черными кудряшками в крошечном махровом халатике, который по длине не уступал прежней футболке. Вопреки нелестным словам Лесина-старшего о внешней неказистости избранницы его сына Елизавете сразу стало понятно, что нашел в ней Игорь Лесин. Высокая, прекрасно сложенная молодая женщина, гибкая, как кошка, относилась к так называемому южному типу. Дубровская сразу представила ее на песчаном золотистом пляже в короткой юбочке на бедрах, танцующей ламбаду. Ярко-черные волнистые волосы, глаза в половину лица, смуглая южная кожа придавали ей латиноамериканскую выразительность.

Скромность, видимо, не входила в число добродетелей прелестной незнакомки, поэтому она, ничуть не смущаясь гостей, с ногами забралась на тахту и, взяв в руки пилочку, начала приводить в порядок крошечные розовые, как у младенца, ноготки на ногах. Антон, сглотнув слюну, вытаращился на ее восхитительные ноги.

– Меня зовут Соня, – пояснила девушка. – Ну, выкладывайте, с чем пожаловали.

– Видите ли, – начала издалека Елизавета, – мы адвокаты. В нашем городе сейчас проходит громкий процесс, о котором вы, может быть, слышали…

– Я не смотрю телевизор, – отмахнулась Соня, продолжая заниматься тем, что имело для нее особое значение.

Елизавета продолжала рассказывать, перегружая свою речь ненужными подробностями, и с грехом пополам наконец добралась до конца повествования:

– Таким образом, Игорь Лесин жив, и мы собираемся его отыскать.

На этой фразе маникюрные ножницы врезались в пальчик фотомодели. Показалась кровь.

– Черт! – Соне с трудом удалось скрыть замешательство.

Она приложила к ране ватку и уставилась на гостей.

– Вы совсем ополоумели, уважаемые адвокаты, если являетесь ко мне домой с подобной чепухой. Я вам говорю, Игорь мертв, а все, что вы мне сейчас выложили, не более чем бред сумасшедшего. Боюсь, вы зря обратились ко мне. Я не смогу ничем помочь.

– Это не чепуха! – возмутилась Елизавета. – Неужели вы сами не видите, что доказательств того, что он жив, достаточно?

– Не вижу, – сказала, словно отрезала, Соня.

– Ну хорошо, – вмешался в разговор Антон. – Возможно, вы действительно ничего не знаете о Лесине, но поделиться с нами обстоятельствами последних дней его жизни вы можете? Вспомните, что у него есть родные и семья. Неужели вы не чувствуете моральных обязательств перед ними?

Как ни странно, последние слова возымели нужное воздействие на Соню. Она помрачнела и после некоторого раздумья согласилась:

– Хорошо. Я расскажу вам то, что знаю. Не возражаете, если я приготовлю кофе?

Разумеется, никто не возражал. Соня ушла в кухню, а Елизавета принялась слоняться по комнате, рассматривая висящие на стенах снимки.

Соня – анфас. Соня – в профиль. А вот она изображена топлесс.

«Ничего не скажешь, фигурка у нее что надо. Неудивительно, что у Лесина от такой красоты снесло крышу. А это что? Стоп! Могу поклясться, что это парк в Барселоне. Если я не ошибаюсь, там выставлены творения Гауди. Но что бы там ни было, у меня есть аналогичный снимок дома. Значит, Соня была в Испании! Хотя, если разобраться, это ничего не доказывает. Побережье Испании, как некогда Сочи, превратилось в национальный российский курорт, где хоть раз в жизни бывают многие. Поэтому утверждать, что она была там с Лесиным, по меньшей мере глупо».

Переходя от снимка к снимку, Елизавета добралась до небольшой фотографии, где запечатлела себя группа людей. Молодые женщины – бесспорно, фотомодели – были разбавлены небольшой компанией мужчин. Вне всякого сомнения, снимок был сделан в модельном агентстве. Четко был виден подиум. Но даже не Соня привлекла внимание Елизаветы. Она, как всегда, была хороша.

«Что это? Какое знакомое лицо… Странно, очень странно. Вот тебе, Елизавета, и новая загадка. Интересно, а Соня сможет мне объяснить это потрясающее совпадение?»

– Кофе готов! – раздался голос.

Соня была уже совершенно спокойна и деловито разливала по чашечкам ароматный напиток. На столе, кроме низкокалорийных крекеров, стояла початая бутылка коньяка. Антон и Лиза уютно расположились на угловом диванчике, но от коньяка отказались.

– Я тоже не буду, – заявила Соня. – Просто угощать больше нечем. Я сижу на диете.

Гости понимающе закивали. Отхлебывая кофе, девушка не спеша приступила к рассказу:

– Я не буду от вас скрывать, что чувства у нас с Игорем были взаимными. Я знала, что у него есть семья, и не особенно строила планы на будущее. Как я узнала от Игоря, в Москве он оказался не случайно. Он называл свое пребывание здесь ссылкой. На Урале, там, где он постоянно жил, у него произошел конфликт с боссом.

– С Суворовым, – подсказала Елизавета.

– Точно, с ним. Суворов был очень зол на Игоря и отослал его подальше решать какие-то малозначимые дела. Тут мы и познакомились. Я с вашего разрешения опущу подробности, касающиеся наших личных отношений, поскольку они не касаются дела… Так вот, Игорь пытался реабилитироваться перед Суворовым. Сутками мотался по Москве, утрясал дела с каким-то благотворительным фондом. Но, судя по всему, о милости своего командира он мог только мечтать. Игорь боялся. Он боялся по-настоящему. Лесин окружил себя массой предосторожностей и постоянно твердил, что Суворов его накажет. А потом в Москву приехали его знакомые: близкий друг Суворова и какой-то громила со звериной мордой. Мы пару раз ходили вместе в ресторан. Мне больно было видеть, как Игорь пытался вывернуться перед ними наизнанку, стремясь доказать свою преданность общему делу. Но однажды он вернулся домой в приподнятом настроении, сказал, что Суворов дает ему шанс исправиться. На следующее утро ни свет ни заря он уехал с ребятами встречать кого-то в аэропорту, и больше я его не видела.

– Скажи, ты не видела, с кем он поехал?

– Не знаю точно. Я из окошка наблюдала. Они уехали на иномарке, и, похоже, в машине был не один человек. Вот громила этот точно должен был поехать. Мне Игорь об этом еще накануне рассказал.

– А ты не пыталась узнать у ребят, куда он делся?

– Если бы я знала, где их искать! А они сами ко мне больше не наведывались. Более или менее все прояснилось, когда приезжал отец Игоря. Боюсь только, что мы не нашли с ним общего языка.

«Один в один, версия обвинения. Все совпадает: и лица, и события. Неужели все мои догадки не более чем миф? Не может быть! Кстати, интересная деталь. По всему видно, что Соня действительно любит Лесина. Но она еще ни разу не полюбопытствовала, как идет процесс и вообще, что нового в деле об убийстве близкого ей человека. Либо ей безразлична его судьба, а это маловероятно, либо она прекрасно знает о том, что у него все благополучно», – думала Елизавета, пытаясь отыскать признаки неискренности в словах фотомодели.

– Я думаю, что вся история со встречей в аэропорту была не более чем приманкой, на которую попался Лесин. Не собирался его Суворов прощать, – высказала свои соображения Соня.

– А не знаете, чем он так провинился перед Суворовым? За что его надо было убивать? – спросил Антон.

– Если не ошибаюсь, Игорь где-то превысил свои полномочия, пытался отдавать распоряжения, которые не нравились Суворову. Что-то в этом роде…

– А он не показался вам богатым человеком?

– И вы туда же! Опять про квартиру будете спрашивать? Да, квартиру купил он. Но купил не для меня, а для нас. Мы собирались здесь жить вместе. Особых богатств я у него не видела. – Она вздохнула. – Я вас предупреждала, что мне мало что известно и вы попусту потеряете время.

– Что же делать? Нам надо идти. Все равно спасибо, – вежливо ответила Елизавета. – Вот вам мой московский номер телефона. Мы будем здесь еще пару дней. Я живу недалеко от вас, три остановки на автобусе. Если вспомните еще что-нибудь, позвоните! – Елизавета протянула ей листок из ежедневника.

– Ну что, Шерлок Холмс? Теперь ты успокоилась? – Антон насмешливо посмотрел на Елизавету.

– Она что-то скрывает, – убежденно заявила Дубровская.

– Даже если и так, то тебе не удастся узнать – что. Ты небось ожидала, что она тебе даст адрес Лесина или даже сам Игорь встретит тебя на пороге их квартиры? Наивная ты, Дубровская.

– Может, попытаться еще раз?

– А смысл? Вот что я тебе скажу… Успокойся, Елизавета, остынь и вычеркни из своей жизни прошлое.

Елизавета молчала. Она уже знала, что встретится с Соней еще раз. Одна. Возможно, тогда ей повезет. Кроме того, загадочная фотография на стене никак не давала ей покоя.

Проследив, как парочка любопытных адвокатов миновала двор, Соня облегченно вздохнула. Потом она пошла в прихожую и сняла телефонную трубку.

Предрассветный воздух пронизывал до костей. Серые призраки, прячась за каждым деревом, молча следили за трагедией, разворачивающейся в подмосковном лесу. Туман, мягкой ватой сгущаясь в низинах, делал картину еще более зловещей.

Посередине небольшой поляны на куче хвороста, неловко раскинув руки, вниз лицом лежал человек. Он был мертв. Рядом с покойником суетился молодой мужчина. Облив тело бензином, он начал шарить в карманах, отыскивая спички. Руки его дрожали. Мужчина торопился. Он знал, что к тому времени, когда подойдут остальные, все должно быть готово. Тело должно гореть. Иначе произойдет катастрофа, и его предательство будет раскрыто.

Вдруг мужчина чертыхнулся и начал сдирать с трупа кожаную куртку. Это было нелегкой задачей, и скоро, несмотря на пронизывающий холод, по его спине заструился пот. Мужчина обмотал голову трупа курткой и схватился за спички. Пламя, радостно вспыхнув, принялось пожирать одежду, а мужчина щедро подливал бензин.

Вскоре раздались шаги, и из лесу вышли двое молодых людей. Тот, что покрупнее, тащил объемистую канистру, другой – охапку хвороста. Мужчины уставились на пламя, но подойти близко не решились.

– Зачем куртка? – указав на голову трупа, тупо спросил тот, который держал канистру.

Поджигатель ядовито сплюнул:

– Твою мать! Мы же не барана жарим! Не хочу видеть по ночам кошмары.

Конечно, он был прав. Горящая голова их бывшего товарища могла лишить сна даже самого твердолобого из них, не обогащенного от природы лишней фантазией. Все замолчали. Вскоре в воздухе поплыл отвратительный запах паленой человеческой плоти. Мужчина с охапкой хвороста побледнел, его начало рвать. Здоровяк чувствовал себя немногим лучше, но все же он взял ношу товарища и подкинул в костер. Затем почему-то надолго застрял там, недоверчиво рассматривая руку трупа, еще не охваченную огнем.

Мужчины стояли долго. Скоро утро на востоке размазало по небу розовые краски. Занимался рассвет. Они заторопились. Надо было уезжать. Уходя, только один из них, поджигатель, осмотрев еще раз зловещую поляну, остановил свой взгляд на чем-то для него очень важном. Его не интересовало пепелище, он смотрел на овраг, в котором еще клубился утренний туман. Поджигатель прикидывал, через какое время он сможет сюда вернуться.

Белое марево, мягкой лапой окутывая окружающие предметы, казалось человеку, погребенному под кучей веток и опавших листьев в овраге, настоящим спасением, ниспосланным свыше. Он пошевелился. Все было кончено. Его враги ушли. В костре продолжали тлеть останки незнакомого бедняги, на месте которого должен был корчиться он.

Тошнотворная вонь непременно вывернула бы его наизнанку, если бы не то сумеречное состояние, в котором он находился. Игорь Лесин истекал кровью. Изредка проваливаясь в небытие, он терял ощущение времени и происходящего. Приходя в себя, он молил только о том, чтобы помощь подоспела вовремя. Сознание, вырывая из памяти фрагменты прошлого, рисовало перед ним события совсем не далеких дней. Он видел раздраженное лицо Суворова, тупую рожу Зверя, умное, сосредоточенное лицо Марьина. Затем память уводила его закоулками выложенного белым кафелем коридора морга, где они искали «куклу» для сожжения. А вот совсем неожиданно перед ним выплыло темное облачко кудрявых волос, смуглое женское лицо с глазами в половину лица.

«Соня!» – улыбнулся он в ласковом забытьи.

– Да, это мы, дорогой! – услышал он вдруг знакомый голос из реальности. – Мы пришли за тобой!

С трудом разлепив залитые кровью веки, он увидел над собой озабоченное лицо любимой женщины. Рядом, улыбаясь, стоял поджигатель.

«Марьин не обманул… Они с Соней подоспели вовремя. Теперь все будет хорошо», – успел подумать он и снова провалился в темную бездну без сновидений.

Вспоминая события почти пятилетней давности, Игорь Лесин почувствовал знакомый холодок. Бог мой! Ведь тогда он находился на краю пропасти, и только чудо позволило ему избежать смерти.

Впрочем, у чуда было конкретное имя – Олег Марьин. Узнав о том, что Игорь Лесин бессовестно надул Суворова, похитив из «общака» крупную сумму денег, он в общем-то предполагал, что его товарища ждет суровая кара. Он знал также и то, что не столько деньги, сколько возросший в рядах организации авторитет Лесина подтолкнет Суворова к неизбежному решению. Лесина нужно будет убрать. Но расчетливый Марьин понимал, что эта непростая ситуация предоставляет ему шанс, которым не грех и воспользоваться.

Находясь на вторых ролях, Олег часто чувствовал себя обделенным судьбой. Масла в огонь добавляла его смазливая любовница Юлька, которая беспрестанно твердила ему о том, что Суворов его попросту использует. Отмахиваясь от назойливой подруги, Марьин тем не менее все чаще задумывался о том, что, по сути своей, она права. Подвернувшийся шанс Олег решил использовать с максимальной отдачей. Он разработал план, который поначалу представлялся ему фантастическим, но чем чаще он взвешивал все «за» и «против», тем больше склонялся к мысли, что рискнуть все же стоит.

Для начала он предложил Суворову свои услуги по физическому устранению Лесина, чем привел того в изумление. Но, поскольку грязная работа по убийству бывшего друга была Александру неприятна, он после недолгих колебаний передал все полномочия в руки Марьина. В качестве помощников ему были предоставлены Зверев и младший брат Суворова Андрей.

На втором этапе своего хитроумного плана Марьин сообщил Лесину о полученном на него «заказе». Как и следовало ожидать, тот надолго впал в шоковое состояние, в котором не было просвета. Игорь понимал, что Суворов своего добьется рано или поздно. Бежать бессмысленно, предпринимать попытки загладить свою вину также не очень разумно. Суворов не прощал обид. Лесин вел счет своим последним дням, когда вдруг ему предложил помощь верный соратник Суворова Марьин. Ему недолго пришлось уговаривать Лесина инсценировать убийство. Игорь согласился, что только «заказная смерть» может спасти его от преследования Суворова. Не устраивала Лесина лишь та сумма, которую запросил за свои услуги Марьин. Она была непомерна велика и ставила под сомнение необходимость всей финансовой аферы, которую некогда провернул Игорь. Но выхода не было, и он после недолгих раздумий дал согласие.

Следующим этапом стала разработка деталей инсценировки. Дело осложнялось тем, что при убийстве должны были присутствовать два близких Суворову человека, каждый из которых в тот момент не будет пьян или обколот до такой степени, что не поймет подмены. В кульминационный момент в огне должен был оказаться другой человек. По договоренности с санитаром одного из столичных моргов Марьин и Лесин пересмотрели немало трупов из категории «невостребованных». Выбрав человека, приблизительно совпадающего по комплекции с Лесиным, они позаботились о двух одинаковых комплектах одежды. Увлекшись конспирацией, они заказали даже золотую цепочку, являющуюся символом неразлучной четверки. Предполагалось, что, найденная среди останков безымянного бедолаги, она красноречиво будет свидетельствовать о том, что укокошили именно Лесина. Это делалось на случай, если все-таки у кого-нибудь возникнут подозрения или желание представить взгляду Александра Петровича доказательства свершенного.

Самым сложным было, конечно, инсценировать удушение Лесина удавкой так, чтобы это выглядело правдоподобно. Будущий покойник должен был хрипеть и извиваться, пуская ртом пузыри. Затем псевдотруп нужно было переместить к месту сожжения. Место готовилось заранее. Вначале там побывали Зверев и Андрей Суворов в сопровождении Марьина. Был заготовлен хворост, спрятана большая канистра с бензином. Накануне намеченного действа место «своего убийства» посетил Лесин. Они с Марьиным осмотрели овраг, где необходимо было спрятать труп двойника. Поздней ночью тело из морга перевезли и разместили в нужном месте так, чтобы полегче осуществить подмену. Немаловажной задачей для Марьина являлось также и то, каким образом и под каким предлогом отослать Зверева и Андрея от места сожжения, чтобы успеть провести все манипуляции с трупом. За считаные минуты его требовалось перетащить из оврага и разместить на костре, а Лесин к тому времени должен был отойти на приличное расстояние, затаиться, а затем сесть в попутную машину и дожидаться в условленном месте возвращения Марьина.

Они здорово рисковали, но все же надеялись, что все пройдет как надо. Время убийства было выбрано раннее, когда на дороге, ведущей в аэропорт, будет мало машин. Расчет был и на предрассветный час. Все предметы начинают только вырисовываться из темноты, и рассмотреть детали почти невозможно. Труп должен будет лежать на спине, а лицо под благовидным предлогом должно быть сокрыто от соучастников. Надежда была и на то, что вряд ли Зверев или Андрей Суворов захотят удостовериться в подлинности мертвеца. Андрей для этого слаб морально, ну а Зверь туп и послушен тем распоряжениям, которые отдает главный. В этом случае главным был назначен Олег Марьин.

Но, как водится, стремительно разворачивающиеся события внесли свои коррективы. Когда Олег набросил на шею впереди сидящему в машине Лесину удавку, тот, как и предполагалось, оказал яростное сопротивление. Он хрипел, изворачивался, ногой разбил лобовое стекло. Должно быть, противодействие, оказанное Лесиным, показалось соучастникам вполне натуральным, поскольку Зверев решил вмешаться. Вынув из багажника домкрат, он обежал машину, распахнул переднюю дверь и что было силы саданул Лесина по голове. Это было непредвиденным моментом, чуть не стоившим Игорю жизни. Марьин заорал: «Уйди, я сам! Хочешь всю машину кровью залить?!» Удар был настолько сильным, что изображать агонию Лесину не пришлось, он потерял сознание по-настоящему. Перетащив его к месту предполагаемого сожжения, Марьин потребовал у соучастников еще хвороста и бензина. Кроме того, он приказал загнать машину в укромное место и почистить, поскольку разбитое лобовое стекло и кровь в салоне могли вызвать законное любопытство у работников ГАИ, а им еще нужно было вернуться без приключений в Москву. Зверев и Андрей Суворов удалились. Последний, впрочем, не скрывал своего облегчения от того, что его освободили от столь страшной миссии.

Оставшись один, Марьин принялся за дело. Он попытался привести в чувство Лесина, но мало преуспел в этом. Тот был тяжело ранен и, конечно же, передвигаться мог только с помощью Олега. Бессильно повиснув на нем, он поминутно терял сознание. Не было и речи о том, что он сможет самостоятельно переместиться к месту предстоящей встречи. Марьин на ходу поменял план. С трудом оттащив товарища в овраг, он спрятал его в месте, где находился до этого труп, закидав тело ветками и листвой. Затем в обратном порядке доставил труп двойника на место сожжения. Овраг находился тут же, но все эти перемещения отняли у Олега последние силы. Он чувствовал, что его колотит нервная дрожь, а сердце, казалось, бьется у него в горле. Он едва не забыл закрыть голову трупа курткой. Все-таки он успел. К тому моменту, как соучастники вернулись, пламя уже весело лизало одежду бедняги. Как и предполагалось, в костер никто не полез. Суворов-младший вообще не выдержал зрелища. Обливаясь рвотой, он покинул злополучную поляну. Зверев остался до конца.

Лесин содрогнулся и, инстинктивно протянув руку, потрогал проплешину на своей голове – памятную отметину той страшной ночи.

Звонок раздался поздно вечером.

– Тебя к телефону, полуночница! – сердито оповестила тетка Елизавету, которая, свернувшись калачиком на диване, смотрела телевизор.

Она подошла к аппарату.

– Елизавета Германовна! – раздался глухой голос. – Мне нужно вас увидеть.

– Кто это? – спросила Лиза, чувствуя вдруг внезапную слабость в ногах.

– Не задавайте лишних вопросов, – распорядилась трубка. – Вы должны подойти через двадцать минут к входу в автовокзал, станция метро «Щелковская». Не берите с собой никого. Если я увижу что-то подозрительное, разговор не состоится. Все ясно?

– Да. То есть нет. Как я вас узнаю?

– Я подойду сам.

– А вы меня уже видели?

В трубке раздались гудки отбоя.

…Через двадцать минут Елизавета уже стояла на условленном месте, нервно оглядывая прохожих. Свежий мартовский ветер, проникая в рукава короткого полушубка, со свистом вылетал обратно. Ноги в ботиночках из тонкой кожи начали медленно примерзать к асфальту, а телефонный незнакомец не спешил появляться. Елизавета чувствовала себя неуютно. Заросший бородой неряшливый старик, проверяя содержимое очередной урны, с недоумением оглядел хорошо одетую девушку и прошамкал беззубым ртом:

– Не здесь стоишь, красавица!

– Что? – не сразу поняла Елизавета.

Потом она покраснела и отошла подальше. Ей показалось, что за ней следят. Высокая женщина, рассмотрев Елизавету, скрылась за одним из киосков. Девушка сердито развернулась на каблуках и начала прохаживаться взад-вперед.

Взвизгнули тормоза. Лиза растерянно оглянулась. Рядом остановилось такси.

– Садитесь, Елизавета Германовна! – последовало короткое предложение.

Лиза повиновалась.

Оказавшись в салоне автомобиля, она оглядела сидевшего в нем мужчину. Его лицо показалось смутно знакомым. Ну конечно же! Она видела его фотографию в материалах дела. Только там он был моложе и казался самоуверенным и холеным. Теперь же он не производил впечатления орла. В его глазах читались настороженность и еще что-то – возможно, некоторая затравленность, усталость от жизни.

– Куда мы едем? – поинтересовалась Елизавета.

– Туда, где сможем спокойно поговорить, – ответил мужчина.

Они молчали всю дорогу. Такси мчалось по городу, а Елизавета не имела даже представления, в каком районе Москвы они находятся. Наконец машина остановилась около какого-то заведения.

Зайдя внутрь, они оказались в небольшом ресторанчике. Публики было не много, и мужчина провел Елизавету к самому отдаленному столику. Они сели. Сделав заказ, ночной собеседник внимательно оглядел девушку.

– Вы знаете меня?

– Конечно, вы Игорь Лесин.

– Ну, тогда будем считать, что официальная часть завершена. Я могу называть вас Лизой?

– Пожалуйста.

– Отлично. Будьте так добры, Лиза, расскажите, как вы меня вычислили.

Елизавета начала повествование. На этот раз оно оказалось более стройным и обоснованным, поскольку ей это было не впервой. Лесин слушал внимательно, изредка поднимая от удивления брови и прерывая рассказ Елизаветы эмоциональными восклицаниями. Особенно его поразило то, что ключ к разгадке всей этой истории дал Дубровской Зверев.

– Не может быть! Я даже не предполагал, что эта безмозглая глыба сможет о чем-нибудь догадаться.

– Не знаю, насколько верна была его догадка, – пожала плечами Елизавета. – Но он заметил лишь то, что на руке мертвеца не было знака. Хотя он постоянно говорил о каком-то двойнике. Похоже, Зверев все же мыслил правильно. Непонятно только, почему он при своей фантастической преданности Суворову не доложил ему о своем открытии.

– Зверев – фанат Александра Петровича. В его голове не укладывалось, что самый преданный и близкий Суворову человек, которым был Марьин, сможет пойти на предательство. Кроме того, он не был уверен в своей догадке, а бросать тень на безупречного в глазах Суворова Марьина он попросту не решился.

Лесин пригубил бокал, и Елизавета уставилась на его правую руку.

– Это и есть Знак Четырех? – с любопытством поинтересовалась она, указывая на небольшую татуировку непонятной формы.

– Да, – усмехнулся Лесин. – А теперь смотрите сюда.

Он наклонил голову, показав проплешину на теменной части головы.

– Что это? – испуганно спросила Елизавета.

– Они решили, что мне нужен еще один знак, который время уже не сотрет. Это то, что осталось от нашей дружбы, от четверки самых лучших друзей. Будь они прокляты!

Не торопясь, он рассказал ей о событиях страшной ночи своего «убийства». Елизавета словно воочию увидела истекающего кровью человека под покровом листвы и промозглого предутреннего тумана, безжизненное тело в костре и трех человек, стоящих рядом.

– Но, надеюсь, к Марьину вы не испытываете неприязни? Ведь он помог вам выжить! – осторожно поинтересовалась Елизавета.

– А как же, – обозлился вдруг Лесин. – Помог! Он ограбил меня до нитки, но подарил жизнь. Только сейчас я думаю, нужна ли мне такая жизнь! Знаете, Лиза, та афера с «общаком», которую я когда-то не в добрый час затеял, вышла мне боком. Марьин забрал почти все, милостиво оставив небольшую сумму, чтобы мне не подохнуть с голоду здесь, в чужом городе. Я влачу жалкое существование: живу за счет средств моей подруги Сони. Храни господь ее душу! Ей нужен водитель. Вот я и мотаюсь на ее автомобиле, играя роль шофера. Мы оба понимаем, что эта работа – не более чем ее благотворительность, своеобразная плата за хлеб и кров. Лиза, я боюсь собственной тени! Родные оплакали меня, не похоронив. В городе за тысячи километров отсюда идет процесс, где говорят о моем убийстве! Я мертв! Я не могу вернуться домой, увидеть сына, обнять мать. Я даже весточку послать не могу, лишь только небольшие суммы, крохи от моего прежнего состояния, мне удается переправить семье. Сами рассудите, что толку от такой жизни.

– Но закончится процесс и…

– Да, и Суворова оправдают. Разве не так?

– Похоже, так, – нехотя сдалась Елизавета. – Но постойте, вы же сможете все изменить! Вот за этим я и приехала сюда.

– Каким образом?

– Это просто. – Глаза Лизы возбужденно заблестели. – Вы вернетесь со мной и дадите показания против Суворова!

– Да вы что, с ума сошли?

– Нисколько! Я внимательно прочитала дело. Вас же нельзя обвинить ни в одном серьезном преступлении. Если что и будет, то такая мелочь, за которую вас никто не посадит!

– Лиза, я не про это! Господи, я согласился бы отсидеть все, что мне положено. Только бы вернуться к нормальной жизни! Но это невозможно. Как только узнают, что я жив, со мной расправятся, и на этот раз по-настоящему.

– Но если вы дадите показания, Суворову конец! Он не сможет выпутаться.

– Вы даете гарантии?

– Я… пожалуй, нет. Но вы должны решиться! Ведь вы сами сказали, что ваша настоящая жизнь похожа на смерть. Вы должны!

– Я никому ничего не должен!

– Вспомните о вашем сыне, о жене, о родителях, наконец. Будьте же мужчиной!

– Я не знаю, – почти застонал Лесин. – Я запутался… Я не могу пойти на это! Не просите.

Он опустил голову на руки точно так же, как недавно его отец. Плечи его безвольно поникли.

«Господи! Он же совсем седой. А ему только тридцать лет!» – пронеслось в голове Елизаветы.

– Расскажите мне о сыне, – вдруг тихо попросил он.

Антон был разочарован. Пустая поездка, как он и предполагал. Какие открытия пытался сделать Грановский, неясно, но девица полностью подтвердила ту версию, которая была известна адвокатам из материалов дела. Ему хотелось надеяться, что Грановский сдержит свое слово и выплатит ему вторую часть вознаграждения. Ведь он добросовестно выполнил его поручение. Хотя кое-где он сплоховал. Семен Иосифович просил не спускать с Дубровской глаз, а она возьми и заяви вдруг, что собирается остановиться у своих родственников. Пришлось смириться, не силой же ее тащить в гостиницу. Контакт был потерян. Хотя он не думал, что пропустил что-нибудь интересное. Девица Лесина оказала им не самый радушный прием, и обращаться к ней повторно было бы верхом глупости. Ну что же! Может, все складывается к лучшему. Не очень-то приятно шпионить за девушкой, которую недавно считал своей подругой. Но такова жизнь! Деньги сейчас ему были нужны позарез.

Самолет уже выруливал на взлетную полосу. Через пару часов они окажутся дома. Он искоса оглядел Елизавету. Она чему-то улыбалась, прикрыв глаза. Шут их знает, этих женщин. Когда все нормально, они находят повод для грусти. Когда все идет из рук вон плохо, они веселятся. Что до него, то он, Антон Козырев, никогда не был силен в понимании загадочной женской натуры.

Елизавета улыбалась. Потрогав лежащую на коленях сумочку с заветной фотографией, она еще раз прокрутила в памяти последний разговор с Соней. Она узнала нечто важное, но как получить из этого знания реальную пользу, она пока плохо представляла. Фотографию она взяла тайком, избежав ненужных объяснений с хозяйкой. Она усмехнулась. Так недолго стать воровкой! Вначале – рисунок простофили Зверева, теперь – фотоснимок, где среди прочих был изображен человек, способный дать новый поворот во всей этой запутанной истории.

Дубровскую переполняла радость. Ей не сиделось на месте. Она прикидывала, стоит ли поделиться с Антоном своими новыми открытиями или же сохранить все в тайне. Вот тогда будет сюрприз так сюрприз! Лиза представила, какой фурор она произведет в суде. Ее смущало лишь то, что предстоящая сенсация погубит не только Суворова, но и ее подзащитного Зверева. Не то чтобы ей было его жалко, но она все же являлась его адвокатом. Лиза заерзала на месте. Пожалуй, с точки зрения профессиональной этики защитника, это будет вопиющим нарушением прав клиента. Человек, призванный защищать, вопреки краху обвинения добивается вынесения своему подзащитному наказания в виде пожизненного срока лишения свободы. Так у нее могут быть неприятности! Придется все-таки посоветоваться с Антоном, чтобы не попасть впросак.

– Антон!

– Да? – ответил тот полусонно.

– Что должен делать адвокат, если он получает неоспоримые доказательства виновности своего подзащитного? Предположим, обвинению они неизвестны, суду – тем более. А адвокат – бац и нашел то, о чем никто и не догадывался.

– Молчать должен в тряпочку! Что же еще…

– И только? – разочарованно спросила Елизавета.

– Ну, а еще он может сменить поле деятельности и уйти работать в прокуратуру.

Антон зевнул.

– Угомонись, Дубровская, и отдохни! Набегался я с тобой по Москве, а толку чуть!

И одним глазом глянул на Елизавету.

– Или я ошибаюсь? – спросил он подозрительно.

Сдерживаться было уже выше ее сил.

– Я видела Лесина! – выпалила она.

Антон на мгновение потерял дар речи, но в следующую секунду он уже овладел собой. Сон как рукой сняло. Елизавета, чрезвычайно довольная собой и розовая от волнения, принялась выкладывать обстоятельства встречи с Лесиным. Козырев потрясенно молчал. Когда словесный поток у Елизаветы иссяк, у него хватило сил спросить только:

– И что теперь?

– Неужели я еще не сказала? – опомнилась Елизавета. – Он согласился дать показания против Суворова. Я его встречаю в аэропорту в следующий вторник!

– У нас проблема, Александр Петрович! Боюсь, что очень крупная, – начал нелегкий разговор Грановский.

– Выкладывайте! – дал согласие Суворов.

Он находился в прекрасном расположении духа и благодушно взирал на взволнованного адвоката.

– Э-э, с чего бы начать? – Грановский замялся, пытаясь определить верную стратегию беседы. – В общем, так… В следующий вторник в наш город прилетает человек, показания которого могут стать губительными для вас.

– Кто он? – Суворов заметно напрягся.

– Лесин.

– Что-о?! – Александр уставился на своего адвоката, словно пытался распознать у того признаки начинающейся шизофрении. – Это что, такая шутка?

– Хотелось бы. Однако это правда. Лесин жив и, судя по всему, хочет размазать вас своими показаниями.

– Да вы понимаете, что говорите?! – Суворов начал нервно смеяться. – Он что, птица Феникс, воскресшая из пепла? Лесин мертв! И черт с ним. Не хочу об этом вспоминать!

– Вы, кажется, говорили, что он жив и скрывается в Испании. Так вот, он вернулся и жаждет вашей крови.

– Да вы в своем уме?! – заорал Суворов. – Мало ли, что я вам говорил? Вы же умный человек и сами понимаете, что к чему!

– Меня не интересовала правда! – повысил голос Грановский. – Не интересует и сейчас. Но Лесин жив, и мне это известно из достоверных источников! Извольте выслушать все, что мне удалось узнать.

Рассказ дался Грановскому нелегко. Суворов поначалу изумленно молчал, затем нервно забегал по небольшой комнатке следственного бокса, стучал кулаками в зеленые казенные стены, матерился. Заглянул выводной и, призывая к порядку, пообещал тотчас же завершить свидание. Суворов покорно сел и на время затих, но по бешено пульсирующей жилке на его виске Грановский понял, что его подзащитный еле сдерживает рвущийся на волю гнев. Больше всего его потрясло не известие о чудесном «воскрешении» бывшего товарища и даже не те последствия, которые оно за собой влечет, а предательство самого близкого друга Марьина. Суворов не хотел верить своим ушам, но ровные кирпичики раскрываемой адвокатом интриги без проблем укладывались в стройную высокую стену горькой истины, навсегда отлучающую Александра от человека, близкого ему с детства. Он не хотел осознавать, что змеей, прирученной и пригретой на его груди, был тот, кому он доверял больше всего. Олег Марьин! Самый верный, самый преданный товарищ, умный, дьявольски изобретательный. «И последний!» – вдруг пришло в голову Александра. Последний из трех друзей, с которыми он собирался покорить мир. «Нет со мной Олега, как нет ни Зверева, ни Лесина… Я остался один. Есть, конечно, Ольга, но нет рядом крепкого плеча друга».

– Пусть будет так, – после долгой паузы заговорил Суворов. – Лесин жив. Чем, по-вашему, он может быть нам опасен?

– Насколько я понимаю, этот парень некогда входил в круг вашего самого близкого окружения.

Александр горько усмехнулся. Не то слово! Лесин был одним из неразлучной четверки друзей. Он был ему почти как брат: кровь от крови, плоть от плоти – свой. То, что его убили… черт!.. пытались убить – это была кара, заслуженная кара за предательство.

– Он обладает ценной, с точки зрения обвинения, информацией. Кроме того, не забывайте, у него есть повод вас ненавидеть. Неужели вы полагаете, что, если он все-таки отважится явиться в зал суда, он будет молчать?

– Я знаю Лесина. Он не ангел. Он хитер и изворотлив, всегда знает свою выгоду. Очерняя меня, он не сможет остаться в стороне. Его привлекут к ответственности. Надо быть дураком, чтобы самому, добровольно позволить надеть на себя наручники.

– Я внимательно изучал дело… – нерешительно начал Грановский.

– Ну и?..

– Лесина, бесспорно, можно подвести под отдельные статьи, как, например, участие в преступном сообществе. Но, поверьте, не хватает конкретики. Он, насколько я понял, никого собственноручно не убивал и не насиловал.

– Ну, это легко можно будет поправить, – нервно засмеялся Суворов. – Лесин разрабатывал план, помогал советами. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы обвинить его в пособничестве?

– Было бы достаточно, если бы не одно обстоятельство…

– Какое еще обстоятельство?

– Неужели вы сами не понимаете, Александр Петрович?

Грановский выглядел не похожим на себя. Он казался больным.

– Никто не будет привлекать Лесина к ответственности. Никто! Он – ценный свидетель. Кроме того, он давно уже сделал свой выбор… еще в тот день, когда впервые дал против вас показания.

– О чем вы говорите? Какие показания?

– А вы и не догадываетесь? Наш загадочный персонаж, наш инкогнито, наш никому не известный, но всезнающий свидетель-аноним из материалов дела… Тот, кто еще не появлялся в суде, но способен своим присутствием перевернуть все, чего мы достигли… Лесин и Ивановский – это одно и то же лицо. Неужели вы этого еще не поняли, Александр Петрович?

Суворов молчал. Было видно, что он потрясен. Грановский нервно кашлянул. Он дожидался распоряжений.

– Поговорим позже, – произнес Суворов. – Не сейчас.

– Мне не хотелось бы торопить вас, но я хочу напомнить, что до вторника осталось только шесть дней.

Суворов почувствовал, что если он сейчас же не уйдет в камеру, то потеряет над собой контроль. Он был не в состоянии принимать решения.

Ольга восприняла неожиданное известие спокойно. Или Грановскому это только показалось? Ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Даже тонкая сигарета, удерживаемая длинными нервными пальцами, не задрожала. Пожалуй, только глаза восхитительного орехового цвета сразу потемнели, словно погрузились в непроглядную черную ночь.

«Да, она ничем не уступает Суворову. Если быть объективным, то по силе характера и выдержке она где-то превосходит его», – пришло ему в голову. Раздумья Голицыной не были долгими.

– Лесина нужно остановить. Он не должен появиться в судебном заседании, – заявила она.

– Делайте, как считаете нужным. Только прошу вас, не вмешивайте в это меня. Я сделал все, что мог. – К неудовольствию Грановского, фраза прозвучала почти умоляюще, а ведь это касалось второго незыблемого правила его профессиональной деятельности.

«Никогда не увлекайся авантюрами», – напутствовал его когда-то старина Знаменский. Конечно же, он был, как всегда, прав. Ушлые родственники и друзья обвиняемого, как правило, не любят сидеть без дела и требуют от защитника развить кипучую деятельность далеко не законного содержания: переговорить с нужным человеком, сунуть в лапу прокурору, следователю, судье, нагнать жути на потерпевших и тому подобное. Такие эксперименты на практике приводили часто к плачевным последствиям: в худшем случае – к возбуждению уголовного дела против ретивого защитника, в лучшем – к бесславному концу его адвокатской карьеры. Знаменский отрицательно относился к таким вещам и считал это проявлением моральной нечистоплотности защитника. Но Грановский, более пластичный в мышлении, изворотливый и пробивной, этого правила придерживался наполовину. Он никогда сам не участвовал в подобных авантюрах, но в душе признавал, что сделанная чужими руками грязная работа может оказаться весьма полезной для конечного результата по делу. Он косвенными намеками подводил родственников обвиняемого к мысли о том, что возможно сделать дополнительно в интересах подзащитного, запутавшегося в сетях отечественного правосудия. При этом он никогда не обсуждал с клиентами детали предстоящих действий и тем самым открещивался от возможного провала. К счастью, подобных случаев в его практике не было. Очень осторожный по природе, он сводил риск к минимуму и никогда не связывался с дураками, способными загубить даже самую продуманную идею. Так и в этом случае – он счел для себя приемлемым собрать информацию и сообщить ее заинтересованным лицам. Дальше – дело за ними. Он же не желал знать, каким образом будет остановлен Лесин. Вернее, он предполагал, но предпочитал не забивать себе этим голову.

– Лесина мы берем на себя. Вам же следует заняться Дубровской, – оповестила его Ольга.

– Да вы в своем уме?! – возмущенно воскликнул Грановский. – Вы на что меня толкаете!

– Вовсе не на то, о чем вы сейчас подумали, – усмехнулась Голицына. – Примитивно мыслите, Семен Иосифович! Думаете, только обагрив кровью руки, можно добиться желаемого? Способов этому – масса. И мы начнем с самого безобидного!

Елизавета распахнула тяжелую дверь помпезной конторы Грановского. Она ненадолго задержалась взглядом на той роскошной обстановке, которая некогда так поразила ее воображение. Дубровская уже рассталась с иллюзиями, и, как ни странно, видения прошлого уже не баламутили ее душу. Цель, к которой она стремилась, будто бы очистила ее, освободив от воспоминаний, переживаний, сомнений. Ощущая приятный прилив энергии, вызванный ее недавними открытиями, она чувствовала, что стоит на пороге чего-то важного в ее жизни.

– Здравствуйте, Елизавета Германовна! Семен Иосифович вас ждет, – приветливо затараторила секретарша.

«Похоже, сегодня он меня действительно ждет. Интересно, зачем я ему понадобилась?» У нее не было ни малейшего представления на этот счет. Грановский очень вежливо и настойчиво просил зайти. Разумеется, она не могла ему отказать.

– Лизонька! Как я рад! – Семен Иосифович был до крайности любезен. – Присаживайся, дорогая!

Тотчас же нарисовалась элегантная Мариночка с подносом в руках. Кофе, коньяк, конфеты, фрукты как по мановению волшебной палочки разместились на столике. Елизавета была смущена столь радушным приемом. Утопая в обширном кресле, она не сводила глаз с хозяина кабинета, который вовсю ухаживал за ней: наливал кофе, предлагал конфеты, хлопотал с салфетками.

– Рассказывай, дорогая, как жизнь?

– Не так плохо, – отвечала сбитая с толку Елизавета.

– Как мама, как Денис?

– Держатся потихоньку.

– Ну, а ты сама? Зарабатываешь хоть что-нибудь?

Елизавета пожала плечами:

– Вы, наверное, в курсе, как зарабатывают сейчас бесплатные защитники.

Ей не хотелось жаловаться на судьбу, но это вырвалось помимо ее воли. Грановский участливо слушал, понимающе кивал головой.

– Я хочу тебя обрадовать, дорогая! Собственно, за этим я тебя сюда и вызвал. Видишь ли, с момента нашего последнего разговора в этих стенах утекло немало времени. Я сильно переживал, что не смог оказать услугу твоему отцу и устроить тебя в «Законность». Увы, не все зависело от меня. Но теперь обстоятельства изменились. Мы нуждаемся в вас, уважаемая Елизавета Германовна, и от всего сердца просим вас влиться в наши ряды!

– Я… я не знаю, что ответить, – пролепетала обалдевшая от подобного поворота событий Елизавета.

– Скажи только, что ты согласна, – ободряюще улыбался Грановский.

– Но это… это так неожиданно. Кроме того, вы, как помнится, говорили, что у меня недостаточно опыта. Боюсь, что моя работа в процессе по делу Суворова вас разочаровала.

– Что ты такое говоришь, Лизонька! Учитывая то, что это твой первый опыт участия в процессе такого масштаба, смею тебя заверить, что ты держишься неплохо: правильно определяешь тактику защиты, нашла контакт с таким сложным человеком, как Зверев, прислушиваешься к конструктивной критике. В общем, я нахожусь под впечатлением твоего молодого задора, неравнодушия, бьющей через край энергии.

– Мне приятно это слышать, – зарделась Елизавета.

– А мне приятно это говорить и вдвойне приятнее выполнить данное твоему отцу обязательство – принять тебя на работу в нашу юридическую фирму, – устами Грановского говорила сама любезность.

– Это потрясающе, Семен Иосифович! Я сочту за честь сразу же, как закончится наше с вами дело, перейти в «Законность».

– Если ты не возражаешь, то можешь перейти к нам хоть завтра!

– А как же процесс? Боюсь, что это невозможно!

– Все возможно, дорогая! Я возьму это на себя. Ты же можешь забыть своего Зверева как страшный сон.

– Ну, а как же…

– Я утрясу все проблемы, связанные с твоим переводом.

– Но почему такая спешка?

– Я объясню тебе. – Грановский хитро улыбнулся и вынул из стола внушительную подшивку бумаг. – Видишь это? Это ксерокопии из дела Пашкова. Слышала про такого?

– Того самого Пашкова? – задохнулась от волнения Елизавета.

Пашков был крупный уральский функционер, погрязший в коррупции, дело которого обещало стать сенсацией.

– Того самого… И я хочу, чтобы это дело взяла ты.

– Я?! Боюсь, я не смогу. Вы же знаете…

– Ничего не хочу знать! Это дело ты будешь вести со мной, вторым адвокатом. Пока я заканчиваю процесс Суворова, ты под моим руководством займешься Пашковым. Вместе мы разделаем обвинение под орех!

– Но почему вы поручаете такое ответственное дело мне? У вас масса других, более достойных претендентов.

– Что ты понимаешь, Лиза! Те, кто работает под моим руководством, стремятся к собственной славе. Им не нужна вторая роль. Тебе же не грех и подучиться. Разве я не прав?

Предложение было более чем заманчивым, и с языка Елизаветы уже готово было сорваться согласие. Но как же тогда то, к чему она так стремилась? Получается, все результаты ее труда пойдут прахом. Суворов выйдет на свободу, а она… она предаст своего отца.

– Вы, конечно, правы, Семен Иосифович! Но я не могу бросить дело, где защищаю Зверева. Позвольте мне довести его до конца! – Она еще пыталась нащупать компромисс.

– Это невозможно, – категорично заявил Грановский. – К делу Пашкова нужно приступать немедленно. Если ты отказываешься, я вынужден буду принять к нам в фирму дочь одного из сотрудников. Мне неловко диктовать тебе условия, Лиза, но вопрос стоит ребром – или дело Суворова и твоя жалкая юрконсультация, или дело Пашкова и «Законность»! Выбирай!

Елизавета с горечью сознавала, что сказочный шанс уплывает мимо нее, а она ничего не может сделать, чтобы его не упустить. Лиза в отчаянии смотрела на Грановского.

– Да, забыл тебе сказать… Если все-таки ты примешь верное решение, то для начала получишь три тысячи долларов… Потом соответственно еще. Клиент у нас богатый и за ценой не постоит.

Три тысячи долларов! Этого ей хватит, чтобы погасить долги, отремонтировать машину, сделать кое-какие покупки… И еще останется!

Грановский, словно змей-искуситель, смотрел на нее, а она отвела глаза.

– Простите, Семен Иосифович! Боюсь, ничего не выйдет.

– Да ты не в себе, Елизавета! От чего и во имя чего ты отказываешься? Если ты колеблешься, я увеличу сумму твоего гонорара до пяти тысяч. Все равно работы предстоит много.

– Я не могу. Мне очень жаль. – Елизавета поднялась.

– Постой, ты куда?

– Мне нужно идти… Извините меня.

Она направилась к двери.

– Если передумаешь, у тебя есть время до вечера. Перезвони! – напутствовал ее Грановский.

«Вот ведь напасть! Неужели эта глупышка считает, что ей удастся сломить Суворова? Этим она бросает вызов мне!» Грановский внезапно вспомнил Ольгу, и неприятный холодок пробежал по его спине: «Итак, мы использовали самое безобидное из всех средств воздействия. А их – масса. Что же они используют теперь?»

В душе Грановский молил бога, чтобы Елизавета передумала. Черт с ней! Возьмет он ее на работу, а потом избавится под благовидным предлогом. О том, что может случиться с Дубровской, если она не образумится, он старался не загадывать.

…Лиза поднималась по лестнице, когда непривычные звуки, доносящиеся из-за двери их квартиры, заставили ее замереть на месте. Кто-то играл на фортепьяно. Хотя почему кто-то? Без всяких сомнений, это была мать. Звучала «Лунная соната» Бетховена. С бешено колотящимся сердцем Елизавета прижалась к дверному косяку и заплакала. И дело, пожалуй, было не в музыке.

Это произведение всегда навевало на нее какую-то необъяснимую печаль, тоску о чем-то безвозвратно ушедшем, минувшем. Но крышка старого фортепьяно не поднималась в семье Дубровских с того самого времени, когда ушел в мир иной отец. А вот теперь оно опять звучало, как бы знаменуя собой победу жизни над трауром.

Вытерев глаза, Лиза позвонила в дверь. Каково же было ее удивление, когда ей навстречу из зала вышла цветущая мать. Вероника Алексеевна была нарядно одета, а волосы ее, совсем как в прошлые времена, были тщательно уложены. Заинтригованная Елизавета открыла было рот, чтобы узнать, что такого экстраординарного могло произойти дома в ее отсутствие, как мать, загадочно подмигнув ей, воскликнула:

– Лисенок, у нас гость! Могу поспорить, ты даже не догадываешься, кто это может быть…

Лиза заглянула в зал и остолбенела. На диване в непринужденной позе развалился ее бывший жених Макс Лисицын. Разодетый в роскошный костюм с отливом, благоухающий иноземным парфюмом, он удобно расположил ноги в дорогих ботинках прямо на подлокотнике. Всем своим видом он демонстрировал процветание и самодовольство. На журнальном столике стояла ваза с внушительным букетом цветов. Бутылка красного вина, конфеты и торт с огромными розами дополняли праздничный натюрморт.

– По какому случаю гуляем? – Елизавета подобного визита никак не ожидала, поэтому не знала, как отнестись к столь странной встрече с человеком, за которого всего несколько месяцев назад она собиралась замуж.

– Лизонька, детка, правда, это замечательный сюрприз? – Вероника Алексеевна была в восторге. – Максим, как всегда, любезен. Он не забыл нас.

– Это точно, – недобро произнесла Лиза и, подойдя к молодому человеку, ловко скинула его ноги с дивана.

– Деточка, ну где же твои манеры? – огорчилась мать. – Мне кажется, ты забыла даже поздороваться.

– А мне кажется, что кое-кто вел себя намного скромнее при жизни папы. Если мне не изменяет память, этот кое-кто даже не садился без разрешения, а при появлении дам расшаркивался, как африканский страус, и целовал всем ручки.

Мать была в шоке. Макс Лисицын ловко соскочил с дивана.

– Вероника Алексеевна, не обращайте внимания. Лиза имеет некоторые основания обижаться на меня. Но, смею вас заверить, это маленькое недоразумение мы разрешим. Между нами пробежала кошка, да что говорить – просто крохотный черный котенок, о котором мы постараемся с Лизой забыть и начнем все сначала.

– Как здорово! – захлопала в ладоши мать. – Все возвращается на круги своя. Все будет по-прежнему.

– Все сначала? – не поверила своим ушам Лиза. – Ты хочешь, чтобы мы опять были вместе?

Удивление девушки Макс Лисицын, видимо, истолковал по-своему. Он снисходительно улыбнулся и взял Лизу за руку.

– Вот именно, моя дорогая. Мы начнем новую жизнь, но только при условии, что ты не будешь такой ревнивой.

– Давайте я вас расцелую, дети! – растрогалась Вероника Алексеевна.

Лиза села в кресло. Не замечая приторной улыбки бывшего любовника, распростертых объятий собственной матери, она заговорила, обращаясь по большей части к самой себе:

– Странный день и странный вечер! Время действительно будто бы решило вернуться на несколько месяцев назад. Люди, которых я когда-то уважала или даже любила, люди, которые меня предали и забыли, сегодня предлагают не вспоминать о прошлом. Мне предлагают место в престижной фирме, которое когда-то у меня было почти в кармане. Возвращается человек, за которого я собиралась замуж, и предлагает начать отношения с чистого листа. А ведь совсем недавно я бы плакала от радости, если бы они меня не бросили, если бы они меня поддержали…

Максим и мать с улыбкой наблюдали за ней. Лиза повернулась к ним:

– А вы знаете, что я ответила человеку, предложившему мне прежнюю работу? Я ответила отказом. Вот так! – Лиза развела руками. – А ты, Макс, уже догадываешься, каков будет мой ответ?

Лисицын глупо пожал плечами.

– Ни ты сам, ни твоя новая жизнь меня больше не интересуют. Теперь я сама себе хозяйка! Так что, Макс, забирай свой торт и этот букет. Уходи!

– Куда? – оторопело произнес Лисицын.

Лиза хитро улыбнулась:

– Позволь мне не отвечать «куда». Боюсь тебя оскорбить.

– Дочь, ты делаешь ошибку, – вступилась за своего любимчика мать.

– Мам, я много делала ошибок, не спорю. Но почему-то у меня такое чувство, что именно сейчас я поступаю правильно…

Телефонный звонок раздался около полуночи.

– Ну как дела? – спросил знакомый голос.

– Ничего не вышло. Она выставила меня вон. Я старался, но Лизка бывает чертовски упряма, – оправдывался Лисицын.

– Может, есть смысл попробовать еще раз?

– Нет. Она и видеть меня не желает. Но у меня есть другое предложение…

– Какое?

– Можно будет все легко сделать через ее брата. Он еще совсем сопляк. Все равно ничего не поймет.

– Действуй!

Трубку положили. Макс облегченно вздохнул. Родители, конечно, здорово подсуетились, чтобы фамилия Лисицыных не была запятнана связью с преступным авторитетом Суворовым. Сынок вышел-таки сухим из воды. Но, насколько зыбким является его сегодняшнее благополучие, Максим убедился лишь совсем недавно. Эти люди появились опять и потребовали от бывшего помощника депутата Суворова провернуть маленькое дельце. Для этого нужно было совсем немногое: наладить прежние отношения с Елизаветой Дубровской и получить возможность беспрепятственно входить в ее квартиру.

«Ладно, что не заставили меня жениться на ней. Лизка, конечно, девка хоть куда, но и моя сегодняшняя подруга не хуже. К тому же у нее есть некоторые преимущества – богатенький папа, аппетитная грудь и кроткий нрав. Надеюсь, будущий тесть скоропостижно не отдаст богу душу, как это сделал Герман Андреевич Дубровский».

Лиза, укладываясь в постель после странного, наполненного событиями дня, все же обратила внимание на легкий беспорядок в своей комнате. Книги и бумаги на ее столе были собраны в стопки, но расположены были совсем не так, как это делала обычно она. Белье в ящике было переложено, а коробки с обувью сдвинуты со своих привычных мест.

«Ладно. Спрошу об этом завтра», – позевывая, решила она. В конце концов, не завелись же у них дома воры.

Невысокий мужчина в неприметной зеленой болоньевой куртке и спортивной шапочке поднимался в квартиру на «Щелковской». Было поздно, но свет в окнах нужной квартиры на седьмом этаже горел. Мужчина нес в руках тряпичную авоську, и вид его был настолько домашним и мирным, что любой встретивший его в этот час в подъезде, ничуть не колеблясь, прошел бы мимо и даже не оглянулся. Обыкновенный, ничем не примечательный дядечка, неопределенного возраста и еще более неопределенной внешности.

Остановившись на площадке между этажами, мужчина вынул из внутреннего кармана «ПМ» и не спеша прикрутил к нему глушитель. Затем он засунул оружие в авоську и как ни в чем не бывало потопал выше. Подойдя к нужной двери, он прислушался, и брови его поползли вверх. Странно! Более чем странно. В квартире явственно были слышны детские голоса. Откуда там могут быть дети? По тщательно проверенной информации, в квартире могла быть только девица-фотомодель, и если очень повезет, то и ее парень. Может, у них гости? Мужчина чертыхнулся. Детей он любил, и, что бы там ни говорили, он не собирался губить невинные души. Дядечка было повернулся, чтобы уйти, как вдруг дверь сама собой распахнулась и на пороге появился мужчина в спортивном трико и шлепанцах. В руках он держал мусорное ведро. Громко визжа, вокруг него бегали два маленьких пацана – похоже, близнецы.

– Тише, тише, – мужчина в шлепанцах безуспешно пытался осадить малышню. Увидев на площадке добродушного незнакомца, мужчина улыбнулся. – Наверное, вы наш сосед?

– Да, почти, – поспешил согласиться новоявленный сосед. – Я живу выше.

– А мы здесь пока никого не знаем. Переехали пару дней назад. Вот обживаемся. Наша мама на ночное дежурство ушла. Она у нас врач. А я, значит, с братками пытаюсь справиться.

«Братки» уже насупились, неприветливо глядя на незнакомого дядю, завладевшего вниманием отца. Белесые чубчики, пухлые щеки, коротенькие штанишки, открывающие замазанные зеленкой коленки. Малыши были так забавны, что добрый дядечка, не выдержав, заулыбался. Он полез в карман и выудил оттуда две конфеты. Пацаны благосклонно приняли дар и даже прошепелявили что-то похожее на благодарность.

– А где же бывшая хозяйка? – поинтересовался дядечка. – Она что, насовсем съехала?

– Она сдала нам квартиру на целый год, а сама уехала и даже адреса не оставила. Чудная девушка! Мы ей заплатили, конечно, все честь по чести. Но она особо не торговалась и оплату взяла очень скромную. Нам повезло!

«Ты даже не представляешь, как ей повезло!» – про себя подумал мужчина с авоськой. Он закончил разговор и заторопился вниз «воздухом подышать», как он объяснил счастливому отцу.

Пройдя через двор, он сел в «Жигули», где его уже ждали. Молодой симпатичный мужчина на переднем сиденье, выслушав краткий отчет, взял в руки телефон.

– Слушаю, – раздался мелодичный женский голос.

– Ваша знакомая съехала с квартиры и появится здесь не ранее чем через год. Насчет ее друга ничего нового не установлено.

Женщина с ореховыми глазами в сердцах швырнула телефонную трубку.

– Мы их упустили. Придется позаботиться об этой парочке здесь!

Ее собеседник согласно кивнул головой.

– Мы решим эту проблему, – твердо заявил он.

Елизавета рассматривала пеструю витрину журнального киоска, перебегая глазами с красочных корешков книг на серую кипу газет, а затем – на выставленную за стеклом разнообразную мелочь. Мысли ее витали далеко, она заметно волновалась. До прибытия самолета из Москвы оставалось совсем не много времени, а она так и не решила ряд важных вопросов. Где остановится Лесин? Как обеспечить его безопасность? Как обставить предстоящую сенсацию в суде? Остается надеяться, что Лесин имеет соображения по поводу первых двух вопросов. Что до нее, то она уже составила план его допроса и даже несколько раз отрепетировала его перед зеркалом.

Самолет приземлился. Сердце Лизы затрепетало. Ее бросило в жар. Она поспешила в зал прилета. Прорвавшись через плотную толпу встречающих, девушка постаралась занять удобное для наблюдения место. Просеивая глазами людскую массу, она пыталась заметить среди прибывших знакомое лицо. Если разобраться, то она видела Лесина один раз и запросто может ошибиться. Тогда он был без головного убора. Кто его знает, какие меры предосторожности он предпримет. Возможно, разгадать его маскарад ей будет не под силу. Вот, кстати, мужчина, очень похожий на Игоря. Нет, не он! Его уже встречает толстая тетка с табличкой в руках. А вот еще мужчина его комплекции в громоздких темных очках. Но он с семьей. Где же Лесин?

Она кинулась к месту выдачи багажа, хотя встретить его там было маловероятно. Сомнительно, чтобы Лесин тащил с собой чемоданы. Лиза побежала обратно. Она попыталась прорваться к выходу на летное поле, но ее остановил усатый работник аэропорта. Бесцеремонно схватив ее за руку, он пробормотал какие-то извинения и впихнул ее обратно в зал прилета. Там уже было почти пусто. Ей показалось, что на нее смотрят. Какой-то мужчина у колонны, прикрывшись газетой, похоже, шпионил за ней. Она выскочила на крыльцо. Еще несколько человек преувеличенно делового вида, изобразив крайнюю степень озабоченности, отвернулись в стороны. Лиза побледнела. С бешено колотящимся сердцем она села за руль своего автомобиля.

Какое-то время она не двигалась, переваривая острое чувство досады. Стало ясно: Лесин не прилетел. Возможно, она никогда не узнает, что послужило тому причиной. Другое открытие было тоже не из разряда приятных. За ней следили. Мужчины на крыльце искоса поглядывали в ее сторону. Она тронулась с места. Тотчас же вишневая «девятка» нагло села ей на хвост.

Елизавета размышляла, изредка поглядывая в зеркало на преследующую ее машину, водитель которой явно наслаждался отведенной ему ролью. Она притормаживала, он замедлял ход. Она шла на обгон, и через некоторое время он вновь маячил сзади. Машина то отставала, то шла по пятам, но ни разу он не потерял ее из виду.

Мысли, черные мрачные мысли лезли в голову. А что, если Лесин уже мертв? Спасшийся как-то раз самым невероятным образом, он погиб по вине взбалмошной девчонки, которая сама толком не знает, каким будет результат ее вмешательства и будет ли он вообще. Они вычислили Игоря, и теперь вина его нелепой гибели будет целиком лежать на ней до самой смерти.

Она подавила навернувшиеся на глаза слезы. Но как они вышли на нее? События последних дней, прокручиваясь у нее в мозгу, давали единственно верный ответ. Беседа в самолете… Неожиданное предложение Грановского, целью которого являлось не желание ей помочь, а стремление любой ценой убрать ее из процесса… Молчание телефона в Сониной квартире… А теперь эти люди в аэропорту и машина, преследующая ее.

Ответ был один. Здесь не обошлось без помощи ее верного друга – Антона Козырева.

Адрес Антона она узнала легко. Конечно, можно было поговорить с ним в судебном заседании. Но там разговор получился бы на бегу, а Елизавете хотелось без спешки взглянуть в глаза того, кого совсем недавно она считала другом.

Двухэтажное здание старой постройки затерялось среди многоэтажек. Елизавета поднялась по широкой лестнице и позвонила в дверь. Ответа не было. Она позвонила еще. Вскоре за дверью раздались какие-то звуки – не то скрежет, не то скрип. Дверь распахнулась, и Дубровская увидела молодую женщину в инвалидной коляске.

– П-простите, я, наверное, попала не туда. Мне нужна была квартира Козыревых. – От неожиданности Елизавета начала заикаться.

– Вы попали как раз туда, куда нужно.

– Мне нужен Антон Алексеевич.

– Антона нет сейчас дома. А вы, собственно, по какому вопросу?

– Я с работы. – Елизавете даже не пришло в голову соврать.

– Надо же! – удивилась женщина. – Вы первый человек с его работы, который приходит к нам в дом. Знаете, Антон не любит приглашать гостей.

– А вы, наверное, его сестра? – осмелилась задать вопрос Дубровская.

– Сестра? – еще больше удивилась женщина. – Почему вы так решили? Я его жена.

Елизавета остолбенела. Женщина в коляске пристально смотрела на странную посетительницу.

– Да что же это я! – опомнилась она. – Проходите! Что же это я вас в дверях держу!

Елизавета несмело ступила на порог. Окинув взглядом жилище недавнего друга, она поразилась царящей вокруг нищете. Обстановку небольшой комнаты вряд ли можно было назвать современной. Самые необходимые вещи, среди которых были шкаф, кровать с панцирной сеткой, обшарпанная тахта, стол, стулья, телевизор, занимали все свободное пространство. Оставалось удивляться, как хозяйка умудрялась здесь разъезжать в инвалидной коляске. Комната требовала ремонта, и в воздухе чувствовался затхлый запах медикаментов.

– Будете чай? – осведомилась женщина.

– Нет, спасибо. – Елизавете трудно было представить себя, распивающей чаи с женой Антона. – Я буквально на минутку.

– Жаль, – огорчилась женщина. – Знаете, как тяжело сидеть целый день одной. Я ведь и на улицу не могу сама выехать. Тут нет пандуса.

– Извините за любопытство, а давно это с вами? – Задав вопрос, Елизавета почувствовала себя неуютно, будто засунула нос туда, куда не стоит.

– Да не смущайтесь вы так! – уловила ее настроение женщина. – Это не секрет.

Елизавета разглядывала ее. Козырева, похоже, была немногим старше ее. Миловидное, без тени косметики лицо казалось выразительным и печальным. Тонкие, как стебли одуванчика, руки с голубыми прожилками вен выдавали хрупкую беззащитность женщины-инвалида.

– Я не всегда была такой. Когда-то я бегала так же шустро, как и вы. Потом мы с Антоном попали в автомобильную аварию. Ему повезло, он отделался синяками и ушибами, а вот я оказалась не такой везучей.

– Но это можно вылечить?

– Врачи не говорят ничего определенного. Нужно дорогостоящее лечение, а на него нет денег. Антон старается, крутится как может. Он чувствует себя виноватым, я вижу. Только он сейчас редко появляется, забежит, отдаст деньги, и опять его нет. А со мной почти всегда моя мама.

Елизавета подавленно молчала. Она не знала, что нужно говорить в таких случаях: сочувствовать, утешать, обещать помощь. Горе маленькой женщины тронуло ее. Она чувствовала неловкость, к которой примешивался стыд. Хотя в чем она виновата? Ведь ей ничего не было известно о существовании жены у улыбчивого прохвоста Козырева.

– Хотя несколько дней назад Антон принес хорошую новость. У него появились деньги, и, возможно, скоро я смогу начать лечение.

«Не гонорар ли это за его предательство? – засомневалась Елизавета. – Что же, это вполне правдоподобно».

– Мне надо идти, – извинилась Дубровская. – Я переговорю с Антоном на работе. Это не срочно.

– Скажите, – женщина ухватила ее за рукав, – пожалуйста, мне очень нужно знать. Вы не знаете, Антон ни с кем не встречается?

Козырева смотрела так жалобно, что Елизавета неловко отвела глаза.

– Что вы, я вам даже завидую, – соврала она. – Антон, наверное, самый верный муж.

– Спасибо. Я не переживу, если у него есть другая, – искренне поблагодарила женщина в коляске, и ее бледное лицо озарила слабая улыбка.

Елизавета скинула сапожки, швырнула подальше сумку. События последних дней вымотали ее до предела. У нее просто не было сил огорчаться. Даже тот финт, который выкинул ее добрый приятель Антон, не произвел на нее особого впечатления. В конце концов одним предателем в ее окружении стало больше.

Она направилась было в свою комнату, но не успела даже открыть дверь, как оттуда, чуть не сбив ее с ног, выскочил родной братец.

– Денис! – возмутилась Лиза. – Ты что, глаза в школе оставил?

Брат, не реагируя на замечание, сиганул в свою комнату и захлопнул дверь. Лиза пожала плечами. У нее не было желания конфликтовать с кем бы то ни было. Только бы добраться до ванной, принять душ и… спать, спать.

В ее комнате царил вопиющий беспорядок. Содержимое ящиков письменного стола разноцветной кучей покоилось на ковре, дверцы платяного шкафа были распахнуты, даже постель напоминала плацдарм военных действий. Впрочем, виновника, устроившего этот раскардаш, можно было вычислить, не особо напрягая серые клеточки мозга.

– Денис! – закричала она. – А ну-ка иди сюда. Немедленно.

Ответа не последовало. Елизавета направилась в его комнату. Брат сидел в кресле, поджав под себя ноги. Он, как плохой актер, еще пытался изобразить недоумение, но это у него получалось неважно. Денис шмыгал носом и пытался рассмотреть лепнину на потолке, будто бы видел ее впервые.

– Может, объяснишь, что ты потерял у меня в комнате? – приступила к допросу Лиза.

– Я? Ничего, – попробовал отвертеться брат. – Это, должно быть, няня хотела сделать у тебя генеральную уборку.

– Рассказывай сказки! А ты ей помогал. Так?

Денис молчал.

– Давай колись, партизан. Что искал?

– Сказал – ничего. Что пристала?

– Хочешь, чтобы я позвала няню и устроила вам очную ставку? Это нетрудно.

Лиза открыла было дверь, чтобы вызвать Софью Илларионовну, но Денис неожиданно решил сдаться:

– Ладно, ладно, угомонись. Тетрадку я искал.

– Какую тетрадку?

– А я знаю? – с вызовом ответил Денис. – Вроде бы синюю. Общая тетрадь. Там еще папины записи должны быть. Я ее сам и в глаза никогда не видел.

– Дневник! – догадалась Елизавета. – Папин дневник! Говори, кто тебя попросил сделать это?

– Так я тебе и признался, – насупился братец. – Что я, тайн хранить не умею?

Лиза вздохнула. Лицо Дениса выражало мрачную решимость умереть, но не признаваться.

– Ты, конечно, можешь ничего мне не говорить. Можешь хранить эти свои тайны, только знай, что человек, который заставил тебя сделать все это, – жалкий предатель. Ему понадобились записи твоего отца, чтобы сделать плохо другим людям. Если бы был жив папа, он бы здорово удивился, что его сын шпионит за ним, разнюхивая чужие секреты.

– Я не шпион, – возмутился Денис. – Просто так вышло…

– Ты не хочешь рассказать, как все вышло?

Брат снова начал шмыгать носом.

– Ладно, если речь зашла о папе… Короче, это твой жених меня попросил.

– Какой жених?

– У тебя их что, десять? – съязвил Денис. – Максим, вот кто.

– Лисицын! – ахнула Лиза.

Так, значит, неспроста он навестил ее на днях. Вовсе не чистое и светлое чувство к нему вернулось, и тем более не сожаление и сострадание к ее семье привели его в дом, где когда-то для него были открыты все двери. Ему что-то было нужно. Дневник отца. Только зачем? Какая в нем для него польза?

– Он попросил меня найти эту тетрадку, – бубнил Денис. – Предупреждал только, что это настоящий мужской секрет. И бабам, то есть тебе и маме, говорить об этом не стоит. Он даже деньги обещал.

– Много?

– Пятьсот рублей, – многозначительно произнес Денис.

– Что ж, Иисуса предали за тридцать сребреников, а ты родного папу – за пятьсот «деревянных».

– Но я же не знал! – завопил брат. – Просто у меня давно не было карманных денег, и я подумал…

Что верно, то верно. При жизни отец всегда заботился о том, чтобы каждый из детей получал средства на текущие расходы. Герман Андреевич полагал, что нужно учиться распоряжаться деньгами с детства. Он не мучил Лизу и Дениса жестким контролем, но придерживался определенного распорядка. Промотал всю сумму за выходные – твоя проблема. Раньше положенного срока не получишь ни копейки. Но это было так давно. А теперь даже работающей Елизавете приходилось по нескольку раз перетряхивать сумку в надежде, что несколько рублей все же закатились под подкладку. А что говорить про Дениса?

– Ладно, герой, – потрепала брата по волосам Елизавета. – В следующий раз не давай себя обмануть.

Предложение о работе, визит Лисицына и эти поиски папиного дневника – это все звенья одной цепи. Кто-то умело манипулирует Семеном Иосифовичем, Антоном, Максом. Но вот только кто?

Похоже, заснуть быстро ей сегодня не удастся. Масса загадок, а вот с отгадками плоховато.

Лиза прошла в ванную и включила теплый душ.

Грановский был в приподнятом настроении. Недавнее беспокойство, виновницей которого явилась Елизавета Дубровская, чудесным образом прошло, и фортуна снова решила показать заслуженному адвокату свой светлый лик. «Все хорошо, что хорошо кончается», – думал Грановский, крутя педали велотренажера в своем офисе. Он взглянул на часы. Оставалось совсем не много времени до прихода Голицыной. Возможно, это будет их последняя встреча, перед тем как суд удалится в совещательную комнату для вынесения приговора. Затем последует решение суда. Каким оно будет, Грановский уже не сомневался. Радость от хорошо проделанной работы несколько омрачало предстоящее прощание с Ольгой. Что ни говори, но эта женщина сумела затронуть какие-то сокровенные струны его души. И дело, пожалуй, не в ее красоте. Красавиц Грановский повидал на своем веку немало. Он долго бился над этим вопросом и не мог решить, чем конкретно «взяла» его эта женщина. Возможно, исходящее от нее чувство опасности так возбуждало его кровь. Или ее манера поведения, внешняя холодность, а под ней – бешеная необузданность страсти. Но так или иначе, она зацепила его так крепко, что Семен Иосифович вынужден был признать: он готов расшибиться для нее в лепешку, лишь бы увидеть признательность в ее ореховых глазах. Он считал себя знатоком женщин, но Ольга казалась ему бесконечной загадкой. Положение усугублялось тем, что она принадлежала Суворову, и Грановский ни за что на свете не решился бы открыть ей свои чувства.

Нужно было поторопиться. Ольга могла прийти с минуты на минуту, а Семен Иосифович хотел выглядеть перед ней безукоризненно. Он принял душ, побрызгался любимой туалетной водой. Из одежды он выбрал легкие светлые брюки и джемпер приятного бежевого тона, чтобы придать их встрече оттенок неофициальности.

На этот раз Ольга явилась вовремя. Напряжение последних дней уже покинуло ее, и она была непривычно спокойна и сдержанна. Наслаждаясь атмосферой умиротворенности, они тихо беседовали.

– Дубровская деморализована, – говорил Грановский. – Так что оставим в покое этот ее дневник. Готов поспорить, что она даже не предполагает, как его можно использовать.

– Все-таки неплохо было бы его заполучить. Но увы! Придурок Лисицын понадеялся на малолетнего оболтуса-брата, и ничего из этого не вышло. Но бог с ними. Я тоже надеюсь, что все обойдется. Процесс идет к концу. Ведь так?

– Завтра последний день судебного следствия, и мне бы хотелось поставить в этом деле яркую точку, – признался Грановский.

– Каким образом?

– Вызвать для допроса вас.

– Меня? Не думаю, что это хорошая идея. Что я могу рассказать нового? – Ольга беспокойно взглянула на адвоката.

– От вас многого и не потребуется, – поспешил успокоить ее Грановский. – Вы охарактеризуете Суворова как личность. Видите ли, на окончательное решение суда часто влияет субъективное представление о подсудимом как о человеке. Александр разведен, в прежней семье у него остался ребенок. Боюсь, это не добавляет привлекательности его образу. Вы же как любящая женщина можете поведать суду о ваших взаимных чувствах, общих планах и прочем, о чем сочтете нужным упомянуть. Глядишь, судье будет приятней решать вопрос об оправдании Александра. Горин – мужчина, и слова молодой привлекательной женщины он не оставит без внимания.

– Ну что же! Я не против, – улыбнулась Ольга. – Надеюсь, это будет не страшно!

– Вот это я могу вам гарантировать!

Грановский был совершенно уверен в том, что все произойдет так, как и должно было произойти.

Елизавета лежала в темноте. Ей не спалось. Завтра заканчивалось судебное следствие, а с ним и все ее надежды на то, что справедливость будет восстановлена. Тишину квартиры разорвал телефонный звонок. Елизавета не любила ночных звонков. Они несли с собой тревогу, беспокойство и возможную беду. Она взяла трубку:

– Слушаю!

– Лиза, это я. Узнала?

Конечно же, это был Лесин. Она бы узнала его голос из миллиона. Сердце опять забилось в надежде. Она не решилась назвать его по имени:

– Ты где?

– Извини меня, но я не могу тебе ответить. Прости меня и пойми… Я не появлюсь в суде. Я не могу рисковать жизнью, которая мне досталась такой ценой… даже если это жизнь призрака.

– Я понимаю, – попыталась сохранить самообладание Елизавета.

– Прощай! – Трубка замолчала.

Елизавета вернулась в постель. Она чувствовала себя разбитой и опустошенной: «Вот и конец! Утешает одно: теперь все ясно и чудес ждать неоткуда».

На следующий день Дубровская проснулась в отвратительном настроении и с головной болью. Бессонная ночь не прошла даром. Нехотя она потащилась в ванную, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок. Из зеркала на нее глянуло угрюмое, осунувшееся лицо с выразительными мешками под глазами. Она поплескалась в прохладной воде, но красивее от этого не стала. Замазав синяки под глазами маскирующим кремом, она пренебрегла другой косметикой. Яркая помада и тени только бы подчеркнули ее изможденный вид.

«Теперь я выгляжу как привидение. Надеюсь, Суворов, увидев меня, упадет в обморок и умрет от разрыва сердца!»

Шутки шутками, но впереди был длинный утомительный день, и хорошо бы ей быть во всеоружии. Но Дубровской страшно хотелось спать. Она подпалила утюгом любимую блузку и, рассылая проклятия в адрес своей несобранности, схватила первый попавшийся костюм, главным достоинством которого было то, что он не нуждался в глажке. С трудом отыскав в сумочке ключи от квартиры, она с неудовольствием заметила, что неплохо бы ей навести там порядок. Помада, расческа, какие-то бумаги, московская фотография и еще целая пачка снимков, видеокассета, которую нужно было вернуть, – все это смешалось в хаотичном беспорядке. Но время поджимало. Отметив перед зеркалом несоответствие строгого делового костюма и неуместной сумочки-рюкзачка, она удивилась своему равнодушию.

Ей неприятно было идти в изолятор. Там она увидит предателя Антона, хитрюгу Грановского, шайку Суворова и своего подзащитного Зверева. Странное дело, но безмятежность и тоска, воцарившиеся в ее душе, несколько притупили ее ненависть к полоумному Ивану. Он не вызывал у нее желания мстить, поскольку жизнь его уже сурово покарала, и вне зависимости от того, как закончится дело, он все равно будет наказан. Жаль, что этой участи избежит Суворов. Но, видно, здесь ничего поделать нельзя.

– Можно тебя на минутку? – обратилась Елизавета к Козыреву.

Антон, видимо, уже был информирован женой о неожиданном визите Дубровской. Она не назвала Козыревой свое имя, но по описанию нетрудно было догадаться, о ком идет речь.

Они отошли от группки беседующих в коридоре изолятора адвокатов. Антон выглядел потерянным. Его внешний лоск будто бы стерся, привычная веселость уступила место мрачной задумчивости. Он постарел на несколько лет и не производил впечатления прежнего бесшабашного паренька, без умолку рассказывающего анекдоты.

– Как ты мог, Антон? – только и сказала Елизавета.

– Так вышло… Послушай, может, сходим куда-нибудь после работы, я постараюсь тебе все объяснить. Мне столько тебе нужно сказать…

– А стоит ли? Мне уже самой все известно. Давай поставим на этом точку, Антон. Надеюсь, что на полученные тобой деньги можно будет попытаться вернуть твоей жене здоровье.

– Постой, ты должна выслушать…

– Уже нет, Козырев. По твоей вине мог погибнуть человек, но тебе, похоже, на это наплевать.

Она развернулась и поспешила в зал заседаний. Козырев смотрел ей вслед, и нечто вроде сожаления шевельнулось в его душе.

В зале судебного заседания царило оживление. Долгий процесс подошел к концу. Сегодня закончится судебное следствие и будет назначена дата прений, когда с заключительными речами выступят прокурор и адвокаты.

Грановского охватило приятное волнение. Выступать с защитительной речью он любил и умел это делать. В уме он давно составил план выступления и подобрал соответствующие случаю крылатые выражения, сравнения, эпитеты и даже остроты – словом, все то, что делает речь живой и образной. У присутствующих должна быть полная иллюзия того, что его слова, облекаемые в округлые фразы, есть не что иное, как удачный экспромт. Лишь в этом случае речь воспринимается слушателями на едином дыхании. Но, памятуя о третьем правиле своей адвокатской деятельности, которое звучало следующим образом: «Каждый экспромт должен быть тщательно подготовлен», Грановский всегда трудился в поте лица. И результат не заставлял себя ждать. Легковерные народные заседательницы рыдали над несчастной судьбой какого-нибудь матерого убийцы, сам убийца, тараща испуганные глаза, с благоговением внимал потоку адвокатского красноречия и тем добрым словам в свой адрес, сотой доли которых он не слышал за всю свою грешную жизнь. Впрочем, даже самые хладнокровные судьи частенько попадали в плен сладкой словесной шелухи известного адвоката. По делу Суворова Грановский собирался выложиться полностью, а там уже останется пожинать заслуженные лавры успеха. Возможно, он возьмет месячный отпуск и отдохнет в своих новых испанских владениях. Семен Иосифович нехотя подавил приятную истому. Все же расслабляться еще рановато. Он кинул взгляд на своего подзащитного.

Суворов уже полностью оправился после предательства близкого друга. Хотя, возможно, это была только видимость. Строго-настрого предупредив Грановского о необходимости сохранения полученных сведений в тайне, Александр решил дождаться финала судебного поединка и только потом приступить к реализации плана по устранению близкого друга. «Месть – это блюдо, которое слаще всего в холодном виде». Этой истины Александр придерживался не всегда и, возможно, поэтому оказался здесь. Теперь же он будет более осторожным. Ловко расставит сети ничего не подозревающему Марьину, а после с большим удовольствием его уничтожит. Делать это придется, как всегда, чужими руками. А он многое бы отдал, чтобы заглянуть в лживые глаза Марьина перед его смертью и насладиться тем животным страхом, который превратит умницу Олега в жалкого червяка. Ощутив волну поднимающейся со дна души ярости, Суворов с трудом сохранил самообладание. А ведь враг был так близко! Марьин сидел с ним рядом, и, протянув руку через решетку, его запросто можно было бы схватить за горло. Но всему свое время, и Суворов преувеличенно доброжелательно обратился к Олегу с каким-то пустяковым вопросом.

– Встать! Суд идет! – раздался голос секретаря.

Горин и заседатели заняли свои места. Началась привычная работа, но она уже не казалась присутствующим рутиной. В воздухе висело напряженное ожидание финала. Суворов посмотрел на герб с Георгием Победоносцем, и ему внезапно почудилось, что это он, сильный и безжалостный, держит в руке копье, а внизу подобно змее извивается враг.

«К счастью, я знаю своих врагов в лицо!» – подумал он и почему-то улыбнулся.

– Прошу допросить в качестве дополнительного свидетеля Голицыну Ольгу! – раздался голос Грановского, и сердце Суворова чуть не выпрыгнуло из груди.

Она была необыкновенно хороша. Лучше, чем когда-либо. Строгая и неприступная, как королева, она прошла на свидетельское место. Элегантный деловой костюм, немного косметики и простых украшений – но она казалась Суворову неземной красавицей. Ни тени страха и сомнения в ореховых глазах, уверенность и какая-то отрешенность от суетного мира и всех жалких людишек, глазеющих на нее. Она повернула голову и встретилась взглядом с Александром, и он почти осязаемо уловил исходящие от нее флюиды нежности и теплоты.

«Не все еще потеряно, – счастливо думал Суворов. – У меня есть она, и этим все сказано!»

– Кем вы приходитесь Суворову Александру? – задал вопрос Горин.

Грановский поморщился. Вопрос, конечно, неизбежный, но уж больно щекотливый.

– Я его невеста, – с достоинством ответила Ольга.

«Молодец девочка!» – подумал Семен Иосифович, но ему почему-то стало грустно.

– Пожалуйста, допрашивайте свидетеля, – обратился Горин к Грановскому.

– Как давно вы знакомы с Александром Суворовым?

– Почти семь лет.

– Как вы можете охарактеризовать своего жениха? – Тут Грановский смутился.

– Александр – необычный человек, – спокойно отвечала Ольга. – В нем заложен огромный потенциал добра. Причем это добро он несет окружающим. Он является попечителем нескольких детских домов, больниц, делает щедрые благотворительные взносы на развитие медицинских учреждений, правоохранительных органов. Он, бесспорно, разносторонняя, яркая личность. Этим и объясняется большое количество недоброжелателей, завистников. Он иногда резок, но всегда справедлив. Для меня же он просто любимый и любящий человек.

– Простите за деликатный вопрос, но вы познакомились с ним, когда он был в браке? – Грановский знал, что этот вопрос будет обязательно задан государственным обвинителем, и решил опередить его.

– Да, это так, – честно ответила Ольга. – Не скрою, мы долго противились своим чувствам, но они оказались сильнее нас. Его жена – чудесная, все понимающая женщина – не стала его удерживать. Кстати, у нас сейчас с ней замечательные отношения. Его маленькая дочь мне как родная, мы с Сашей брали ее как-то раз с собой на отдых. Она называет меня «мамой Олей».

«Прямо не семейка, а сахарный сироп!» – с неудовольствием подумал прокурор.

– Как вы расцениваете то обстоятельство, что ваш любимый человек находится под стражей?

– Только как досадное недоразумение. Мне очень хочется надеяться на то, что уважаемый суд с объективностью оценит материалы дела. Я уверена в невиновности Александра и думаю, что это не только мое мнение.

Ольга искренне отвечала на вопросы. Она не отрицала очевидного, но так умело преподносила трактовку некоторых событий из их жизни, что почти без труда завоевала сердца слушателей. Народные заседательницы, сначала косо поглядывавшие на разрушительницу семейного очага, сменили гнев на милость и уже вполне доброжелательно слушали трогательную историю любви, как будто сошедшую с телевизионных экранов. Про мужчин и говорить было нечего. Они плохо улавливали смысл, поскольку их внимание всецело было занято разглядыванием очаровательной женщины. Дополнительный шарм ей придавала принадлежность к могущественному Суворову. Тот же, не скрывая своей гордости, не сводил с Голицыной глаз.

«Да, она красива, – думала Елизавета. – И в уме ей не откажешь, это точно».

Дубровской часто приходилось видеть эту женщину в компании с Грановским. Каждый день она дожидалась его возле стен изолятора. Гордая, холеная, она приезжала на дорогой роскошной иномарке. Часто ее сопровождали молодые люди подчеркнуто спортивного типа. «Как королева среди своих придворных», – думала Елизавета, в душе восхищаясь умению Голицыной заставлять окружающих буквально замирать в ее присутствии. Невозмутимость и хладнокровие – этих качеств Дубровской всегда не хватало. Если бы она попала в подобную переделку, то наверняка краснела бы и бледнела от страха за любимого человека, смущалась от повышенного внимания окружающих и завистливых женских сплетен, а выступая перед судом, чего доброго, могла начать грызть от волнения ногти.

– У присутствующих будут вопросы? – поинтересовался Горин. Он собирался уже отпустить Голицыну, как вдруг над рядами адвокатов нерешительно поднялась чья-то рука.

– Разрешите несколько вопросов? – робко спросила Елизавета.

Это было второй раз, когда Дубровская осмелилась вмешаться в процесс. Грановский недовольно нахмурился. Он оглянулся в ее сторону и красноречиво погрозил пальцем. Но Лиза не обратила на него внимания. Получив разрешение Горина, она дрожащими руками достала из сумочки фотографию.

– Будьте добры, взгляните на это фото. Вы никого там не узнаете?

Судебный пристав взял из ее рук фотографию и вручил Голицыной. На снимке в компании хорошеньких манекенщиц и, несомненно, богатых мужчин прямо в центре стояла она. Сомнений быть не могло. Те же пронзительные орехового цвета глаза, те же точеная фигура и улыбка, слегка высокомерная и снисходительная. Ольга встретилась глазами с Дубровской.

– Это я, – хладнокровно произнесла она.

– Не подскажете, к какому периоду вашей жизни относится этот снимок?

Ольга сделала паузу.

– Я была ведущей манекенщицей одного известного столичного агентства.

Суворов недоуменно посмотрел на Голицыну. Такой факт ее биографии не был ему известен, и это, непонятно почему, его встревожило. Не то чтобы он относился к профессии модели с предубеждением, но подобные сюрпризы его не устраивали.

Грановский, звериным чутьем уловив потенциальную опасность, поспешил заявить:

– Ваша честь! Я не думаю, что подробности частной жизни свидетеля могут быть полезны суду. Я прошу отвести вопросы уважаемой коллеги как не относящиеся к делу.

– Ваша честь! – вспыхнула Елизавета. – Если вы дадите мне несколько минут, вы убедитесь, что мои вопросы имеют непосредственное отношение к нашему уголовному делу.

– Ну, ладно, ладно! Задавайте вопросы, только конкретней, пожалуйста. У нас еще море работы, – скривился Горин.

– Спасибо. Будьте добры, переверните фотографию, – обратилась Дубровская к Ольге.

Та нехотя повиновалась.

– Прочтите, что написано после слов «…в центре».

Ольга почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– «…в центре – Ивановская Ольга Ивановна», – прочитала она, и лицо ее побледнело.

Наступила тишина. Глаза присутствующих впились в Ольгу. Грановский оцепенел лишь на мгновение.

– Протестую, ваша честь! – взвился он. – Не знаю, куда клонит госпожа Дубровская, но в силу своей неопытности она может бросить тень на репутацию свидетеля. Фамилия Ивановский распространена так же, как и фамилия Иванов. Так что этот факт еще ничего не доказывает!

– Но я еще не сделала выводов, – решительно возразила Елизавета. – Не торопите события.

– Продолжайте, – дал согласие заинтригованный Горин.

– Кто такая Ивановская Ольга Ивановна?

– Это я, – ответила Ольга, стараясь изо всех сил сохранить самообладание, и, похоже, это ей удалось. – Голицын – это фамилия моего бывшего мужа.

Суворов уже ни черта не понимал. Вернее, подсознание ему подсказывало, что на его глазах рушится вера в самого близкого и любимого больше жизни человека.

– Скажите, а прозвище Заплатка говорит вам о чем-нибудь? – задала очередной вопрос Дубровская.

Ольга пристально смотрела на Елизавету. Если верить тому, что человек перед смертью видит всю свою жизнь, пробегающую перед ним с молниеносной быстротой, то за считаные секунды перед Ольгой промелькнули, как в кинематографе, обрывки давно минувших событий, спрятанных глубоко в песках времени…

Она не любила ворошить прошлое, и, казалось, милосердное время сделало все, чтобы закрыть его в тяжелые сундуки и убрать подальше с глаз долой.

Ольга вспомнила свое детство. Пробегая через небольшой дворик с детскими качалками и скамейками для старух, она старалась как можно быстрее прошмыгнуть в знакомый подъезд. «Заплатка! Эй, ребята, Заплатка идет!» – кричали мальчишки. Молодые мамаши с колясками брезгливо морщились, пожилые женщины на лавках оживленно шушукались.

– Выселять таких надо, – кипятилась известная на весь двор сплетница баба Люба. – Разве можно нормальным людям рядом с такими существовать! Пьянки, гулянки, опять же инфекция всякая за версту разносится. Я своему Паше так и говорю: «Не приближайся, внучек, к этой оборванке! Она точно заразная. За ней блохи вереницей скачут!»

Соседки согласно кивали. Пресловутая квартира номер четыре набила всем оскомину. Далеко за полночь оттуда неслись пьяная брань, звон битой посуды и вопли о помощи. Затем гулко хлопала входная дверь, и из подъезда с визгом выкатывалась невысокая худенькая женщина, а за ней – трое орущих малышей. Глава семейства в рваной тельняшке и старом трико появлялся позже. Как правило, в его руках оказывался первый попавшийся ему на глаза предмет: скалка, клюшка младшего сына, ножка от стола. Поливая отборным матерком жену и отпрысков, мужчина носился за ними по двору, топча на бегу цветущие клумбы. Из окон высовывались рассерженные жильцы, и ночное происшествие всегда заканчивалось приездом милиции. Но по прошествии положенных пятнадцати суток все возвращалось на круги своя.

Ольга была старшей девочкой в семье пьющего работяги и рядовой уборщицы. Она с малолетства ненавидела вечера, когда в подъезде раздавались неуверенные шаги, затем грузное тело отца вваливалось в квартиру, распространяя вокруг отвратительный запах перегара. Мать суетилась рядом, помогая кормильцу снять одежду и укладывая его на диван. Но надежды были напрасными – отец не засыпал. Он начинал качать права и ругаться матом. Матери, лебезившей перед ним, доставалось больше всего. Детей он обычно не трогал, но, напуганные до невозможности, они забивались в маленькую комнату и старались не дышать. Дни, когда отец отбывал положенные пятнадцать суток, казались шестилетней Оле самыми счастливыми. Дома было непривычно тихо, и еды хватало на всех.

– Мама, давай отдадим папу навсегда в тюрьму, – как-то сказала Ольга матери.

В ответ она получила увесистую оплеуху.

– Ты что придумала, мерзавка!

Мать была вечно замотанной женщиной, худой и усталой, как унылая кляча. Она исправно мыла полы в подъездах и отдавала мужу часть зарплаты, которую тот тратил на спиртное. Муженек периодически пускал в ход кулаки, и глаза матери поочередно сияли свежепоставленными фонарями. Она кричала, плакала, но изменить раз и навсегда свою жизнь не решалась. Вцепившись как клещ в московского выпивоху, она смиренно пережидала запои, носила передачки мужу, когда тот в очередной раз попадался в руки служителей порядка. Дети голодали, но это, похоже, никого не интересовало, кроме пожилой соседки, приносившей малышам то пирожки, то кашку.

О детском саде у Оли сохранились самые смутные воспоминания. Она помнила, что в первый же день поссорилась с каким-то мальчиком. Тот пытался отобрать у нее ведерко в песочнице. Ольга сказала что-то такое, что у воспитательниц глаза полезли на лоб. Вечером мама мальчугана устроила скандал: «У нас нормальная интеллигентная семья! И я не позволю, чтобы всякий сброд обзывал моего ребенка матом».

– Мама, а что такое сброд? – спросила девочка у мамы и получила очередную затрещину. Больше ее в садик не водили.

Хуже стало, когда Оля пошла в школу. Перед первым школьным днем отец, обещавший купить цветы, не явился ночевать. Утром девочка нарвала букет на дворовой клумбе и пошла с ним в школу. У нее были от природы неплохие способности, живой восприимчивый ум и любознательность. Однако на успеваемости сказывались бессонные ночи и плохое питание. Она еле перебивалась на тройки и четверки. Прозвище Заплатка твердо прикрепилось к ней. Ребята высмеивали ее заштопанные чулки, старенькую, с чужого плеча форму с заплатами на локтях. Оля была в отчаянии. Она стирала и гладила школьное платье сама, но не могла привести в нормальное состояние это убожество.

Подруг у нее почти не было. Но она заглядывалась на хорошенькую отличницу Соню. Та была, как говорится, «из хорошей семьи». Соня щеголяла в коротенькой плиссированной форме синего цвета, в то время как все другие девочки носили скучный коричневый цвет. У нее были невероятной красоты газовые фартуки, привезенные родителями из Прибалтики. Роскошные гипюровые воротнички, пышные банты на черных как смоль кудряшках завершали портрет. Сонин отец частенько выезжал за границу и привозил ей оттуда потрясающие вещи, над которыми охал весь класс.

Лет с четырнадцати внешность Ольги стала претерпевать большие изменения. Вначале она вытянулась и обогнала в росте всех мальчишек в классе, за что получила дополнительное прозвище Оглобля. На непомерно худом, почти прозрачном личике светились устрашающе огромные, какого-то невероятного оттенка глаза. Рот был большим, а подбородок – упрямым. Однако природа упорно лепила из Ольги что-то отвечающее ее глубокому замыслу. И уже к выпускным классам девушка стала обладательницей чудесных стройных ног, тоненькой талии, полного бюста и восхитительного цвета ореховых глаз. Но все это великолепие скрывалось под толщей некрасивой, хотя и опрятной, старомодной одежды. Неудивительно, что отбор в Дом моделей Ольга не прошла. Она, как природный драгоценный камень, нуждалась в мастерской огранке и королевской оправе.

Ольга жестоко переживала свое поражение, как вдруг услышала голос, принадлежащий какому-то странному субъекту мужского пола с пышной копной длинных волос:

– Девушка! Не стоит расстраиваться. Что им известно о настоящей красоте? Поверьте мне, вы – бриллиант, и я хочу предложить вам работу.

– А кто вы? – спросила заинтригованная Ольга.

– Я художник и фотограф в одном лице. Вы знакомы с работой фотомодели?

– Нет, – завороженно ответила она.

– Манекенщицы – это бред, мишура, ерунда! Ходить по подиуму вперед-назад. Я же предлагаю вам весь мир. Ваши фотографии, опубликованные в журналах, произведут взрыв! Катастрофу! Вы станете известной. Только представьте – толпы поклонников, цветы….

В общем, Ольгу не пришлось долго уговаривать. Придя по нужному адресу в назначенное время, она оказалась в каком-то полуподвальном помещении, отдаленно напоминающем мастерскую. Лохматый художник-фотограф встретил ее тепло. Разливая соловьиные трели о своем искусстве, он показал Ольге несколько своих работ. На них были запечатлены обнаженные девушки в разных ракурсах и позах. Видеть подобные творения Ольге уже приходилось. Соня тайком от родителей притаскивала в школу заграничные журналы, и они на переменке в туалете их рассматривали. Было интересно и опасно. Пунцовые от стыда девчонки нервно хихикали и толкали друг друга в бок. Ольге и в голову не могло прийти, что ей в будущем предложат заниматься подобным бесстыдством. Она сказала несколько резких слов художнику. Но тот, не обратив внимания на оскорбления, назвал свою цену. Ольга была ошеломлена, но, преодолев искушение, ушла.

В течение месяца она честно пыталась найти работу. Дома, помимо обычной брани, ей теперь приходилось выслушивать хлесткие обвинения в тунеядстве, нахлебничестве. Мать настаивала на том, что в домоуправлении требуются уборщицы, и если Ольга проявит хоть немного расторопности, то это место может принадлежать ей. По непонятной причине дочь отказывалась. Неожиданно родители объединились и единым фронтом пытались задавить ее упрямство.

– Подумаешь, королева сахарная! – орал отец. – Руки ей пачкать неохота! Мы на тебя всю жизнь ишачить не будем.

– Выучили на свое горе, – вторила мать. – Ишь, она теперь умная и работать не хочет.

Помыкавшись еще неделю, Ольга пошла по знакомому адресу. Лохматый ничуть не удивился ее появлению. Ласково воркуя, он предложил ей раздеться. Сгорая от стыда, девушка сбросила одежду.

– Класс! – восхищенно промямлил художник и уже протянул руку к ее груди, как тотчас же получил пощечину.

– С таким характером богатой не станешь! – прошипел обиженный провидец, но впредь подобных попыток не допускал.

Начали они с простых фотографий обнаженной натуры, носящих даже некий оттенок художественности. Нагая Ольга с розой… Ольга под газовым покрывалом… Ольга-колдунья в обрамлении распущенных волос…

– Она профессионалка! – захлебывался от похвал фотограф, показывая свои творения коллегам по нелегальному бизнесу.

Постепенно гонорары Ольги возросли, но и фотографии стали откровенней. На них уже не было девушки с поэтичной грустью в глазах, на них была бесстыдная красотка, открывающая свои прелести любому желающему. Она была похотливая стерва, она была оторва… но только на cнимках. Едва заканчивался сеанс, она забирала положенные ей деньги, деловито застегивала джинсы и холодно прощалась до следующего раза.

У нее было несколько непродолжительных романов, но личная жизнь как-то не клеилась. Возможно, виной всему была ее работа. Мужские масленые глаза, рассматривающие ее тело, вызывали у нее стойкое отвращение, и поэтому после нескольких встреч она рвала отношения со своими поклонниками.

Денег, которые она зарабатывала, ей хватало для того, чтобы снять квартиру в Черемушках, прилично одеваться, хорошо питаться. Изредка она наведывалась к родителям. Отношение к ней резко изменилось. Отец хвастливо заявлял соседям, что у него дочь манекенщица у самого Зайцева. Мать заискивающе заглядывала в глаза. Младшие брат и сестра завистливо разглядывали модную одежду с импортными лейблами. Ольга оставляла им денег и с облегчением уезжала.

Денег хватало, но ее запросы росли. И когда она получила предложение сняться в небольшом фильме (минут двадцать, от силы!) в паре с мужчиной, она недолго думая согласилась. Ольга слабо разбиралась тогда, чем отличается эротика от порнографии, но ей почему-то казалось, что они занимаются скорее вторым, нежели первым. Подпольные кинодельцы были от нее в восторге. Еще бы! Они привыкли снимать второсортный материал с обвисшими грудями и дряблыми ягодицами, и эта девочка, сошедшая будто бы со страниц «Плейбоя», казалась им чудом. Ольга заработала приличные деньги и купила себе однокомнатную квартирку на «Речном вокзале».

Вскоре у нее появилась работа. Все произошло неожиданно. Встретив как-то в метро Соню, она была приятно удивлена той радости, с которой бывшая одноклассница бросилась ей на шею.

– Заплатка, да тебя не узнать! – восхищалась Соня. – Рассказывай, как жизнь? У тебя, видать, приличная работа.

– Да так, – уклонилась от ответа Ольга. – Перебиваюсь случайными заработками.

– Шутишь?! – удивилась Соня.

Сама она трудилась в одном процветающем модельном агентстве и пользовалась успехом. Она тут же вызвалась свести Ольгу со своим боссом, неким Голицыным.

– Мужик – душка, – щебетала Соня. – Непьющий, богатый, а главное – одинокий.

Ольга убедилась в справедливости слов подруги, когда познакомилась с ним лично. В дополнение ко всем другим достоинствам он оказался еще и порядочным, что в общем-то редко встречается в такого рода бизнесе. Голицын был средних лет, импозантен и старомоден. Поговаривали, что его оставила жена, умчавшись за границу с молодым пройдохой.

Ивановская получила работу сразу же, и через непродолжительное время стала ведущей моделью агентства. Это было неудивительно, поскольку Ольга уже в полной мере приобрела тот столичный лоск, о котором некогда могла только мечтать. Ее осаждали поклонники, но она была строга и недоступна, что являлось почвой для разного рода сплетен. Поговаривали, что у нее в прошлом остались большая личная драма и брошенный ребенок. Злые языки твердили, что она ненавидит мужчин и является сторонницей «розовой любви». Подружка Соня, тайно завидуя успеху «бывшей оборванки», вовсю трепалась о ее прошлом: штопаных чулочках и родителях-алкоголиках. Эти сведения дошли до Голицына, но в его глазах Ольга приобрела чуть ли не нимб мученицы. Он всячески покровительствовал ей, проталкивая вперед ее карьеру. Теперь уже Ольга снималась в престижных журналах и рекламе.

Предложение руки и сердца, сделанное Голицыным, никого не удивило. Ольга долго не раздумывала. Свадебное путешествие они совершили в Венецию, где целый месяц любовались красотами древнего города. Они посетили Дворец дожей, кормили голубей на площади Святого Марка, катались на гондоле, совершали набеги на маленькие магазинчики, выбирая сувениры: статуэтки из муранского стекла, карнавальные маски, ручное кружево. Голицын оказался неистощимым любовником, но его страсть мало задевала холодную душу молодой женщины. Ольга во всем винила прошлое. Вполне естественное желание близости ей казалось пошлой похотью; ласковые словечки, которые нашептывал ей муж, вызывали у нее отторжение; сами занятия любовью были для нее неизбежным злом, которое приходится терпеть во имя брака. Голицын же был ослеплен ею и если и замечал, что супруга не слишком разделяет его страсть, то списывал это на целомудренность ее натуры. Он полагал, что, выросшая в обстановке нищеты и побоев, Ольга не получила элементарного навыка родительской любви, а став взрослой, она просто не могла отдавать любовь сама. В какой-то степени он был, конечно, прав, но он читал Ольгу как написанную книгу, не понимая, что ее душа скрыта от него за семью печатями.

Вернувшись, они поселились в просторной квартире в центре Москвы. У Ольги было все, о чем можно мечтать: шикарная домашняя обстановка, собственный водитель, шкафы, до отказа забитые модной одеждой. Но душа ее продолжала дремать, не различая разительных перемен в ее жизни. С родителями она почти не виделась, ограничиваясь денежными переводами. Первое время они попробовали докучать ей, но она быстро решила вопрос к обоюдной выгоде: они получали деньги, она – возможность их не видеть.

Голицын все чаще заговаривал о ребенке, но Ольга пыталась уйти от этой темы. Он не настаивал, считая, что материнский инстинкт все равно проснется в ней. Все шло буднично и размеренно, пока на стол к Голицыну не попал злосчастный пакет с фотографиями. Что было потом, Ольга старалась не вспоминать. Нет, он не кричал, боже упаси, не поднимал на нее руку. Он как-то разом постарел, ссохся. Это было страшнее всяких побоев. Ольга не любила его, но этот человек был единственным, кто относился к ней не как к красивой безделушке, а как к любимой женщине, будущей матери его будущих детей. Не в силах наблюдать растущую день ото дня пропасть в их некогда теплых отношениях, она ушла от него и одновременно из агентства. Переселившись в свою прежнюю квартирку на «Речном вокзале», она вскоре нашла работу в «Duty Free» в Шереметьеве. И как бы сложилась ее судьба, неизвестно, если бы в один прекрасный день порог шикарного бутика не переступил молодой человек с синими глазами.

Любовь к Александру Суворову застала ее врасплох. Она и не подозревала о той лавине чувств, которые, едва стронувшись с места в ее душе, увлекут в бездонный водоворот все ее женское естество. Она полюбила его безумно. В ней пробудились нежность и неизведанная ей доселе страстность. Но она, подобно хорошему полководцу, заранее просчитывающему исход сражения, не торопилась. С аптекарской скрупулезностью она отпускала свою любовь Александру в строго определенных дозах. Их первая ночь, по мнению Суворова, головокружительная и непредсказуемая, на самом деле планировалась Ольгой заранее. Она посетила знакомого врача.

– Восстановить девственность сегодня – это все равно что зуб вырвать. Быстро, надежно, конфиденциально. Как в банке! Ты, кстати, дорогая, не за арабского шейха выходишь замуж? – веселился доктор.

Конечно, Ольга не собиралась делать из Суворова посмешище. Медицинское вмешательство требовалось не ее телу, а скорее ее израненной душе. Ей так хотелось вернуть для Александра то, что возвратить было уже невозможно. Она хотела быть чистой и непорочной, наивно полагая, что руки врача смогут сотворить чудо.

Впрочем, все прошло гладко. Суворов, как и большинство мужчин, не слишком искушенный в коварстве женского ума, ничего не заподозрил. Он был на седьмом небе от счастья. Сама же Ольга долго потом не могла отделаться от чувства вины. Единственным оправданием оставалась ее любовь, которая росла и крепла в ней с каждым днем.

Она отдавалась, она безумствовала, она ревновала. Но привычка прятать свои чувства не прошла. Для Александра она всегда оставалась любящей женщиной, ничего не требующей взамен. Он был восхищен, подавлен ею. Он сдался под натиском страсти, более дикой и необузданной, чем у какой-либо из его знакомых женщин. Ольга торжествовала.

У Суворова были жена и маленькая дочь. Рассмотрев как-то фотографии соперницы, Ольга сделала для себя приятное открытие: Маргарита не могла составить ей конкуренцию. «Законченная провинциалка с целым букетом комплексов – от простенькой невзрачной наружности до примитивного представления о жизни», – решила Голицына. Она нимало не сомневалась, что в скором времени сможет с легкостью занять ее место.

Ольга не торопилась и не торопила с важным решением Александра. В таких делах не должно быть спешки. Она презирала женщин, которые, проведя с любовником несколько ночей, наивно требовали печати в паспорте. Ольга разработала многоходовую комбинацию завоевания Суворова и с блеском претворила ее в жизнь. Но Александру, конечно, все ее расчеты были неизвестны. Узнав, насколько тщательно его любимая планирует каждую встречу с ним, он был бы, возможно, польщен. Но перед ним была женщина, ничего не требующая, искренняя и любящая. Похоже, ее интересовал он сам, а не его власть или деньги. Это бесконечно восхищало Суворова, привыкшего платить за любовь. Ее натура, непостижимая и загадочная, сводила его с ума. Он вознес ее добродетели на небывалую высоту, преклонялся перед ее умом и красотой.

Он привык доверять ей все, что происходило в Империи. Те советы, которые она ему давала, оказывались верными и дальновидными. Ольга ничем не уступала умнице Марьину. Решительному от природы Александру часто не хватало расчетливости, умения выстроить стратегию действий, да и его познания в бизнесе были мелковаты. Ему было неприятно осознавать умственное превосходство Марьина и обращаться к тому за помощью. С появлением Ольги эта проблема была решена. Пользуясь ее рекомендациями, он умело создавал иллюзию самостоятельности принимаемых решений. Она понимала это. Но ни словом, ни намеком не подчеркивала зависимость Александра от нее. Ольга могла его убедить, что заслуга всех удачных решений принадлежит ему, а она лишь помогает взглянуть на привычные вещи со стороны. Суворов верил.

Немного волновала Александра странная бесчувственность Ольги, когда речь заходила о применении к его недругам разного рода физического воздействия. Она деловито давала советы, не подозревая, что ее слова шокируют любимого. Суворов не любил излишне впечатлительных женщин, готовых упасть в обморок при виде мыши, но и в случаях, когда представительница слабого пола рассуждает об убийстве, как о способе засолки огурцов, ему становилось не по себе. Он прислушивался к ее словам, пытаясь уловить какой-то другой смысл, но Голицына была всегда предельно конкретна. Заглядывая в ее глаза, он пытался увидеть в них жестокость, но видел лишь любовь и бесконечную заботу о нем. Поэтому он отмахивался от назойливых мыслей и вскоре забывал о своем беспокойстве.

Ольгина стратегия давала отличные результаты. Суворов стал депутатом Законодательного собрания области, уважаемым человеком, преуспевающим бизнесменом. В этом ей чудился особый смысл. Она могла принадлежать лишь человеку, которому, в свою очередь, принадлежит мир. Суворов был на правильном пути, но произошла досадная задержка – его арестовали. С самого начала Ольга решила бросить все силы на то, чтобы его спасти. Ей удавалось многое, пока она не получила злосчастную повестку о вызове в прокуратуру.

Расследование проводилось следственной бригадой, включающей сотрудников областного УВД и прокуратуры области. Следователь со странной фамилией Котеночкин был мал ростом и неказист, но хваткой обладал бульдожьей. Задав Ольге несколько вопросов, он убедился, что любовница Суворова сотрудничать с ним не собирается. Она ловко выворачивалась, говорила массу ненужных фраз, но ничего конкретного. Он отпустил ее скрепя сердце. Но его глаза, сверлящие Голицыну острыми буравчиками, не предвещали ничего хорошего. Шло время, и Ольга успокоилась. Вскоре последовал новый вызов.

Только зайдя в кабинет, Ольга уловила, что произошло нечто непредвиденное. Котеночкин улыбался…

Голицына пристально смотрела на Елизавету.

– Ну, так что вы можете пояснить по поводу прозвища Заплатка? – повторила вопрос Дубровская.

– Запишите мое возражение в протокол судебного заседания. – Грановский сделал еще одну попытку достучаться до суда. – Вопрос не по существу дела. Кроме того, адвокат использует какую-то оскорбительную терминологию.

Горин даже не попытался сделать замечание Елизавете. На его глазах непотопляемое судно защиты, управляемое знаменитым адвокатом, нос к носу столкнулось с айсбергом. Судя по всему, настырная Дубровская была на верном пути. Достаточно было взглянуть на Голицыну. Та стояла бледная, как свежеоштукатуренная стена.

Ольга пыталась угадать по выражению лица Елизаветы, какой информацией та обладает. Но лицо молодого адвоката было непроницаемо.

– Не хотите отвечать? Ну что же, придется поставить вопрос по-другому…

Тут Елизавета зачем-то полезла в сумку. Поковырявшись в ней минуту, она неловко рассыпала содержимое на пол. Ойкнув, Дубровская попыталась собрать раскиданные вещи. Но, пожалуй, никто не обратил на это внимания. Все взгляды были прикованы к Ольге. Та, в свою очередь, пошатнувшись, вцепилась в свидетельскую трибунку. Лицо ее замерло от ужаса.

На полу были рассыпаны красочные фотографии…

Следователь указал на пестрый ворох фотографий.

– Кто бы мог подумать, уважаемая Ольга Ивановна, что ваша биография столь занимательна! Признаться, по внешнему виду и не скажешь…

Ольга замерла. Котеночкин, не обращая внимания на искаженное лицо свидетельницы, разглядывал фотографии. Тут был почти полный перечень продукции с ее изображением: календари, открытки, журналы, малюсенькие книжечки.

– Спасибо московским коллегам… Материал предоставили прелюбопытнейший. Видите ли, уважаемая, заведено дело по незаконному распространению порнографической продукции. Изъяли большую партию такой макулатуры, а тут сюрприз! Знакомые все лица! А вы звезда, Ольга Ивановна. Слов нет, звезда!

Ольга молчала, а следователь все больше распалялся:

– Мне лично нравится вот этот снимок. Я бы его назвал «Девушка и огурец». Ха-ха! Забавно, а? Кстати, Александр Петрович в курсе вашего, с позволения сказать, хобби?

Голицына замерла.

– Обидно, если он не подозревает о талантах своей невесты. Думаю, надо будет ему показать. Пусть парень гордится!

– Что вы хотите? – еле слышно спросила она.

– Все то же, милейшая, что и раньше… Показания по существу, без всякой этой вашей женской лабуды: «Не знаю», «Не помню», «Простите, я такая рассеянная».

– Какой смысл мне давать вам показания? Ведь тогда Суворов погибнет. Где, по-вашему, смысл? Я же его потеряю! – как в бреду говорила она.

– А у вас есть другие варианты? – хмыкнул Котеночкин. – Думаете, если мы ему покажем, где вы… хм!…занимаетесь любовью с мужчиной, ну или делаете вид, что занимаетесь… Полагаете, он будет ждать от вас объяснений? Я бы на это не рассчитывал.

– Что же делать?

– Ольга Ивановна! Что до меня, то вы мне глубоко симпатичны… Давайте заключим с вами джентльменское соглашение. Вы даете мне показания… Разумеется, чистосердечно и обстоятельно. Я же, со своей стороны, оформляю их под чужой фамилией, той, которую вы сами выберете. И никто никогда не узнает ни о вашем темном прошлом, ни о нашей с вами беседе. Ну как, идет?

– Я не так юридически безграмотна, как вам хотелось бы, и кое-что понимаю. Какой вам прок от таких показаний? Вы же не сможете использовать их в суде как доказательство?

– Конечно, не могу, – как-то очень просто согласился Котеночкин. – Только если вы передумаете и по собственной инициативе захотите подтвердить их в суде.

– Не мечтайте, подтверждать я их не стану. Так вот, я не улавливаю смысла, что от этого будете иметь вы?

– Неправильно ставите вопрос. Важнее, что приобретете вы. А вам я обещаю полную конфиденциальность с моей стороны. Эти фотографии никто и никогда не увидит. Ваш покорный слуга унесет тайну с собой в могилу.

– Вы уходите от ответа.

– Ах да… Что приобретем мы… Мы будем использовать ваши показания для оперативной разработки. Только и всего.

– Другими словами, вы с моей помощью будете собирать доказательства против Суворова и других?

– Как бы вам объяснить, Ольга… Для того чтобы нам успешно вести расследование, нам нужно верное направление, а его пока нет. Вы нам его дадите. И мы будем знать, против кого копать и где именно это делать. Я же вам обещаю, что никто никогда не узнает о нашем маленьком заговоре. И поверьте, я умею держать слово.

– Ничего не выйдет. Я никогда не пойду на это.

Твердая решимость, с которой были сказаны эти слова, ничуть не поколебала Котеночкина.

– Сдаюсь, сдаюсь… – шутливо раскланялся он. – Преклоняю перед вами голову, несгибаемая вы наша.

Что-то в тоне следователя насторожило Ольгу.

– Оленька! Я отлучусь на минутку. Нужно выйти по делу, но вы меня дождитесь. Лады? А чтобы вы не скучали, я вам включу телевизор.

– Пожалуй, не стоит, – холодно ответила Голицына.

– Зря отказываетесь. У меня есть замечательный фильм! Безумно интересный.

Котеночкин достал из сейфа кассету и вставил ее в видеомагнитофон.

– Вот вам пульт. Нажмете на эту кнопочку. А я отлучусь с вашего позволения. Желаю вам приятного просмотра.

Котеночкин чуть ли не расшаркивался перед ней. Дверь затворилась. Ольга осталась одна. Скорее машинально, чем от любопытства, она нажала кнопку.

Маленький кабинет следователя заполнился разнообразными, но недвусмысленными звуками: похотливыми криками, учащенным дыханием, стонами. На экране мелькали кадры давно забытого прошлого.

Убогая обстановка комнаты, большую часть которой занимала гигантских размеров кровать. Примитивные попытки режиссера сделать это гнездышко грязной любви уютным и привлекательным явно не имели успеха. Дешевое китайское покрывало в кружавчиках, несколько подушечек и валиков только подчеркивали безыскусность этого киношедевра. Однако пара, занимающаяся любовью на переднем плане, была выше всяких похвал. Особенно партнерша… Она была необычайно привлекательна и раскрепощена. Загорелое стройное тело, темные струящиеся волосы, полная высокая грудь. Она отдавалась страстно, ничуть не смущаясь направленного на нее объектива кинокамеры. Казалось, что для нее во всем мире существует только ее партнер, огромный, волосатый, агрессивный… Кинокамера то наезжала, то удалялась, снимая весь акт любви в мельчайших подробностях.

Ольга прикрыла глаза. Прошло несколько лет, но она наяву чувствовала запах его пота, хриплое животное рычание и то остервенение, с которым она пыталась смыть в душе следы его прикосновений. Он был ей омерзителен, но деньги, полученные ею за фильм, с лихвой компенсировали все неудобства.

Голицына вздохнула. Вот теперь она погибла по-настоящему. Путь к спасению закрыт. Мысль ее лихорадочно работала, отыскивая спасительный выход.

Когда вернулся Котеночкин, Ольга была спокойна и невозмутима.

– Если я соглашусь на ваши условия, могу я надеяться, что получу на руки фотографии, негативы и видеокассету?

– О чем вы просите? Конечно, нет. Я вам уже объяснил, что они принадлежат нашим московским коллегам. Не забывайте, дело о ваших порнографических друзьях еще не окончено.

– Тогда о каком торге может идти речь? К чему этот пустой разговор?

– Я уже говорил. У вас нет выбора. Вы должны поверить мне. Неужели вы думаете, что если получите на руки все это барахло, то обеспечите себе спокойствие? Да мы можем наштамповать кучу копий.

– Но я объясню Александру, что это фотомонтаж…

– Вы думаете, он потребует объяснений? Мужчины, милейшая, иногда тоже похожи на малых детей. Ставлю сто к одному, что ваши отношения на этом закончатся….

– Значит, у меня нет выбора… – Ольга подавленно замолчала.

– Выбора нет, но есть хороший вариант, и я на вашем месте его бы обдумал. Поверьте, никто не узнает. Никто и никогда!

После долгих раздумий она приняла условия следователя. Котеночкин получил полный объем интересующей его информации. Ольга надеялась, что она получила молчание. Показания были подписаны ее девичьей фамилией – Ивановская. Корни той самой Ивановской, невезучей и распутной девки, остались далеко в прошлом, и Ольга полагала, что так будет всегда.

Она убедилась в искренности обещаний Котеночкина. Ее больше не вызывали на допрос к следователю и не беспокоили для вызова в суд. Все, казалось, было хорошо…

…Ольга в оцепенении смотрела на ворох фотографий, рассыпанных Дубровской. Взгляд ее упал на видеокассету, легшую поверх всего этого хаоса. Ольга обвела глазами зал и обратила внимание на телевизор, стоящий неподалеку от судейского места. Горин заметно нервничал, поигрывая телевизионным пультом.

«Боже мой! Неужели они будут преследовать меня всю мою жизнь? Это несправедливо. Да, я наделала много ошибок, но я не могу вечно за них расплачиваться. Что же делать? Что?»

Ей было совсем худо. Мысли черными стаями проносились в ее голове, но она не могла найти выход из создавшегося положения. Сейчас ее изображение увидит Александр. Страшно подумать, что будет потом.

Ольга предпочла бы мгновенную смерть, лишь бы не видеть каменного лица Суворова. Но такую милость ей небо не послало. В этот момент она бы предпочла навсегда сгинуть из его жизни, только не терпеть горького унижения.

Дубровская продолжала суетливо подбирать разбросанные вещи. Терпение Горина лопнуло:

– Уважаемый адвокат, простите, что отрываем вас от важных занятий. Но, может, вы продолжите?

Елизавета подняла красное от смущения лицо.

– Да, ваша честь! Итак, я ставлю вопрос по-другому. Это вы давали показания под фамилией Ивановский?

– Да, – прозвучал четкий ответ.

На мгновение воцарилась тишина. Присутствующие затаили дыхание. Председательствующему изменила его хваленая выдержка.

– Вы отдаете отчет своим словам? – вырвалось у него.

Он был ошеломлен.

– Да, эти показания принадлежат мне.

Ольга покачнулась, и, если бы не судебный пристав, удержавший ее от падения, она бы рухнула как подкошенная. Ее усадили на стул, подали воды. Она почти пришла в себя, но лицо ее, как и прежде, было мертвецки бледным. Но главное было сделано. Они получили, что хотели. Ну а фотографии, по-прежнему рассыпанные под ногами адвоката, больше никому не понадобятся. Всей правды Суворов, наверное, уже не узнает. Она любила его больше жизни и предала во имя своей любви.

Государственный обвинитель не верил собственному счастью. Он поспешил перехватить инициативу в свои руки.

– Ваша честь! После того как свидетель Голицына признала тот факт, что показания некоего Ивановского принадлежат ей, прошу вас огласить протокол ее допроса.

Грановский отреагировал мгновенно:

– Защита не согласна, ваша честь! Свидетель находится в болезненном состоянии и, вероятно, путает события. Прошу перенести ее допрос на завтра, и тогда, когда она будет чувствовать себя хорошо, мы сможем решить все возникшие вопросы.

Горин выдержал эффектную паузу. Наскоро переговорив с заседателями, он поднял голову:

– Суд определил: удовлетворить ходатайство прокурора и огласить показания Ивановского Ивана Ивановича.

Семен Иосифович чувствовал, что земля ушла куда-то из-под ног. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Дело было проиграно.

…Судебное заседание окончилось. Адвокаты, громко и возбужденно переговариваясь, заспешили на выход. Ольга, пошатываясь, встала.

– Вам помочь? – поддержал ее за руку пристав.

Она кивнула. Стараясь не смотреть в сторону Суворова, она взяла в руки сумочку и плащ. Проходя мимо Дубровской, которая по-прежнему что-то искала, Голицына обратила внимание на несколько снимков, брошенных в беспорядке на столе.

Ее лицо исказила судорога.

Это были фотографии летнего отдыха в Испании. На них в обнимку стояли Елизавета и ее отец. Дубровский широко улыбался, а за их спинами плескалось Средиземное море.

Ольга, не веря своим глазам, схватила фотографии в руки. Не может быть! Она искала себя, но это было напрасно. Ее на снимках не было.

Она взяла кассету. Неприметный ярлычок сбоку гласил: «Конец света. Фильм. Производство США. Видеопрокат».

Конец света! Как это символично! Подавив вопль, готовый вырваться из ее груди, Ольга бросилась вон из зала.

Телевизионный экран, помигав несколько минут черно-белыми полосками, выдал наконец четкое изображение. Черноволосая миловидная телеведущая компании «Уральский экспресс» бодро начала передачу:

– Уважаемые телезрители! Сегодня был оглашен приговор банде, возглавляемой бывшим депутатом Законодательного собрания области Александром Суворовым. Героя нашего вечернего выпуска новостей можно по праву назвать героем дня. Государственный обвинитель Андрей Спиридонов любезно согласился прокомментировать столь знаменательное событие для правоохранительных органов нашего города и области.

«Герой» благосклонно выслушивал дифирамбы от ведущей «Криминальной хроники». Он находился на седьмом небе от счастья, но старался скрыть это под преувеличенно серьезным видом. Спиридонов успел дать сегодня не одно интервью, причем центральным телеканалам, и имел все основания гордиться собой. «Старайся быть на виду, – напутствовала его жена. – Нельзя упускать такой шанс!» Это Андрей Васильевич понимал сам. Недавние его опасения растаяли, как дым в майском небе, уступив место приятным надеждам. «Чем черт не шутит, а вдруг меня пригласят работать в Москву? На кой леший мне нужна тогда квартира в этой провинции?» – грезил он, снисходительно поглядывая на хорошенькую журналистку. Наконец слово предоставили ему:

– Вы совершенно верно назвали сегодняшнее событие знаменательным. Это итог длительной титанической работы наших правоохранительных органов, которые сумели вытащить на свет божий и людской суд шайку преступников. Суворов, прикрываясь высоким званием народного избранника, сплотил вокруг себя молодежь и, поставив перед ними преступные задачи, творил свои злодеяния. Все члены его банды получили длительные сроки лишения свободы, и это заслуженное наказание. Закон един для всех. Это никому не стоит забывать! Мне отрадно осознавать, что я внес свой скромный… кхе-кхе!.. вклад в благородное дело борьбы с организованной преступностью.

Прокурор отлично вошел в роль, и ведущая с трудом сумела прервать поток его красноречия новым вопросом. Спиридонов, недовольно пожевав губами, вынужден был ответить:

– Да. Не отрицаю. Действительно, вместе с приговором суда было оглашено определение в отношении некоего Зверева. Зверев являлся правой рукой Суворова и исполнителем самых кровавых его распоряжений. Однако уже после совершения всех этих преступлений он заболел серьезной душевной болезнью. Это подтвердила вновь проведенная психиатрическая экспертиза, о которой ходатайствовал его адвокат. И, несмотря на то что суд признал доказанным совершение Зверевым преступлений, он освободил его от наказания. Зверев будет подвергнут принудительному лечению. И, будьте уверены, как только он вылечится, мы его…

Бесспорно, это неприятное обстоятельство было пятнышком на ясном лике победы обвинения. Спиридонов говорил об этом неохотно, стараясь акцентировать внимание слушателей на том, что все же вина Зверева доказана и то, что уготовано бедняге по его выздоровлении, он получит.

– Андрей Васильевич, процесс был закрытым, но до нас доходила кое-какая информация… Скажите, это правда, что только благодаря молодой женщине-адвокату обвинению удалось сохранить свои позиции? Поговаривают, что известный адвокат Грановский был почти у цели…

Нет! Эта дотошная журналистка уже не казалась Спиридонову симпатичной. Она выворачивала дело каким-то непривлекательным способом на еще более непривлекательную изнанку.

Спиридонову не хотелось делиться даже лучиком славы.

– Вы говорите о Грановском? – хмыкнул он. – А где же он теперь? Что-то я не заметил у него желания давать интервью. Что касается молодой женщины-адвоката… Ну подумайте сами, как может защитник помочь обвинению? Это же абсурд! Уверяю вас, это досужие вымыслы.

– Но говорят, что она предоставила суду какие-то доказательства…

– Это вздор! – наконец не выдержал Спиридонов. – Победа обвинения была предопределена всем ходом процесса. Представленные нами доказательства красноречиво свидетельствовали о вине преступной шайки Суворова, а все доводы адвокатов были развеяны в прах! Защита была деморализована. Выступив в прениях с обвинительной речью, мне удалось подобрать такие аргументы, которые не оставляли иной возможности для суда, чем признать подсудимых виновными. Речи защитников на этом фоне звучали неубедительно. Даже известный в нашем городе адвокат Семен Иосифович Грановский сдался под тяжестью доводов обвинения. Я уже не говорю про других неопытных, а некоторых совсем еще «зеленых» его коллегах.

– Мы уверены, что так оно и было… Разрешите, Андрей Васильевич, поздравить вас еще раз с заслуженной победой и пожелать вам…

«Вот так-то лучше!» – расслабился в приятном удовлетворении Спиридонов. Грудь его уверенно выгнулась колесом, а нижняя губа блаженно оттопырилась.

Елизавета щелкнула пультом, и телевизионное изображение исчезло.

Итак, все закончилось… Можно считать, что она победила своих недругов. Отец отомщен. Только счастлива ли она? Лиза чувствовала какую-то опустошенность и, пожалуй, страшную усталость. Многомесячное напряжение оставило ее, как будто кто-то взял и выключил электрический ток у нее внутри. Она закрыла глаза. Прошлое осталось позади, уже навсегда и по-настоящему. А в настоящем у нее есть только одно дело. Завтра она пойдет навестить Зверева и передаст ему любимые шоколадные конфеты.

Грановский старался не включать телевизора. Его поражение было столь очевидным, что он избегал даже косвенного упоминания о закончившемся для него бесславно процессе. Но его конкуренты тотчас же приподняли головы. На него обрушился шквал телефонных звонков с выражением притворных соболезнований. Кто-то сетовал на необъективность суда, кто-то – на досадное стечение самых подлых обстоятельств, но Семен Иосифович воздерживался от комментариев. Он и сам не мог понять, каким образом уже пойманная за хвост удача ловко вывернулась, оставив его ни с чем.

Защита так и не смогла оправиться после нанесенного ей удара. Грановский ломал голову, но никак не мог понять, с чего вдруг Ольга решилась перед судом открыть правду. Положим, что на следствии она действительно наболтала лишнего. Разумеется, не по своей воле. Это можно было понять. В конце концов с кем не бывает? Но было совершенно очевидно, что ее и не собирались раскрывать. Несмотря на ценность данных Голицыной показаний, ее по какой-то причине оставили в покое. И если бы она ни с того ни с сего не подтвердила в суде факта своего допроса под фамилией Ивановского, защита бы праздновала победу.

Он пытался было обратиться к Ольге за объяснениями, но она уклонилась от разговора. Грановский уже сомневался, не тронулась ли его клиентка умом. Она невпопад отвечала на вопросы, а затем и вовсе попросила оставить ее в покое. Больше она не давала о себе знать, и Грановский чувствовал себя смертельно обиженным. С Суворовым контакт и вовсе был потерян. Тот не проявлял ни малейшего интереса к жизни и своей собственной участи, а когда суд огласил приговор, он даже не попросил адвоката об обжаловании.

Грановский не привык проигрывать. На фоне его прежних заслуг финал этого громкого дела казался ему катастрофой. Он потерял несколько важных клиентов, да и имидж его любимого детища – «Законности» заметно поблек. Партнеры косо поглядывали в его сторону и шушукались за его спиной. «Стареет Грановский. Хватка уже не та» – эту реплику ему пришлось услышать невзначай. Завистники! Подлые трусливые шакалы! Они только и дожидались его падения, чтобы всей стаей накинуться и растерзать того, кто еще недавно был для них идолом.

В холл «Софителя» вошла стройная молодая дама в темных очках. Легкой походкой манекенщицы она подошла к портье. Тот услужливо, подобно вопросительному знаку, выгнулся и изобразил крайнюю степень любезности. Через несколько минут дама получила ключи от заказанного ранее люкса и довольно резко пресекла попытки служащего помочь ей с багажом. В ее руках были небольшой дорожный кейс и маленькая женская сумочка, которые она предпочла нести сама.

Обиженный портье уставился вслед таинственной незнакомке. Смотреть, впрочем, было на что. При каждом ее шаге черный струящийся плащ открывал безупречной красоты ноги, которые, не ощущая неудобства высоких тоненьких каблуков, словно летели над землей. Женщина стремительно миновала холл, оставив в воздухе легкий аромат свежести. Несколько мужчин, потеряв очаровательный объект наблюдения из виду, не без сожаления вернулись к своим делам.

Ольга поднялась в номер. Убедившись, что потраченные деньги соответствуют уровню комфорта, она скинула плащ и обессиленно опустилась в кресло. Горько подумать, но она в Москве только нежданная гостья. Некогда любимый ею город казался чужим и враждебным. Ей даже позвонить некому. Родители, брат с сестрой, бывшие подруги по агентству, Голицын – все осталось в прошлом. Маленькая квартирка на «Речном вокзале» все так же пустовала, но вернуться туда было выше ее сил. Ольга не знала, зачем она здесь и что ей делать потом. Затянувшись сигаретой, она наблюдала, как за окном мерк день, пропуская в комнату сумерки.

Да, Голицына могла считать себя состоятельной женщиной. Кое-что из недвижимости в Испании было оформлено на ее имя, и, продав только часть своей доли, она могла обеспечить себе безбедное существование. Для души можно было найти работу. Например, устроиться в модельное агентство. С ее опытом и внешностью вряд ли это стало бы для нее проблемой. Возраст, возможно, не юный, но и зрелым его тоже не назовешь. Самый расцвет женской чувственности, которого у молоденьких моделей нет и в помине. Но, пожалуй, это не для нее. Единственный человек, которому она хотела подарить свою красоту, теперь ей не принадлежит. Он проклял ее имя и тот далекий день, когда произошла их нечаянная встреча.

Ольга не общалась с Суворовым после того рокового дня, но не сомневалась, что все именно так. Просто не могло быть по-другому. Он потерял свободу, власть, деньги и любовь. Она же потеряла больше – смысл жизни. Ольга размышляла, но не находила ответа на вопрос, зачем ей дальше жить. Как заполнить пустоту в сердце после потери любимого человека? Поймет ли он ее когда-нибудь? Но она слишком хорошо знала его, самолюбивого и властного, не прощающего обид и предательства. Надеяться на прощение было глупо.

Ей вдруг некстати вспомнился бывший муж: «Эх ты, Заплатка! Что ты натворила…» Да, она так и осталась Заплаткой, молодой женщиной с заштопанной душой. Всю жизнь она пыталась выскочить за рамки круга, предопределенного ей по рождению. Но она так и осталась дочерью пьющего работяги и московской уборщицы.

На следующий день горничная, убирая номера, наткнулась на бездыханное тело молодой женщины. Ольга лежала на кровати и будто бы спала. Но мраморная бледность уже коснулась ее лица, навеки закрылись восхитительного цвета ореховые глаза.

На туалетном столике сиротливо стоял флакон с таблетками. Предсмертной записки обнаружено не было.

Суворову снился странный сон. Обрывки неясных видений уносили его то в край голубых сосен, то на побережье Испании. Хоровод чьих-то лиц, кружась в бешеном темпе, просто сводил с ума. «Стойте!» – кричал он, но никто его не слушал. Вдруг он увидел мать. Она стояла босиком на изумрудного цвета траве и улыбалась ему. Александр устремился к ней, но тщетно! Он бежал, задыхаясь, теряя последние силы, но добраться до нее так и не мог. К матери подошла какая-то девушка. Суворов видел ее со спины, но силуэт показался ему странно знакомым. Женщины, взявшись за руки, ушли, а Александр так и остался стоять с протянутой к ним рукой, будто умоляя их вернуться.

«Ольга!» – сверлящая мысль пронзила его. Он проснулся. Сердце отбивало какой-то сумасшедший ритм. Безумными глазами он обвел камеру. Был поздний час, и все спали. Он сел на нарах и обхватил руками голову.

Ольга… Ну конечно! Он должен ее увидеть. Он обязательно должен выслушать ее. Бедняжка! Что ей, вероятно, пришлось пережить! Но он постарается ее понять, и тогда все опять будет как прежде…

Александр лег и закрыл глаза. Его больше не пугала череда однообразных лет, которые он должен будет провести в заключении. Он потерял все, но вновь нашел ее. И если она будет ждать его, то он обязательно что-нибудь придумает.

Засыпал он с улыбкой на губах.

Завтра будет новый день. Нужно вызвать Грановского. Тот найдет Ольгу. Это – главное. А потом они обжалуют приговор. И на этот раз ему все-таки повезет. Не может быть иначе.

Пожалуй, в первый раз в своей жизни Александр понял, что он может прощать.

Татьяна Лесина сняла трубку:

– Алло! Я вас слушаю… Говорите же наконец!

Короткое молчание, затем гудки отбоя.

– Это невыносимо! Уже третий раз за сегодняшний день.

– Да, и вчера было то же самое, – подтвердила свекровь. – Ох, не нравится мне все это…

– Вы собирались идти гулять, так идите. Если еще раз позвонят, я найду, что ответить этому шутнику, – пообещал Лесин-старший.

Он выпроводил домашних и закрыл дверь. Подойдя к окну, он наблюдал, как во двор стремительно вылетел маленький Игорь. Удивительно похожий на отца, такой же подвижный и улыбчивый, он быстро нашел контакт с дворовыми ребятишками. Мать и бабушка безуспешно пытались угомонить его, но маленький упрямец уже не нуждался в женской опеке. Нахмурив белесые брови, он нехотя выслушивал наставления, но уже через несколько минут забывал про все на свете.

Раздался звонок. Лесин вздрогнул. Холодные мурашки пробежали у него по спине, и он удивился своей нервозности.

– Слушаю! Говорите…

Опять молчание.

– Говорите же, черт вас возьми!

Наконец – голос… Тихий, далекий, как из преисподней… Но страшно знакомый.

– Отец…

– ?!

Лесин-старший похолодел.

– Отец! Это я… Ты меня слышишь?

– Господи! Это не шутка? – неуверенно произнес он.

– Это я, папа. Я жив!

– Игорь! Да что же это?.. Где ты? У тебя все нормально?

– Отец, я вернусь… Только не сейчас, а чуть-чуть попозже. Подготовь мать и Таню. Я вернусь и все объясню.

У старика дрожали руки, и он мало что понимал. Только то, что его сын жив и тихий голос в трубке принадлежит ему. Он что-то спрашивал, что-то отвечал, но не помнил ни ответов, ни вопросов. Он боялся, что связь прервется и опять наступит тишина, невыносимая тишина неизвестности. Кажется, он плакал, но эти слезы впервые за несколько лет несли с собой радость и успокоение. Разговор был недолгим, но он понял главное. Его сын обязательно вернется.

…Был солнечный весенний день. Лучи, растворяясь в лужах, невыносимо слепили глаза. Елизавета припарковала машину и, полюбовавшись пару минут на чистые свежеотмытые бока любимого «Пежо», отправилась в консультацию.

Настроение, как и этот светлый апрельский день, было великолепным. Она на ходу расстегнула куртку и сняла с шеи платок. Даже лужа, разлившаяся, как обычно, перед входом в юридическую контору, не испортила ей настроения. Взяв небольшой разбег, девушка ловко приземлилась в нужном месте. Толкнув дверь, она оказалась в родных стенах. Там, как всегда по утрам, кипела жизнь. Кто-то висел на телефоне, кто-то принимал клиентов. Большинство же адвокатов громко переговаривались, сообщая последние новости, перед тем как разбежаться по судам. Елизавета с наслаждением окунулась в знакомую атмосферу.

– Дубровская! – раздался привычный резкий голос Пружинина. – К тебе тут пришли!

Заведующий показал на невысокого мужчину, который, растерянно озираясь по сторонам, мял в руках кепку. Его лицо не показалось Елизавете знакомым.

– Вы ко мне?

– К вам, если вы Дубровская Елизавета Германовна…

– Чем могу быть полезна?

Лицо мужчины разгладилось.

– Я хочу, чтобы вы мне помогли… Против меня возбуждено уголовное дело, не согласитесь ли вы быть моим адвокатом?

Елизавета с трудом удержалась, чтобы сразу не выразить согласия. Но ответ уже читался в ее темных, почти черных глазах, в которых радость всегда зажигала веселые золотистые искорки.

Content

Наталья Борохова
Визитная карточка хищницы

* * *