Андрей Дышев

Петля для скалолаза

Предисловие

Эта мрачная и запутанная история, в общем, закончилась для меня вполне благополучно, хотя в кругу друзей я стараюсь не распространяться о всех деталях, потому как меня однозначно сочтут полным и неисправимым идиотом.

Думаю, что все мои беды начались с того теплого осеннего дня, когда я любовался собственным отражением в гигантском зеркальном окне ультрасовременного здания, коих расплодилось в Москве великое множество. Подо мной натужно гремел нескончаемый поток автомобилей, над головой светило еще теплое солнце.

Словом, в тот теплый осенний день я любовался своим отражением в чисто вымытом тонированном окне на высоте пятьдесят метров над уровнем асфальта, как вдруг окно дрогнуло, повернулось на шарнирах, и в образовавшемся проеме показались две девушки.

Девушки прикурили тонкие сигареты, выпустили по облачку дыма и лишь потом заметили меня.

– А это кто у нас за окном повесился? – грубо пошутила носатенькая, которую, как позже выяснилось, звали Нинель.

– Вам чем-нибудь помочь, молодой человек? – спросила вторая, опустила локти на край оконного проема, и я уставился на ее грудь, делая вид, что рассматриваю тонкую цепочку на ее шее. – Закурить хотите?

– Я не курю, – признался я. – Но от чашки кофе не отказался бы.

Осторожно упираясь ногами в стыки между стекол, я приблизился к окну.

– Вас как зовут? – спросила незнакомка.

– Стас, – ответил я, принимая чашечку и проливая вниз несколько капель кофе.

– А меня Лариса.

– Красивое имя, – сказал я, а сам подумал: грудь красивее.

– Значит, вы работаете мойщиком стекол?

Носатенькая Нинель заскучала. Мойщики окон ее не интересовали. К тому же на столе вдруг замурлыкал телефон, и она отошла от окна.

– А вы, наверное, крупная бизнесменша? – в свою очередь спросил я.

– Нет, я просто деловая женщина.

– Наверное, замужем? – нагло пошел я в атаку. – А чем вы заняты сегодня вечером? – совсем осмелел я.

– Сегодня занята, – ответила Лариса, повернулась ко мне спиной и отошла к столу. Я подумал, что на этом наш разговор закончился, но она вскоре вернулась.

– Извини, пришла информация по факсу… Позвонишь мне завтра после шести, – сказала она, неожиданно перейдя на «ты». – А лучше сразу заходи ко мне в кабинет. Номер четырнадцать – шестьдесят пять. Запомнишь?

Я даже рот открыл от столь стремительного развития отношений.

– Но… меня пропустят к вам… к тебе?

– Пропуск я тебе закажу. Все! Чао, милый, до завтра!

Она свела меня с ума сразу и надолго. Я приперся к ней в кабинет в костюме с галстуком и цветами. Лариса усадила меня рядом с окном, которое я позавчера так тщательно мыл, долго смотрела мне в глаза, словно читала мои мысли, а потом как-то очень просто и по-свойски спросила:

– Хочешь хорошо заработать?

Я готовился к другому предложению и как минимум рассчитывал на вечер в баре и жаркие поцелуи. Лариса заметила мой конфуз.

– Ты не предполагал, что между мужчиной и женщиной могут быть деловые отношения? – усмехнулась она.

– Я предполагал, но…

– Но рассчитывал на постель? – добавила Лариса.

– Нет, – сказал я и почему-то кивнул.

Она еще раз смерила меня долгим взглядом, потом решительно встала из-за стола и сказала:

– Ну, тогда поедем ко мне.

У нее была трехкомнатная квартира в Лианозове, отделанная в стиле русских народных сказок. И все в ней напоминало сказку, в том числе и сама хозяйка, похожая на добрую фею. Она была несколько старше меня, наверняка умнее, и теплая аура заботы и нежности, окружавшая ее, чем-то напоминала материнскую ауру. Я откровенно балдел и отдыхал так, как никогда и нигде. Лариса кормила меня домашними деликатесами, мягко расспрашивала о моей жизни, о родных и знакомых и дарила книги по искусству. Мне было так хорошо и просто с ней.

Она встала рано, часов в шесть, приняла душ, приготовила мне кофе с горячими бутербродами и уехала в офис. Когда я встал и заглянул на кухню, то нашел короткую записку:

«Не забудь захлопнуть дверь. Ты был хороший мальчик. Прощай!»

Я быстро оделся и поехал к ней на работу. Как ни странно, в бюро пропусков, откуда я хотел позвонить, воспользоваться телефоном не разрешили, но сказали, что на меня снова заказан пропуск.

Лариса, как только я зашел к ней, сразу перешла к делу:

– Ты фотографировать умеешь?

– В каком смысле?

– Смотреть в объектив, наводить резкость и нажимать спуск.

– Это умею.

Она удовлетворенно кивнула и вынула из стола фотоаппарат, вооруженный мощным объективом-телевиком.

– На этой неделе, – сказала она, ты получишь заказ от одной фирмы. Офис – на Юго-Западе. Будешь мыть окна восточного крыла. Когда к тебе привыкнут, перекинешь свои веревочки на северную сторону, опустишься до двадцать третьего этажа и через стекло крупным планом отснимешь всю пленку.

– А что я должен снимать? – не понял я.

– Стол, милый мой! Рабочий стол. Все бумажки, календарь, блокноты, мусор в корзине.

Я усмехнулся и покачал головой.

– Ах, вот оно что! Короче, шпионские страсти!

Лариса не сводила с меня глаз.

– Боишься?

Лишь одно подозрение в трусости вывело меня из себя.

– Было бы чего бояться. Отсниму.

* * *

Я сделал все, как она просила. Шикарный кабинет, наполовину скрытый от моих глаз шторкой жалюзи, был освещен слабо, но я рассчитывал, что высокочувствительная пленка все равно вытянет. На большом овальном столе было полно всяких бумаг, и я, метр за метром, заснял все, что могло представлять интерес. Когда я уже закончил работу и заталкивал фотоаппарат в кофр, в кабинет вошел пожилой мужчина. Он тотчас увидел меня, глянул на стол и снова на меня. Шагнул к окну, но перед столом остановился и нажал кнопку селекторной связи.

Я понял, что сейчас мной займется служба безопасности офиса, и поспешил подняться наверх, но на крыше меня уже поджидали два крепких парня в малиновых пиджаках. Ни слова не говоря, они подтолкнули меня к стене машинного отделения, обыскали, расстегнули кофр, вытащили из фотоаппарата пленку и засветили ее. Потом они меня били – очень больно, но без крови и синяков. Потом отвезли на первый этаж и сдали дежурному милиционеру.

Мне было неясно, какой, по большому счету, криминал я совершил. Четыре следователя, меняя друг друга, больше недели вели со мной пространные беседы, но ни в чем конкретно не обвиняли, подолгу расспрашивали о моем увлечении альпинизмом, о Кавказском хребте, о работе в спасательном отряде, а потом подписывали повестку и отпускали домой.

Адрес очередного вызова поменялся. Следующая повестка пришла с Лубянки.

– Это уже серьезней, – сказала Лариса, рассматривая повестку. – Органы госбезопасности так просто не вызывают…

Меня допрашивал странного вида мужчина, мало похожий на следователя. Голова его была сплюснута с боков, словно ему часто приходилось пролезать через узкую ограду с железными прутьями. Он был хил и много курил.

– Знаешь, как это называется?.. Молчишь?

Я молчал.

– А называется это коммерческим шпионажем.

– И что теперь делать? – спросил я.

Мужчина с приплюснутой головой сел напротив меня и, как Змей Горыныч, стал выпускать изо рта дым.

– Мы хотим предложить тебе сотрудничество, – сказал он.

Это было настолько неожиданно, что я подумал, не смеется ли он надо мной.

– Я гарантирую тебе безопасность и хорошую работу на ближайший год, – продолжал следователь.

– А где я должен работать?

– В Приэльбрусье. Начальником контрольно-спасательного отряда.

– Начальником меня никто не поставит.

– Я поставлю! – жестко сказал следователь.

– И что я должен буду делать?

– То, что обязан делать горный спасатель. И вместе с нашими сотрудниками искать в горах секретную базу боевиков.

– А если я откажусь? – спросил я.

– Тогда с тобой будет разбираться служба безопасности фирмы. Оч-ч-чень не советую попадать в их лапы. Через суд разденут, как липку. Всю свою оставшуюся жизнь будешь отрабатывать ту фотопленку.

Я подумал и сказал:

– Хорошо. Я согласен.

С этого, наверное, все и началось.

Глава 1

– Как вы мне все надоели!

Я снял с вешалки пуховик, накинул его себе на плечи и вышел из вагончика.

– Гельмут! – крикнул я, подходя к двери. – В котором часу Илона должна приехать?

Гельмут Хагемайстер – личность почти экзотическая. Семидесятилетний немец в сорок третьем штурмовал Эльбрус в составе горной роты дивизии «Эдельвейс» и лично долбил темечко Западной вершины древком гитлеровского штандарта. Полвека спустя старый вояка решил вспомнить молодость. Осенью он прикатил в Приэльбрусье с группой таких же сухих, седых и пронзительно белозубых стариков-ветеранов с «миссией примирения», да еще прихватил с собой свою излишне эмансипированную внучку Илону, которую я фамильярно называл Мэдхен.[1]

– Когда должна приехать Илона? – повторил я. – Ин вифиль ур фарен зи?

Я украшал общение с Гельмутом своим бульварным немецким, а он, в свою очередь, подкидывал мне совершенно невероятные русские обороты. Но мы понимали друг друга, как два разнопородных пса, состоящих в одной упряжке.

Первого марта его внучка, жертва акселерации, вылетела из Штутгарта в Берлин, второго она была уже в Москве, а четвертого, то есть сегодня, последним рейсом прибыла в Минеральные Воды. Гельмут не подвергал сомнению то, что каждый раз надо встречать Илону в Терсколе.

– Илона не может долго ждать. Зи муст лернт… Учиться надо, понимаешь? Только три дней. Восьмой март, зи коммт ауф флюгцойг. Айн, цвай, драй – и все, надо лететь… Сейчас я буду показать билет.

Глава 2

Я вынес из вагончика лыжи, кинул их на снег, сел на скамейку и принялся натягивать на ноги тяжелые, как колодки, горнолыжные ботинки.

Крепления с привычным щелчком намертво захватили ботинки, словно я угодил ногами в капканы. Опустил на глаза защитные очки с желтыми фильтрами, надел перчатки, просунул руки в петли лыжных палок. Легко оттолкнулся, и весь хрустально-прозрачный мир с белоснежными пиками Кавказского хребта поплыл на меня.

Гася скорость, я сделал на поляне Азау «круг почета» и медленно покатил к стартовой станции канатной дороги, от которой вниз спускалось шоссе. Зубами стянул с рук перчатки, очки сдвинул на лоб – они уже не были нужны. В сравнении с высотой, к которой я уже привык, здесь дышалось легко, а воздух, насыщенный запахом хвои и смолы, казался густым, как кисель.

Я схватился рукой за ветку ели, останавливая движение. Спереди, из-за поворота, медленно выкатил желтый милицейский «уазик» с включенными передними фарами, следом за ним – белого цвета «Жигули», затем – рейсовый «Икарус» с табличкой «Минеральные Воды – Терскол» на лобовом стекле. Двигатели машин гудели в унисон, к тому же «уазик» постоянно сигналил. Эскорт выруливал на площадку перед корпусом станции. «Уазик» часто моргал фарами, словно подавал мне сигнал, но свет на фоне ослепительных снегов казался блеклым и терялся, и я заметил его не сразу.

– Ты что, дурной, здесь стоишь?! – прошипел кто-то за моей спиной и схватил меня за руку.

Я обернулся. Малорослый, кучерявый балкарец Боря, работающий техником на подъемнике, оттаскивал меня от сосны, как от своей жены.

– Бегим, бегим!! – бормотал он, пятясь задом к дверям станции канатной дороги.

Боря норовил затолкать меня в уборную.

– Сюда! Здесь лучше! – громко шептал он, не поясняя, почему в темном старом туалете должно быть лучше, чем в вестибюле.

Через стеклянные двери было видно, как из «уазика» выскочил милиционер без фуражки и кинулся к автобусу. Передняя дверь автобуса открылась, но оттуда никто не вышел. Милиционер встал перед дверью навытяжку, словно готовился встретить генерала.

– Ай, беда будет! – заскулил Боря.

– Чего ты так испугался, малыш?

– Мне по телефону звонили!! Это террористы! В Минводах автобус захватили! Там заложники, бензин, тротил, сейчас стрелять будут!

Боре не удалось нагнать на меня страху и вовлечь в состояние паники. Собственно, пока ничего страшного не происходило.

Мое спокойствие передалось Боре, и он затих под моей рукой, как голубок в теплых и неподвижных ладонях. Стоя перед распахнутой дверью, помеченной двумя нолями, мы смотрели на милиционера, майора Гаджиметова, начальника местного отделения, который круто повернулся на месте и бегом устремился к стеклянным дверям станции.

– Начальника станции сюда! Быстро!! – орал милиционер, ни к кому из нас конкретно не обращаясь.

– Уже поздно, – ответил я подчеркнуто спокойно. – И начальник ушел домой.

– Ты кто?! – крикнул он, резко остановившись и ткнув пальцем Борю в живот.

– Техник, – едва слышно прошептал Боря, словно сознавался в каком-то преступлении.

– Так какого черта!! Запускай подъемник!

Здесь Боря явно дал маху. Он стал пожимать плечами и, заикаясь, бормотать:

– Без разрешения… Не имею права без разрешения. Начальник должен лично позвонить…

Мне показалось, что милиционер сейчас задушит кого-нибудь из нас.

– Ты кто?! – повторил милиционер, револьвером наставляя на меня палец.

– Начальник каэсэс.

Не думаю, чтобы он правильно понял, начальником чего я являюсь. Снова покрутил головой, кидая быстрые взгляды то на дверь, то на меня, то на лестницу, по которой ретировался Боря.

– В общем, так, начальник, – с искусственной хрипотцой сказал милиционер, нагоняя морщины на лицо. – Дело гнилое. Приказано крови не допустить, все требования террористов выполнить. Бабки я уже им передал. Они обещали отпустить здесь всех, кроме десятерых, если мы без задержек отправим вагон наверх.

– Послушай, – сказал я милиционеру, – я здесь, вообще-то, оказался случайно. Мне надо в Терскол. Я встречаю одну важную персону.

Кто во гневе, тому лучше не перечить. Милиционер даже побагровел.

– Да я, – произнес он, – да я… Я тебе сейчас такую персону покажу…

Он замолчал, повернулся к двери и неуверенным шагом пошел к ней, махая мне рукой, чтобы я освободил проход. На ступенях автобуса показалась среднего возраста женщина в длинном кожаном плаще и с небольшим брезентовым рюкзаком в руках. Она спускалась, как инвалид, делая множество неуклюжих движений. Я не сразу различил за ней рослого темнолицего мужчину с бритой головой и повязкой, закрывающей глаза и нос. Его рука толстым шарфом сжимала женщине шею, в подбородок упирался ствол пистолета. Не отрываясь друг от друга, они сошли на землю.

Это было похоже на кино. Никогда ничего подобного я не видел «живьем», но зрелище не вызывало страха и тем более паники. Я отошел к стене. Милиционер раскрыл перед парой дверь. Часто перебирая ногами, словно исполняя какой-то странный танец, женщина и мужчина поднялись по ступеням и протиснулись в двери. Теперь я увидел, что лысый во второй руке держит стволом вниз автомат.

– Сейчас техник запустит машину… – начал говорить милиционер, но лысый перебил его:

– Лицом к стене! Оба! Руки на стену!

Я пялился на террориста, как ребенок на экзотическое животное в зоопарке. Это я делал напрасно. Террорист, оказывается, был человеком скромным и не любил пристальных взглядов. Он махнул ногой и несильно впечатал свою толстую подошву как раз в то место, где у меня был шрам от аппендицита. Я сделал вид, что от боли согнулся пополам. Пусть потешится, урод.

– Эй, майор! – крикнул лысый.

Я повернул голову, будто окрик касался меня. Прижимая женщину грудью к стеклу, лысый поднял автомат.

– Выводи десять человек по одному. Пять женщин, пять мужчин. Всем руки за голову! Не останавливаться. Шаг влево или вправо – я стреляю. Все понял?

Милиционер отпустил стену и повернулся.

– Да. Все понял. Все будет нормально. Сейчас дам команду.

– Пошел, не тяни! – крикнул лысый.

Открылась дверь. Кто-то неслышно зашел в вестибюль. Я слышал учащенное дыхание за своей спиной.

– Быстрей! – крикнул лысый, поторапливая заложника.

И вдруг я почувствовал, как кто-то обхватил меня за шею руками, и в затылок ткнулись теплые и влажные губы:

– O, mein Gott, Stas, helfen Sie mir bitte![2]

Так и знал. Илона!

Глава 3

Стены вновь содрогнулись от выстрелов. Мэд пронзительно запищала и упала на колени, прижимаясь лицом к моим ногам.

– Стоять!! – закричал лысый. – Убью, как тараканов! Еще одно движение!

Мне впервые стало страшно. Я поднял руки над головой и, не решаясь обернуться, сказал:

– Не стреляй! Она не понимает. У нее истерика.

– Что значит, не понимает? – после паузы спросил лысый. – Не русская?

Я осторожно повернулся к нему лицом.

– Она немка.

– Из Германии?

– Да.

– Очень хорошо, – ответил лысый, медленно опуская ствол автомата и встряхивая едва ли не теряющую сознание женщину в кожаном плаще. – Это замечательно… Веди сюда свою немку. Я научу ее русской разговорной речи… Эй, мамзель! Хэндыхох!

Я присел на корточки и взял девушку за плечи.

– Илона, вставай, ауфштеен! – бормотал я какую-то ахинею. – Не надо ничего бояться, все зер гут. Твой гроссфатер уже заждался тебя.

– Nein, nein, – бормотала она, боясь поднять голову и взглянуть на лысого. – Ich habe Angst vor ihm.[3]

Мне пришлось повести ее к лестнице силой.

– Стоять! – приказал лысый и повел стволом автомата в мою сторону. – Выворачивай карманы.

Мэд держалась за мою руку и мешала мне. Я вывернул карманы пуховика. Больше карманов у меня не было.

Лысый переключил внимание на Мэд.

– Вытряхивай рюкзак!

Мэд, не понимая, чего от нее хотят, с удвоенной силой сжала мою руку.

– Nein! Nein! – заскулила она.

Лысый стал нервничать.

– Слушай, заткни ей рот! – прорычал он мне. – Или я сделаю ей больно.

– Илона, – сказал я как можно спокойнее. – Гебен зи… твой рюкзак. Ты понимаешь меня? Не надо бояться!

– У меня кончается терпение! – крикнул лысый.

У него были заняты обе руки, и он не мог сам сорвать с нее рюкзак. Я потянул за лямки. Немка, отрицательно качая головой, вцепилась в рюкзак двумя руками и пронзительно запищала.

Я сделал страшное лицо и прикрикнул:

– Прекрати! Молчи! Опусти руки!

И быстро сорвал с нее рюкзак.

– Вытряхивай! – поторопил лысый.

Я расстегнул «молнию». Из рюкзака вывалилась пара замшевых, на меху, сапожек.

– В вагон, оба! – крикнул лысый, отшвыривая ногой сапожок.

Я подтолкнул Мэд к двери, но она вывернулась, наклонилась и подобрала с пола обувь. Лысый выругался, сплюнул и крикнул милиционеру:

– Эй, майор! Давай следующего!

Я вывел немку на платформу. В проеме покачивался красный подвесной вагон. Старые доски прогибались под ногами. Я шел медленно и смотрел вниз. Лысый через стекло следил за нами. Мэд все еще не пришла в себя и дрожала, будто ей было холодно. Сапожки и скомканный рюкзак она прижимала к груди. Перед выдвижной дверью вагона я остановился, взялся за ручку, нарочно подергал ее на себя, хотя она открывалась, как в купе, в сторону.

Я не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд лысого. Два шага по платформе, за вагон, и оттуда можно спрыгнуть вниз. Высота – не больше трех метров, это, собственно, пустяк, несильный удар по ногам. Если это сделать быстро, то лысый не успеет выстрелить. Но черт возьми, как быстро объяснить Илоне, что нужно сделать?

Я снова дернул ручку двери на себя. Еще выиграл несколько секунд. Но что они мне давали? Все равно я не мог оставить Илону и бежать один.

Лысый приоткрыл дверь и выставил ствол:

– Ты у меня сейчас доиграешься.

Я сразу «вспомнил», как открывается дверка вагона. Мэд вошла в вагон первой. Пол закачался под ее ногами, и она испуганно схватилась за поручень.

– Сядь, – сказал я ей, взял девушку за плечи и подтолкнул к скамейке.

– Was wird geschehen? – бормотала она, заталкивая сапожки в рюкзак. – Armer Grossfater, er wird verruckt, wenn er erfahrt, welches Ungluck hat mich getroffen.[4]

Я подошел к торцевому борту и посмотрел через окно наверх. Из диспетчерской выглядывала обезьянья физиономия Бори. Техник жестикулировал, шевелил губами, усердно демонстрируя свое сочувствие.

Он готов отправить нас на станцию «Старый кругозор», на высоту три тысячи двести, думал я. А что будет потом? Что задумали бравые ребята с автоматами? Станут требовать от властей денег и готовый к вылету самолет?

В это время на платформе появилась молодая дамочка лет двадцати восьми в безобразно-привлекательных лосинах, напоминающих по расцветке трупные пятна, и в овчинной безрукавке, надетой поверх ядовито-желтого свитера. Ее лоб обтягивала такая же желтая повязка, и в мочках ушей покачивались капли янтаря. Она напоминала индонезийскую ниаску, для которых желтый цвет символизирует чистоту, благородство и процветание. Похоже, что лысый попросту вытолкнул дамочку на платформу. Она пятилась к вагону спиной, будто набирала необходимую дистанцию, чтобы разогнаться и пробить собою дверь.

– Сумку верни, бизон вареный! – крикнула она и предупредительно двинула ногой по двери. – Если там что-то пропадет, я тебе брови выщипаю!

Стекло задрожало от серии ударов. Дамочка распалялась прямо на глазах. Она принадлежала к тому типу женщин, которых невозможно переспорить и перекричать, а в гневе они опаснее мужчин.

– Was sagen sie?[5] – шепотом спросила Мэд.

– Это не переводится, – ответил я.

Лысый недолго терпел бунт, приоткрыл дверь и сунул под нос дамочке свой волосатый, похожий на стриженого ежа, кулак.

– Дурак! Колобок пережаренный! – голосом безусловной победительницы крикнула дамочка, плюнула на стекло и пошла к вагону. Я подал ей руку, но она проигнорировала мой рыцарский жест, зашла, отчего вагон закачался, как лодка на волнах, и села посреди скамейки. Мэд, искоса рассматривая дамочку, сдвинулась на край.

– Вы, кроме русского матерного, случайно немецким не владеете? – пошутил я, но, как позже выяснилось, напрасно.

Дамочка подняла глаза, рот ее скривился.

– О! Еще один сексуальный гигант! – устало произнесла она и предупредила: – Вот что, йети, тронешь меня рукой – выщипаю бороду!

Кажется, она приняла меня за сообщника лысого. Я попытался объяснить ей, что, как и она, нахожусь в этом вагоне не по своей воле.

– Поздравляю, – сквозь зубы ответила дамочка, не очень интересуясь моей судьбой, закинула ногу за ногу и прикурила от зажигалки тонкую сигарету.

Я повторил свой вопрос насчет знания немецкого.

– Я что – похожа на идиотку? – фыркнула дамочка и уставилась на кончик тлеющей сигареты. – Более глупого вопроса мне в жизни никто не задавал. На кой черт тебе немецкий, если ты по-русски как следует говорить не научился?

Дамочка наглела. Я не смог промолчать.

– Вам не кажется, что вы разговариваете слишком грубо? Вашего папу случайно зовут не Парасрам?

– Чего?! Какой еще, к черту, Панасрам?

– Парасрам – это индийский мальчик, которого украли и воспитали волки… Но это я так, в порядке бреда.

– Вот-вот, это и видно, что вы все время бредите! – обрадовалась моему признанию дамочка. – И не очень-то похожи на заложника. В автобусе я вас что-то не замечала.

– Я случайно оказался рядом со станцией, и меня заставили зайти в вагон, – ответил я.

– Меня это не интересует, – часто щелкая пальчиком по кончику сигареты, ответила дамочка. – Прокурору будете рассказывать, как вас заставили куда-то зайти… Троянский конь, шпион, пятая колонна…

Мэд смотрела то на меня, то на дамочку, пытаясь понять, что между нами происходит и как нам удалось в считаные секунды найти повод для конфликта.

– У вас красивые колготки, – сказал я, как бы подводя итог нашему короткому диалогу, и демонстративно отвернулся к окну.

Дамочка шумно выдула дым мне в затылок и громко прихлопнула ногой окурок.

Глава 4

Из дверей на платформу вышел очередной заложник. Это был молодой сухощавый мужчина в очках, одетый не для гор – в черную, на синтепоне, куртку и темные брюки, заправленные в полусапожки. Щурясь, он посмотрел на вагон, оглянулся на дверь, словно хотел получить подтверждение, и неуверенно подошел к краю платформы.

Мужчина зашел в вагон и молча встал у торцевого окна к нам спиной.

– Много людей осталось в автобусе? – спросил я у него.

– Что? – переспросил он, оборачиваясь. – Каких людей?

Через толстые стекла очков его глаза казались маленькими, сидящими глубоко в черепной коробке. Черная шапочка, надвинутая до бровей, плотно обтягивала голову и скрывала уши – так шапки надевают только заботливые мамы своим детям. Тонкой шее с точечками ранней щетины было слишком просторно в растянутом вороте зеленого свитера; из-за этого, должно быть, мужчина все время втягивал голову в плечи. Поверх нагрудного кармана куртки висела нелепая медная эмблема с изображением сосны и надписью:

«ПЕТРОЗАВОДСК – ГОРОД СЛАВЫ».

– Я имею в виду заложников, которые остались в автобусе, – уточнил я. – Вы не обратили внимание, сколько там человек?

– Человек тридцать, – ответил мужчина. – Или сорок.

– Какая разница, сколько там осталось! – вмешалась дамочка. – Они пообещали отпустить всех, кроме десятерых. Значит, еще семерых пригонят сюда.

– Шестерых, – поправил я.

– Вас я не считаю, – язвительно ответила дамочка. – Надо еще разобраться, что вы за гусь.

Ну вот! Эта фурия невзлюбила меня всерьез и надолго.

– Отпустят, если милиция выполнит требования, – сказал мужчина, прижимая к груди красные, словно ошпаренные кипятком, руки.

– А какие требования? – спросил я.

– Насколько мне известно, если, конечно, я правильно понял… Обо всем этом, видите ли, мы можем только догадываться по урывочным и подчас очень противоречивым сведениям…

– Они требуют не препятствовать уходу в горы. – Дамочка не выдержала нерешительности мужчины, но самолюбие не позволило ей смотреть при этом на меня, и она вроде как ответила сама себе.

– Только и всего? – удивился я.

Дамочка не сдержала презрительной усмешки. Покачивая головой, словно была поражена моей тупостью, она процедила, и на этот раз не обращаясь конкретно ни к кому:

– Только и всего, что они уйдут в горы с «лимоном» баксов. Какой, право, пустяк!.. Вот дерьмовщики, совсем баб не жалеют!

На этот раз в вагончик вбежала пара – мужчина и женщина. Оба были невысоки, круглы фигурами и лицами. Мужчина сильно вспотел, лицо его, казалось, плавилось, источая из себя воду. Женщина, круглоглазая от страха, тем не менее восторженно улыбалась и смотрела на тех, кто был в вагончике, как на родственников.

– А вы не знаете, – заговорщицким шепотом спрашивала она, глядя на всех поочередно, – ОМОН уже вызвали или нет? И вообще, нами будет кто-нибудь всерьез заниматься?

– Ага, ОМОН, – кивнула зловредная дамочка, глядя в пол. Она снова курила и опять часто щелкала пальцем по кончику сигареты. – Нам тут еще только ОМОНа не хватает. Чтобы пришили всех, как баранов на бойне.

– Вы говорите страшные вещи.

– А вы надеялись, что с вами тут шуточки шутить будут? Вляпались мы, голубушка, по самые ноздри.

– Давайте знакомиться, что ли? – сказал потеющий и протянул мне скользкую, как мыло, ладонь. – Власов. Дмитрий. А это, – он кивнул на круглоглазую, – моя супруга Ирэн.

– На вашем месте я бы сначала поинтересовалась, откуда этот гражданин здесь взялся, – заметила дамочка, кивая в мою сторону. – И какой вообще смысл в этом знакомстве? Все равно через минуту вы забудете мое имя.

– Почему вы так плохо… – возразил потеющий. – У меня прекрасная память. К слову, да будет вам известно, персидский царь Кир знал по именам всех солдат своей армии, а греческий Фемистокл – каждого из двух тысяч жителей Афин…

– О, господи! – вздохнула Ирэн. – А ты знаешь даты дней рождения всех сотрудников своего управления. Это никому не интересно, Димон!

– Вы, надо полагать, с нами в автобусе не ехали? – без всякой задней мысли спросил меня Дима.

– К счастью, нет. Я работаю здесь начальником контрольно-спасательного отряда.

– Спасатель! – ядовито прошипела дамочка. – Хорошо вы, однако, спасаете. А зарплату, должно быть, получаете вовремя и премии гребете?

– Я спасу вас первой, – пообещал я. – Выкину из вагончика на небольшой высоте.

– Только попробуй! – пригрозила дамочка. – Коснешься меня – ресницы вместе с глазами повыдергиваю.

– Друзья, давайте не будем ссориться! – без особого энтузиазма предложил потеющий. – Нам надо выработать совместный план действий.

Справа от меня стоял мужчина в очках. Похоже, он думал о чем-то своем, и лишь когда в вагоне стало тихо и все посмотрели на него, мужчина повернулся, с затаенным испугом принимая любопытные взгляды.

– Каждый волен поступать так, как считает нужным, – высказал банальную мысль потеющий.

Я взял за локоть потеющего.

– О чем речь? Что этот очкарик натворил? – негромко, чтобы не услышала дамочка, шепнул я.

Власов исподлобья посмотрел на меня.

– Когда стало известно, что отпустят всех, кроме десятерых, – на ухо ответил он, – то этот чудик добровольно вызвался идти с террористами.

В это время на платформу вышла еще одна пара – одетые в одинаковые салатовые горные комбинезоны мужчина и женщина. Мужчине было под пятьдесят, он был высоким, стройным, а обширная лысина матово отливала медью. Он был очень взволнован, но старался казаться спокойным.

– Черт знает что! – бормотал он, ступая по платформе так, что скрипели доски. – Управы на них нет. Совершенно идиотские правила игры!

Его спутница – молодая особа лет двадцати с кукольным глупым личиком следовала на полшага за мужчиной и улыбалась так, как улыбаются дети близкой перспективе попасть в игрушечный магазин. Мужчина зашел в вагон, и в нем сразу стало тесно.

– Ну что, что теперь, по-твоему, мне делать? – спросил мужчина свою спутницу с таким видом, словно вагон был пуст или он сел в собственный автомобиль.

– Позвонишь позже, – безразличным голосом ответила девушка.

– Да никогда, ни при каких обстоятельствах я не нарушал своего слова! – начал выходить из себя мужчина. – Всю жизнь я звонил ей строго в определенные часы и в определенные дни! Если я не позвоню сегодня – это будет чепэ! Катастрофа! Она обо всем догадается!..

В вагон вбежали двое мужчин с автоматами. Лысый с маской на лице, которого я уже видел в вестибюле, наставил на нас ствол и истошно закричал:

– Всем к бортам!! Живо!! Мордами к окнам!! Руки за головы!!

В голосе его было столько злобы и готовности выстрелить, что ему подчинилась даже дамочка-змея. Толкая друг друга, мы прижались лицами к окнам. Справа от меня, под рукой, тряслась Мэд. Слева сопел и сдувал с кончика носа капельки пота Дима.

Вагон вздрогнул и просел – в него запрыгнул второй террорист. Это был рослый, тяжеловесный мужчина в черных горнолыжных очках, закрывающих большую часть его высокого лба и глаза, а поверх рта и носа был повязан красный платок.

– Эй, чмошник! – крикнул лысый, высунувшись через дверной проем. – Заводи свой самолет. Полетели!

Прозвенел сигнальный звонок. Вагон дрогнул и беззвучно отчалил от платформы. Подняв автомат стволом вверх, второй террорист смотрел через открытый дверной проем вниз, на удаляющийся корпус станции, где среди сосен виднелись крыши автобуса и милицейских машин. Сплюнул, повернулся к лысому и похлопал по рюкзаку, висевшему на своем плече.

– Ххха-а-а!! – крикнули оба террориста, подняли руки, хлопнули ладонью о ладонь и, словно клоуны, завершившие спектакль, одновременно сорвали со своих лиц маски.

Глава 5

Переваливая через поперечные балки опор, вагон скрипел, раскачивался, и оттого на мгновение замирало сердце: упадет или нет? Мы, прижавшись лбами к холодному стеклу, дышали на него и сквозь запотевшие матовые круги смотрели на плывущий под вагоном выкат Азау, торчащие из-под снега рыжие скалы и валуны.

Дамочка-змея первая опустила руки и, повернувшись вполоборота, голосом ведущей «Спокойной ночи, малыши!» спросила:

– Товарищ террорист! Вы позволите даме сесть?

Блондин и лысый переглянулись. Лысый, закуривая и кидая спичку вниз через оконный проем, небрежно посоветовал:

– Не наглей, цапля болотная!

Видит бог, это он напрасно сделал. Дамочка подбоченила руки, смерила лысого испепеляющим взглядом и сквозь зубы процедила:

– Вот же гадина! Мало того, что в спину меня толкнул, так еще и разговаривает, как с уличной девкой.

Лысый вздернул вверх брови.

– По-моему, она умеет летать, – сказал он блондину.

– А по-моему, нет.

– Вот сейчас и проверим, – ответил лысый, схватил дамочку за воротник и подтащил к открытой двери. Она взвизгнула, попыталась вывернуться, но он пригнул ее голову к своим коленям, схватился свободной рукой за поручень, чтобы ненароком не вывалиться самому, и стал подталкивать ее к краю.

– Ребята, она же пошутила! – сказал я, поворачиваясь к дверному проему и протягивая руку, чтобы схватить дамочку за куртку.

Блондин приподнял автомат и несильно ударил меня прикладом в грудь.

– На место!

– Ой-ой-ой!! – заголосила дамочка, хватая лысого за колени. – Не надо, пожалуйста, не надо!!

– Вроде не умеет, – пожал плечами блондин.

– Притворяется! – покачал головой лысый, не вынимая изо рта сигарету. – Такие словоохотливые летают лучше цапель.

– Пожалуйста! Пожалуйста!.. – кричала дамочка.

Мэд негромко заскулила, прижимаясь ко мне. Круглоглазая стала нашептывать молитву.

– Да вы с ума сошли! – крикнул потеющий, не рискуя, однако, опустить руки и оторваться от стекла.

– Мужики! – добавил я. – Вам же омоновцы этого не простят! Зачем лишний грех на душу брать?

– О! – сделал удивленное лицо лысый, слегка ослабляя прессинг в адрес дамочки. – Еще один летчик! Сейчас будет воздушный дуэт. Заодно вагон разгрузим.

Блондин схватил дамочку за мохнатый ворот безрукавки и притянул ее к себе.

– Лапки за голову! – ласково произнес он.

Дамочка медленно выпрямилась, все еще с ужасом глядя в дверной проем и, вмиг превратившись из змеи в кроткую телку, послушно подняла руки. Блондин расстегнул пуговицы на ее безрукавке, провел ладонью по груди и извлек из внутреннего кармана стопочку документов. Раскрыл паспорт и стал его листать.

– Алексеева Лариса Дмитриевна. Муж?.. Муж почему-то под другой фамилией: Сандус Лембит. Африканец, что ли? Детишек нет. Это понятно. Зачем такой склочной бабе детишки? – Он сложил и протянул паспорт своему напарнику: – Тенгиз! На, полистай, познакомься с нашими, так сказать, клиентами… Что тут у нас еще?.. Билет на поезд…

Лариса только раскрывала рот, но уже не смела ничего говорить и всякий раз, когда вагон раскачивался под опорами, отходила дальше от проема.

– Единый проездной за февраль, – продолжал рассматривать документы блондин. – Уже не понадобится. За борт его!.. Пропуск. Это ты на фотографии, что ли? На все пятьдесят выглядишь. Какая же ты, Лариса Дмитриевна, нефотогеничная.

Блондин раскрыл небольшой квадратный бумажник.

– Что у нас тут? Рублишки и баксы. Ну, баксами нас теперь не удивишь. Забирай все обратно, нам твоего не надо.

– А чего, в самом деле, удивляться этим баксам, да, Бэл? – спросил Тенгиз, заглядывая в ствол автомата и сдувая мнимую пыль. – Тот мент тоже сначала удивился, когда я у него миллион баксов потребовал. А как я показал ему две канистры с бензином, так он сразу удивляться и перестал… О! Торжественная встреча на орбите!

Мимо нас проплыл вниз встречный вагон. Тенгиз, вскинув автомат, послал ему вслед очередь. Люди одновременно вздрогнули и переступили с ноги на ногу. В вагоне запахло кислой пороховой гарью. Тенгиз заметил, как заложники отреагировали на автоматную очередь. Ему это понравилось, он не смог сдержать улыбки. Подняв автомат над головой, для чего-то несколько раз клацнул лепестком предохранителя.

– Нет у нее удостоверения, что летать умеет, – сказал Бэл, проверив оставшиеся карманы дамочки, которые оказались пустыми.

– Нету, – совершенно серьезно подтвердила Лариса и отрицательно покачала головой.

– Это плохо, – помрачнел Тенгиз, выплевывая окурок в проем. – Тогда запустим переводчика.

– Какого еще переводчика? – уточнил Бэл.

– А вот этого! – ткнул мне стволом в живот Тенгиз. – Раз за бабу заступился, пусть вместо нее и прыгает… Ну, ты готов, сокол?

Тенгиз смотрел на меня своими карими зрачками с мутными, красноватыми белками, какие бывают от недосыпания или пьянства. Он старался не моргать и хотел, чтобы я не выдержал его взгляда и первым опустил глаза. Мне же было легко рассматривать вблизи лицо этого человека. Когда так, в упор, рассматриваешь какого-нибудь неоднозначного субъекта, всегда удивляешься: оказывается, он самый обыкновенный – и губы у него потресканные, и зубы подпорчены, и под глазом смазанное грязное пятно.

– Ну что? – не выдержал Тенгиз и оттолкнул меня стволом автомата. – Что пялишься? Может, хочешь, чтобы я к тебе по-немецки обратился?.. Гитлер капут, дранг нах остен! Быстро сигай вниз и изображай полет «Мессершмита» над Сталинградом!

Он думал о себе, что остроумен, и, ожидая реакции Бэла, повернул лицо в его сторону. Бэл помог Тенгизу и усмехнулся. Мэд вдруг стала вздрагивать, словно ее одолела неудержимая икота, и я увидел, что по ее щекам текут слезы.

– Nein, nein, es ist unnotig! Dass ihn in Ruhe![6]

Тенгиз, продолжая невыносимо фальшиво играть самоуверенного и остроумного хозяина нашей судьбы, склонился над мокрым лицом немки и, рассматривая его, произнес:

– Ни хрена не понимаю, чего она хочет. Курлы-мурлы, шихт-михт… Ну-ка, полиглот, – перевел он взгляд на меня. – Переведи!

– Она просит, чтобы вы оставили ее в покое.

Мэд молча крутила головой и крепко держала меня за руку.

– У нее же марки должны быть, Бэл! – громко, почти криком сказал Тенгиз. Когда он кричал, он выглядел не таким жалким. – Как мы об этом сразу не подумали!.. А ну-ка, Ева Браун, хэндыхох! Финансируй возведение памятника героям обороны Эльбруса!

– Оставь ее, – не глядя, приказал Бэл, взялся за поручень и выглянул наружу. – Причаливаем к «Кругозору»!

Двуглавый конус Эльбруса исчез за мутной шторой облаков. Чем выше мы поднимались, тем заметнее усиливался ветер. Под его порывами вагон стал раскачиваться, трос скрипел, стонал, гулко гудел, ударяясь о конструкции опор. Вагон, снижая скорость, въехал в «карман» между бетонными стенами и остановился у платформы. Никто не вышел его встретить, хотя на станции был дежурный технарь, и он не мог не знать, что несколько минут назад канатная дорога была включена.

Бэл соскочил на платформу. В опущенной руке он нес автомат, другой держал лямку рюкзака. Он шел к двери свободно и, в отличие от Тенгиза, не был напряжен. Здесь, на станции «Кругозор», на высоте более трех тысяч метров, ему некого было опасаться. Милиция осталась внизу, а подняться сюда без помощи канатки могли только специально подготовленные люди, но и на это у них ушло бы не меньше трех часов.

Мелкий и сухой, как соль, снег кружился вокруг ботинок Бэла. Порывы ветра, спиралью затягивая снежную пыль в небо, пригоршнями кидали ледяные иглы нам в лица. Тенгиз заворчал и втянул лысую голову в плечи. Мы молча ждали своей участи.

Я смутно представлял, что может произойти с нами в ближайшие часы, но был уверен, что ждать помощи не следует. Насколько я мог судить, террористы действовали, как полные идиоты, и потому прогнозировать их дальнейшее поведение было бессмысленно.

Дверь открылась. Бэл качнул стволом автомата.

– Гони!

Нас перевели через коридор на другую платформу. Отсюда вагон ходил еще выше, на станцию «Мир». Там были комнаты для ночлега, чем-то напоминающие гостиничные номера, кафе и гараж для гусеничных машин. Выше «Мира» протянулась канатно-кресельная линия, почти достигающая ледовой базы. Других маршрутов в этом районе не было.

– Вы знаете эти места? – вполголоса спросил меня Дима. Мягкая и объемная, как воздушный шарик, Ирэн склонила голову в нашу сторону. Она искала середину – ту невидимую точку, откуда можно было бы услышать разговор Эда с любовницей и мой ответ на вопрос Димы.

– Выше – станция «Мир», – ответил я.

– А еще выше?

– Ледовая база.

– А позвонить с ледовой базы можно? – спросил меня Эд.

Я отрицательно покачал головой.

– База! – фыркнул он. – Что за база без связи! Дыра! Каменный век! На горнолыжных курортах Швейцарии позвонить можно хоть с Сен-Бернара, хоть с Симплона.

– А ты был в Швейцарии, Эдька?! – воскликнула подруга, на мгновение забыв про голод.

Они говорили слишком громко и могли привлечь внимание Тенгиза. Я не хотел, чтобы террористов заинтересовал тот же вопрос. В моем вагончике на базе была радиостанция, по которой можно было связаться с дежурным контрольно-спасательного отряда Тырныауза и с моими ребятами – Чаком Касимовым и Глебом Литвиновым. Станцией я пользовался редко, аккумуляторы для нее получал еще реже, потому вероятность надежной связи была невысока, и все же.

Бэл запрыгнул в вагон, махнул кому-то рукой, и вагон тотчас отчалил от платформы. Нас окружала молочно-белая мгла, и лишь только стук колес на опорах и жесткое раскачивание воздушного экипажа свидетельствовали о том, что мы движемся, а не висим в каком-то странном пространстве, где нет ни верха, ни низа, потому как оно бесконечно во все стороны.

Глава 6

Циничная, меркантильная душонка! Каюсь, более всего я опасался за жизнь Илоны, но не потому, что мною управляли высокие чувства, вроде долга или человеколюбия. Илона была внучкой богатого предпринимателя, сама владела каким-то совершенно ломовым замком в Вейсенбурге, и, с какой бы яростью я ни натравливал на себя совесть, упрекая за мздоимство и расчетливость, все равно на душе становилось тепло: если все обойдется и я доставлю внучку дедушке в полном порядке, старый вояка не останется передо мной в долгу.

Я взял Мэд за руку и слегка сжал ее. Немка подняла глаза, измученные увиденным и воображаемыми картинами будущего, и слабо ответила на мое рукопожатие.

– Все будет зер гут, – сказал я и, пожалуй, впервые с момента нашей встречи на станции Азау улыбнулся естественно. Это получилось легко и без натяжки. Для того чтобы оставаться самим собой в трудные минуты жизни, Карнеги советует заняться заботой о ближних. Меркантильная сторона моего сердца увлеклась перекачкой крови, а второй половиной, предназначенной для любви, я искренне пожалел Мэд.

Молодой человек, вызвавший недоумение среди заложников очень даже нормальным поступком, страдал от холода и непонимания. Он держался в стороне от нас, невольно кучкующихся в центре вагона, где, казалось, было теплее и безопаснее, чем у заклеенных снегом окон. Он напоминал неудачника, терзаемого комплексом вечной вины за все плохое, что происходит в мире, включая ненастную погоду и экономический хаос, и сейчас, возможно, остро переживал свой благородный порыв, терзал душу обвинениями в свой адрес и еще больше уходил в себя. Он был единственным в вагоне, кто не был одет соответственно климату и особенностям Приэльбрусья. В брюках и тонкой синтепоновой куртке в горы не ездят, и я не мог понять, какого черта он оказался в рейсовом терскольском автобусе, который обычно заполняют только местные жители да фанаты горных лыж.

На очередной опоре нас хорошо тряхнуло, и я сделал вид, что потерял равновесие, ухватился за боковой поручень и оказался рядом с молодым человеком.

– Как зовут? – спросил я.

Молодой человек глянул на меня. Снег на его очках растаял, и теперь на стеклах дрожали капли, будто человек плакал сквозь очки.

– Глушков, – ответил он и сразу отвернулся к окну.

– Замерз, Глушков?

Он не ответил и лишь повел плечами.

– Когда поднимемся на «Мир», я постараюсь добыть тебе какую-нибудь одежку, – сказал я.

Бэл повернул голову в нашу сторону.

– Эй, ты! – лениво пригрозил он. – Закрой рот.

– Этот парень плохо одет, – ответил я. – Он замерз.

– Тогда отдай ему свой пуховик! – визгливо вставил Тенгиз. – Позаботься о ближнем, вошь кукурузная! Или слабо?

Он, пританцовывая на месте, уставился на меня. Его физиономия излучала улыбку участника какой-то идиотской телеигры, типа «Выбери друга» или «Угадай, чей зад». Я пожалел о том, что начал с ним разговор. Выходило, что я проявлял добродетель лишь в доказательство своего благородства, и все же расстегнул замок на куртке и стащил ее с себя.

– Ну что вы! – ужасно смущаясь, произнес Глушков и покраснел пятнами. – Не надо!

– Давай, давай, мерзляк! – подзадоривал Глушкова Тенгиз. – Парень расщедрился, чтобы показать всем, какой он хороший. Хватай пуховик, пока дают, не то он сейчас передумает.

Я накинул куртку на плечи Глушкову.

– Теперь вы будете мерзнуть, – заметил мне Эд, делая ударение на «вы». – Так что, собственно, изменилось?

– Теперь мы должны проникнуться глубочайшим уважением и доверием к господину спасателю, – воткнула Лариса и, вздохнув, процедила: – Умираю, хочу в туалет.

Бандиты не слушали нашей вялотекущей дискуссии. Тенгиз распахнул дверь и, прикрывая глаза от снега, всматривался в белую пелену. Сквозь густой туман и штору снегопада проступили бесцветные контуры станции «Мир».

Серое здание обретало контуры, детали и тени. Вагон, раскачиваясь, как маятник, тяжело стукнулся о край платформы. Чета Власовых, не удержавшись, свалилась на колени Ларисе и Илоне. Тенгиз прижал леди к борту, и та певуче вскрикнула: «А-а-у-у-у!» Бэл, подняв автомат стволом вверх, выскочил из вагона, когда тот еще не остановился, кинулся к стене, оперся о нее спиной, глядя во все стороны.

Замерев, мы смотрели на серые стены, дверь, ведущую в тамбур, и маленькое окошко диспетчера.

– Ну, что там? – с надеждой спросил Тенгиз Бэла.

Тот не ответил, вернулся к вагону, мельком осмотрел нас и, схватив за руку Ларису, вытащил ее на платформу.

– Эй-ей! – крикнула она. – Поаккуратнее!

Тенгиз скопировал действия своего коллеги, но грубее. Юную леди под тяжкий вздох Эда он выволок из вагона за ворот комбинезона и толкнул на стену.

– И немку, – коротко приказал Бэл Тенгизу и на редкость неприятно улыбнулся. – Ее пожалеют, бомбами забрасывать не станут.

Я еще не понял, что террористы выбирают только тех, кто им нужен, и взял Мэд за руку, чтобы выйти из вагона вместе с ней, но Тенгиз ударил меня стволом в живот.

– На место! – на высокой ноте прокричал он и показал Илоне свои оскаленные зубы. – Эй, Ева Браун, на выход, одна! С вещами! Шнель, шнель!

Мэд прижала к груди рюкзачок с сапожками, словно он был живым, сильным существом и мог защитить ее, и, глядя на Тенгиза затуманенными глазами, отрицательно покачала головой.

– Что-о? Бунт на корабле?.. Бэл! Она хамит!

Если бы Бэла удалось выкинуть из вагона, то с Тенгизом справились бы даже женщины. Я сказал:

– Послушай, немка плохо подходит для роли заложницы. Она не понимает, что ты от нее хочешь.

– Быстрее! – рявкнул Бэл.

У юной леди, которая стояла за спиной Бэла и прижималась к стене, проявилось естественное человеческое чувство.

– Эд! – позвала она. – Мне страшно.

– Все будет хорошо! – пообещал из вагона Эд и уставился на стрелки часов.

Неожиданно меня потеснил сзади Глушков и вышел на платформу.

– Куда?! – вспетушился Тенгиз и приставил к его подбородку ствол автомата.

– Она еще совсем ребенок, – произнес Глушков, не смея шелохнуться.

Я сначала подумал, что он имеет в виду Мэд.

– Кто ребенок?! Эта?! – злорадно взвыл Тенгиз, кивая в сторону жующей леди. – Да этот ребенок из-под мужиков часами не вылезает!

– Я ее знаю, – тихим голосом сказал Глушков и плотнее прикрыл грудь моим пуховиком. – Она больна. У нее туберкулез. Девочка может задохнуться на высоте.

– Нет! – рыгнул Тенгиз.

– Я пойду вместо нее. Я сделаю все, что вы скажете, – умолял Глушков и вдруг, к моему удивлению, рухнул на колени и прижался лицом к джинсам Тенгиза. – Очень прошу, очень прошу…

– Вот блюдолизый мерин, что творит! – выкрикнул Тенгиз, удивленный поступком Глушкова не меньше нас, и оттолкнул его от себя.

– Пусть остается, – сказал Бэл, с выражением гадливости глядя на Глушкова. – А девчонку – в вагон.

Не дожидаясь помощи Тенгиза, леди впорхнула в наш круг и спряталась за Эдом.

– Ну вот, – сказал Эд, старательно придавая голосу будничный оттенок. – Я ведь говорил тебе, что все будет хорошо. Я всегда знаю, что говорю! – И потрепал девушку по щеке.

Тенгиз, отыгрываясь за леди, грубо схватил Мэд за руку:

– Пшла, говорю!

Я несильно ударил его в плечо.

– Оставь ее!

Тенгиз раскрыл рот. Его авторитет стремительно падал. Оказывается, ему можно было перечить, и этому открытию террорист, похоже, удивился больше, чем я. Какое-то мгновение он стоял ошеломленный собственной беспомощностью.

– Еще один защитник! Я тебя урою, – не совсем уверенно пригрозил Тенгиз, но ничего не предпринял.

– Урою, обаный бабай, – ослабевшим голосом повторил Тенгиз, как вдруг Бэл, стоящий на платформе, оттолкнул Тенгиза в сторону и пудовым кулаком двинул мне в плечо. Сбитый ударом, я повалился на Мэд, с опозданием понимая, что поступил слишком опрометчиво, когда начал наезжать на Тенгиза. Вдогон пошел приклад автомата, от которого я, к счастью, успел увернуться, но поскользнулся на обледенелом полу и сильно припечатался носом об оконное стекло.

Я тряс головой, как сумку с бутылками, которую нечаянно уронили на асфальт, а потом подняли. Темные и густые капли щекотали ноздри, срывались вниз и бомбили руки, которыми я опирался в пол. В голове гудело, и я едва расслышал чьи-то голоса:

– …платком ноздри закройте…

– …а снегом на переносицу, холод остановит…

– …как много крови!..

Я поднял голову и увидел прямо перед собой ноги в салатовом комбинезоне. Глянул еще выше. Юная леди с нескрываемым отвращением смотрела на мой нос.

– Вставайте, вставайте! – приговаривал за моей спиной Дима Власов, хватал меня за свитер на спине и тянул вверх. – Эх, как вам досталось! Возьмите носовой платок.

– Ужасные правила игры! – снова изрек нечто многозначительное со скрытым смыслом Эд. – У вас кровотечение. Не надо было перечить этим… нелюдям!

Я привстал и сел на скамейку, где только что сидела Мэд. До меня не сразу дошло, что девушки в вагоне нет.

– Где она? Где Илона? – спросил я, прижимая платок Власова к носу и сморкаясь кровью.

– Увели, – ответила Ирэн.

В вагоне, не считая меня, осталось четверо: чета Власовых и Эд с подругой.

Глава 7

Вагон дрогнул и с нарастающей скоростью заскользил вниз. В первое мгновение никто из нас не понял, что произошло. Серая стена станции и угловатая скоба платформы вдруг стали отдаляться, постепенно растворяясь в белой мгле.

– Кажется, нас отпустили? – с заметной радостью спросил Эд и посмотрел на часы. – Если так, то я успею позвонить!

– Отпустили? – недоверчиво переспросил я.

– Кто ж, в таком случае, запустил машину?

– Это могли сделать техники с «Мира»… Но в любом случае нам повезло больше, чем женщинам, – ответил я и в сердцах врезал кулаком по жестяному борту вагона.

– Кажется, вас что-то угнетает? – сказал Эд, обнимая и прижимая к себе Машу. – А у меня, честно сказать, гора с плеч свалилась.

– Эта немецкая девушка… – спросила Ирэн, доставая расческу и разгребая спутавшуюся копну волос. – Вы в самом деле ее переводчик?

– Я не только переводчик, но и гид. Но сейчас это уже не имеет никакого значения.

Бедная Мэд, подумал я. Старик Гельмут, наверное, еще ничего не знает.

– Интересно бы знать, – нахмурившись, произнес Эд, глядя на снежный хаос, – а как мы отправимся вниз с «Кругозора»?

– Будем надеяться, что там нас встретят…

Ирэн не договорила. Как раз в этот момент вагон резко остановился, и Эд с Машей повалились на чету, сталкивая на пол Ирэн. Дима единственный из них избежал падения, потому как успел дотянуться до верхнего поручня. Я сидел на скамье и едва опять не припечатался к стеклу своим разбитым носом.

– Что такое?! Почему застряли? Авария?! – кудахтала Ирэн.

Эд, пружинисто вскочив на ноги, подлетел к окну и с деловым видом профессионала стал крутить головой, пытаясь что-то разглядеть под вагоном и над ним.

– Должно быть, прервалась подача электроэнергии, – предположил он.

Я взялся за ручку двери, пытаясь сдвинуть ее в сторону, но пластиковые ботинки заскользили по обледеневшему металлическому полу.

– Помогите мне, – попросил я Власова.

– С удовольствием, с удовольствием! – оживился Дима. – А что я должен делать?

– Давайте приоткроем дверь.

– Вы сошли с ума! – громко возмутился Эд. – Нам надо беречь тепло. Никто не знает, сколько нам тут сидеть, а уже темнеет, усиливается мороз.

– Тоже верно, – согласился с ним Власов и вопросительно посмотрел на меня.

– Кажется, вы уже смирились с тем, что не можете позвонить? – спросил я Эда.

– А вы собираетесь прыгать? – с усмешкой спросил он.

– Всего минуту назад вы предпочитали свалиться вниз, нежели нарушить принципы долга и чести, – напомнил я.

– Вы цепляетесь к словам, – начал заводиться Эд. – Кто вы такой? Откуда вы вообще тут взялись? Спасатель? Так выполняйте свои обязанности, а не цепляйтесь к словам.

– Господа! Господа! – пропел Власов и попытался обнять нас с Эдом, но вагон в очередной раз качнуло, и Дима облапил только меня.

Маша наблюдала за нами с нескрываемым любопытством. Ирэн, низко опустив голову и обхватив ее ладонями, смотрела себе под ноги и морщилась.

Быстро темнело. Надо было беречь каждую минуту.

– Взялись! – сказал я и, чтобы Власов не успел возразить, подтолкнул его к двери.

Мы вдвоем налегли на ручку. Дверь дрогнула, но не съехала в сторону, ее заклинило. Снаружи что-то звякнуло.

– Да что вы мучаетесь! – сказал Эд. – Ее закрыли!

Я прижался щекой к стеклу и скосил глаза. На дверные петли была накинута металлическая скоба.

– Прыжок отменяется? – ехидно спросил Эд.

– Не могу понять, чему вы радуетесь, – сказал я, хотя все мне было ясно: Эд радовался тому, что я не открыл дверь и не прыгнул вниз. В таком случае, чтобы не упасть в глазах юной подруги, ему пришлось бы проделать то же.

– Радоваться, насколько вы понимаете, нам всем нечему, – ответил Эд. – Ситуация у нас почти безнадежная. Качаться нам здесь, по всей видимости, придется до утра.

– Это кошмар! – произнесла Маша. – Ты меня убил.

– Я привык реально смотреть на вещи, Креветка.

– Вы своей реальностью только отравляете нам жизнь, – проворчала Ирэн, не поднимая головы.

Прошло полчаса, как террористы взяли с собой двух женщин и Глушкова, а нас заперли в вагоне и подвесили над пропастью, как белье на веревке. Где сейчас несчастная Мэд? – думал я. Что с ней, как долго ее будут держать под прицелом автоматов?

Маша, оказывается, думала почти о том же.

– Зря я не пошла с ними, – сказала она, рисуя узор на запотевшем стекле. – Может быть, бандиты накормили их чем-нибудь? Тушенкой или бутербродами с салом. Заложников ведь надо кормить, правда, Эд? Если их не кормить, то они не смогут идти.

– Послушай, милая, заткнись, пожалуйста, – устало попросила Ирэн.

– Эт-то точно! – подхватил Дима и, кряхтя, разлегся на скамье. – Чего напрасно травить душу? Давайте укладываться спать.

– Ты способен заснуть здесь? – чуть приподняла голову Ирэн.

– А почему бы и нет? Все равно ничего не изменится от того, будем мы спать или пялить глаза друг на друга… Можно я положу тебе голову на колени?

– Ты толстокожий бегемот. Тебе совершенно наплевать на меня, – пришла к выводу Ирэн, но Власов, по-видимому, слышал это не первый раз и, вместо того, чтобы обидеться, улыбнулся.

Эд повернулся ко всем спиной и уставился в окно, где ровным счетом ничего не было видно. Маша, одинокая в своем страдании, загрустила, надула губки и занялась изучением ногтей. Ирэн молча терпела болтанку и мужа, громко сопящая голова которого лежала у нее на коленях.

Я изредка прижимал почерневший от засохшей крови платок к носу, пока не поймал себя на той мысли, что делаю это ради того, чтобы в какой-то степени приблизиться к окружающим меня людям и разделить с ними их судьбу, хотя это была совсем не моя роль, не мое предназначение. При всем своем желании я не мог расслабиться, как Дима, и безучастно ждать чуда, когда вагон вздрогнет и поплывет вниз или когда нас на веревках снимут спасатели. Я отлично понимал, что ни милиция, ни ОМОН, ни спецназ, как бы хорошо они ни были подготовлены, не смогут подняться до станции «Мир». Это по силам только моим ребятам из спасотряда – Чаку и Глебу, или профессиональным альпинистам-высотникам. Но в эту ночь даже они не рискнут идти на гору в метель, когда лавины срываются с ледовых карнизов одна за другой, чудовищным холодным взрывом сметая все на своем пути. Время играло на бандитов.

Оставалось, в самом деле, ждать чуда или же творить его самому.

Глава 8

От первого удара плексигласовое стекло гулко загудело, как барабан, а когда я снова подтянулся на верхних поручнях и ударил ногами в горнолыжных ботинках второй раз, треснуло пополам и вывалилось наружу. Снег косяком вонзился в слабо прогретую утробу вагона, в минуту покрыл белой крошкой пол, скамейки, мокрой шерстяной тряпкой прошелся по моему лицу и вскоре перестал таять.

– Зря, – сказал Эд. – Он ничего не сможет сделать. Он убьется.

– Да остановите же его! Вы мужчины или нет? – повысила голос Ирэн, обращаясь к тихому и малоподвижному из-за недолгой дремоты мужу и Эду.

– Мы мужчины, – заверил ее Эд. – Но не держать же его силой? Человеку надоела жизнь, и он вправе сам ею распоряжаться.

– Послушайте, как вас там? – позвала меня Ирэн. – Вы нам скажите, что вы собираетесь сделать?

– Господин спасатель собирается выпрыгнуть в окно, – пояснил Эд.

– Вы не могли бы одолжить мне свой шарф? – спросил я Эда.

– Шарф? – переспросил Эд. – Мой шарф? Нет, не могу… Только не подумайте, что мне его жалко. Просто я хочу удержать вас от безумных поступков.

– Возьмите! – сказала Маша, отматывая с шеи длинный сиреневый шарф.

– Не делай этого, Креветка!

Эд попытался отобрать у нее шарф, но Маша спрятала его за спину, а затем ловко кинула его мне.

– Вы хотите, чтобы девушка простудилась? – пристыдил меня Эд.

– Я не знал, что вы такой зануда, – ответил я, связывая концы шарфа узлом.

– Нет слов! Нет слов! – развел руки в стороны Эд. – Мало того, что мы вляпались в скверную историю, что отпуск безнадежно испорчен, так еще какой-то безумец намеревается распрощаться с жизнью на наших глазах… Да разве вы не видите, что шарф слишком короткий! И даже если мы свяжем воедино все наши шарфы, свитера и, пардон, трусы, этого будет слишком мало, чтобы опуститься на землю!.. Нет, он совершенно ничего не соображает!

Все замолчали, когда я встал на край оконного проема, ухватился за лесенку, дугой поднимающуюся на крышу вагона, перебрался на нее и медленно поднялся наверх. Крыша была скользкой, обледеневшей, и я долго не мог разжать пальцы и выпрямиться. Я не видел того, что было внизу, под вагоном. Вокруг меня закручивался спиралью снежный рой, словно творожные хлопья в прокисшем молоке. Вагон подо мной ритмично двигался, словно дышал, и я интуитивно чувствовал высоту, отчего внутри холодело, и руки до боли сжимали лестничную перекладину. Страх на какое-то мгновение сковал меня, и я застыл в нелепой позе, не в состоянии ни выпрямиться, чтобы достать до подвесной системы, удерживающей вагон, ни вернуться назад, к оконному проему.

– Эй, вы там живы? – донесся до меня голос Эда.

– Не кричите так громко, – ответил я, чувствуя, что, как ни странно, голос Эда придал мне уверенности. – А то сильно раскачаете вагон.

– Нет, уже без шуток! Огромная к вам просьба! Если вы каким-то чудом все же спуститесь вниз, не сочтите за трудность позвонить в Москву. Триста восемьдесят четыре, ноль шесть, сорок шесть. Подойдет Рая, скажете ей, что вы – мой друг, а я лежу у вас в номере в сильном подпитии. В долгу перед вами не останусь… вы запомнили?

– Эд, а если чуда все-таки не произойдет и сбудется ваш мрачный прогноз?

После недолгой паузы Эд ответил:

– Ладно, не надо выжимать из меня слезу. Я вас не заставлял лезть на крышу. Если повезет вам – значит, повезет всем… Ну так как?

– Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не собираюсь спускаться на Азау.

– А куда же вы, черт вас подери, собираетесь в таком случае?

– Наверх.

– К бандюгам?! – воскликнул Эд. – Нет, вы в самом деле сумасшедший! Вам выпал такой редкий шанс…

– Вы меня отвлекаете, – перебил я его.

– Ну что ж, – сдержанно ответил Эд. – Воля ваша. Примите мои соболезнования. А шарфик, если вас это сильно не затруднит, оставьте, пожалуйста, под вагоном. Это мой подарок Маше, и мне бы не хотелось…

Его последние слова унесло ветром. Я выпрямился и как за дерево ухватился за мощную стальную лапу подвесной системы. Два густо смазанных солидолом колеса скрипели как раз над моей головой. Под ними прогибался черный и жирный, как удав, несущий трос. Еще ниже – трос потоньше, который тянул за собой вагон.

То, что я задумал, теоретически было возможно, но чтобы кто-то продемонстрировал на практике этот цирковой трюк – я не слышал. От волнения у меня начали дрожать колени, чего никогда не случалось даже на большой высоте, даже на стометровой отвесной стене ледопада Уллукам, откуда мы с Чаком в прошлом году снимали группу китайских альпинистов.

Шарф Маши-Креветки, связанный кольцом, я завел себе под зад, верхнюю часть перекинул через несущий трос, и получившуюся петлю пропустил под спиной и под мышками. Эта примитивная страховка, конечно, будет здорово мешать ползти по тросу, но зато сохранит мне жизнь, если не останется сил держаться за холодный, в грязной смазке металл.

Вагон находился ближе к станции «Мир», чем к «Кругозору», в каких-нибудь пятистах метрах от вышки опоры. Хотя ползти по тросу вниз было бы намного легче, чем вверх, все же я выбрал путь сложный, но короткий. Перекрестившись, зачем-то поплевал на перчатки, ухватился за трос, закинул на него ноги и полез вверх. Петли шарфа, если их не натягивать, хорошо скользили по тросу, правда, сразу же выпачкались в смазке, и я подумал, что очень скоро подарок Эда придет в полную непригодность. Но если эта история закончится для меня благополучно, я подарю Маше самый лучший шарф, какой найду на рынках Приэльбрусья.

Я медленно удалялся от вагона и еще некоторое время видел между своих ног темное окно и светлые пятна неподвижных лиц, примкнувших к стеклу. Потом все исчезло в тумане.

Я взял высокий темп, двигался быстро и легко, и мне казалось, что задачка эта – пустяковая, которая под силу любому храброму «чайнику». Но минут пятнадцать спустя, когда руки и спина налились свинцовой тяжестью, а петли шарфа почти начисто изорвались о металлические заусеницы и были готовы вот-вот оборваться, я начал жалеть, что так безрассудно бросился в эту авантюру.

Петля шарфа лопнула с треском, и хлипкая опора подо мной ушла куда-то, открывая подо мной бездну. Я не успел хорошо закрепить ноги, и они соскочили с троса. Каким-то безумным усилием я прижал трос к своему лицу и перекинул через него руку, пропуская трос под мышкой.

Я висел, беспомощно болтая ногами, всего в нескольких метрах от спасительной опоры, похожей на мачту корабля, реи которой были снабжены монтажными площадками и перильцами, миниатюрными лесенками, по которым так легко и приятно спускаться на землю. Я стонал, кусал губы и едва ли не плакал от бессилия и боли. Я понимал, что надо каким-то образом двигаться к опоре, потому что висение только отбирало силы, и с каждой минутой их становилось все меньше, и казалось, что все мышцы и кости орут благим матом, моля о пощаде и покое.

Я стиснул зубы, замычал, дернул ногами, как лягушка в клюве цапли. Получился уродливый прыжок, точнее, едва заметное движение троса вверх. Скрипнули колеса на стыке. Я качнул себя еще раз, затем еще. Раскачиваясь, трос подкидывал меня вверх, и на предельной точке мне удавалось проползти несколько сантиметров, часто перебирая руками, будто хотел затолкать трос себе за пазуху.

Когда я выкарабкался на монтажную площадку, сил у меня не было даже на то, чтобы встать на нее или хотя бы сесть. Я лежал на стылом металле, хрипло дышал и никак не мог разжать пальцы в изорванных в лохмотья перчатках и отпустить трос. Это был нервный шок, и я смотрел на свои непослушные руки как на что-то запредельное, как на живое существо, намертво вцепившееся в мое туловище.

Я встал на колени и стал кусать липкие, пахнущие мазутом руки. Только когда почувствовал боль и увидел капли крови, пальцы разжались.

Какой из меня спасатель, обреченно думал я, с трудом спускаясь по лестнице. Меня самого спасать надо…

На несколько нижних перекладин меня не хватило. Одно неверное движение – и я спиной полетел в снег.

Я находился на краю обширного снежного поля, где начинался выкат с «Мира», на котором горнолыжники легко набирали бешеные скорости. Относительно покатый склон упирался почти в отвесный снежный бастион. Его я штурмовал несколько раз, срывался, скользил на животе вниз и карабкался вверх опять. Я цеплялся за жесткий наст измученными пальцами, царапал его, ломая ногти, бил ботинком, вырубая ступени. Я уже не мог остановиться, отдохнуть или поискать иной путь. Я шел уже напролом, исступленно, как раненый бык на корриде. Злость придавала сил, но лишала ума, и я весь извалялся в снегу, оцарапал о наждачную поверхность наста лоб и нос, пока выбрался на козырек, неподалеку от которого высилась черная и немая громада станции «Мир».

Глава 9

Бандиты могли остаться здесь на ночь, такой поворот нельзя было исключать, но усталость притупляет чувство опасности. Кроме того, у меня не было выбора. В том жалком состоянии, в каком я пребывал, я не мог добраться до ледовой базы. Как минимум, я должен был отогреться, подыскать какую-нибудь одежду взамен пришедшего в негодность свитера, выпить горячего кофе и привести в порядок свои мысли.

Я обошел станцию, глядя на окна, но ни в одном из них не горел свет. Входная дверь, обитая жестью, была заперта, и на стук никто не отзывался. Я стучал кулаком, ногой, звал на помощь, но все было тщетно. Вполне возможно, что террористы прихватили с собой и техника, который дежурил на станции.

Стеклянные двери кафе были закрыты изнутри на замок, но, к счастью, форточка пищевого блока была распахнута настежь, и мне удалось в нее пролезть головой вперед.

Я упал на жирный пол, сел и некоторое время прислушивался к тишине. Электрическая плита еще не остыла, и я долго отогревал окоченевшие руки, прижав ладони к конфоркам. Потом отыскал чайник, налил в него из большого бака воды и поставил кипятиться.

В подсобке я нашел три предмета, которые могли бы оказаться очень полезными в моем положении: большой кухонный нож, топор и ломик. После недолгих колебаний я сунул за пояс только топор. Этой штукой проще всего взломать дверь станции. Там же я раздобыл старый, пропахший помоями армейский бушлат и варежки.

Кофе я решил выпить по-человечески, в зале. Прихватив с барной стойки ополовиненную бутылку коньяка, я развалился в глубоком кресле и стал стремительно возвращаться к жизни. В зале пахло свежим морозом, подгоревшим кофе и шашлыками, а за окнами полыхали ослепительным пожаром ледники и горные вершины…

Меня стало клонить ко сну, и, прогоняя навалившуюся на меня истому, я потянулся, вскочил с кресла. О себе я позаботился. Теперь надо было помочь людям, оставшимся в холодном вагоне, подвешенном над пропастью.

В тамбуре, где находились умывальник, гардероб и ящик для лыж, я увидел дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Если мне не изменяет память, этой дверью пользовался персонал станции и, возможно, через нее можно попасть в диспетчерскую и машинное отделение.

Дверь была заперта на щеколду, и мне не пришлось воспользоваться топором. Аккуратно надавил на дверь плечом, и та, недолго сопротивляясь, звякнула и распахнулась. Наверх вела лестница. На ее пролетах не было ни одного окна, и я поднимался в полной темноте, почти на ощупь.

Второй этаж. Поворот налево. Длинный коридор, по обе стороны которого белели двери. Это была небольшая гостиница, точнее, приют, где можно было разместить на ночлег дюжину человек. Как-то мне пришлось остаться здесь на ночь. В ноябре прошлого года, в самый разгар схода лавин, я с ребятами выловил у скал Пастухова двух безумцев – московских студентов, которые в спортивных костюмах и кроссовках намеревались штурмовать Эльбрус. Поздно вечером мы приволокли их сюда. Парни были обморожены, пришлось принимать экстренные меры и оставаться здесь до утра.

Стараясь не греметь своими пластиковыми колодками, я прошел в конец коридора, поднялся еще на этаж выше и зашел в комнату диспетчера. Широкое, на полстены, окно, пульт с телефоном прямой связи с «Кругозором», стартовый рубильник, кнопки подачи сигналов.

Я поднял трубку и покрутил ручку. Телефон был исправен, но с «Кругозора» никто не ответил. Странно все это. Эльбрус словно вымер. Дежурные техники, конечно, никогда не отличались особой бдительностью и по ночам спали крепким сном горцев. Но ведь ныне ночь особая!

Я взялся за рубильник и включил массу. В диспетчерской вспыхнул свет. Лампочка была тусклой, но на мгновение ослепила меня. Прикрывая глаза ладонью, я кинулся к стене, нащупал выключатель и нажал кнопку. Комната снова погрузилась во мрак.

Все ли правильно я делаю, думал я, возвращаясь к пульту. Взялся за рукоятку управления транспортным тросом. Все просто: если потянуть рукоятку на себя, вагон поднимется ко мне, на «Мир». Если от себя – заскользит вниз, на «Кругозор».

Я толкнул рукоятку вперед. Включился главный движок, загудел, набирая обороты; через секунды автоматически сработало сцепление, над платформой закачался и пришел в движение трос.

Четверо пленников покатили вниз. Через несколько минут вагон должен благополучно причалить к платформе «Кругозора». Все будет хорошо, думал я. Там им ничто не угрожает. Если техник жив, он встретит их и устроит на ночь. Все будет хорошо, мысленно повторил я…

Задумавшись, я не сразу заметил, что из темноты выплывает встречный вагон. Значит, мои пассажиры причаливают к «Кругозору». Ярко-красный экипаж, раскачиваясь, вошел в проем между платформами. Я поставил рычаг в нейтральное положение и снова взялся за телефон. Безрезультатно!

Ладно! – успокоил я сам себя. Через торцевое окно они сами выберутся на платформу, и на станции найдут приют. Не дети! В конце концов, там двое взрослых мужчин.

Я уже готов был выйти из диспетчерской, как уловил едва различимый звук. Мне показалось, что в коридоре скрипнула дверь. Идиот! – мысленно выругался я, вытаскивая из-за пояса топор. Надо было проверить комнаты, прежде чем заходить в диспетчерскую.

Еще некоторое время я прислушивался к тишине, прижавшись ухом к щели, затем приоткрыл дверь, осмотрел пустой коридор и, держа топор на уровне груди, медленно пошел вперед.

Я дошел до середины коридора, остановился, затаил дыхание, превратившись в одно огромное ухо. Казалось, что стук моего сердца эхом отзывается в конце коридора. Прошла минута, другая… За моей спиной тихо скрипнула дверь и тотчас захлопнулась.

Круто повернулся на пластиковых каблуках, подскочил к двери, ткнул в щель лезвие топора, но дверь была не заперта, и я распахнул ее настежь. На какое-то мгновение я увидел два глаза с застывшим в них ужасом, а затем мне в лицо полетела подушка, и я неловко шлепнул ее топором.

На кровати, забившись в угол и накрывшись одеялом, сидела Лариса.

– Это ты! – с облегчением прошептала она, вскочила и кинулась мне в объятия. – Наконец-то! Я уже схожу с ума!

– Все нормально, – ответил я, покрывая ее лицо поцелуями. – Все идет по плану. Ничего не бойся… Ты отлично сыграла свою роль!

– Да, да! – шептала она, ощупывая меня, словно хотела найти травмы. – И эти тоже… Нет, мы никогда не умрем с голода, нас всех возьмут в театр…

Она тихо смеялась, но смех был нервный. Я пошарил рукой по стене в поисках выключателя.

– Не надо света! – взмолилась Лариса.

– Чего ты боишься? – задал я глупый вопрос. – Кто-нибудь еще, кроме нас, есть на станции?

– Не знаю… Наверное, никого. А меня они оставили. Я подумала, что так даже будет лучше.

– А остальные? Немка и этот… очкарик?

– Они на кресельной канатке поехали выше.

Значит, террористы уже на ледовой базе, подумал я.

– Я могу отправить тебя вниз, на «Кругозор». Там безопаснее, – предложил я.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет. Я хочу быть ближе к тебе.

– Я сам не знаю, где буду завтра.

– Тогда я поднимусь на Приют. Там встретимся.

Глава 10

Если судить по взятому темпу, думал я, бандиты могли не остановиться и на ледовой базе. Неужели они погнали заложников еще выше? Обоих или все же оставили Мэд с дедом?

Я прошел на посадочную площадку, встал на рифленый металлический квадрат, слегка согнул ноги. Сзади подплыло кресло, мягко ткнуло под зад, и меня потащило вверх. Я сел удобнее, накинул страховочную цепочку. Минут через пять я спрыгнул на платформу, отпуская свою красную птицу в обратный путь, и стал подниматься по вырубленным в снегу ступеням на взлет. Если они ушли, то куда? – думал я, помогая себе топором, как айсбайлем. Ближайшее место, где можно переночевать – Приют Одиннадцати на высоте 4200. До него час ходу по тропе, пробитой альпинистами в глубоком снегу.

Осторожно заглянул за угол кухни. Хорошо утоптанная минувшим вечером снежная площадка между бочками, кухней и моим вагончиком сейчас была покрыта толстым слоем рыхлого снега. Несколько темных цепочек следов пересекали ее крест-накрест. В кухне было темно, в моем вагончике – тоже. В бочке Гельмута горел свет.

Я пригнулся и быстро пересек площадку, нырнув в плотную тень моего вагончика, прижимаясь к стене, обошел вокруг и замер у двери. Так и есть, замок сорван. Грубая работа, петля вырвала довольно крупную щепку. Приоткрыл дверь, скользнул в щель.

В полной темноте я мог только расквасить себе лицо, тыкаясь, как слепой котенок, в стены и шкафы. Пришлось рискнуть – на несколько секунд чиркнуть зажигалкой. Прикрывая пламя рукой, я быстро осмотрел свое жилище и был приятно удивлен: террористы если и похозяйничали в моих апартаментах, то сделали это интеллигентно. Во всяком случае, мебель стояла на своих местах, книги – на полках, кровать застелена, на столе – мой привычный бардак.

Привычная обстановка моей холостяцкой берлоги действовала успокаивающе. Еще некоторое время я сидел в полном оцепенении, чувствуя, как жизненная сила медленно возвращается в измученные ноги. Топор упирался рукояткой в ребра, я вытащил его из-за пояса и кинул на кровать. Кажется, в качестве оружия он мне не пригодится, надо будет утром вернуть его поварам, иначе плакали шашлычки! Да, мысленно согласился я с тем, во что очень хотел верить, все мы отделались легким испугом. На базе террористов нет. Даже самый неопытный, самый глупый бандит обязательно позаботился бы о личной безопасности и не допустил бы, чтобы на базу кто-либо вот так просто мог проникнуть. Скорее всего они ограничились коротким отдыхом и пошли дальше. Вопрос в том, одни пошли или взяли с собой заложника?

С книжной полки, прибитой над столом, я снял толстую тетрадь, вырвал из нее лист бумаги, зажег свечу и стал писать письмо своей тетке в Красный Рог. Собственно, это было не письмо, а короткая записка. В ней я просил подготовиться к встрече… Впрочем, об этом позже. Письмо я спрятал в конверт, написал подробный адрес и спрятал между страниц томика стихов Бернса.

Потом нехотя натянул на ноги альпинистские ботинки на высокой шнуровке и вышел из вагончика. Кажется, метель выдыхалась. Где-то над Эльбрусом, пока невидимым из-за тумана, пробивался неоновый свет полной луны. Ветер слабел, мороз усиливался.

По кругу, обойдя все бочки с тыла, я подошел к светящемуся окну. Оно было завешано шторкой, и я мог заглянуть только через узкую щель. Пластиковый откидывающийся стол, вроде тех, которые установлены в плацкартных вагонах, был заставлен консервными банками и кружками. На тарелках лежали кружочки колбасы, тонко порезанный хлеб, соленые огурцы и еще какая-то снедь. Рядом, на кроватях, сидели Гельмут, Мэд, а чуть дальше – на стуле – очкарик Глушков. Все молча жевали.

Я спрыгнул с карниза в снег. С души свалилась гора. С души свалился Эльбрус! Не таясь, пошел по пояс в снегу, разгребая его руками, как культиватор. На пороге отряхнулся, попрыгал и толкнул дверь «предбанника».

– Эй! – крикнул я, на ощупь отыскивая ручку второй двери. – На ночь есть вредно! Ферштеен зи михь?

– Вредно! – подтвердил кто-то.

Дверь распахнулась, и мне в грудь уткнулся ствол автомата. Я, холодея, поднял глаза. Напротив меня, улыбаясь во всю ширину небритого лица, стоял Тенгиз.

Глава 11

Должно быть, своим видом я доставил ему удовольствие. Тенгиз качнул стволом, приглашая меня войти, и радостно протянул:

– Ой! Кого я вижу! Господин переводчик, обаный бабай! А мы тут без тебя лбы расшибаем об языковой барьер. Присоединяйся, гостем будешь!

Из-за спины Тенгиза появился Бэл. Он был в спортивной майке, оголяющей крепкую шею с толстой золотой цепью, волосы распущены – эстрадный певец, а не террорист. Молча подтолкнул меня к переборке, обыскал, повернул спиной к себе и подтолкнул.

– Носик уже не болит? – проявил он заботу. – Иди!

Я открыл дверь и вошел в жилой отсек. Гельмут, Мэд и Глушков перестали жевать и посмотрели на меня.

– Привет! – сказал я и довольно глупо улыбнулся.

По лицу Мэд пробежала судорога боли. Она привстала, шагнула ко мне, схватила мои руки и сказала по-немецки:

– Это ужасно! Зачем ты сюда пришел?

Она хороший человек, подумал я, глядя в ее влажные глаза. Она мучается от угрызений совести, будто виновата в случившемся.

– На место! – спокойно приказал ей Бэл.

Тенгиз взял меня за воротник пуховика и заставил сесть на кровать. Глаза его хищно блестели, физиономия просто сияла от восторга.

– Так ответь мне, переводчик, ты зачем сюда прискакал? Мы ж тебя отпустили, сокол ты наш ясный! А в ту халабуду зачем тайком лазил? – кивнул он в ту сторону, где стоял мой вагончик. – Что ты там искал?

– Я здесь работаю, – ответил я и с опозданием прикусил себе язык.

Террористы переглянулись. Тенгиз подсел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Ягодка ты наша! Мы ж тебя, родного, ждем – не дождемся. Что ж ты сразу, на канатке, не сказал, что работаешь начальником спасотряда? Мы б тогда по твоему дражайшему телу не били и пуховичок отдать этому комсомольцу-добровольцу не позволили бы. Тебя же беречь и защищать надо, как родину-мать.

Я молчал. Бэл налил в стакан водки и протянул мне:

– Выпей, а то ты на черта похож.

– Спасибо, – отказался я.

– Как хочешь.

Он выпил сам, выгреб ножом из банки паштет и толстым слоем намазал на хлеб. Я повернулся к Мэд, которая все это время не сводила с меня глаз.

– Все в порядке? Тебя не били? – спросил я.

За нее ответил Гельмут:

– Все в порядке, Стас… Если, конечно, так можно сказать, – сказал он, горько усмехнувшись, и добавил: – В России это есть порядок.

Гельмут придвинул к себе два стакана, плеснул в них на сантиметр и протянул граненый мне.

– Твое здоровье, Стас! – сказал он, поднимая свой стакан и приглашая меня выпить.

Все-таки молодец этот старый хрыч!

Глушков, всеми забытый, никому не нужный и не интересный, сидел в стороне, отщипывал от куска хлеба крошки и отправлял их в рот. Пуховик, который я ему дал в вагоне, лежал на кровати рядом с черной курткой. На Глушкове остался легкомысленный зеленый свитер с красными ромбиками, из-под заштопанных рукавов которого выглядывали рукава старой, застиранной фланелевой рубашки. Часы на кожаном ремешке, с мутным, выцветшим циферблатом он снял и положил на стол перед собой. Я вспомнил, как этот странный парень упал на колени перед Тенгизом, умоляя взять вместо Маши его. Бывают же люди!

Выпив, Гельмут стал активно и с аппетитом есть, словно хотел показать, что не обращает внимания на бандитов, не боится их и действует так, как привык. Мэд вяло тыкала вилкой в тарелки, думая о чем-то своем, и нередко подносила ко рту пустую вилку. Я расслабился, мысленно плюнув на весь преступный мир, и последовал примеру Гельмута. Мы выпили еще по глотку виски, хотя это прославленное пойло я ненавидел и с большим удовольствием выпил бы водки, но надо было продемонстрировать солидарность с Гельмутом.

Когда мы закончили свою полуночную трапезу, Бэл, глядя на меня, сказал:

– Все насытились? Теперь поговорим о деле.

– Сядь ближе, – сказал мне Бэл и расстелил на столе карту. Я глянул на шапку: «Центральный и Восточный Кавказ. Восточное Приэльбрусье».

Бэл подождал, когда я снова подниму глаза, и спросил:

– Тебе знаком этот район?

– В каком смысле?

Он терпеливо объяснил:

– Ты бывал в этих местах?

– Где бывал, а где – нет.

Вернулась Мэд. Я сидел на ее месте. Она опустилась на кровать рядом со мной и стала коситься на карту.

– По Главному хребту до перевала Местиа маршрут тебе знаком?

Все ясно. Со мной разговаривал полный дилетант в высотном альпинизме.

– Маршрут? – переспросил я. – Ты уверен, что по хребту проложен маршрут?

– Ну, что там есть? Тропа…

– Шоссейная дорога, – в открытую поиздевался я. – И прокладывают метро.

Бэл поморщился. Наверное, я напрасно так вел себя, но интуитивно я понял: они нуждаются в моих услугах, а значит, можно торговаться, набивать себе цену и даже ставить условия.

– Значит, до перевала пройти нельзя? – пока еще сдержанно уточнил он.

– Можно, – честно ответил я. – В альпинизме это называется траверсом: штурмуешь все вершины подряд, не спускаясь вниз. Высшая категория сложности, шестая «А». За подобные подвиги раньше награждали орденами и денежными премиями.

– Бэл, он хамит, – вставил Тенгиз.

– И мы тебя наградим, – не обратив внимание на реплику коллеги, сказал Бэл. – Если проведешь нас до перевала.

– Интересно, чем это вы меня наградите?

– Сто тысяч долларов устроит?

Я усмехнулся и откинулся на подушку.

– Нет, ребята. Жизнь дороже.

На лице Бэла появилось недоумение.

– Дороже? Ошибаешься, приятель. Твоя жизнь стоит намного меньше. Я бы сказал, что сейчас она вообще ничего не стоит.

– Это вопрос, конечно, спорный… – начал было я, но Бэл несильно, предупреждая, двинул меня кулаком в голову.

– Я тебя убедил, что никакого спорного вопроса не существует? – поинтересовался он, когда гул в моей голове утих и я обрел возможность нормально слышать.

– Подожди, – сказал я, потирая ладонью висок. – Если ты будешь таким способом убеждать, то вам придется искать себе другого проводника.

– Я бы этого не хотел, – искренне ответил Бэл. – А потому предлагаю тебе нормальную, джентльменскую сделку.

– Вы хотите идти по пятитысячникам, не имея даже элементарных навыков?

– А ты нам поможешь освоить эти навыки.

– По-твоему, я должен тащить вас на себе?

– А как ты, спасатель, снимал с вершин и тащил обмороженных и поломанных?

Мне нечем было крыть.

– Если я откажусь? – спросил я, хотя ответ мне был известен.

– Тогда мы тебя зарежем, – ответил Тенгиз и делано зевнул.

– А эти? – Я кивнул на немцев и Глушкова. – Вы собираетесь взять их с собой?

– А как же! – ответил Бэл. – Без прикрытия, приятель, нас в самом деле могут закидать бомбами.

– Бред! Бред сивой кобылы!! – зло рассмеялся я. – Неопытную девчонку, дряхлого старика и этого… – я не подобрал более удачного слова и добавил: —… И этого героя вы хотите провести через Главный хребет?.. Если я скажу, что это возможно хотя бы на один процент, то о меня, как об альпиниста, можно вытирать ноги.

– Я сейчас сделаю это даже без процентов! – Тенгиз нашел повод сострить.

– Во-первых, – с завидной выдержкой стал объяснять Бэл, – девчонка не такая уж неопытная. Насколько мне известно, ты несколько раз водил ее на Эльбрус.

– Эльбрус, парень, это не Ушба, и даже не Донгузорун. Третья категория сложности, всего лишь третья!

– …Дряхлый старик, как ты выразился, – не обращая внимания на мои доводы, продолжал Бэл, – имеет завидное здоровье и больше полусотни лет ползает по горам. Разве не так, фатер? – обратился он к немцу и похлопал его по плечу.

Я молчал. Мне нечего было говорить, настолько дикую, несуразную идею выдвигал Бэл.

– Ну что? – подвел итог Бэл. – Будем считать, что мы заключили взаимовыгодный договор. Сейчас всем бай-бай, а завтра рано утром выходим в путь.

Я даже головой дернул от злости.

– Он что – пойдет в этих ботиночках? – кивнул я на Глушкова.

– Нет, ты обуешь и оденешь его по всем правилам высотного альпинизма, – ответил Бэл. – Не станешь же ты утверждать, что у тебя на складе нет снаряжения?

– Спокойной ночи! – буркнул я, встал и направился к двери, но Тенгиз преградил мне дорогу.

– Прости, приятель, но ночевать сегодня тебе придется здесь! – Он кивнул на кровать, где сидели дед с внучкой, и, кривляясь, проговорил краем рта: – Может быть, тебе хочется впиндюрить немочку? Давай, дружбан, я не против!

– Клоун, – ответил я, рухнул на ближайшую к двери кровать, накрылся одеялом с головой и, как ни странно, моментально уснул.

Глава 12

Мне снился мой вечный сон, который всегда сопутствовал нервным перегрузкам. Я ползу по ледовой стене, вбивая клюв айсбайля в голубое тело льда, и вдруг срываюсь и лечу вниз. Дыхание, сердце и мысли замирают в ожидании удара. В ушах нарастает свист ветра. В животе – пустота. Секунда, другая, третья, и нет уже сил терпеть этот полет в бездну, и хочется закричать, как, наконец, я утопаю в глубоком и мягком, как пуховая перина, сугробе.

И просыпаюсь.

Перед глазами – полусферическая рифленая стена, покрытая бороздами и оттого похожая на пашню. На ней – изломанная тень моего плеча и головы. За моей спиной – слабый свет.

Я привстал и повернулся к окну. Мэд спала, из-под ее одеяла выбивалась прядь светлых волос и выглядывала розовая коленка. У противоположной стены бодрствовал Гельмут. Он сидел в кровати, сбоку от него горело бра. Лица немца я не видел – оно было закрыто картой Приэльбрусья.

Глушков лежал на кровати животом вниз, широко раскинув руки в стороны, словно опасаясь, что во сне его могут скинуть на пол.

Дверь в соседний отсек была закрыта, но тем не менее из-за нее отчетливо доносился храп. Я несколько раз щелкнул пальцами, привлекая внимание Гельмута, но он не сразу опустил карту и посмотрел на меня.

– Как вы думаешь, Стас, – шепотом спросил Гельмут. – Это реально?

– О чем вы? – не понял я.

– Вы говоришь, там есть горы, которые имеют пять тысяч высоты, – продолжал Гельмут, водя пальцем по карте. – Но я вижу четыре четыре, четыре ноль, четыре три…

– Скажите мне честно, Гельмут, – произнес я, отдергивая шторку и легко надавливая на стекло. – Вы хорошо представляете, что такое Накра-Тау, Шхельда или Уллукара?

– Я понимаю вопрос, – кивнул Гельмут, снимая и кладя на столик очки. – На Шхельда ходил мой товарищ в восемьдесят шестом году. Это есть отвесная скала.

– Хорошо, что вам это известно.

– Но! – поднял палец вверх Гельмут. – Но можно идти по седловинам, по склонам, на пики не подниматься.

– Илоне по силам такой путь?

– Думаю, да.

Наш разговор с Гельмутом прервался, но возвращаться к нему мне не хотелось. Старик вел себя с террористами достойно, но его достоинства хватило только на то, чтобы отказаться пить с бандитами. Главное, но тем не менее бредовое условие, которое они выдвинули, он принял безоговорочно и, кажется, всерьез намеревался идти траверсом по хребту. Его интеллигентная готовность безоглядно следовать за дураками меня выводила из себя.

Подпухший от выпитой накануне водки, Тенгиз наблюдал за нашими сборами. Ему хотелось быть агрессивным, но он не мог найти, к чему придраться. Глушков, сидя на кровати, пытался натянуть на ногу промокший сапожок. При этом он кряхтел, краснел, бил ногой о пол и выглядел совершенно несчастным.

– Какой размер? – спросил его Тенгиз.

– Ноги или ботинка? – уточнил Глушков.

– Не все ли равно, обаный бабай? – вспылил Тенгиз. Ему показалось, что Глушков над ним издевается.

– Я тоже думал, что все равно… А выходит, что ботинок на размер меньше.

Тенгиз таращил на Глушкова глаза и приоткрывал рот. В этот момент я был солидарен с Тенгизом: неприметный герой раздражал меня в неменьшей степени. Предупреждая шквал ругательств, я поторопился уточнить:

– Я буду подбирать тебе обувь. Какой размер нужен?

– Сорок третий, – ответил Глушков, продолжая громыхать ногой о пол. – Или сорок четвертый.

– Я много чурок на свете повидал! – в бессилии разводя руками, сказал Тенгиз. – Но такого…

– Сорок четвертый, – поспешил исправиться Глушков.

– Идем! – кивнул мне Тенгиз и, все еще сокрушенно покачивая головой, вышел во второй отсек.

Следом за ним я вышел из бочки. Изумрудное небо сияло звездной пылью. Эльбрус, напоминая дремлющего исполинского верблюда, возвышался над снежной пустыней. До него, казалось, можно дотянуться рукой, погладить его голубые горбы. Мы шли по тропе к крайней бочке. Снег попискивал под нашими ботинками. Морозный воздух имел привкус родниковой воды.

– Они уже там? – спросил Тенгиз, кивая в сторону Приюта.

Я понял, что он имеет в виду сборную команду альпинистов из Азербайджана, и пожал плечами.

– Заявку подавали на пятое число. Сегодня четвертое.

– Ты уверен?

На этот раз я промолчал. Не терплю никаких уточняющих вопросов после утверждения «да». Тенгиз это понял и, пока мы не дошли до склада, не произнес ни слова.

Складской замок промерз до самых винтиков и пружинок, и я долго ковырял в нем ключом. Надо было бы снять рукавицы, но я пожалел свои израненные ладони.

– Давай я! – сказал Тенгиз, оттеснив меня в сторону.

Он быстро справился с замком, потянул на себя дверь. Она открылась лишь на четверть, но нам этого хватило. Я нащупал выключатель. Яркая стоваттка вспыхнула под сферическим потолком, и мы одновременно прикрыли глаза ладонями.

– Это облом, – сказал я.

– Ты о чем?

– О сорок четвертом размере ботинок. Такого у меня нет.

– Ты уверен? – задал свой любимый вопрос Тенгиз, но тотчас спохватился: – Доставай сорок третий.

– А если не натянет?

– Пусть старается.

– Зачем этот Глушков нам нужен? Пусть остается на базе.

Тенгиз отрицательно покачал головой. Я стащил со стеллажа болоньевую высотную палатку типа юрты. Шестеро человек в ней разместятся запросто, если лягут ногами к центру, изображая аленький цветочек. Тенгиз поймал мешок, прикинул его вес, покачивая на руках.

– Килограмма два?

– Два шестьсот, – уточнил я.

– Всего-то!

Я принялся скидывать скрученные в узкие рулоны пуховые спальные мешки. Тенгиз ловил их и складывал на полу. Очередь дошла до веревок. Три бухты по пятьдесят метров шлепнулись на палаточный чехол. Следом за ними полетели мешки с карабинами и ледовыми крючьями.

Тенгиз взвалил на меня все, кроме палатки, довел до жилой бочки и втолкнул в отсек. Я шумно вломился к своим товарищам, сбрасывая все, что нес, на пол. Мэд отставила чашку с чаем и подошла ко мне.

– Что он тебе говорил? – спросила она.

– Я просил, чтобы тебя оставили здесь, – ответил я.

Девушка покачала головой:

– Бесполезно. Не надо злить их. Это наш крест.

– Черт с ним, с крестом! – ответил я, выбирая спальник поновее и протягивая его девушке. – Речь о том, чтобы не тащиться на Голгофу.

Немцы не признают вольный порядок слов. Мэд с трудом поняла, что я имел в виду.

– К сожалению, нет черта, который вместо нас понес бы крест наверх… Это надо надевать сейчас или потом?

Она прикладывала к подошве ботинка похожую на капкан «кошку». Я присел у ее ног, чтобы помочь ей приладить эту конструкцию, но Мэд тотчас опустила обе ноги на пол и поднялась с кровати.

– Я сама, – ответила она.

Глушков рассматривал вибрамы, которые я ему принес.

– Это сорок четвертый? – спросил он.

– Сорок третий.

– Но ведь я просил…

– Других нет, – перебил я его. – Поговори с Бэлом, может, он оставит тебя здесь.

– Я привык доводить все дела до конца.

К нам заглянул Бэл.

– Закругляйтесь, – сказал он.

Я первым вышел в «предбанник» и чуть не споткнулся о консервные банки с тушенкой, поставленные горкой. Это был мой стратегический запас.

– Чего уставился? – спросил Бэл. – Отсчитывай одну четвертую часть и закидывай в свой рюкзак.

Четверть – это пять банок. Всего двадцать. В день мы умнем не меньше шести. Значит, террористы рассчитывают добраться до Местиа за три, максимум четыре дня.

Мэд вышла в «предбанник» следом за мной. Ей тоже пришлось укладывать в рюкзак консервы. Пару банок из ее пяти я сунул в верхний клапан своего рюкзака.

– Джентльмен, – усмехнулся Тенгиз. – А жрать тоже за нее будешь?

За нашими спинами загружались тушенкой Гельмут и неприметный герой. Бэл, намертво прижатый ремнями к большому, литров на сто сорок, рюкзаку из камуфлированной ткани, первым вышел из бочки. «Кошки», подвязанные к накладному карману, стали позвякивать, ударяясь об автоматный ствол, словно колокольчик на шее бычка. Я вышел следом за ним. Мэд – за мной. Затем Гельмут, неприметный герой и, наконец, Тенгиз. Я благодарил судьбу, что она развела нас по разные концы колонны. Дойдя до металлической рамы, врытой в снег, Бэл остановился, повернулся ко мне и отступил на шаг в сторону.

– Вперед! – сказал он мне, жестом приглашая занять его место.

– Ты успел помолиться? – спросил я его. – Нет? Напрасно.

Бэл усмехнулся, пропустил следом за мной Мэд.

– Бог под нами, – ответил он. – Кому молиться?

Глава 13

Лямки, которые держали скрученный в рулон пенопленовый каримат, ослабли, и с каждым шагом каримат хлопал меня по затылку. Некоторое время я терпеливо пробивал тропу, не обращая внимания на подзатыльники, но через четверть часа терпение стало иссякать. Мне казалось, что это упражняется тупой Тенгиз, пользуясь тем, что рюкзак мешает мне развернуться и врезать ему в лоб.

– Передохни малость, – великодушно разрешил Бэл, занимая мое место.

Мы шли по обширному цирку, издали напоминающему гигантскую чашу, до краев заполненную сливками. Можно было значительно сократить путь, перейдя через глубокий кулуар, снежный язык которого свисал на километр вниз, но я не был уверен, что этот язык не сорвется вниз и не слижет нас, как медведь сахарные крошки. Мои конвоиры, а также Гельмут не вмешивались в мое дело и не давали советов, что было одним из их немногих положительных качеств. Бэл, встав во главе группы, обернулся и напомнил:

– Говори, Сусанин, куда идти!

И довольно резво пошел по снегу. Теперь я видел только его внушительных размеров рюкзак да ствол автомата с налипшими к нему снежными комками.

Бэл объявил привал, когда все мы изрядно извалялись в снегу и устали. Мы уже сошли с белого поля цирка и спустились по контрфорсу вниз. Перепад высот между Ледовой базой и местом нашего привала составлял более километра. Здесь дышалось легче, и снег не был так сильно спрессован жестокими морозами.

Тенгиз первым начал разгружать рюкзак. Он вытащил оттуда банку сгущенки, галеты и шоколад, а Бэл пустил по кругу флягу с водой. Мы молча жевали, глядя на окружающие нас полукольцом ослепительные горы. Мэд почти ничего не съела, лишь выпила воды, встала, скинула с себя рюкзак, сняла с поясного карабина веревку, которой мы были связаны, и пошла к скальной гряде, наполовину засыпанной снегом.

Тенгиз, наблюдавший за ней, на всякий случай крикнул:

– Эй, фрау! А ну-ка, цурюк на место!

Мэд не обернулась.

– Пусть идет, – сказал Бэл. – Даме положено.

– А, черт! – выругался Тенгиз. – С этими дамами только одни проблемы.

Когда Мэд скрылась за скалами, он проворно вскочил на ноги, отошел на шаг в сторону и принялся ковыряться в сложных замках и пуговицах пуховых брюк.

– Умрешь тут, пока доберешься, – бормотал он, поливая струей снег.

Еще несколько минут мы лежали на рюкзаках, глядя в небо. От солнечного света, многократно усиленного зеркальной поверхностью гор, пощипывало кожу лица и рук. Если не прикрыть физиономию платком – сгореть можно в считаные минуты.

Вдруг со стороны скальной гряды раздался короткий крик. Мы вскочили со своих мест и замерли, прислушиваясь к тишине.

– Ну-ка, переводчик, – кивнул мне Бэл, – сходи, посмотри, что там случилось.

Я сплюнул и отвязал от рюкзака веревку, смотанную в бухту. Случиться могло только одно – Мэд свалилась в трещину.

– Гельмут! – крикнул я. – Мне может понадобиться ваша помощь!

– Иди сам! – рыкнул Тенгиз.

По следам, напоминающим отпечатки страусиных лап, я добежал до скал и едва успел свернуть за ребристый угол, как едва не сбил с ног Мэд. Она схватила меня за края капюшона и прижала палец к своим губам.

– Тихо!.. Ты бегаешь, как маленький слон, – сказала она.

– Чего ты кричала?

Мэд сделала гримасу, будто я задал наивный вопрос, взяла меня за рукав и повела вдоль гряды, постепенно опускаясь вниз. Я заметил, что она успела вытоптать ступени.

– Здесь нас не увидят, – сказала она, показывая на узкую расщелину, вход в которую наполовину был занесен снегом.

Мы втиснулись в холодное и казавшееся совершенно темным убежище и некоторое время лишь тяжело дышали. Наконец Мэд сказала:

– Хорошо, что взял веревку. Скажешь, что вытащил меня из пропасти. Так будет убедительней.

– Зачем ты это сделала?

– Нам надо поговорить. Не знаю, удастся ли еще… Слушай меня внимательно, – зашептала она, почти прислоняясь губами к моей щеке. – Перевал Местиа, ледник Лехзыр, пик Доллакора – все эти места, про которые они говорили, мне хорошо известны. Я была там, когда мы командой ходили на Ушбу.

– Ты мне об этом не говорила, – начал было я, но Мэд меня перебила:

– Пусть ведут нас, насколько у них хватит сил. Тенгиз уже выдыхается, а Бэл один с нами не справится. Только ты, ради бога, не перечь им, не спорь, не зли и не пытайся завладеть оружием. Рано или поздно они угодят в ловушку. Там много мест, куда легко зайти, но выбраться может только альпинист.

Она говорила достаточно быстро, но главное из того, что она хотела мне сказать, я понял.

Мэд, оказывается, была жестокой девочкой. Она стянула зубами рукавицы, двойным узлом привязала конец веревки к карабину на своей обвязке, подняла подбородок, сдвинула очки на лоб.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Глава 14

Если бы мы не вляпались в эту скверную историю, я никогда бы не узнал, насколько талантлива Мэд как артистка. К группе она шла медленно, сильно припадая на «больную» ногу и при этом очень натурально вздыхала и постанывала. Несчастный гроссфатер, не ведая об игре, всерьез воспринял виртуальные страдания внучки и, завидев ее, кинулся к ней, тотчас провалился сквозь фирновую доску, упал плашмя, снова поднялся на ноги.

– Девочка моя! – кричал он. – Что с тобой?! Ты цела?! Ты сильно ушиблась?!

Мэд упала ему на руки. Я, невольно включаясь в игру, помог Гельмуту донести ее до нашего временного бивака. Мы опустили девушку на рюкзак.

– Черт возьми! – заворчал Тенгиз. – Что с ней? Куда она свалилась?

– Дайте пить! – попросила Мэд, облизывая губы, которые минуту назад я целовал.

– Что она говорит? – спросил Бэл, толкая меня в плечо.

– Она просит пить.

– Глубокая трещина? – поинтересовался Бэл.

– Метров десять, – не моргнув глазом, ответил я.

– Странно, что вообще жива осталась. Будешь ей помогать, понял? Можешь переложить ее вещи себе.

Удружил, сука! Мэд, к счастью, не воспользовалась ситуацией и сказала:

– Не надо. Я способна нести рюкзак сама.

– Вольному – воля, – ответил Бэл, когда я перевел ему слова немки. – Но идти будем быстро.

Опираясь на мое плечо, Мэд встала, вялыми движениями отряхнула с пуховика снег. Я снял рукавицы и помог ей надеть рюкзак. Незаметным движением девушка поймала мои пальцы и крепко сжала их, словно хотела поблагодарить и напомнить, что мы теперь союзники.

– Вперед, потомки Тевтонского ордена! – крикнул Тенгиз и подергал за веревку, словно впереди него стоял не Гельмут, а конь. Это, конечно, было совпадением, но вслед за его словами до нас донесся раскатистый гул, словно горы начала бомбить гроза.

Тенгиз затих, подняв палец вверх.

– Это что еще такое? – спросил он. – Неужели мое эхо?

– Это сошла лавина, – сказал я, застегивая на поясе опорный ремень рюкзака. – Из-за того, что ты орешь, как бегемот.

– Кончай пургу гнать! – не поверил Тенгиз.

– Ну-ну, – зловещим голосом предупредил я. – Ты в этом еще убедишься.

* * *

Во второй половине дня мы начали подъем по гребню и снова вышли на рубеж четырех тысяч. Бэл уступил мне место во главе связки, и я, щадя Глушкова, старался идти как можно медленнее, и все-таки к вечеру неприметному герою стало совсем худо. Мы встали на привал в плотной тени, которую бросал на склон пирамидальный пик. Здесь было холодно и ветрено.

– Ты можешь идти дальше? – спрашивал я Глушкова, растирая ему щеки и массируя шею.

– Да… Наверное… – с трудом отвечал он, едва разлепляя болезненно порозовевшие губы и пытаясь оттолкнуть мои руки. Его пальцы были ледяными, как сосульки, зрачки «плавали», и мне никак не удавалось поймать его взгляд.

– Подыхает? – спросил Бэл.

– У него началась горная болезнь, – ответил я, поднимаясь на ноги.

– Ты понимаешь, что мы его бросим здесь, если он не сможет идти?

– Понимаю, – ответил я.

– Тогда его жизнь остается на твоей совести.

Мы стояли вокруг Глушкова. Некоторое время молча смотрели на сидящего на снегу жалкого человечка и прислушивались к тонкому вою ветра.

– Мы должны идти, – повторил Бэл. – Если опоздаем, сам понимаешь, ждать нас никто не станет.

– Плевать, – махнул рукой Тенгиз. – Доберемся до базы сами.

– Ой ли? – с сомнением покачал головой Бэл и, заметив, что я, Мэд и Гельмут внимательно прислушиваемся к разговору, прервал сам себя: – Ну все! Хватит болтать. Всем встать, пристегнуться к веревке!

– Мы никуда не пойдем, – упрямо повторил я. – Глушков болен. До утра, как минимум, он должен отдыхать.

И снова толчок кулаком в спину. Я повернул голову, вопросительно взглянув на Мэд. Лицо ее было напряжено. Она покусывала губы и смотрела на Глушкова как на пропасть, в которую кто-то намеревался ее столкнуть. Тенгиз заметил мое движение.

– Что там? Наша юная подруга тоже хочет высказаться? Битте, фрау, мы вас очень внимательно слушаем.

Мэд повернулась ко мне и, делая паузы между словами, словно ей, как и Глушкову, не хватало воздуха, сказала:

– Я еще молода. У меня впереди еще целая жизнь. Я не хочу погибать из-за какого-то авантюриста. Пусть он остается здесь или, если может, возвращается назад.

Я не стал переводить. Тенгиз терпеливо ждал.

– Ну так? – напомнил он. – Чего задумался? Что она там проблямкала?

– Она сказала, что, как и я, никуда не пойдет без Глушкова.

Тенгиз с недоверием покосился на Мэд, затем заглянул мне в глаза и нехорошо улыбнулся.

– Врешь ведь? – спросил он. – Точно врешь! В гробу она видала твоего Глуховина. Писала она на него с вершины Казбека. И сейчас я тебе докажу, что это так.

Он вдруг снял с плеча автомат и сдвинул вниз лепесток предохранителя. Я почувствовал, как у меня похолодела спина.

Тенгиз протянул девушке автомат. Она смотрела себе под ноги и не двигалась. Когда короткий черный ствол приблизился к ее глазам, она с каким-то удивлением взглянула на оружие, словно впервые видела этот предмет, затем подняла глаза на Тенгиза, будто спрашивая: не шутит ли он.

– Бери, бери! – кивнул Тенгиз. – Не стесняйся, здесь все свои.

Мэд взялась за цевье. Тенгиз разжал пальцы, и автомат оказался в руках девушки.

– Ты сошла с ума, – сказал я Мэд. – Неужели ты сделаешь это?

– В нем нет патронов, – улыбнувшись краем губ, сказала она, и вдруг я заметил, что она смотрит куда-то в сторону, поверх моей головы, и ее глаза стремительно наполняются кровавым отблеском. Я круто повернулся, и в первое мгновение мне показалось, что по натечному льду пологого склона на нас несется красная лавина.

– Что это, господи?! – негромко произнес Тенгиз.

На склоне громко шипел, разбрызгивал искры и кровенил лед сигнальный патрон. Плотные клубы ярко-красного дыма дирижаблем взмывали в небо, вытягивались по ветру в косой эллипс.

– Кто это поджег? – крикнул Бэл.

Мы все переглянулись. Гельмут вздохнул и пожал плечами. Мэд кинула быстрый взгляд сначала на меня, потом на Глушкова.

– Мы все были здесь… – сказал я, но Бэл меня перебил и поднял палец вверх:

– Тихо!

Он поднял лицо, глядя на небо. До нас долетел слабый, но нарастающий с каждой секундой рокот. В первое мгновение мне показалось, что в километре-двух от нас сошла лавина, но рокот становился громче, выразительней, он струился сверху, из-за скального гребня.

– Вертолеты! – крикнул Тенгиз, выхватывая из рук Мэд автомат.

Бэл все еще крутил головой, но ничего не видел.

– Сваливаем! – коротко приказал он Тенгизу.

Рокот нарастал, я уже чувствовал, как дрожит воздух и ледовый балкон, на котором мы стояли. Волна восторга обожгла все внутри. Звук вращающихся лопастей уже бил по ушам, и вот, на мгновение закрыв собою солнце и кинув огромную тень на ледник, над нами пронеслась пара «Ми-двадцатьчетверок».

Стало тихо. Я все еще смотрел на ломаный край хребта, похожий на зубы чудовища, сожравшего два вертолета одним махом. Неужели они нас не заметили? Но ведь красный сигнальный дым невозможно было не заметить!

– Они летели напротив солнца, – услышал я голос Гельмута. – Они не видели нас. Плохо…

Я опустил голову. Старый вояка по-прежнему сидел верхом на своем рюкзаке.

– Послушайте, Гельмут, – изумленно произнес я, озираясь по сторонам. – Это вы сделали? У вас есть сигнальные патроны?

Немец отрицательно покачал головой.

– К сожалению, Стас. Если бы я имел такой патрон, то я зажег бы его много раньше.

– А где Илона? Где Глушков?

Мэд и неприметный герой бесследно исчезли.

Глава 15

Я схватил немца за руку и потащил за собой. Он слабо сопротивлялся, спотыкался, падал. Я бежал по тропе в ту сторону, откуда мы пришли.

– Да пошевеливайтесь же вы! – поторапливал я Гельмута. – Пока они не опомнились!.. Что вы все время падаете?

Край снежного карниза под нами очень кстати обломился, и мы съехали по ледовому языку до кучки каменного мусора, где слегка потрепали свои пуховики. Рядом гудел сквозняком обросший сосульками камин. Я затолкал туда Гельмута, а затем втиснулся в узкий проем сам, как в переполненный автобус.

Там мы отдышались.

– Куда они разбежались?

Гельмут блеснул своими фарфоровыми зубами.

– Илона бежала наверх. А Клюшкофф бежал вниз. Он совсем плохо думал.

– И какого черта их куда-то понесло! Надо было всем оставаться на месте. Была прекрасная ситуация – террористы испугались вертолетов и смылись.

– Что есть «смылись»? – не понял Гельмут.

– Гельмут! – вздохнул я. – Лучше бы вы те четыре года не воевали, а как следует учили русский! Я с вами разговариваю, как с ребенком… Почему вы не остановили Илону, когда она побежала? Она ведь стояла рядом с вами.

– Илона боялась этот хеликоптер. Она думала, что сейчас он будет стрелять.

– Думала! Откуда вы знаете, что у нее вертелось в голове? Мне кажется, что она вообще ни о чем не думала! Все побежали, и я побежал!

– Я не понимаю, что вы говоришь.

– Да это я так… В порядке бреда.

Он меня, видите ли, не понимает! Это я не понимаю их всех! Такой удачный момент – и все коту под хвост! Кто-то очень вовремя поджег сигнальный патрон, и вертолеты пронеслись над нами явно только благодаря красному дыму. Но вместо того, чтобы орать, размахивать руками, Мэд зачем-то стала прятаться. А этот неприметный герой? То подыхал от гипоксии и даже не реагировал на ствол автомата, то вдруг в мгновение ожил и полетел за бандитами, опережая вертолеты. Крыша у них поехала, что ли? Может быть, проявился тот странный психический феномен, когда заложники вдруг начинают видеть в террористах своих союзников, а в освободителях – своих врагов?

Гельмут, искоса наблюдая за мной, грыз кончик сосульки. Активный, энергичный, в любой подходящий момент готовый взять инициативу в свои руки, он сейчас спокойно ждал, что я ему предложу. Скрытный дедуля, душа – не то что потемки, а настоящий черный ящик, который простому смертному никогда не прочесть. Хоть бы для приличия показал, что волнуется за внучку.

– Они вернутся? – спросил Гельмут.

Вопрос был даже не двусмысленным. Я потерялся в догадках, кого немец имел в виду.

– Вы о вертолетах? – уточнил я. – Или о бандитах? А может быть, об Илоне и Глушкове?

Гельмут рассмеялся. Он умел красиво смеяться.

– Мне казалось, что вы думаешь, как и я.

– К сожалению, ваши мысли для меня недосягаемы…

Я хотел добавить, что мне не ясно и то, почему Гельмут так спокойно отреагировал на поведение Илоны, как вдруг в проеме камина, на ослепительно белом фоне, появилось лицо Тенгиза.

– Эй, пингвины! – восторженно заорал он. – А что это вы тут делаете? Дождь давно закончился!

Я даже мысленно обзывать себя не стал. Нет такого ругательства, какого бы я заслужил. В горах негромкий разговор слышен за сотни метров, и кому, как не мне, начальнику КСС, об этом знать. Тенгиз приказал нам завести руки за голову и подниматься друг за другом по своим же следам. Я смотрел на спину Гельмута, на то, как он без помощи рук пытается взобраться по плотному, сбитому из снежной пыли насту, и меня начал сотрясать смех. Приэльбрусье – проклятое место для Гельмута. Второй раз за свою жизнь он идет здесь под конвоем, держа руки за головой. В сорок четвертом – егерем дивизии «Эдельвейс», в девяносто шестом – миссионером. Я хоть и не суеверен, но наверняка сделал бы вывод: лимит предупреждений исчерпан, и следующая встреча Гельмута с Приэльбрусьем может стать последней. Возможно, это и есть последняя.

Мы поднялись на ледовый балкон, откуда несколько минут назад вся группа милейших людей разбежалась в разные стороны и по разным мотивам. Глушков, стоя на коленях, ел снег. Шапочка-менингитка валялась рядом, напоминая вспоротый и ополовиненный детский мячик. Мэд стояла в стороне, скрестив руки на груди, и с брезгливым видом смотрела на неприметного героя.

– Что, тараканы? – громко говорил Тенгиз, прохаживаясь по вытоптанной площадке. – Совсем соображение потеряли от счастья? Куда это вы от нас бежать вздумали? Кому вы здесь, кроме как нам, нужны? – Он повернулся ко мне и сунул под нос полуобгоревшую гильзу сигнального патрона. – Я тебя спрашиваю, переводчик! Ты поджег эту хреновину?.. А ты, ожившая мумия вермахта? Фронтовую молодость вспомнить захотел?.. А ну, всем надеть рюкзаки! В одну шеренгу становись! Сейчас проведем миссию примирения!

– Остановись, Тенгиз! – сказал Бэл, все это время безмолвно наблюдавший за нами. – Ночевать будем здесь. Вертолеты этот участок отработали и здесь больше не появятся. Не будем искать приключений на свою задницу.

Мы снова кинули рюкзаки на снег. Кажется, на сегодня все.

* * *

Лучше было бы вырубить во льду глубокую нишу, постелить палатку на снег, а на нее – кариматы. В пещере намного теплее и уютнее, чем в палатке, но Тенгиз, два раза тюкнув айсбайлем по ледовой стене, покачал головой и сказал, что рано еще ему могилу для себя рыть.

– Ставь палатку, а не болтай! – сказал он мне.

Для палатки балкон оказался маловат, две растяжки не на чем было закрепить, и пришлось один край палатки обложить снежными «кирпичами», которые мы с Гельмутом нарезали маленькой лопаткой. Мэд под руководством Бэла тем временем разожгла примус и разогрела рис с мясом.

Ужин прошел при гробовом молчании. Тенгиз и Бэл отложили себе каши в пластиковые тарелки и, поднявшись на несколько метров выше, расположились на каменной площадке. Они сидели, свесив ноги вниз, и поглядывали за нами.

Глушков все еще не пришел в себя и от еды отказался. Он мне сказал, что не чувствует пальцев ног. Когда я стащил с него ботинки, то выяснил, что обувь все же немного маловата ему и из-за этого кончики пальцев слегка «прихватило». Я стал растирать ему ноги, но это мало помогло. В моей походной аптечке, к счастью, были ампулы трентала и компламина, но они оказались замерзшими.

– Сунь в рот, – сказал я Глушкову, протягивая ему две ампулки, похожие на сосульки.

– Что это? Зачем? – вяло спросил он и, покачав головой, стал укладываться в спальный мешок. – Не хочу. Отстань от меня…

– Ты дурак, парень, – сказал я и тряхнул Глушкова за плечо. – В лучшем случае потеряешь пальцы. Тебе обязательно надо сделать укол.

Тенгиз, прохаживаясь у входа в палатку, заглядывал внутрь и прислушивался к нашему разговору. Мэд сидела рядом со мной, пила маленькими глотками кофе и смотрела на малиновую вершину Эльбруса. Темно-синяя тень быстро подбиралась к ней и гасила еще полыхающий огонь, словно море заливало лавовый язык.

– Только не разгрызи, как леденцы, – предупредил я Глушкова, когда все-таки уговорил его и он сунул за щеку ампулы. Мэд, зная, что Глушков не поймет ее, сказала, не отрывая губ от края чашки:

– Ты возишься с ним, как с маленьким ребенком.

– Это мой долг, – ответил я.

– Сейчас ты не начальник спасательного отряда, – тотчас возразила она, – а заложник.

Мне было тяжело дискутировать с Мэд по-немецки, и я предпочел молчание, хоть оно и было знаком согласия.

– Не надо брать в голову дурака, – сказал Гельмут, пристраиваясь вместе со своим спальником рядом с Глушковым. – Утро имеет больше мудрости, чем вечер. Спокойной ночи!

Понахватался русских поговорок, но правильно их произнести не может, – подумал я, кивком желая Гельмуту без нервных потрясений дожить до утра.

Глушков уснул с ампулами во рту, и мне пришлось зажать ему нос. Мэд следила за тем, как я вскрываю упаковку шприца, устанавливаю иглу, набираю лекарство.

– Он завтра сможет идти? – спросила она.

– Думаю, да, – ответил я.

Игла с трудом пробила толстый пуховик и достала до плеча. Глушков, не открывая глаз, поморщился. Я смотрел на его измученное, с синими тенями лицо и чувствовал, что жалость к нему сдавливает мое сердце. Такие люди, как Глушков, – вечные неудачники, и осознание своей беспомощности перед ликом судьбы порождает в душе неимоверное количество комплексов, которые способствуют новым неудачам, ввергая несчастного в замкнутый круг. Он не умеет нравиться, не умеет подать себя, убедить окружающих в своих замечательных качествах, и потому обречен на второстепенные роли, и потому беден, сер и скучен. Он пытается совершать сильные поступки, но они часто превращаются в нелепый порыв, в котором глупости намного больше, чем силы, и он опять упрекает себя за ошибки. Он считает себя намного хуже других и все грехи человечества принимает в свой адрес, хотя, может быть, намного честнее, порядочнее иных, но этого никто не замечает, и никто не нуждается в его качествах.

Мэд легла между мной и Гельмутом. Террористам достались самые плохие места – рядом с входом. Но это – их крест, и нести его им до тех пор, пока судьба не развяжет все узлы этой истории.

– Глупостью не заниматься, – предупредил из темноты Тенгиз. – По нужде не выходить. – Он зевнул. – А то буду делать пиф-паф.

Не знаю, что он имел в виду, когда говорил о глупостях, но, как только у входа раздалось ровное посапывание, Мэд вплотную придвинулась ко мне, провела пальцами по моим щекам, коснулась губ. Я ее не видел. В глазах, утомленных ослепительным светом, кружились зеленые пятна, плыли, сверкая золотом, горячие ледники, сахарные конусы, сыпался голубыми стеклянными кубиками ледопад… Темнота с легким запахом апельсиновой жвачки неистово целовала меня, словно губы мои были обмороженные, помертвевшие, и она возвращала их к жизни.

Глава 16

За ночь палатка промерзла насквозь, и когда я разжег примус, то стены и потолок, мохнатые от инея, словно усыпанные кристаллами соли, потемнели и обильно прослезились. Пришлось срочно эвакуировать спальные мешки и выкидывать их на снег.

Пока мы с Мэд ползали по палатке, собирая вещи, Глушков смотрел на нас через щелочки опухших век страдальческим взглядом, словно лежал на смертном одре, а мы его отпевали. Его состояние у меня не вызывало беспокойства. Слабость и головная боль – естественные симптомы у человека, который впервые поднялся на высоту выше четырех тысяч метров. Лучшее лекарство от «горняшки» – это активные движения. Я сказал об этом неприметному герою, но он не отреагировал.

Наши разбойники с утра были немногословны и малозаметны. Тенгиз был похож на исправившегося хулигана: он пожелал нам с Мэд доброго утра, причем к девушке обратился по-немецки («Guten Morgen, Frau!»), растопил на примусе кружку снега, умылся, почистил зубы и причесался. Его просветленные глаза излучали добро и кротость. Мне казалось, что он непременно должен сказать словами из анекдота: «Это я только кажусь злым и сердитым, а на самом деле я белый и пушистый». Бэл, не дожидаясь, когда Мэд приготовит кофе, отправился топтать тропу по перемычке, соединяющей предвершинный взлет Донгузоруна и пирамиду Когутая, увенчанную каменным козырьком, словно кепкой.

Я сидел на камне, греясь в солнечных лучах, и смотрел на комки облаков, налипшие к краям кулуаров и ущелий. Солнечный свет топил их, как снег; прямо на глазах облака таяли, редели, и вскоре сквозь них можно было различить мохнатые островки леса, тонкую нить шоссейной дороги и россыпь серых домиков. Гельмут, раздевшись до пояса, натирал себя снегом. На фоне ледников, облаков и дымчатой глубины ущелья он напоминал героя рекламы, пропагандирующей здоровый образ жизни.

– Как вы думаешь, Стас, – говорил он, кряхтя и охая. – Когда я был молодой, я был очень здоровый мужчина?

Гельмут напрашивался на комплимент. Его впалая грудь, поросшая редкими седыми волосками, покрылась розовыми пятнами. Руки казались непропорционально длинными. Над поясным ремнем выпирал дряблый животик. Для своих лет Гельмут выглядел неплохо, но я не мог сказать, что немец пышет здоровьем.

– Наверное, вы запросто купались в проруби, – помог я Гельмуту «удивить» меня.

– В проруби? – усмехнулся он, принимая из рук Мэд полотенце. Тщательно вытерся, надел плотную байковую майку, поверх нее – свитер. – Ихь воле видерхоле… Я должен вас разучивать…

– Разочаровать, – поправил я.

– Я был тонкий, слабый солдат, – с удовольствием признался Гельмут. – Когда мы шли на три тысячи, я не мог нести винтовку. Падал, падал, кушал снег. Лойтнант кричал, фельдфебель кричал… Я много болел. Пневмония, ангина, тонзиллит.

– С трудом верится.

– Но это есть правда. – Гельмут застегнул куртку и пригубил пластиковую чашку с кофе, которую ему подала Мэд. – Все говорят: плохо, что молодость убежала. Я говорю: хорошо. Молодость – это есть болезнь. Когда человек молодой, он делает ошибки. Много ошибок. Потом он их исправляет. Всю жизнь, которая осталась, он лечит раны.

– А вы уже залечили свои раны?

Гельмут не сразу ответил, глядя в чашечку и причмокивая губами.

– Трудный вопрос.

Мэд подлила мне кофе. Она приготовила его в полуторалитровой алюминиевой кастрюле и не рассчитала – получилось слишком много, если учесть, что Бэл и Глушков в утренней трапезе участия не принимали. Тенгиз, как и я, не отказался от добавки и, прихлебывая из чашки, с аппетитом уминал бутерброд с паштетом.

Через полчаса, когда мы свернули и упаковали палатку в чехол, вернулся Бэл. Кажется, он был не очень доволен результатами разведки маршрута.

– Здесь, – сказал он мне, водя по карте пальцем, – ледовая стена. Пройти очень трудно.

– Знаю, – ответил я.

– А если обойти по леднику Долра?

Я пожал плечами.

– Как прикажешь. Но так мы потеряем день.

Бэл задумался. Потом кивнул на Глушкова, который, сидя на снегу, расправлял вкладыш в ботинке.

– Как у него с ногами?

– Ничего страшного.

– А почему он такой зеленый?

– Гипоксия.

Бэлу не понравилась моя манера отвечать на вопросы. Он ждал от меня инициативы, предложений и советов. Я же демонстрировал полнейшее равнодушие к замыслам террористов и ставил себя вровень с остальными заложниками.

– Так я не понял, – с оттенком нервозности переспросил он. – Ты сможешь провести нас по ледовой стене?

– Завинтим крюки, – упаковывая свой рюкзак, ответил я. – Навесим перила. Пойдем на жюмарах.

– Это сложно?

– За Глушкова поручиться не могу.

Бэл скрипнул зубами и, скривившись, как от горькой пилюли, посмотрел на неприметного героя, который все никак не мог натянуть на ногу ботинок.

– Пусть уйдет с моих глаз, – сквозь зубы произнес Бэл Тенгизу.

– Эй, дегенерат! Глушкинштейн! – крикнул Тенгиз, мелко и часто сплевывая под ноги. – Мы тебя отпускаем! Вали отсюда.

Я не ожидал столь щедрого жеста со стороны бандитов. Но свобода, которую они дарили Глушкову, была условной. Все равно что открыть дверь в летящем самолете и сказать пассажиру: «Ты свободен, парень!» Без страховки, без помощи Глушков не смог бы спуститься.

– Пожалей парня, – сказал я Бэлу. – Он сам не дойдет. Первая трещина станет его могилой.

– Может, мне его проводить до Азау? – начал заводиться Тенгиз, входя в свой привычный образ. – Может, обаный бабай, мне его на руках отнести, на шею посадить?

– Мне кажется, что ты себе льстишь, – заметил я.

– Ты на что намекаешь?

Я повернулся к Бэлу.

– Разумнее было бы отправить вниз Глушкова и Гельмута.

– Бэл, он вконец обнаглел! – воскликнул Тенгиз. – Может, всех вниз отправить?

– Заткнитесь оба! – прервал Бэл и посмотрел на меня, блеснув черными очками. – Дай немцу веревку и необходимое «железо». Пусть уходят вдвоем.

– Да ты что! – возмутился Тенгиз, но Бэл подвел черту:

– Все! Разговор закончен.

Бэл поторопился закрыть тему. Когда я достал из рюкзака моток пятидесятиметровой веревки и кинул его Глушкову, тот наклонился, поднял веревку, подошел ко мне и вернул бухту в мой рюкзак.

– Я никуда не пойду, – сказал он.

Я ударил его по руке, взял за грудки и как следует тряхнул.

– Парень, ты нездоров! – зашептал я. – У тебя кислородное голодание мозга! Сам ты можешь этого не осознавать, но мне ты способен поверить?

Он не сопротивлялся, и лицо его оставалось спокойным. Глушков терпеливо дожидался, когда я оставлю его в покое. Он ничего не соображает, понял я, отталкивая его от себя. Глушков сел в снег и не торопился снова встать на ноги.

– Инструктаж закончен? – спросил Тенгиз, подходя к нам. – Тогда разберись с фрицами.

Я повернулся и посмотрел на Гельмута. Старый немец крепко обнимал внучку.

– Гельмут, вы готовы? – крикнул я, догадываясь о том, что он мне ответит.

– Что я должен делать? – спросил Гельмут.

– Отправляться вниз.

Он отрицательно покачал головой.

– Я хочу один вопрос, Стас! Я вам прикажу: иди вниз, но оставь здесь свою дочь, свою жену. Вы пойдешь?

– Обаный бабай! – воскликнул Тенгиз. – Я такого еще не видел! Мы сроднились так, что нам теперь вовек не расстаться!

– Не надо делать вид, будто ты не понимаешь, почему Гельмут не уходит, – ответил я.

– А этот обмороженный Глушкевич почему не скачет вниз?

– Спроси его сам.

Тенгиз шагнул к сидящему Глушкову и коснулся его спины кончиком ботинка.

– Эй, чучело! Тебе мало приключений?

– Вы дарите мне свободу? – спросил Глушков, не оборачиваясь.

– Точно так, Глухенберг. И свободу, и веревку к ней в придачу.

– Значит, я могу поступать так, как захочу?

– Именно, кролик. Что в твоей больной голове взбредет, то и делай.

Глава 17

Последний, пятый, крюк входил в тело ледника, как в масло, но на последнем довороте раздался оглушительный треск. Ледяная глыба дала трещину, которая белой паутиной пронзила голубую толщу льда. Я повис на веревке, упираясь «кошками» в стену. Подо мной, метров на двадцать ниже, замер Гельмут.

– Эй, что случилось? – донесся до меня голос Бэла.

Я промолчал. Это казалось чудом, что трещина не увеличивалась в размерах и кусок льда размером с платяной шкаф, который она отсекла, оставался неподвижен.

– Помаленьку, Стас, помаленьку! – тихо умолял Гельмут. Он стал постепенно протравливать веревку, позволяя мне сантиметр за сантиметром опускаться вниз.

Я поравнялся с ним, накинул веревку на карабин и только потом облегченно вздохнул. Гельмут подмигнул мне и потрепал рукав моего пуховика.

– Я не очень люблю падать, – признался он.

– Я тоже.

Поочередно страхуя друг друга, мы спустились на балкон, к подножию стены. Перила из веревки были навешаны. Я принялся закреплять на них жюмар – приспособление, которое скользит по веревке только вверх.

– Выдержит? – спросил Тенгиз, дергая за веревку, как за цепочку сливного бачка.

Без всякого желания напугать я пожал плечами.

– Стопроцентной гарантии дать не могу.

– Тогда лучше ты иди первым.

– Как прикажешь, – ответил я и взялся за жюмар. – Но в этом случае страховать тебя будет старый Гельмут или Глушков.

– Ну тя на фиг! – Тенгиз схватил меня за капюшон. – Давай страхуй! И, не дай бог, сорвусь – зашибу всех к чертовой матери!

Он оттолкнул меня в сторону. Я взялся за страховочный репшнур. Мэд, глядя на то, как Тенгиз неловко тюкает шипами в лед и не слишком уверенно поднимается вверх, подошла ко мне, подняла свободный конец репшнура и обвязала его вокруг талии.

– Правильно! – отозвался сверху Тенгиз. – Нет уз святее товарищества. Сам погибай, а меня выручай…

Я приналег на репшнур. Тенгиз с четвертой попытки ухватился рукой за проушину крюка и сильным ударом вбил зубья «кошки» в лед.

– Черт его возьми! – прошептала Мэд. Веревка все еще прижимала нас друг к другу. – Он чуть не разбился.

– Так что ты хотел сказать? – спросил я Глушкова, наблюдая за конвульсиями Тенгиза и протравливая веревку.

– Проблема в том, что… что я боюсь высоты, – ответил Глушков и стал покашливать.

– Да что же ты… – свирепея, начал я, но не нашел слов, которые бы выразили все мое негодование, и лишь непроизвольно дернул веревку на себя.

– Эй, спасатель! Полегче дергай, я не воздушный шарик! – попросил сверху Тенгиз и закинул ногу на карниз.

Я отдал веревку Мэд, крепко схватил Глушкова за плечо и отвел в сторону.

– Послушай же меня, парень! – зашептал я, почти вплотную прислонив свое лицо к облупленному глушковскому носу. – Ты мог в бочке, на канатке, ты мог еще в автобусе признаться, что боишься высоты, и тебя бы оставили в покое. Тебя, такого серого чмошника, вообще бы не заметили, если бы ты не выставил свою впалую грудь вперед! Какого черта ты напросился идти с нами? Ты, придурок, подумал о том, что теперь я должен обхаживать тебя одного, как младенца, вместо того, чтобы помогать всем остальным?

Глушков молчал, сопливо сопел, покашливал и ковырял нос. Бэл косился на нас, прислушивался к моему злобному шипению, но вряд ли догадался, какова была тема нашей краткой беседы.

– Теперь пошел вон, – закончил я, повернулся и пошел к Мэд.

– Отправляй девчонку! – приказал Бэл. – За ней – деда, недоразвитого, потом меня.

Мэд достигла уровня карниза, отстегнулась от страховочного репшнура, смотала его, как лассо, и скинула вниз. Тенгиз суетился около нее, пытаясь помочь, но девушка оттолкнула его руку и выбралась на ледник сама.

Гельмут поднимался медленно, но техника у него была неплохой, и я немного позавидовал неуемной жажде к жизни и вершинам.

– Вперед! – кивнул я Глушкову, когда немец благополучно выбрался на ледник.

Тот подошел ко мне на слабых ногах и сразу же ухватился обеими руками за веревку. Я чуть ли не силой оторвал от нее героя.

– За веревку будешь хвататься, когда надумаешь повеситься, – терпеливо пояснял я. – А сейчас одной рукой цепляешься за вот эти ступеньки, а во второй руке крепко сжимаешь айсбайль. И вгоняешь его в лед… Сильнее, с замаха… Вот, уже лучше. А жюмар шаг за шагом передвигаешь вверх.

Глушков сделал два шага по стене, остановился и, повернув голову, посмотрел вниз.

– Чего уставился? – вздохнул я. – Вниз, голубчик, смотреть не надо. Только вверх. Пошел!

Бэл, несмотря на свой немалый вес, поднимался достаточно уверенно. Ему не хватало ловкости и гибкости, но этот недостаток он компенсировал силой. Он легко подтягивался, ухватившись за древко вбитого в стену айсбайля, вставал на одной ноге, удерживаясь всего на паре зубьев, и на протяжении всего маршрута ни разу полностью не загрузил страховку.

Глава 18

Тенгиз не дал мне даже выбрать веревку и снять с рук петли ледовых молотков, подтолкнул в спину и повел вдоль узкой поперечной трещины к черному скальному бастиону.

– Это, спасатель, по твоей части, – сказал он неопределенно.

Рядом со скалами стояли Бэл и Гельмут и смотрели себе под ноги. На снегу полыхало яркое оранжевое пятно пуховика. Мне сразу стало ясно, что это.

– Сорвался со скалы, – сказал Бэл, кивая на то, что лежало у его ног.

Я сел на корточки, рассматривая замерзшее тело альпиниста, одетого в оранжевый комбинезон из скользкого каландрированного капрона, туго перетянутого страховочной обвязкой. Он лежал на боку, поджав к животу ноги, словно страдал от холода и пытался сберечь остатки тепла. Приоткрытый рот был набит снегом, под носом застыли две черные льдинки запекшейся крови. Похоже, что при падении он ударился о камни головой. Шапки на покойнике не было, и волосы, вмерзшие в лед, выгорели на безжалостном солнце почти до белизны.

Я тронул рукой страховочный карабин с привязанным к нему обрывком веревки, свинтил муфту и снял его. Веревку слегка прихватило морозом, но я без усилий оторвал ее от льда и намотал на руку. Конец веревки, явно обрезанный острым предметом, показал Гельмуту. Тот кивнул:

– Это не есть обрыв.

Снова присел у трупа. Комбинезон был расстегнут до пояса, и на бежевый свитер покойника, играя радугой, опускались снежные опилки.

Я поднял глаза и посмотрел на Тенгиза.

– Ты обыскивал?

Тенгиз выпучил глаза.

– Ты что на меня наезжаешь, конь бенвентийский! На кой хрен мне покойника обыскивать? Я поссать на него брезгую, а ты говоришь – обыскивал.

Я перевел взгляд на Бэла. Тот пожал плечами.

– Я не прикасался к нему… А чего, собственно, ты всполошился? Какая тебе разница, обыскивали его или нет?

– Для меня – большая. – Я просунул руку под пуховик мертвеца и нащупал нагрудные карманы. Так и есть! Пусто!

Если этот альпинист регистрировал свой маршрутный лист в нашей КСС, потом пропал без вести, а я своевременно не организовал поиск, то за такую халатность меня в два счета уволят с работы и дисквалифицируют.

– Ну ладно, – сказал я, застегивая «молнию» комбинезона. – Поиграли – и хватит. Это уже не смешно.

– Постой, – сказал Бэл. – С чего ты взял, что у него были с собой документы?

– Посмотри, как он упакован, – кивнул я на труп. – Это опытный альпинист. А ни один опытный альпинист не пойдет в горы без документов, без радиостанции или, на крайний случай, без радиомаяка. Ничего этого у него нет, но я подозреваю, что еще совсем недавно все это было.

– Не знаю, – пожал плечами Бэл и посмотрел на Гельмута: – Вы прикасались к трупу?

– Найн! – с возмущением ответил Гельмут. – Я и Илона стояли там! – махнул он рукой в сторону обрыва. – И смотрели на Стас!

– А Глушков подходил сюда? – спросил я Бэла.

Тот неуверенно кивнул.

– Все вроде подходили.

– Да! Клюшкофф ходил здесь! – подтвердил Гельмут.

– Эй, недотепа! – крикнул Тенгиз. – Бегом сюда!

Глушков подошел к нам, рассеянным взглядом посмотрел на труп, как человек, давно привыкший к смерти и мысленно похоронивший себя, и занялся своим носом.

– Ты шарил по его карманам? – спросил я.

– По его? – переспросил Глушков, опуская глаза. – По его не шарил.

– А по чьим тогда шарил? – задал я совершенно идиотский вопрос.

– Я? Ни по чьим.

– Чего ты волнуешься? – пожал плечами Бэл. – К чему весь этот шум?

– А к тому, что этот труп теперь будет висеть на моей шее!

– Странно, – усмехнулся Бэл. – Мне казалось, что ты больше обеспокоен своей судьбой заложника. А ты, оказывается, переживаешь из-за такого пустяка. Мы ведь тебя можем хлопнуть. Ты об этом не подумал?

– Могли бы – хлопнули бы давно, – огрызнулся я и пошел к рюкзакам, на которых с ужасным лицом сидела Мэд.

Все не так просто, не так просто, думал я. По альпинистскому кодексу чести обрезать веревку имеет право только тот, кто на ней висит – для того, чтобы спасти жизнь тем, кто страхует и уже не в силах веревку держать. А этого несчастного попросту сбросили – чик ножом по связке, и все. И даже не спустились к нему, не проверили, жив ли, не попытались эвакуировать вниз.

Тенгиз шел ко мне, глядя в карту.

– Куда дальше, Сусанин? – спросил он. – Заставишь лезть на эту скалу?

– С вами полезешь, – буркнул я. – Один Глушков чего стоит… Дай сюда!

– Ты чего? – толкнул меня Тенгиз.

– Вспоминаю, в какой стороне север, – ответил я, возвращая карту.

– И как, вспомнил?

Я махнул в сторону обширного снежного поля, простирающегося левее от Большого Когутая.

– Двигай в том направлении. Я устал топтать тропу. Если все время буду первым, то меня надолго не хватит.

Мы проходили мимо тела несчастного альпиниста. Мэд нарочно отвернула лицо в другую сторону. Глушков, засмотревшись на останки, сошел с тропы, продавил фирновую доску и упал. Гельмут стянул с головы свою шапочку и поднял айсбайль над головой, отдавая прощальный салют.

Глава 19

Было похоже, что у Гельмута болит ухо, и он крепко прижимает к нему греющий компресс.

– Как вы думаешь, Стас, в России есть гласность? – спросил немец, отнимая от уха маленький транзисторный приемник и утапливая в нем метровую телескопическую антенну.

Пот градом катился с меня. При помощи айсбайля и миски я вгрызался в снежник, выкапывая пещеру для ночевки. Я уже углубился на пару метров и начал проходку в стороны, оформляя свод.

– В каком смысле? – уточнил я у Гельмута и отколол большой кусок спрессованного снега, похожего на комок соли.

– «Радио России» слушал, – перечислял Гельмут, поочередно загибая пальцы. – «Новости Ставрополья» слушал. «Минеральные Воды» слушал. Никто не говорит про нас. Может быть, никто не знает, что случилось?

Я передал ему снежный кирпич. Гельмут поднял его над головой и протянул Глушкову. Тот вместе с Тенгизом пристроил его на снежном бастионе, который мы возводили для защиты от ветра.

– Этого не может быть, – ответил я, расширяя свод, чтобы посреди пещеры можно было выпрямиться в полный рост. – Телевидение наверняка в каждом выпуске рассказывает про нас.

– Дайте-ка мне посмотреть на ваш приемник! – попросил Тенгиз и протянул ладонь.

Ничего не подозревая, Гельмут отдал ему радио. Тенгиз взвесил прибор, покрутил какой-то тумблер и, неожиданно замахнувшись, кинул его в пропасть.

– Так будет лучше, – сказал он. – И вам спокойнее, и нам.

– Зря ты так, – сказал я Тенгизу. – Достаточно было вынуть батареи. Он той штукой ловил Берлин – последнее утешение.

– Купит новый. И вообще, я не вижу ничего странного в том, что о нас не говорят по радио, – пожал плечами Тенгиз. – Не говорят, значит, не о чем говорить. Упустили они нас, вот и стыдно об этом всенародно объявить. Пусть Глушкинсона это настораживает.

– С чего бы мне… – пробормотал Глушков и попытался изобразить что-то вроде улыбки.

– Как это – с чего? Ты что ж это, меня уже за своего друга принимаешь, а? Ты ж заложник! Кандидат в покойники! Пушечное мясо! Въезжаешь, Глухер фон Дебильсон?

– Сейчас мы все в одной связке, – негромко ответил Глушков, вытирая нос рукавом. – Ситуация уравнивает…

– Нет, все-таки нравится мне этот лопоухий! – широко улыбнулся Тенгиз и похлопал Глушкова по плечу. – Молоток! Философ! Ты кем работал при жизни?

– Курьером.

– Курьером! – Тенгиз поморщился. – Теперь все ясно. Теперь мне понятно, почему тебе так хочется уравняться с нами.

– Вы меня не совсем поняли, – разговорился Глушков. – Я не хочу уравняться с вами. Это без моего желания, непроизвольно делает ситуация. Я же только испытываю себя, определяю, где предел возможностей.

– Ты слышал? – заглянул ко мне в пещеру Тенгиз. – Вот народ пошел! Хапает без зазрения совести, где только может. На халяву волю тренирует, храбрость развивает и ни разу, засранец, не поблагодарил.

– Принимай кирпич! – сказал я и ткнул Тенгизу в лицо снежным обломком.

– Повежливее! – напомнил о своем положении Тенгиз. – Раскомандовался!

Когда пещера была готова и я стал заносить в нее вещи, ко мне присоединилась Мэд. Мы вместе разложили и разровняли палатку на полу, а поверх нее расстелили кариматы.

– Тебе нравится этот отель? – спросил я.

Девушка рассеянно кивнула. Она была чем-то озабочена и думала о своем. Я тронул ее за подбородок и вопросительно посмотрел ей в глаза. Мэд вздернула брови и кивнула на вход.

В пещеру зашел Глушков, поставил в углу канистру с бензином и примус и снова вышел. Я заметил, что он успел замусолить мой пуховик, который я ему по доброте душевной дал поносить. Наверное, когда ел, то ронял куски каши и тушенки на грудь. Правильно сказал Тенгиз – засранец.

Мэд привстала, выглянула из проема и снова подсела ко мне, прижимая палец к губам.

– У меня все не выходит из головы тот альпинист, – шепотом произнесла она.

– У меня тоже, – признался я.

– Я не могла тебе раньше сказать, рядом все время кто-то был. Там, на ледовой стене, когда ты поднимался, я случайно заметила…

– Эй, переводчик! – раздался голос Тенгиза. – Ты чем там занимаешься?

Мэд отпрянула от меня и стала распаковывать рюкзак. В проеме показалась голова нашего излишне остроумного недоброжелателя.

– Не помешал? – спросил он, пошловато ухмыляясь. – Миль пардон! Но я вынужден прервать ваше воркование. Скажи своей фрау, чтобы начинала готовить ужин. Бэл вернулся, он голоден и зол.

Мэд догадалась, о чем речь, и послушно занялась примусом. Меня разбирало любопытство. Я тронул девушку за локоть. Она коснулась губами моего уха.

– Этот обыскивал труп…

Я с изумлением взглянул на Мэд и одними губами произнес:

– Тенгиз?

Она отрицательно покачала головой.

– Глушков? – с еще большим изумлением спросил я.

Она кивнула:

– Когда ты шел по стене, а мы все следили за тобой. Я случайно заметила…

– Вот как? – в полный голос произнес я. – Но зачем из этого делать тайну?

Я встал. Мэд схватила меня за руку, пытаясь остановить, но я вывернулся и вышел из пещеры.

– Тенгиз! – позвал я.

– Аиньки? – отозвался он из-за снежного бастиона. Над верхним срезом стены показалась лысая голова. Стекла очков были припорошены снегом, и Тенгиз, делая пальцами круговые движения, протирал их.

– Труп, который мы нашли на леднике, обыскивал Глушков.

– Глушидзе?! – Тенгиз как всегда переврал на свой манер фамилию, но снисходительной иронии в голосе уже не было. – Кто бы подумал! Вот тихоня шизданутый! Откуда ты знаешь?.. Сейчас я устрою ему закалку характера!

Тенгиз уже хотел было позвать Глушкова, но я вовремя остановил его:

– Не надо. Давай лучше незаметно обыщем его рюкзак.

– Валяй! – дал санкцию Тенгиз, и я быстро нырнул в пещеру, выволок оттуда рюкзак Глушкова и, подняв его за днище, вытряхнул все содержимое на снег.

Шерстяные носки, чистая рубашка в пакете, санаторно-курортная книжка с путевкой в санаторий «Кисловодск» на имя Глушкова Геннадия Игоревича (дата заезда – 4 марта, тот же день, когда был захвачен автобус), спортивные брюки, книга (рассказы Пришвина), зубная щетка в футляре и кусок нераспечатанного цветочного мыла.

– Бабушкин саквояж! – поморщился Тенгиз.

Я принялся запихивать вещи обратно в рюкзак. Тенгиз открыл «молнию» накладного кармана, сунул туда руку.

– Вот здесь что-то поинтереснее… Ты это искал?

Он перебирал тонкую стопку сложенных листков. Я взял у него бумаги и развернул плотный лист ватмана. Маршрутная карта! Как две капли воды похожая на ту, по которой я вел Тенгиза и Бэла к перевалу Местиа. Красными треугольниками на голубых нитях горизонталей были обозначены места стоянок и даты прохождения участков. Маршрут проходил по южной ветви Главного хребта: траверс вершин Ладевал—Лейрак—Лядешт с выходом на Накра-Тау. Я развернул второй документ. Копия заявки на маршрут. В красной ледериновой корочке – квалификационное удостоверение кандидата в мастера спорта СССР, выписанное в восемьдесят восьмом году на имя Магомета Шаттуева.

– Ну, что дырявишь взглядом бумагу? – нетерпеливо спросил Тенгиз. – Ты его знаешь?

Магомет Шаттуев был лидером двойки из команды «Базардюзи». Он передал заявку месяц назад по факсу через своего представителя в Нальчике. Два альпиниста в одной связке намеревались в первых числах марта пройти траверсом несколько вершин. Я пытался вспомнить фамилию второго альпиниста. Звали его, кажется, Богдан, а фамилия была украинская. Какая-то легкомысленная фамилия, с юморным смыслом…

Я спрятал документы себе в нагрудный карман.

– Ну! – уже теряя терпение, дернулся Тенгиз. – Что ты размазываешь сало по сковородке? Чьи это бумажки? Что у тебя с лицом?

– С бумажками все ясно, – ответил я. – Не ясно другое: для чего они понадобились этому суслику? – И я кивнул в сторону Глушкова.

Я взял Тенгиза за локоть.

– Постарайся не распространяться об этих документах.

– Ясно дело! – загудел Тенгиз, разворачивая ладони. – Могила! Скорее язык сожру!

Когда я упаковывал себя в спальник, плотнее прижимаясь к Мэд, то неожиданно поймал себя на той мысли, что во всей этой странной компании более всего доверяю Илоне и Тенгизу.

Глава 20

Мы стремительно привыкали друг к другу, и к концу третьего дня злоключений я смотрел на Тенгиза и Бэла уже другими глазами.

Бэл и Тенгиз стали больше нам доверять и уже не клацали затворами автоматов при любом удобном и неудобном случае, хотя по-прежнему носили оружие на ремне под мышкой. Глушков в некоторой степени был прав: высокогорье, экстремальные ситуации выравнивали различия между нами, и мы в большей степени становились командой альпинистов, нежели заложниками террористов.

Единственный, кто как-то незаметно, походя мешал, раздражал, словно соринка в глазу, – это Глушков. В отличие от террористов и немцев он оставался для меня темной лошадкой, и его непредсказуемые, граничащие с безумием поступки вызывали какую-то мистическую настороженность. Теперь я думал только о нем. Кто он? Откуда взялся? Зачем добровольно «сдал» себя в заложники? Я пытался анализировать факты, которые мне были известны, но вопросов становилось еще больше.

Ночью мы почти не спали. Опять начался сильный снегопад, и спустя несколько часов по склонам, сотрясая горы, стали сходить мокрые лавины. Если бы мы поленились рыть пещеру и поставили палатку, то наверняка были бы уже давно погребенными под многометровым слоем снега на дне какого-нибудь мрачного ущелья. Снежная пещера в сравнении даже с самой шикарной палаткой – все равно что пятизвездочный отель и колхозная гостиница в провинциальном городке.

* * *

Утро было холодным, ветреным. Видимость – нулевая. Плотный слой облаков крепко насел на вершины хребта. Толкая и мешая друг другу, мы выползали из нагретых спальников, натягивали тяжелые пластиковые ботинки, прищелкивали к ним «кошки». Глушков неистово кашлял, до хрипоты, до икоты. Он согнулся вдвое, уткнулся воспаленным лицом в спальник и давился так, что Мэд испуганно и брезгливо отсела подальше от него. Она боялась заразиться и долго рылась в своем рюкзаке, отыскивая лекарство. Потом подставила к своему рту баллончик ментолового аэрозоля и впрыснула струю в горло. В конце концов у Тенгиза кончилось терпение, и он стал готовить завтрак сам.

Я вышел на разведку маршрута, поднялся по глубокому снегу метров на сто вверх, пробил тропу до выступающего ледового среза бергшрунда и в подавленном настроении вернулся назад.

– Почему невесел? – встретил меня Тенгиз.

– Снежный покров очень ненадежный, – сказал я, очищая айсбайлем подошвы. – Я бы не советовал сейчас выходить на маршрут.

– А когда, по-твоему, нам лучше выйти? – спросил Бэл.

– Когда снег немного спрессуется, схватится морозом.

– И сколько надо ждать, чтобы он схватился?

– Во всяком случае, до завтра.

Бэл отрицательно покачал головой:

– До завтра ждать не будем. Через час выходим.

Герой-мученик Глушков перед завтраком начал всем портить аппетит. Он содрал с пальцев лейкопластырь и стал рассматривать свои изломанные ногти. Вокруг них лилово набухли гнойники. Глушков сжимал и разжимал пальцы, морщась от боли.

Я не выдержал, вспомнил о своем долге и выволок героя из пещеры, прихватив с собой аптечку.

– У тебя скоро начнется гангрена, – сказал я ему, обрабатывая его безобразные пальцы стрептоцидовой мазью. – В лучшем случае тебе ампутируют руку.

Лицо Глушкова было не в лучшем состоянии. На месте глубоких ожогов стали появляться мокнущие язвочки.

Закончив с лицом, я забинтовал всю левую кисть Глушкова, закрыл аптечку, отошел на шаг и полюбовался результатами своей работы. Будь я свободен, то немедленно связал бы этого упрямого осла и на себе или волоком стащил бы вниз. Многое сейчас зависит от того, насколько быстро он будет доставлен в больницу.

После завтрака я высказал свои опасения относительно Глушкова Бэлу. Мы стояли на сильном ветру рядом с поваленным снежным бастионом. Непогода шутя размазала по площадке наше инженерное сооружение, словно песочную крепость. Бэл хмурился, на небритых скулах ходили желваки.

– Есть тут какой-нибудь поселок поблизости? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

– Я его силой не тащил сюда, – сказал Бэл.

– Это так, – кивнул я. – Но никто не предполагал, что Глушков окажется идиотом и увяжется за нами. Косвенно вы в этом виноваты.

– Сколько он еще протянет?

– Все зависит от того, насколько быстро будет развиваться пневмония.

– Ну сколько? – резче повторил Бэл. – День, два, неделю?

– Дней пять.

– Тогда выживет.

Я посмотрел на непроницаемо черные стекла очков Бэла.

– Ну, что ты хочешь? – устало спросил он.

Что я хочу? Я должен выйти из игры и спустить Глушкова в альплагерь. Сутки вниз, двое суток – вдогон – обратно. Всего на трое суток я оставлю Гельмута и Мэд наедине с террористами. Всего на трое суток!

– Отпусти нас с Глушковым, – попросил я.

– Я не возражаю, – сказал, словно ударил по ране, Бэл. – Поможешь немцам перейти кулуар – и сваливай со своим Иисусиком.

Мэд почувствовала мой взгляд, подняла голову и улыбнулась. Она даже не догадывалась, что я уже принял решение уйти.

Глава 21

При всем моем скептицизме я вынужден был признать, что Бэл навесил перила достаточно неплохо. Сегодня я бы уже не рискнул протягивать страховку по склону, на котором застыли сотни тонн тяжелого, как танковый батальон, снега, готового в любую минуту сорваться вниз. К верхней части кулуара налипли плотные ватные облака, которые скрывали основную часть тела лавины. С террас и скальных балконов угрожающе свисали мощные снежные карнизы. Казалось, что это гигантские головы каких-то монстров с белыми заледеневшими прядями. Лавина стояла на старте, и тишина была зловещей.

Я стащил с себя рюкзак, присел рядом с крючьями, вбитыми в «бордюр» кулуара, проверил, зафиксированы ли муфтой карабины и достаточна ли натяжка веревки. Я не торопился. Я должен был сделать вид, что во мне зреет идея.

– Все в порядке? – шепотом спросил Бэл.

Я пожал плечами, выпрямился и не спеша поднялся по «бордюру» на несколько десятков метров. Мэд увязалась за мной. Она была подавлена масштабами кулуара и снежного языка и, придерживаясь за мою руку, с опаской поглядывала вниз.

– Это невозможно, – шептала она, заглядывая мне в глаза, словно хотела увидеть в них подтверждение. – Мы здесь не пройдем. Это все равно что снимать с тормоза самосвал, который стоит на склоне.

Я не слушал Мэд. Я рассматривал обнажившуюся в одном месте ледовую подложку лавины, треснувшую, как хрустальная ваза. Верхняя часть несколько возвышалась над нижней, напоминая бергшрунд; в узкой щели просматривалась ледовая ножка, плугом вонзившаяся в каменистое дно кулуара. Эта ножка удерживала почти на весу массивную ледяную плиту размером с витринное стекло большого магазина. Отколоть ее одним ударом айсбайля – и нижняя часть лавины гильотиной полетит на перила.

– Это невозможно, – повторила Мэд, проследив за моим взглядом. – Не надо этого делать. Рано…

Я повернулся к ней, привлек ее к себе, убрал со лба светлую прядь. Мэд выдали глаза. Она догадалась, о чем я думал. Часто удивляющая меня неожиданной жесткостью, сейчас девушка была не похожа на саму себя. Чувство страха и ненависти к террористам, ноющее как рана желание мести улеглись, притихли, сменились безразличием и даже жалостью к тем, кто гонял нас по горам, как баранов. Это была опасная дезориентация.

– Ты что? – прошептал я и сдавил предплечья девушки. – Ты их жалеешь? Ты забыла, как они издевались над нами? Ты хочешь простить им все?

Мэд опустила глаза и покачала головой.

– Я не знаю, – ответила она. – Но достаточно уже жестокости. Так мы совсем потеряем человеческий облик. Они уже почти дошли, куда хотели, и больше не причинят нам вреда. Не надо брать грех на душу. Пусть их накажет бог…

Она повернулась и пошла по «бордюру» вниз. Я опомнился, догнал ее и схватил за локоть.

– Илона, подожди! Не сердись на меня. Я не хотел тебя обидеть.

Она остановилась, с каким-то свежим любопытством рассматривая мое лицо. Потом протянула руку и сдвинула мои очки на лоб.

– Ты меня не оставишь, Стас?

– Тебя? Оставить?.. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ну, ладно, – после паузы ответила Мэд. – То, что я имею в виду, не столь важно… Постой, поцелуй меня.

Я коснулся губами ее холодной щеки.

* * *

Стемнело, как вечером. Туча, висевшая над кулуаром, отцепилась от скалы и воздушным шаром опустилась нам на головы. В воздухе задрожали снежные опилки, будто над нами на циркулярке распиливали ледник.

– Как бы не поехала на нас вся эта махина, – бормотал Тенгиз, глядя на снежный язык. – Ты как думаешь, переводчик? Все будет нормально?

Я должен был его успокоить, заверить, убедить в безопасности перехода через кулуар.

– Что тебе не нравится? – спросил я, доставая из мешка с «железом» два крюка и карабины.

– Да вот это инженерное сооружение, – кивнул он на перила. – А если не выдержит?

– Одна веревка, естественно, может не выдержать, – ответил я. – Но если плюс к этому организовать и верхнюю страховку, то я могу дать стопроцентную гарантию.

– Ну так в чем же дело! – оживился Тенгиз. – Давай, спасатель, делай свою верхнюю страховку. Помощь нужна?

Я отрицательно покачал головой и пошел наверх. Поднявшись на один уровень с ледяной плитой, присел и стал забивать в «бордюр» крючья. Отсюда я буду страховать Тенгиза и Бэла. Когда они дойдут до середины кулуара, я разобью айсбайлем ледовую ножку плиты и отпущу страховочную веревку. Лед и снег чудовищным бульдозером заскользят вниз, в несколько секунд сметут, раздавят и скинут в пропасть двух негодяев. Все должно произойти очень быстро.

Я вернулся к группе. Мэд избегала смотреть мне в глаза. Гельмут, ни о чем не догадываясь, жевал галету с сыром и постукивал ногой о ногу – должно быть, замерз. Глушков по-прежнему наводил на своем лице красоту.

Я посмотрел на Бэла.

– Чего ждем? У меня все готово, – и протянул конец веревки верхней страховки Тенгизу. Тот послушно взял ее и принялся накручивать на своем карабине узел.

Вдруг Бэл сказал:

– Нет. Первой пойдет Илона.

Мы с Тенгизом переглянулись.

– Ну ее на фиг! – осторожно возразил Тенгиз. – Раскачает склон. Лед и так на соплях держится.

– Первой пойдет Илона, – тверже повторил Бэл. – Затем Гельмут и этот… больной. Переводчик – последним.

Мэд глянула на меня. Она слишком явно ждала какого-то решения, хотя все уже было решено и предрешено. Торопливость выдавала мое волнение, но давала мне одно мгновение, чтобы перекинуться с Мэд словами.

– Побыстрей, не задерживайся! – сказал я ей, развернул к себе спиной и навесил на нее рюкзак. Затягивая лямки и поясной ремень, шепнул Мэд на ухо: – Перейдешь на ту сторону, дождешься Гельмута и Глушкова, и уводи всех как можно дальше… Здесь будет очень опасно. Ты поняла меня?

Она кивнула, поймала мою руку и прижала к лицу. Этот жест заметил только Гельмут и с пониманием прикрыл глаза. Мне стало неловко. Я много не значил в жизни Мэд и не был достоин такого жеста.

Мэд прошла по склону легко и быстро – как того заслуживал этот, в общем-то, малоопасный склон, и я только делал вид, что удерживаю ее на веревке. Гельмут оказался весьма внушаемым человеком и, вопреки своему умению оценивать реальную опасность, поверил явно сгущенным краскам. Он, бедолага, пересекал кулуар не меньше четверти часа, тщательно и подолгу выверяя каждый шаг, и я даже немного заскучал. Глушков, коль он страдал от боязни высоты, повернулся к пропасти спиной, сразу осмелел и, делая ногами перекрестные движения, словно исполнял танец маленьких лебедей, запрыгал по тропе. Он не вписывался в следы, надырявил множество своих и тем самым уже серьезно подрезал лавину.

Мы остались втроем. Я смотал страховочный репшнур и спустился к перилам. У нас было очень мало времени. Тенгиз и Бэл протягивали веревки сложной петлей, охватывающей ноги и туловище, для спуска дюльфером. Я крепил их концы к перильным крючьям.

– На все – две минуты, – напомнил я. – От силы три.

– Один «калашников» и деньги я оставлю на нижнем балконе, как договорились, – сказал Бэл.

– Я помню. А второй автомат?

– Второй я возьму с собой… Сигнальный дымовой патрон тебе дать?

– Зачем? Что я с ним буду делать?

– На крайний случай. Можно подать сигнал вертолету: красный – все в порядке, желтый – нуждаюсь в помощи.

– Нет, спасибо.

– Тогда мы будем отчаливать.

– Вы меня, ребята, бросаете на ржавые гвозди, – совсем не вовремя пожаловался я. – Постой, что ты здесь накрутил? Эта петля лишняя.

Пришлось распутывать Тенгиза и вязать страховку заново.

– Они могут предложить тебе быть их проводником, – сказал Бэл, вопросительно глядя мне в глаза.

Я отрицательно покачал головой.

– Все, ребята, я отвоевался! Все, что просили, я сделал. Больше сил нет. К тому же Глушкова в самом деле надо срочно спускать вниз. Помрет парень – вы же сами потом расхлебывать будете.

– Ну, смотри сам, – махнул рукой Бэл. – Решил выйти из игры – выходи.

Он перевел взгляд на Тенгиза.

– Тебе же все-таки придется срочно возвращаться на Приют, искать напарника Шаттуева. Чувствую, что это убийство не случайно и как-то связано с нашим делом.

– Разберемся! – кивнул Тенгиз и протянул мне руку. – Давай документы Шаттуева.

Он спрятал удостоверение, маршрутную карту и другие бумаги во внутренний карман и стал пятиться спиной к обрыву, протравливая веревку, которая удавом скользила у него под ногой, по спине и руке.

– Береги себя и этого ненормального, – напутствовал Бэл и тоже пошел вниз.

– Иди к черту! – послал я.

На краю обрыва мы обнялись. Оттолкнувшись ногами, Бэл и Тенгиз заскользили вниз, как бусинки по леске. Три минуты спустя несколькими сильными ударами айсбайля я подрубил ледовую ножку.

Глава 22

Земля утробно завыла, из ее недр выплеснулся скрежет, хруст, и в одно мгновение исполинское тело лавины, казавшееся вечным и незыблемым, тронулось с места, быстро набирая скорость. Казалось, весь мир пошатнулся и стал уходить в ледовый провал, в бездну. Обломки камней, булыжники, как колеса и шарниры могучего механизма, пришли в движение, стали вращаться, перетаскивая на себе тонны стекловидных платформ. Лавина стремительно разрасталась, распрямляла плечи, слизывая камни и валуны уже с «бордюра»; как паутинка лопнули перила, веревка пружинисто взмыла вверх, прошлась хлыстом по поверхности лавины, словно подгоняла ее, и упала в снежный водоворот, на долю секунды показала свою оранжевую в полосках спинку тропической гадюки и исчезла навсегда.

Я кинулся прочь от кулуара как можно дальше, насколько это позволила сделать страховочная веревка, упал лицом вниз и накрыл голову руками. Несколько булыжников все-таки огрели меня по спине, прежде чем катком не прошла лавина. Меня поволокло по камням, развернуло, подкинуло вверх. Снег залепил глаза, уши, набился в рот. Машинально сплевывая его, ослепший, потерявший ориентацию, я судорожно перебирал руками, стараясь «плыть» в лавине, оставаться на ее поверхности, чтобы не оказаться погребенным заживо.

Я стащил с себя пуховик, свитер и ботинки, почистил одежду от снега, вытряхнул льдинки и мелкие камни из ботинок. Мэд, помогая себе руками, перелезала через многочисленные препятствия, словно через баррикады. «Э-эй!» – кричала она мне, словно я ее не видел и намеревался куда-то уйти. Когда она подбежала, у нее уже не было сил что-либо сказать.

Она села рядом. После неистового грохота образовался звуковой вакуум. Мне казалось, что я оглох, а голос Мэд мне всего лишь грезится.

Облачный слой, скатываясь, редел над нашими головами. Солнце в виде белого матового пятна разгоралось над ломаным краем хребта. С каждой минутой становилось жарче. Мэд молчала. Она ждала от меня каких-то слов.

Я надел куртку, застегнул ее до половины, вернул на прежнее место очки, оказавшиеся после «купания» на шее, и смотал веревку, которая не дала мне улететь вслед за лавиной.

– Что ты делаешь? – спросила Мэд, глядя на то, как я просовываю ногу в петлю для спуска дюльфером.

– Намереваюсь спуститься вниз.

– Зачем?

Я удивленно вскинул вверх брови, словно хотел сказать, что такого вопроса от Мэд не ожидал.

– Во-первых, кто-нибудь из них может быть ранен, и я должен буду оказать помощь. А во-вторых, надо найти оружие и деньги.

– Да, это важно, – задумчиво произнесла Мэд. – Деньги – это важно. Особенно когда речь идет о миллионе долларов… Подожди!

Она выпрямилась, взяла меня за руку.

– Стас, нам надо поговорить с тобой. Идем к Гельмуту, он нас ждет.

– Мы будем говорить втроем?

– Можем и вдвоем. Как хочешь. Но разговор касается нас троих.

– Троих или четверых? – уточнил я, но Мэд промолчала.

Гельмут сидел на корточках перед примусом, тихо напевал какой-то бравый марш и чашкой наполнял алюминиевую кастрюлю снегом. Старый немец был по-домашнему уютен, и, находясь рядом с ним, трудно было поверить, что мы на много десятков километров оторваны от цивилизации и вокруг царят жестокие законы гор. Он увидел меня, блеснул фарфоровыми зубами и сказал, опуская кастрюлю на лапки форсунки:

– Есть старый альпийский легенден. Люди, которые живут высоко в горах, делают воду из снега, который был лавина. Это дает им много лет жизни и силу, которой нет внизу… Вы, Стас, пил кофе из лавина?

– Где Глушков? – спросил я.

Гельмут выпрямился и ответил легким голосом, словно речь шла о каком-то пустяке:

– Клюшкофф погиб.

* * *

Мэд не понравилась моя реакция. Она сунула руки в карманы, спрятала губы и нос в высоком воротнике и некоторое время исподлобья наблюдала за мной.

– Вы не смогли или не захотели его удержать? – спрашивал я, разбивая ногой снежные комья.

– Я никогда не держу Илону, хотя она есть моя внучка, – отвечал Гельмут. – Кто такой Клюшкофф? Я не знаю его лицо. Я не знаю его фамилие.

Мэд не вмешивалась в наш разговор до тех пор, пока Гельмут, крепко недовольный мною, не замолчал, помешивая в кастрюле талый снег.

– Его бы родная мать не удержала, – сказала девушка, касаясь моей щеки пальцами. – Когда лавина тронулась с места, он побежал к кулуару с такой скоростью, что мы не успели опомниться.

– Зачем он это сделал?

Мэд пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

– Ты видела, как его накрыло снегом?

Мэд кивнула.

– И сорвало с карниза?

– Увы.

Гельмут протянул мне пластиковую чашечку кофе и бутерброд с паштетом. Аппетита не было, меня слегка мутило, и я с отвращением надкусил ломтик хлеба.

– Стас, скажи мне, – произнесла Мэд, застегивая «молнию» на моей куртке до упора. – Куда ты собирался спустить Глушкова?

– В альплагерь Уллу-Тау.

– А о лагере «Белый Князь» ты что-нибудь слышал?

– «Белый Князь»? – переспросил я и еще раз повторил это название, проверяя его на слух. – Кажется, это где-то за перевалом Местиа. Но, насколько мне известно, этот лагерь давно не работает и там никого нет.

– Ты ошибаешься, – ответила Мэд. – В этом лагере постоянно есть люди.

– Допустим, что это так. Ну и что?

– Нам нужна твоя помощь, Стас.

Я молча кивнул, показывая готовность выслушать и понять.

– Мы просим тебя проводить нас в лагерь «Белый Князь», – сказала Мэд.

– Куда? В «Белый Князь»? – Я едва не рассмеялся. – Хорошую прогулочку вы мне предлагаете! Через два перевала и три ледника! А я, честно говоря, собирался через Уллу-Тау спуститься в долину.

Гельмут и Мэд переглянулись.

– Нам надо в лагерь «Белый Князь», – повторила она, принимая из рук Гельмута чашечку с кофе и бутерброд. – И ты должен нас проводить. Деду трудно, я одна с ним не справлюсь.

– Час от часу не легче! – недоуменно пожал я плечами. – Сначала одни требуют, чтобы я довел их до перевала Местиа, теперь вы хотите, чтобы я проводил вас до альплагеря.

– Я никогда вас не просил, как это делаю сейчас. Вы должен идти с нами в «Белый Князь». Эту услугу я оплачу очень много. Вы будешь доволен.

– Да что вы мне толкуете про оплату, Гельмут, – усмехнулся я. – Вот там, под нами, лежит мешок с миллионом долларов.

– О-о-о! – протянул Гельмут и покачал головой. – Вы имеешь столько шансов найти этот мешок, сколько есть черный волос на моей седой голове.

Я скептически глянул на Гельмута.

– Да ради миллиона долларов я готов весь снежный завал собственными руками разгрести.

– Я стану разгребать снег вместе с тобой, – сказала Мэд шепотом, глядя на мои губы. – Только ты дай слово, что проводишь нас до «Белого Князя».

– У тебя мертвая хватка, – ответил я. – Живым не оставишь, если я откажусь?

– Ты не откажешься.

– Но ты объяснишь мне, для чего тебе надо в альплагерь?

– Это коммерческая необходимость.

– Ты собираешься наладить в «Белом Князе» бизнес? Открыть торговые палатки? – с издевкой спросил я.

Мэд закатила вверх глаза.

– Господи, какой же ты дотошный! Ты вырываешь из меня признание. Да, да, это контрабанда, в общем-то, очень банальная и, может быть, даже пустяковая. И все-таки от того, доставлю я товар к месту или нет, зависит очень многое.

– Контрабанда? – выдохнул я, делая вид, что страшно удивлен.

– Ты так удивляешься, словно первый раз слышишь это слово. По-русски, если я не ошибаюсь, оно звучит так же?

– И что же это за товар?

Мэд подыскивала слова:

– Ну, что-то вроде… вроде лекарственного препарата.

– Наркотики? – влобовую спросил я без всякой надежды, что Мэд назовет альфа-сульфамистезал.

– Пусть будет так.

– И много раз ты уже бывала в «Белом Князе»?

– Один раз в прошлом году.

– До того, как меня поставили начальником каэсэс Приэльбрусья?

– Незадолго до этого.

– Ты обходилась без посторонней помощи? Ты сама дошла до лагеря?

– Нет, я была в составе международной команды. Нас было много: немцы, эстонцы, грузины, осетины и дагестанцы.

– А как же ты намеревалась дойти в этот раз?

– В этот раз все спутали «ослы». К счастью или к несчастью, но нам оказалось по пути с ними.

– А если бы никаких «ослов» не было? Что тогда?

– Тогда бы я просила тебя довести нас с Гельмутом до перевала Местиа.

– И ты думаешь, что я бы согласился?

– Думаю, что да. Ну, что? – напомнила о себе Мэд.

– Сколько Гельмут готов заплатить мне за эту услугу? – спросил я. – Кажется, ты сказала – в десять раз больше? Что ж, пусть платит, и мы выйдем в альплагерь «Белый Князь» сразу после того, как я выясню судьбу Глушкова.

– Я всего лишь предположила, – дала задний ход Мэд. – К тому же у Гельмута нет с собой такой большой суммы.

– Зато у него есть чековая книжка. Я одолжу ему ручку. Пусть выписывает чек на сто тысяч марок на предъявителя.

– Сто тысяч марок? – Мэд натянуто улыбнулась. – Но ты требуешь слишком много.

– Много? Ты думаешь, что он сумеет найти здесь проводника подешевле?

– Я тебя понимаю… Хорошо, я поговорю с Гельмутом.

Я предоставил родственникам возможность пошептаться наедине и, пока Хагемайстеры обсуждали мое предложение, занялся заточкой «кошек», зубья которых от льда и камней стали совсем круглыми. Не успел я обработать надфилем два передних зуба, как Мэд позвала меня.

– Хорошо, Стас, – сказал Гельмут, когда я подошел к нему. Немец сменил солнцезащитные очки на оптические с толстыми линзами, положил на колени сумочку-визитку из черной кожи, раскрыл «молнию», вынул ручку и чековую книжку. – Я буду писать чек на сто тысяч марок, как вы хочешь, на представлятеля.

– На предъявителя, – поправил я.

– Но вы должен обещать мне, что вопрос про тот рюкзак, – он кивнул в сторону обрыва и многозначительно посмотрел на меня, – мы будем решать вместе, когда пойдем назад из «Белый Князь».

– Уболтали, – ответил я со вздохом.

Гельмут старательно вывел на чеке свою роспись и протянул листок мне.

– Берлин, – пояснил он. – Восточный филиал нацьональ банк…

– Я найду, – заверил я Гельмута, пряча чек в непромокаемый пакет на липучках. – Ну что, господа контрабандисты? Я быстро спущусь вниз и посмотрю, что там осталось от Глушкова, а вы…

С Мэд что-то происходило. Она смотрела через мое плечо куда-то назад, и ее глаза стремительно наполнялись суеверным ужасом. Я круто обернулся и едва не вскрикнул.

Метрах в пятидесяти от нас на снежном гребне, как на коне, сидел Глушков. Его лицо, распухшее и посиневшее от безобразной гематомы, перекосила какая-то жуткая улыбка. Под ногами у него лежал рюкзак Бэла – тот самый рюкзак с долларами, а в руках поблескивал аспидным стволом «калашников».

Глава 23

– Что, не ждали? – спросил Глушков, когда я осторожно приблизился к нему, изо всех сил всматриваясь в лицо – не померещилось ли? – Я это, я, не надо так таращить глаза.

– Как ты смог выбраться? У тебя все цело? – спросил я, понимая, что любой вопрос сейчас прозвучит глупо.

– Ты спрашиваешь, все ли у меня цело? – невнятно, с трудом двигая распухшими губами, произнес Глушков. – Так вот, сука рваная. Ты, как спасатель, должен был поинтересоваться об этом раньше, когда меня унесло лавиной вниз. Но ты даже не спустился вниз, даже не свесил свою поганую харю с обрыва…

Я не узнавал неприметного героя. Казалось, что это другой человек, внешне очень похожий на Глушкова.

Он вдруг начал мелко и часто покашливать, и этот кашель незаметно превращался в смех. Он поднял лицо, провел языком по губам, покрытым черной корочкой запекшейся крови.

– Знают ли твои фрицы, что в этом рюкзаке? – спросил он, делая ударение на слове «что». – Знают ли они, что это дерьмо?

Я скосил глаза вниз. Глушков легонько пнул ногой рюкзак, и тот, перевалившись с боку на бок, разлегся на снегу между нами.

Где-то писали, что с психами надо разговаривать очень вежливо и спокойно. Я попытался улыбнуться.

– Дружище! Я просто страшно рад, что ты жив. Тебе не надо волноваться, сейчас мы обработаем твои раны и тихонько пойдем вниз.

– Стоять! – выкрикнул Глушков и поднял «калашников», нацеливая его на меня. – Знаешь, что я сейчас сделаю? Пристрелю тебя к едрене фене, а труп сброшу вниз.

Не похоже, чтобы этот придурок был склонен к шуткам. Я замер, не сводя глаз с автомата.

– Но зачем? – тихо и беспомощно спросил я. – Я не делал тебе зла.

– А просто так, – ответил Глушков. – Ты мне не нужен. К тому же это очень приятно – убивать. Вот сейчас ты есть, мыслишки какие-то свои глупые в голове прокручиваешь, а стоит мне только чуть-чуть пошевелить пальчиком – и тебя не станет. И будешь потихоньку вмерзать в лед, пока тебя случайно не найдут какие-нибудь альпинисты. Представляешь – одно движение пальцем… Мы очень часто боимся вот так пошевелить пальчиком. А бояться ничего не надо, вот что я тебе скажу, погань.

Он слишком круто начал, но первый испуг у меня прошел, и я стал злеть.

– Чего тебе надо? Что ты меня автоматом пугаешь, чмошник ты занюханный! Ты, наверное, сильно головой ударился…

Зря я так. Глушков оказался придурком в слишком большой степени, чтобы разговаривать с ним таким тоном. Признаюсь, я не ожидал от него такой верности своим словам. Он молча поднял автомат и выстрелил в меня. За мгновение до этого, когда первобытные инстинкты вместо ума взяли бразды управления моей плотью, я мешком рухнул на снег и почувствовал, как пуховик на плече за что-то зацепился.

– Ну что, подыхать будешь? – спросил Глушков.

– Не стреляй, – едва выдавил я из себя. Язык во рту онемел, словно я хлебнул крутого кипятка. Скосил глаза, глядя на свое плечо. Из пуховика торчал клок перьев, словно какая-то маленькая птичка, спрятавшись на плече, высунула через дырку свой хвост.

– Кажется, я промахнулся, – с огорчением произнес Глушков. – Первый блин комом. Ничего, сейчас исправим. Тебя как пристрелить: чтобы помучился или одномоментно, в черепушку?

– Не надо! – к своему стыду, я заметил, что начинаю унижаться перед Глушковым и просить его о пощаде, но намерения его были куда более чем серьезные. – Ты не сможешь спуститься сам. Ты пропадешь здесь без меня.

– Сразу договоримся, падаль, – перебил меня Глушков. – Ты должен обращаться ко мне только на «вы» и называть меня господином. Ты понял?

– Хорошо, – ответил я и скрипнул зубами.

– Ты забываешь добавлять «господин»!

– Хорошо, господин, – едва смог произнести я, так как мне свело челюсть.

– Имей в виду, – насладившись своей властью, сказал Глушков. – Если ты еще хоть раз посмеешь обратиться ко мне иначе, я выстрелю тебе в живот. Это очень забавное ранение – в живот. Если встать на рану ногами, то из тебя, как паста из тюбика, будет вылезать дерьмо. Смешно, правда?

В магазине тридцать патронов, думал я, чувствуя, как спина полыхает огнем и покрывается потом. Скорострельность – десять выстрелов в секунду. Он выпустил две очереди – одну длинную, секунды на две, другую короткую, в полсекунды. Значит, растратил патронов двадцать – двадцать пять… Бедная Мэд! Тенгиз и Бэл, даже когда очень старались казаться страшными, были детьми в сравнении с этим чудовищем.

– Веди их сюда, – сказал Глушков, кивая в сторону немцев.

Я встал с колен, повернулся и побрел к Мэд и Гельмуту. Мне стыдно было поднять глаза. Роль, которую я до недавнего времени всего лишь играл, в реальности оказалась омерзительной. Никому не желаю быть заложником.

– Господи, – прошептала Мэд, глядя на меня потухшими глазами. – Когда же это кончится? Кто мог ожидать от жалкого пса такой агрессивности? Он сошел с ума!

Я отрицательно покачал головой и оглянулся – не услышал ли Глушков этих слов. «Господин» игрался затвором автомата, исподлобья поглядывая на нас.

– Он не сошел с ума, – ответил я. – Просто этого человека слишком много унижали в жизни. Теперь он отыграется на нас.

– Как вы думаешь, Стас, в рюкзаке этот Клюшкофф лежит доллары? – спросил Гельмут. Старик был напуган. Он понял, что чувство собственного достоинства, которое он без особого труда сохранял до сих пор, становится чрезвычайно опасной роскошью.

– А вы полагаете, что там тушенка?

– Но как он смог этот рюкзак найти?

– Это как раз меня сейчас волнует меньше всего, – раздраженно ответил я. – Берите вещи и пошли. Не надо испытывать его терпение. Запомните, Глушков непредсказуем и будет стрелять без предупреждения.

Глава 24

Его жестокость не знала границ. Чем слабее становился Глушков, чем глубже разъедали струпья его раны и ожоги, тем изощреннее проявлял он свою власть над нами.

– Кидайте вещи на снег! – приказал Глушков немцам, затем повернул изуродованное лицо в мою сторону: – А ты вытряхни все их барахло.

Торопясь, я быстро развязал стягивающие шнурки, перевернул рюкзак Мэд и высыпал ее вещи себе под ноги. Затем я то же проделал и с рюкзаком Гельмута.

Глушков к вещам не прикасался. Некоторое время он внимательно рассматривал свертки, мыльницы, косметические принадлежности, после чего приказал мне:

– Открой мыльницу!.. Ломай мыло! Раздави его ногой.

Мэд и Гельмут смотрели на Глушкова с брезгливым страхом. Нами командовал сумасшедший.

– Это что? – спросил он, кивая на тугой полиэтиленовый пакет.

Мэд подняла его раньше меня.

– Это нательное белье, – сказала она.

– Руки опусти, с-с-сука!! – заорал Глушков. – Отдай спасателю, не то пристрелю.

– Это ее шмотки, – пояснил я Глушкову, принимая пакет из рук Мэд.

– Разворачивай и вытряхивай все на снег.

На снег полетели разноцветные трусики и лифчики. Мэд поджала губы и сдержанно усмехнулась.

Глушков продолжал шарить глазами по раскиданным вещам. И тут до меня дошло: нет, он не сумасшедший, он каким-то образом узнал про альфа-сульфамистезал и выискивал его среди вещей немцев.

– Скажи этой проститутке, – прохрипел Глушков, – пусть раздевается.

Я с недоумением посмотрел на Глушкова.

– Что тебе не понятно?! – визгливо закричал он.

– Илона, он требует, чтобы ты разделась, – произнес я.

– Шнель!! Пошевеливайся!! – Глушков нацелил в грудь девушки автоматный ствол.

Мэд расстегнула пуховик, сняла его и кинула к ногам Глушкова.

– Дальше! – поторопил Глушков, обыскав пуховик. – Догола!

Я уставился себе под ноги и краем глаза видел, как на снег падает одежда. Последними, в лицо Глушкова, полетели скомканные колготки.

– Теперь старик! Шнель!!

Я несколько раз незаметно обернулся, глядя на край обрыва. Может быть, Бэл видит все это безобразие и уже спешит нам на помощь?

Мэд дрожала, надевая на себя остывшие вещи. Наверное, мучительнее всего было стоять на снегу босиком, потому что она, натянув до колен колготки и шерстяное трико, сразу же обула вибрамы и защелкнула на них замки.

Гельмут, белый, худой и жалкий, переминался с ноги на ногу в одном исподнем, пока Глушков прощупывал все швы и обыскивал карманы его одежды.

Меня обыскивать Глушков не стал, и я уловил и легко расшифровал недвусмысленный взгляд Мэд: она словно хотела спросить у меня, откуда Глушкову стало известно про контрабандный товар. Для меня это тоже была загадка загадок.

После обыска Глушков связал нам руки и приказал идти по тропе впереди себя, причем ствол автомата вплотную прижимал к пояснице Мэд, и несчастная девушка каждое мгновение находилась на волоске от смерти. Понимая, что на ледовой стене он окажется в беззащитном положении, Глушков погнал нас по кругу, через обширное плато, где под снегом таились сотни трещин. Мы шли как по минному полю в постоянном ожидании срыва в пропасть.

С периодичностью в каждый час с ним вдруг начинало происходить что-то странное. Он кричал мне, чтобы я остановился, падал коленями на снег и с приглушенным стоном начинал раскачиваться маятником вперед-назад, касаясь лбом наста и оставляя на нем грязно-бурые отпечатки. Наверное, его мучили страшные головные боли, и в такие мгновения он был особенно страшен, потому что сознание его затуманивалось и поступками начинало править безумие.

Ближе к полудню, после очередного приступа, Глушков не встал. Он стащил с себя рюкзак с долларами и сел на него.

– Привал! – едва смог произнести он.

Мы с Гельмутом хотели подойти к Мэд, но Глушков дернул рукой, которой сжимал автомат:

– Стоять!! – Отдышался и тише добавил: – С тропы не сходить. Друг с другом не разговаривать… Переубиваю всех к чертям собачьим…

Я не стал испытывать судьбу и пытаться заговорить с Мэд. Хотя поговорить было о чем. Глушков в самом деле доходил. Думаю, что, помимо сильного сотрясения мозга, у него стала стремительно развиваться пневмония. Может быть, уже начался отек легких. Теперь ухо надо было держать востро. Этот безумец, почувствовав свой конец, мог в самом деле перестрелять нас как куропаток.

* * *

Я бы решил, что мне померещилось, если бы Гельмут тоже не встрепенулся и не оторвал от колен голову, слегка склонив ее набок. Он тоже услышал уже знакомый нам рокот, чем-то напоминающий гул далекой лавины. В нашу сторону летел вертолет!

Глушков полностью оправдывал свою фамилию. Сказывалось, должно быть, сотрясение мозга. Он продолжал заниматься рюкзаком и не слышал грохота лопастей до тех пор, пока маленький пузатый вертолет, разукрашенный, как тритон, в пятна неопределенных форм, не показался из-за скальной гряды. «Ми-восьмой» на низкой высоте летел над плато, быстро приближаясь к нам.

Глушков окаменел на мгновение, а затем вдруг вскинул вверх «калашников», поднял фиолетовое лицо кверху и издал какой-то звериный вой.

– Переводчик!! – орал он, перекрикивая нарастающий рокот вертолета. – Маши ему руками, заставляй сесть! Пилоту скажешь, что здесь, под скалой, двое раненых… Только не валяй дурака, переводчик!

Гельмут тоже понял, что нужно делать. Поглядывая на Глушкова, он поднял руки и скованно, словно марионетка, стал передвигать их из стороны в сторону. Казалось, что он скребком счищает с потолка побелку. По-моему, это уродливое «махание» могло только отпугнуть пилота, и я побежал навстречу винтокрылой машине и так активно размахивал руками, словно тоже собирался взлететь.

Сотрясая воздух, «Ми-восьмой» промчался над нами, оставив за собой запах горячего металла и сгоревшего керосина, лег на бок и пошел на круг, облетая плато.

– Сядь на снег!! – орал Глушков. Он уже не мог говорить спокойно. Он был на грани психического срыва. – К пилотам пусть идет фриц! Будут задавать вопросы – пусть отвечает, что ни хера не понимает!..

Глушков обращался ко мне, но Гельмут, глядя на приближающийся вертолет, тоже слушал и кивал головой.

– Гельмут, делайте, как он говорит, – сказал я немцу.

– Конешно! Конешно!

– Эй, бля, дед!! – хрипел Глушков. – Раскрошу череп твоей внучки, если что напутаешь!! Запомни: здесь, под скалой, двое раненых!

– Да, да, – кивал головой Гельмут. – Я буду говорить правильно. Я буду говорить: там есть два раненый…

Вертолет, опустив хвост, гасил скорость. Под его лопастями белыми клубами вихрился снег. Едва не задев колесами верхушки скалы, под которой прятался Глушков, «Ми-восьмой» завис над площадкой, исполосованной цепочками наших следов. Глушков силился перекричать грохот лопастей, казалось, что у него началась агония и он беззвучно раскрывает рот. Я отвернулся от него и сел в снег. Вертолет коснулся колесами поверхности снега. Лопнула фирновая доска, во все стороны побежали трещины. Из маленькой боковой форточки вертолета показалась рука. Пилот то ли подзывал к себе, то ли отгонял. Гельмут все еще продолжал скованно махать руками и медленно шел под винт, как под гильотину.

Рука в форточке исчезла, открылась боковая дверка, и на снег спрыгнул один из пилотов. Не обращая внимания на Гельмута, он, согнувшись вдвое, принялся топтаться у колес. Вертолет был почти невесом, его подъемная сила уравновешивала вес, и колеса больше не погружались в снег. Пилот стал махать нам руками, словно играл на невидимом пианино. Зомбированный страхом Гельмут на деревянных ногах шел к нему и тоже махал руками. Лопасти прозрачным зонтиком вращались над его головой.

Я обернулся и посмотрел под скалу. Ни Мэд, ни Глушкова не было видно – наверное, они оба легли плашмя на снег. Гельмут наконец-то опустил руки. Пилот, поднимая воротник летной куртки, приблизился к нему. Ветер ураганной силы раскручивал вокруг них снежный смерч, и две фигуры казались призрачными. Мне показалось, что Гельмут кинулся обнимать пилота; он облапил его своими длинными руками, прижался ртом к виску, повернулся и показал рукой на скалу. Пилот кивнул и пошел к скале мимо рюкзака с долларами и бурого пятна, оставленных Глушковым.

Вот еще один заложник, подумал я как о чем-то свершившемся, без всякой попытки остановить пилота, предупредить его об опасности.

Я услышал два коротких, следующих один за другим, выстрела и не вздрогнул, и не удивился. Гельмут стал психовать; его нервная система уже не выносила грохота лопастей над головой, обжигающие снежные опилки. Звук выстрелов сорвал его с места. Вытаращив глаза, он поплелся в мою сторону, методично, по-рыбьи раскрывая рот. Я догадался, что он произносит мое имя.

– Иди впереди меня! – услышал я за своей спиной сорванный криком сиплый голос Глушкова. Он вместе с Мэд поравнялся со мной.

– Вперед!! Залезай в «вертушку» и сразу садись на пол! – сказал Глушков, сверкнув черными глазами, в которых горел азарт убийцы, открывшего счет своим жертвам. – И не забудь прихватить рюкзак.

Похоже, он был намерен угнать вертолет. Круто взял парень, ох, круто!

Гельмут кряхтел сзади меня, шарил рукой по палубе в поисках какой-нибудь опоры. Ему было трудно, и я втащил немца за капюшон. Тот отдышался и хотел было встать, чтобы пересесть на скамейку, идущую вдоль борта, но я хлопнул его по плечу.

– Сидите на полу! – крикнул я ему на ухо.

В салон влезла Мэд. Я старался не смотреть ей в глаза – ничего хорошего в них сейчас не было, к тому же она сама вряд ли желала, чтобы я видел, как она унижена.

Глушков, опираясь о «калашников», как о костыль, влез последним, поднялся на ноги, прислонился спиной к дверце, ведущей в пилотскую кабину. Отвязал от карабина кусок репшнура и кинул мне.

– Связывай немцев!

Я покрутил в руках веревку, желая показать Глушкову, что не знаю, как можно еще применить эту штуку, кроме как для страховки в горах, и стал вязать на запястье Гельмута что-то вроде узла. Глушков, однако, халтурить не позволил и крепко двинул меня ногой в спину.

Я связал руки Гельмута и Мэд, сидящих друг к другу спиной, щадя их, насколько мог это сделать. Глушков толкнул меня прикладом, заставляя сесть рядом с ними, и, орудуя одной рукой, принялся привязывать меня к стойке скамейки. Получилось у него не слишком хорошо, хоть он и затягивал узлы, упираясь ногой мне в плечо. Веревка сдавливала мне грудь, но кисти рук были свободны, и при удобном случае я мог бы распутаться за пять минут.

Но удобного случая в ближайшем будущем, по-моему, не предвиделось. Глушков, одержимый жестокостью, шел к своей неясной цели напролом. Он распахнул дверь, ведущую в кабину летчиков, и сразу приставил ствол «калашникова» к затылку пилота.

Мы не слышали, что Глушков кричал ему. Вертолетчик не слишком реагировал на крик и на оружие, приставленное к своей голове. Он был грузным, широкоплечим, и утепленная куртка на его спине натягивалась с такой силой, что, казалось, сделает пилот одно резкое движение, и разойдется куртка по шву. Он обернулся, через черные очки спокойно посмотрел на автомат, на опухшую рожу Глушкова, потом, возможно, заметил нас. Вертолет стал вибрировать, покачиваться – движения пилота передались на штурвал.

Глушков начал нервничать. Он не имел над летчиком той власти, какую имел над нами. Летчик не боялся Глушкова.

– Ты!! – закричал Глушков. – Слушай меня!! На меня смотри!!

Пилот слегка поморщился, подался вперед. Глушков мешал ему смотреть через стекло правого борта.

– Не ищи его!! Я его застрелил!! Я сейчас грохну твой вертолет!!

Летчик был непрошибаем. Я завидовал его выдержке. Он был единственным среди нас человеком, который сопротивлялся Глушкову.

У Глушкова начался приступ бешенства. Он вдруг сорвал с головы пилота наушники и стал бить ими по лицу. Вертолет повело в сторону. Мэд и Гельмут, не в состоянии держаться за что-либо руками, повалились на меня. Накренившись на правый борт, вертолет медленно полетел над плато, едва не касаясь лопастями наста. Я услышал, как рядом что-то оглушительно лопнуло. Нас сильно тряхнуло, пол кабины пошел вверх, затем вниз, и вертолет накренился на левый борт. По стенкам салона пробежали световые пятна. Мэд закричала и вцепилась мне в пуховик зубами.

Когда я понял, что означал хлопок, вертолет, каким-то чудом избежав столкновения с землей, завис в нескольких метрах от скалы, рядом с которой лежал на снегу убитый пилот. Глушков выстрелил по боковой форточке и наверняка перебил бы лобовые окна в вертолете, если бы пилот не стал кидать машину из стороны в сторону. Болтанка свалила Глушкова на пол, и сейчас он стоял перед пилотом на коленях и, оскалив зубы, тыкал ему в бок автоматным стволом.

– Я тебе пошучу!! – хрипел Глушков. – Все взлетим на воздух!! Последнее предупреждение!! Летим на Приют! – крикнул Глушков, вставая с колен.

По губам пилота я прочел вопрос:

– На какой приют? Здесь много приютов.

Глушков не знал, как сказать точнее.

– Который на Эльбрусе! Там, где канатная дорога!.. Погнали, я покажу!

Пилот поморщился.

– Слушай, мы не по шоссе поедем, чтобы ты мне дорогу показывал… И не надо тыкать мне в бок стволом.

Пилот терпеливо ждал, когда Глушков уберет ствол, но тот все никак не мог занять удобную позицию. Встал рядом с пилотом, но тотчас круто обернулся и направил оружие в нашу сторону – наверное, ему почудилось, что кто-то из нас кинулся на него.

– Кто шелохнется… – предупредил он, но наказание не придумал и снова повернулся к пилоту. Попытался втиснуться в закуток слева от него, но там Глушков был слишком стеснен и плохо видел салон.

Наконец его осенило. Он толкнул дверь пилотской кабины, закрываясь от нас, и запер дверь на замок. Вертолет тотчас задрожал от тяговой силы и стремительно взмыл вверх.

Некоторое время мы неподвижно сидели на полу, прислушиваясь к грохоту лопастей. Вертолет покачивался, как лодка на слабом прибое, на бортах и потолке мельтешили тени. Я нащупал руками край скамейки, попытался приподняться, но веревки крепко врезались в тело.

– Надо что-то делать! – крикнула Мэд.

Это было адресовано нам с Гельмутом, но немец безучастно пожал плечами. Его скудный запас упрямства и самообладания давно иссяк, и ждать от него проявления волевых качеств было уже делом безнадежным.

Мэд, не дождавшись от меня конкретных идей, попыталась встать, но Гельмут был слишком неповоротлив, и девушка несильно лягнула его ногой.

– Что ты кряхтишь, будто к полу прирос?! – ядовито произнесла она. – Ноги разогнуть не можешь?

На скамейке им было сидеть менее удобно, чем на полу, потому как они не могли прижаться друг к другу спинами, но все же Мэд на некоторое время успокоилась, скосила глаза и прижалась виском к стеклу иллюминатора. По ее лицу забегали тени от лопастей.

– Что видишь? – спросил я. – Куда летим?

Мэд не сразу ответила. Она смотрела во все стороны, вниз, вверх, хмурилась и что-то неслышно бормотала. Кажется, она не могла сориентироваться.

– Никуда не летим, – наконец ответила она. – Висим на одном месте.

– Солнце в какой стороне? – не показывая своего раздражения, спросил я. Мэд меня неожиданно удивила тем, что плохо ориентировалась с высоты.

Она стала искать солнце, но не нашла.

– Не знаю, где тут твое солнце. Нет тут никакого солнца вообще.

Как я жалел, что не мог дотянуться до иллюминатора! Небольшая скорость вертолета и высота создавали ощущение полной неподвижности, «висения» над горным массивом, что и смутило девушку. Я смог бы разобраться, в каком направлении мы летели, если бы Мэд точно определила стороны света. Через минуту стало ясно, что девушка не нашла светило по той причине, что мы до этого шли курсом прямо на него. Теперь же вертолет плавно накренился на правый борт и вошел в вираж. Солнце вплыло в иллюминаторы левого борта. Мы летели точно на север, в сторону Тырныауза.

С закрытой дверью в пилотскую кабину было спокойнее, и все же я предпочитал знать, как там складываются отношения нашего придурка и пилота.

– Как вы думаешь, Стас, – завел свою песню Гельмут. – Если Клюшкофф будет лететь туда, где хочет быть, он разрешать нам идти, куда мы будем хотеть?

– Вряд ли, – ответил я. – Не для того он тащит нас с cобой, чтобы отпустить сразу, как мы приземлимся.

– А куда он может нас таскать? – пробормотал Гельмут, вздохнул, сел удобнее и с опаской покосился на Мэд.

– Никуда не летим, – повторила девушка. Окно от ее дыхания запотело, и она вообще перестала что-либо видеть.

– Под нами горы или ущелье? – спросил я ее.

– И горы, и ущелье.

Вдруг из-за двери пилотской кабины до нас донесся звук выстрела. Мэд сразу замолчала и испуганно посмотрела на меня. Гельмут заволновался, попытался привстать и сделал внучке больно. Мне показалось, что вертолет качнулся, накренившись сначала на один борт, затем – на другой.

Дверь распахнулась со страшной силой, язычок замка, вырванный вместе с крепежными болтами, шлепнулся на пол. Похоже, что Глушков выбил дверь ногой. Он стоял в проеме, опустив автомат стволом вниз, и держался свободной рукой за переборку. Лицо его, и без того уродливое и страшное, было искажено не то улыбкой, не то страхом.

– Все!! Конец!! – нечеловеческим голосом выкрикнул он, и плечи его стали содрогаться. Он смеялся. – Я его грохнул! Вертолетом управляет мертвец…

Глава 25

Скажу честно: это сначала не кажется страшным. Подумаешь, за управлением нет никого! Вертолет летит, как летел, не падает, двигатель не глохнет. Вроде как едешь на телеге, а извозчик прикемарил – ну и что с того?

Глушков сделал шаг в сторону, и мы увидели пилотскую кабину. Оба кресла были пусты, между ними, на полу, лежало грузное тело командира.

– Он отказался лететь на Приют, – громким шепотом произнес Глушков. Рот его все еще был искажен гримасой, правый глаз широко раскрыт, и в нем я впервые разглядел страх.

Глушков, испугавшись того, что сам сотворил, пришел к нам за помощью. Но мы, оцепенев, молчали.

– Он отказался!! – истерично крикнул он. – Я приказывал, он отказался. Он первым хотел выстрелить в меня из пистолета!

Мы молчали, как судьи перед вынесением вердикта. Мы еще не восприняли весь трагизм случившегося, и нас шокировало скорее необычное поведение Глушкова, чем отсутствие живого пилота на борту. Глушков стал бояться смерти и не скрывал этого.

– Ну что вы вылупились на меня, идиоты! – закричал Глушков, тотчас сорвал голос и зашелся в приступе кашля. – Грохнемся все, – хрипел он, мотая головой из стороны в сторону.

– Идиот ты, – с нескрываемым удовольствием возразил я. – Потому что угробил последнего пилота, который тебя же вез. Полный идиот! Идиот среди идиотов! Чемпион!

– Заткнись! – вымученно выдавил из себя Глушков и попытался припугнуть меня автоматом. Я сплюнул на пол и отвернулся.

– Стас! – сказала Мэд. Она смотрела в иллюминатор, и лицо ее мертвело прямо на глазах. – Мы падаем…

Я не хотел умирать! О, как я не хотел умирать! Дернулся изо всех сил, но веревка выдержала мою агонию.

– Таких кретинов еще поискать надо! – задыхался я от ненависти к Глушкову. – Это каким же надо быть дегенератом…

Уже не обязательно было смотреть в иллюминатор, чтобы понять – мы неслись к земле с большой скоростью. Пол уходил из-под моей задницы, в животе образовалась пустота, и кружилась голова. Глушков уже ничего не соображал. Не в состоянии развязать узлы, он схватил меня в охапку и попытался вырвать из пут.

– Не лежи, гадина!! – орал он. – Вставай, спасай нас!!

– Ты трогал там что-нибудь? – заорал я. – Ты, обезьянья морда, прикасался к каким-нибудь кнопкам? Ты снял вертолет с автопилота?

Глушков, раскрыв рот, вечно наполненный красной слюной, неуверенно покачал головой.

– Мразь, труподел! – изнемогал я, мучительно вспоминая то, чему меня когда-то учили в школе ДОСААФ. – Садись за управление, кретин, там, слева от сиденья, есть рычаг. Плавно потяни его вверх. Если ничего не получится, тогда замаливай грехи, у тебя мало времени осталось.

– Рычаг! – послушно закивал головой Глушков, вскакивая на ноги. – Сейчас все сделаю…

Глушков полез в пилотское кресло. Он суетился, делал массу лишних движений и в конце концов схватился обеими руками за управление. Мой вопль потонул в захлебывающемся рокоте лопастей. Вертолет, словно ретивый конь, вставший на дыбы, задрал нос кверху, в считаные секунды погасив скорость, и, на мгновение замерев, стал сваливаться вниз.

– Это не самолет, дегенерат!! – исступленно орал я, мечтая успеть до гибели освободиться от веревок и надеть помятое ведро на голову Глушкова. – Я какой рычаг сказал потянуть?.. Ручку от себя!!

Глушков окончательно потерял способность воспринимать мои слова.

– От себя? – лепетал он. – Мы же и так вниз падаем…

– Дави на нее, гермафродит, таракан вонючий, плесень подвальная!!

Я почувствовал, что хвост медленно приподнимается. Это было почти невероятно, но Глушков сумел выровнять вертолет и придать ему горизонтальное положение.

– Высота? – крикнул я ему, еще не веря в то, что наша гибель переносится на некоторое время вперед. – Какая высота?

– А хрен ее знает, какая! – отозвался Глушков, мельком посмотрев в боковое окошко. Он несколько пришел в себя и, почувствовав, что машина вдруг стала слушаться его, осмелел.

– Справа от тебя, на приборном щитке, есть высотомер. Что-то вроде часов со стрелками.

– Ага, вижу! Нашел! Только стрелки идут в обратную сторону.

– Мы падаем, – простонал я. – Часовая стрелка указывает километры, а минутная – сотни метров… Так сколько там сейчас?

– Стас! – прохрипел лежащий рядом Гельмут. – Пока есть немночко время, я хочу вам сказать…

– Вы снова про свой чек?! – вспылил я и дернул ногами, словно хотел пробить стальной пол «кошками».

– Так что здесь тянуть на себя, черт вас всех возьми?! – крикнул Глушков.

– Слева от тебя, внизу, ручка шаг-газа. Плавно – слышишь, болван? – плавно потяни ее вверх. Там, на каком-то приборе, должны обозначаться обороты в процентах. Доведи до девяноста пяти, не больше! Ты понял?

– Да понял, понял, не надо учить! – огрызнулся Глушков, и вслед за этим я услышал характерный накатывающий рокот лопастей: увеличивая угол, они «загребали» больше воздуха. Пол задрожал сильнее, вертолет стало раскачивать, и я почувствовал, как потяжелело тело – мы стали набирать высоту.

– Я хочу сказать, – повторил Гельмут, – что имею большой грех перед вами. Я вам говорил неправду. Восхождение на Эльбрус не был миссия примирения…

– Эй, спасатель! – крикнул Глушков. – Что дальше делать? Руководи, тиче!

– Вот и рули теперь, куда хочешь, – с усталым безразличием ответил я.

– Нас несет на гору!

– Наклони ручку в сторону!

– Стас, это бесполезно! – вздохнул Гельмут. – Мы сейчас будем погибать. Я хочу сказать, что на Эльбрусе мы продавали альфа-сульфамистезал связным из Ичкерия.

– Что продавали? – Я сделал вид, что не разобрал этого слова.

– Это, как мы говорим, «соль для храбрость», психотропен стимулятьон…

– Заткнитесь, дедушка! – попросила Мэд.

– Nein, das ist nicht richtig…[7] – покачал головой Гельмут. – Илона не есть моя внучка. Она есть мой компаньон.

– Гельмут, вы решили исповедаться? – спросил я.

– Наверное, это так.

– Тогда поторопитесь, вы можете не успеть.

– Стас, я говорил вам неправду…

– Я это уже слышал.

– Этот стимулятьон у Илона покупали люди из Ичкерии. Я не хочу политик, я хочу бизнес, но сделал плохо. Получился плохой бизнес против России.

– Да, это очень плохо, – согласился я. – За это и будете наказаны. А где же этот ваш стимулятор?

– Гельмут, вы сошли с ума! – сказала Мэд из-под немца и поддала ему ногой.

– Он здесь, с нами, – совсем тихо, чтобы не услышал Глушков, произнес Гельмут. – Он спрятан в подошвах вибрам Илоны. Два контейнер, каждый – по один фунт…

– Я снимаю с вас грех, Гельмут, – сказал я и скрипнул зубами: измученное веревками плечо вдруг пронзила острая боль. – Если бы вы успели выписать мне еще один чек на сто тысяч, то было бы совсем хорошо…

– Что? – ахнул немец и после паузы: – Не понимаю. Я никогда не понимаю русских.

Глава 26

Вертолет гнал на высоте пять тысяч метров неизвестно куда, ведомый дрожащей рукой алчного безумца. Мне казалось, что прошла целая вечность после того, как мы оторвались от заснеженного плато, но когда я посмотрел на часы Гельмута, то был немало удивлен: прошло всего двадцать минут.

Некоторое время Глушков не подавал признаков жизни и не экспериментировал с управлением. Он застыл в кресле, глядя через окно на островерхие пики. Сориентировался он или нет – не знаю, но было похоже, что он увидел знакомые очертания.

– Эй! – не оборачиваясь, крикнул он. – Спасатель! Объясняй, как приземляться!

Принимая во внимание такие заявочки Глушкова, я пришел к выводу, что отчаянность и излишняя самоуверенность – результат слабых умственных способностей.

– Ты не сможешь посадить вертолет, – ответил я.

– А ты сможешь?

– И я не смогу.

– По-твоему, мы будем вечно болтаться в небе?

– Ну, насчет вечности можешь не беспокоиться. Скоро закончится керосин.

Глушков помолчал, переваривая информацию.

– По-твоему, я должен ждать, когда закончится керосин?

Я промолчал. Убеждать дурака – себе в убыток. Вертолет дрогнул и стал заваливать нос книзу. Немцы забеспокоились. Гельмут, сидя спиной к кабине, начал крутить головой.

– Как вы думаешь, Стас, что он делает?

– Послушай, спасатель! – крикнул Глушков. – Я тут, в общем-то, во всем разобрался, только не могу понять, как притормозить.

– Выставляешь наружу ногу и притормаживаешь, – ядовитым голосом ответил я.

– Дошутишься у меня, – вяло пригрозил Глушков, понимая, что напугать меня в самом деле уже нечем. – Послушай, а может быть, ты все-таки попытаешься посадить его? Если все обойдется – отпущу.

Глушков был слишком спокоен. На плаху с таким настроением не идут. Значит, был уверен, что все обойдется, что я, покуражившись и отведя душу, все же возьму управление и посажу вертолет. Знал бы, что я искренне не видел никаких шансов на удачу. Что я мог, имея за плечами лишь два года теоретической подготовки в школе ДОСААФ да неполный семестр МИГА, откуда меня досрочно турнули.

– Пол-«лимона», – сказал я.

– Что ты там бормочешь? – не разобрал Глушков.

– Свобода плюс пятьсот тысяч баксов за эту услугу! – рявкнул я.

– Черт с тобой, – согласился он. – Дам я тебе полмиллиона… Я даже все баксы тебе отдам, на кой хрен они мне?

– Ты взял слишком крутой разгон, парень, – сказал я. – Тебе будет очень больно.

– А я боли не боюсь! – зашипел Глушков мне на ухо. – В жизни мне очень часто было больно. Я привык. – Он поднял автомат, оттянул затвор, убедился, что патрон уже торчит в канале ствола, и резким движением вернул затвор в прежнее положение. – И я заставлю тебя подчиняться мне. Ты все сделаешь, что я тебе скажу. Потому что тебе не хочется умирать, верно?

Он заставил меня опустить голову и принялся развязывать узлы. Уже больше минуты никто не контролировал полет вертолета.

– Поторопись, – сказал я.

Глушков, путаясь в веревках, рычал и хрипел. Я уже не мог спокойно сидеть, стал изо всех сил двигать плечами, упираться ногами в скамейку на противоположном борту и с такой силой вытягивал шею, словно хотел отфутболить свою голову в пилотскую кабину, чтобы она там разобралась в ситуации и доложила нам.

Вертолет превратился в камеру безумцев. Мы все, кроме Гельмута, вдруг почувствовали приближение смерти – настолько близкой и реальной, что инстинктивно, как стадо животных, напуганное хищниками, кинулись от нее прочь.

Путаясь в веревках, которые кольцами упали к моим ногам, я кинулся в пилотскую кабину.

Очень осторожно я стал подтягивать ручку на себя. Скорость падала, высота росла – именно это и было нужно. Когда скорость снижалась до ста километров в час, я возвращал ручку в прежнее положение, давая вертолету разбежаться, а затем снова переводил тарелку винта в горизонтальную плоскость, и так, метр за метром, мы все глубже ввинчивались в небо.

Глушков поднял с пола наушники и прижал к своему фиолетовому лопуху.

– Э-э, – протянул он. – Да здесь какой-то треп идет.

– Надо связаться с диспетчером. Или руководителем полета, – сказал я.

– Снижайся и гаси скорость, – посоветовал Глушков таким голосом, словно это было сделать так же просто, как спуститься по ступеням со второго этажа на первый.

– Помолчал бы лучше, – выдавил я из себя, медленно передвигая ручку шаг-газа вниз. Лопасти стали загребать воздуха меньше, и вертолет начал заметно «проседать». Скорость и высота падали теперь одновременно.

Под нами мелькнуло нагромождение голубых прозрачных кубиков – ледопад, затем, ступеньками, – несколько бергшрундов, и потянулась относительно ровная спина ледника, покрытая слоем снега.

Снижение вертолета становилось слишком стремительным, и я взял ручку на себя, а шаг-газ вверх, чтобы набрать высоту. Стрелка указателя скорости побежала вниз намного быстрее, чем я ожидал, и мне пришлось резко вернуть вертолет в горизонтальное положение.

Глушков притих в кресле правого летчика, и я вообще забыл о его существовании. Взгляд мой все чаще падал на индикатор топлива: стрелка едва дрожала на нуле; я успел увидеть ее агонию, прежде чем она окончательно не замерла.

Это конец, подумал я, но двигатель еще работал, лопасти еще месили холодный разреженный воздух, удерживая вертолет на весу.

Скорость быстро упала до восьмидесяти километров в час. Пойти «в горку» у вертолета не хватило сил; предупреждая его сваливание хвостом вниз, я перевел вертолет в горизонт. Когда я понял, что мы снижаемся слишком быстро и схватился за рычаг шаг-газа, то было уже поздно. Под вертолетом стремительно увеличивалась и неслась на нас синяя тень. Двигатель хлопнул, сипло засвистел и затих. Нас стало опрокидывать на хвост, и в тот момент, когда мы с Глушковым одновременно прокричали одно и то же матерное слово, означающее совершенно безнадежное состояние, хвостовая балка с ужасным хрустом вошла в снег, пронзила его до самого льда, переломилась надвое, и фюзеляж рухнул на снег.

Глава 27

Удар был более чем чувствительный. Треск, скрежет, хлопок выбитого стекла, крик Мэд слились в короткую звуковую вспышку. Остекление кабины вмиг рассыпалось на кусочки и брызнуло мне в лицо. Я инстинктивно закрыл глаза руками, и все же лоб и щеки обожгло острой болью. Где-то над головой затрещала обшивка, и мне показалось, что главный редуктор сейчас проломит своей тяжестью крышу фюзеляжа и раздавит Гельмута с Мэд, как муху молотком.

Но все в одно мгновение прекратилось. Наступила невероятная тишина. Я полулежал на искореженной приборной панели, опираясь руками через выбитое лобовое стекло на снежную доску, и с удивлением смотрел, как ее бомбят тяжелые вишневые капли и оставляют в ней маленькие воронки. Я провел рукой по лбу – он был мокрым и липким от крови.

Глушков лежал лицом вниз на битых стеклах и не подавал признаков жизни. Гнутый металлический лист упирался ему в живот, возможно, разрубил ему внутренности. За спиной кто-то двигался и тихо стонал.

Я начал выползать из кресла, спинка которого прижимала меня к обломкам панели, как крышка гроба к подушке, и постепенно начинал шизеть от безумной радости. Я жив! У меня целы руки и ноги! Я худо-бедно, но все-таки сумел посадить этот проклятый вертолет!

Задняя часть фюзеляжа была приподнята под небольшим углом. Дверь в салон была сорвана с петель и погнута, а дверной проем – деформирован. Я схватился за его края, пригнулся, протискиваясь внутрь.

Несчастные немцы сидели на полу в совершенно нелепой позе. Точнее, сидела только Мэд, а Гельмут лежал на спине, причем его ноги упирались в спину девушки, а связанные руки лежали на его ягодицах. Старик стонал с закрытыми глазами, а Мэд молча смотрела бессмысленными глазами на свои колени, и ее спутавшиеся волосы свисали тонкими косичками.

– Стас, – прошептала она. – Мы больше не полетим?

Я сел на пол рядом с Гельмутом и принялся развязывать узлы. Мои пальцы все еще нервно дрожали, и мне пришлось потратить немало сил, прежде чем пленников удалось освободить от пут. Мэд со вздохом облегчения поднесла руки к глазам, словно не верила, что они у нее есть, и тотчас отсела от Гельмута подальше. Немец медленно вытянул ноги, скривился от боли и произнес:

– Как вы думаешь, Стас, что с моей ногой?

Дверь заклинило, и я открывал ее при помощи ломика. Гельмута пришлось выносить на руках, причем Мэд отказалась мне помочь, лишь выкинула на снег все наши рюкзаки.

Во взглядах немцев что-то изменилось. Точнее, неуловимо изменилось их отношение ко мне. Я не всегда отличаюсь скромностью и люблю приписывать себе несуществующие заслуги. Но сейчас я стремительно вырос в собственных глазах на самых законных основаниях. Я сделал невозможное, и немцы это понимали не хуже меня.

Я расстелил на снегу каримат. Гельмут лег на него, а больную ногу положил на рюкзак. Я задрал штанину и осмотрел колено и лодыжку. Припухла, посинела, но обошлось, по-моему, без перелома.

– Прошу прощения, Стас, но нам с вами надо объявиться.

– Объясниться, – поправил я.

– Да! Объясниться… Я хотел бы знать, что вы… как вы… – Он мучительно подыскивал слова, которые точно бы передали суть его желания. – Одним словом, я был бы много рад, если бы вы забыл про то, что я говорил в хеликоптер.

– Вы имеете в виду психотропный порошок, который Илона таскает в своих ботинках? – равнодушно спросил я.

Гельмут склонил седую голову.

– Да. Я был бы много рад, чтобы об этот порошок никто не знал.

Мэд демонстративно встала и отошла на несколько шагов в сторону. Она делала вид, что Гельмут со своей просьбой ей противен.

– Зачем же вы мне о нем рассказали?

– Понимаешь, я не знал, что мы будем дальше жить.

– Я думаю, что у вас могут быть большие неприятности из-за этого альфа-сульфамистезала.

– Я тоже так думаю. Но я не хочу иметь этот неприятность.

– Все зависит от того, сколько вы мне заплатите.

Гельмут выпучил глаза и приоткрыл рот. Снег таял на моем лбу, как на сковородке. Боль отступала.

– Вы опять хочешь, чтобы я дал вам марк?

– Конечно. Вы должны заплатить мне за риск, за то, что я нарушаю закон и не доношу на вас в милицию.

– Но я уже дал чек на сто тысяч марк!

– Про эти сто тысяч забудьте! – искренне посоветовал я. – Отработаю я ваши марки. Когда надумаете – пойдем в «Белый Князь».

Гельмут отрицательно покачал головой.

– Это уже не надо.

– Почему же? Вы разве передумали продавать свою отраву?

– Теперь не надо идти в альплагерь. Порошок можно продать на Приюте.

– Вот как? – протянул я и подумал: хрен ты у меня получишь, а не чек. – А у покупателя, если я не ошибаюсь, украинская фамилия, что-то вроде Наливайко, Помойко или Неижсало? И он из азербайджанской команды «Базардюзи»? Я прав?

Вопрос о ста тысячах повис в воздухе, но всего на мгновение. Гельмут повернул голову в мою сторону.

– Стас, чек можешь оставить себе. Это есть плата, чтобы вы молчал, – сказал он и нехорошо пошутил: – И за прекрасный полет.

Я пожал ему руку. Вот такой разговор мне по душе.

– Это был вопрос номер один, – продолжал Гельмут. – Теперь вопрос номер два… – Он кивнул в сторону вертолета. – Там лежит миллион долларов.

Гельмут мог не продолжать дальше. Я отлично представлял себе все, что он хотел сказать.

– Гельмут, вопрос номер два я буду решать сам, без вашей помощи. Деньги и оружие я сдам властям.

Немец поднял палец, как бы давая понять, что торопиться в таком вопросе не следует.

– Мы могли бы поделиться, как вы говорите, по-братски. Дай им оружие, это правильно. Но зачем давать доллары? Никто ведь не видел, что Клюшкофф нашел рюкзак.

– Не толкайте меня на тяжкое преступление, – ответил я и, давая понять, что разговор окончен, повернулся и пошел к вертолету.

Мне не захотелось залезать внутрь – слишком плохие ассоциации вызывал запах нагретого металла и крови. Я подошел к кабине, наполовину зарытой в снег, присел у разбитого полусферического окна и пригнул голову. В ту же секунду окровавленная рука крепко схватила меня за волосы и ударила носом о металлическую гнутую раму.

– За долларами пришел, спасатель?

Из-за грязного обломка стекла на меня глянула страшная физиономия Глушкова, а затем змеей к моему рту скользнул ствол «калашникова».

На моем месте, подумал я, Мэд сразу же после приземления добила бы Глушкова. Я думал, что она жестокая девушка. А она просто умная.

Глава 28

– Лезь сюда! – приказал он.

Мне пришлось опуститься на колени и на четвереньках протиснуться в кабину, как собака в свою будку. Глушков пятился, царапая «кошками» металл и стекло, присел на спинку кресла второго пилота и опустил «калашников» на колено.

Я выпрямился и посмотрел на его, если так можно выразиться, лицо. Не бывает упырей, восставших из могилы покойников, вампиров и прочей нечисти. Бывают всего лишь очень живучие люди. Я не мог понять, до какой же степени надо было изрезать, изранить, отбить, отморозить лицо, чтобы получилась такая безобразная маска.

– Чего уставился? – невнятно произнес Глушков одним краем рта, словно его парализовало. – Не нравлюсь?

– Зачем ты себя мучаешь?

– Это ты называешь мучением? – страшно усмехнулся он и коснулся пальцами носа. – Это всего лишь маленькие неприятности. Глаз только немного болит… У тебя есть что-нибудь от глаза? А посмотри-ка, там кусок стекла не застрял?

Я не понимал, серьезно он говорит или это такой мазохистский юмор, с опаской приблизился к Глушкову и посмотрел вблизи на тонкую щелочку, залепленную гноем, которая когда-то была глазом. Гематома увеличивалась – это было заметно сразу.

– Ну, что там?

– Тебе нужны антибиотики, нужна мазь – тетрациклиновая или стрептоцидовая. В общем, нужно срочно ложиться в больницу. Не знаю, на что ты надеешься. Тебе не спуститься отсюда.

– Ты что это меня раньше времени хоронишь? Ты умрешь первым. Хочешь, докажу?

Я пожал плечами и сказал:

– Я предпочел бы остаться живым.

– Не знаю, не знаю. Не могу ничего обещать.

– Глушков, – произнес я дрогнувшим голосом. – Я весь в твоей власти. Распоряжайся мною, как хочешь. Я устал сопротивляться. Твоя взяла.

Я не ошибся и угадал верный ход. Глушков не смог скрыть восторг, и, хотя могущественному человеку не следовало бы так откровенно балдеть от лести, его изуродованные губы поползли в стороны, и трещинки на них стали раскрываться, как мехи аккордеона. Он молчал. Он ждал продолжения. Его неразвитое, измученное горами тело впитывало в себя каждое мое слово, как высохшая степь капли долгожданного дождя.

Я кашлянул и добавил:

– Ты сильный человек, но я понял это слишком поздно…

Черт возьми, лицемерить, оказывается, довольно непросто. Всегда надо чувствовать ту тонкую грань, за которой лесть превращается в насмешку.

– Почему же, – заботливо поправил Глушков. – Это никогда не поздно. И тем более не рано.

– Поздно, – упрямо повторил я. – Мне давно надо было повернуть жизнь на сто восемьдесят, как сделал ты. Я же до сих пор ерундой занимаюсь.

– Ничего. У тебя еще есть время. Будешь слушаться меня – будешь жить. – Его потянуло на откровенность. – Ты думаешь, я долго готовился, вынашивал идею, искал приключения на свою задницу? Ничего подобного! Решение было принято в одно мгновение. Чистый экспромт. В одну секунду все кардинально поменял и пошел ва-банк. Ты знаешь, куда я должен был ехать четвертого марта? В санаторий «Кисловодск». А почему оказался в терскольском автобусе? А-а-а, вот тут-то и собака зарыта.

Наверное, он впервые в жизни учил кого-то. Придвинулся ближе ко мне, и я лишь усилием сдержал себя и не отпрянул от его гниющей физиономии.

– Ты решительный человек, – оценил я.

– Это не просто решительность. Это переход в другое качество, в другое состояние: снизу – вверх. Я же тебе, дурачку, объяснял.

– Это я понял. Мне не понятно другое: зачем тебе понадобились документы Шаттуева?

– Какого Шаттуева? Не знаю такого, – ответил Глушков, и мне стало ясно, что он говорит правду.

– У трупа, который мы нашли под скалой, кто-то из нас вытащил документы, – напомнил я.

Глушков покачал головой.

– Нет, спасатель, ты на меня бочку не кати. У немки своей выясняй. Это она у него за пазухой рукой шарила. Я покойников не обыскиваю.

– Тенгиз проверил твой рюкзак и нашел документы там.

– Значит, подкинула, стерва, – оскалил зубы Глушков и взял с колена «калашников». – Сейчас во всем признается. Эта курица много гадостей мне сделала.

– Не надо, – попросил я его. – Не говори ей о документах. Это уже мои проблемы.

Я выполз из вертолета первым, Глушков – за мной. Ни Мэд, ни Гельмут, увидев нас, не издали вопля, не выпучили в ужасе глаза. Было ясно, что они давно обо всем догадались и, может быть, попытались бы уйти, если бы не больная нога Гельмута.

Глава 29

Лучше бы вертолет грохнулся рядом с приютом! Последние километры пути превратились в невыносимую пытку. Мы все еле передвигали ноги и в сгустившихся сумерках напоминали призрачные тени, вечно бродящие по пустынным ледникам Эльбруса.

В двенадцатом часу ночи на фоне мертвенно-белого Эльбруса показался темный корпус Приюта, похожий то ли на полуспущенный дирижабль, то ли на гигантскую утятницу, поставленную вверх дном. В некоторых окошках, больше напоминающих прямоугольные иллюминаторы в самолете, горел тусклый свет.

– Спасатель!.. – тяжело дыша, позвал меня Глушков.

Я посадил Гельмута на снег и подошел к Глушкову.

– Слушай меня, спасатель, – зашептал он, опираясь на мое плечо, но в то же время не забывая ткнуть мне в спину автоматным стволом. – Заходить будем не через двери, а через окно. Выбей раму, затолкай туда немцев, а потом подсади меня. Хорошо? Я тебя награжу. Пятьдесят… нет, семьдесят тысяч долларов – это все равно что квартира в Москве. Договорились?

И вяло похлопал меня по плечу.

Я сделал, как он просил. Только выбивать раму не пришлось, потому как первое окно, к которому я подошел, оказалось вообще без стекла. Гельмута я закинул внутрь ногами вперед, Мэд обошлась без моей помощи. С Глушковым же пришлось попотеть. Ему никак не удавалось держать под прицелом одновременно меня и немцев, уже скрывшихся в черной утробе Приюта, потому он нервничал, капризничал, шипел, как змея, заставляя меня то лезть первым, то пропускать его, а самому отходить от окна на десять шагов.

В конце концов мы вчетвером оказались в темной и холодной, наполовину занесенной снегом комнатушке, в которой не было ничего, кроме штабеля скелетов от панцирных кроватей.

– Эй, спасатель… Поди сюда.

Мэд плюнула каким-то коротким словом из глубинного арийского диалекта, Гельмут простонал. Я подошел к Глушкову. Лицо его было в тени, лишь глаз поблескивал в лунном луче.

– Выводи их в коридор, – сказал Глушков. Сделал долгую паузу, набираясь сил. – Подыщи там… комнатку какую-нибудь. Чтоб дверь запереть можно было. И пусть спят…

Я аккуратно подтолкнул упрямую Мэд к выходу. Чем быстрее я найду свободную комнату, тем быстрее она свалится на кровать и уснет.

Первый этаж этого крыла, по-видимому, был нежилым, но я нашел что-то вроде кладовки, в которой было относительно тепло, включалось бра матового стекла и, самое главное, в углу горкой были сложены матрацы и одеяла.

Глушков затуманенным взглядом осмотрел кладовку, кивнул и опустился на пол в коридоре. Прежде чем выйти в коридор и закрыть за собой дверь, я незаметно взял руку Мэд, легко пожал ее и шепнул:

– Уже скоро.

Она ничего не ответила, даже не кивнула и, царапая линолеум «кошками», с трудом донесла себя до горки матрацев, стащила один и упала на него, как убитая.

Я вышел, захлопнул дверь и подпер ее панцирной сеткой.

– Хорошо, – оценил Глушков, сплюнул липкой слюной себе на грудь, размазал рукавом, выпрямился и кивком показал на лестницу, ведущую на второй этаж. – Слышь, спасатель… Если кого встретим – ни слова. Не здороваться… Понял? Ищи комнату. Будем спать до утра.

– А что будет утром?

– Поможешь мне спуститься по канатке на Азау. Скажешь, попал с террористами в лавину. В Азау я тебя награжу и отпущу… Давай, не стой! Ноги уже не держат, и глаз болит. Просто огнем полыхает… В башке тоже свинец плавится. Надо перевязку сделать… Давай, спасатель, дорогой, не тяни резину!

Пока Глушков хватал губами воздух, прижимаясь к стене, я толкнул первую попавшуюся дверь. Она была заперта. В соседнем номере кто-то жил, из дверных щелей выбивался свет, и я прошел мимо нее на цыпочках, если, конечно, это можно было сделать в «кошках».

– Эй! – едва смог произнести Глушков. – Здесь…

Он кивнул на дверь, рядом с которой стоял. Мне тоже показалось, что этот номер свободен. Я легко надавил на ручку, но дверь не поддалась. Тогда я двинул ее плечом и чуть не влетел внутрь.

То, что я увидел, едва не выдавило из меня восторженный восклик: смятая постель, покрытая разложенным красным спальником, на которой, с книжкой в руках, в теплом спортивном костюме и высоких носках из грубой шерсти, лежала моя милая Лариска. Она лениво опустила книгу, не сразу узнав, равнодушным взглядом посмотрела на меня, и лишь несколько томительных мгновений спустя в ее глазах взорвались эмоции.

Испугавшись, что она сейчас испортит всю игру, я попятился назад и негромко сказал заглядывающему через мое плечо Глушкову:

– Блин горелый! Здесь эта стерва!

Лариска, умница, мгновенно вошла в роль.

– Господи! – прошептала она, медленно поднимаясь с кровати и глядя на рожу Глушкова. – Что случилось? Что с этим молодым человеком?

Я не успел раскрыть рта, как Глушков, почувствовав, на кого можно положиться, оттолкнул меня тяжестью своего слабеющего тела и ввалился в номер прямо на руки Ларисе.

– Он, этот негодяй… – бормотал Глушков, протягивая автомат Ларисе. – Он вместе с немцами перешел на сторону террористов… Они издевались надо мной… хотели убить…

Лариса посмотрела на меня, на Глушкова и снова на меня.

– Не волнуйтесь, – сказала она, вскидывая автомат. – Я все поняла. Еще тогда, на канатке, я всем говорила, что он с бандитами заодно. Мне не верили.

– Да, да, – кивал Глушков. – Мы заблуждались… Это была роковая ошибка…

– Где немцы? – спросила Лариса.

– Внизу… Заперты в кладовке для матрацев.

– Очень хорошо! Я отведу его туда, а утром вызову милицию… Господи, что с вашим глазом? Идемте, в другом конце коридора есть свободная комната. Вам надо немедленно лечь в постель! А ваш глаз я промою марганцовкой. Какой ужас, какой ужас!

Ноги не хотели распрямляться, и я так и сидел бы на пороге, если бы Лариска не толкнула меня коленкой. Нечеловеческое усилие – и я выполз в коридор. Подталкивая меня стволом «калашникова», как это на протяжении нескольких дней делали сначала Тенгиз с Бэлом, потом неприметный герой, она вывела Глушкова в коридор и повела в сторону лестницы.

– Снимите же свой рюкзак! – сказала она и взялась за лямку, но Глушков начал вяло сопротивляться:

– Нет, он будет при мне.

Лариса завела Глушкова в номер, через минуту вышла, тихо прикрыла за собой дверь и кинулась мне на шею. Я еле удержал ее. Лариса целовала мое небритое коричневое лицо и не давала ничего сказать. Потом схватила за рукав и потащила к лестнице.

– Пошли, – сказал я. – Время идет, он может заподозрить.

– Он совсем плох, – ответила Лариса.

– Не то слово, – согласился я, расстегнул пуховик, сунул руку во внутренний карман и бережно достал чек.

Лариса бегала глазами по буквам и цифрам, как по письму от любимого человека, потом тихо запищала и снова кинулась мне на шею. Такие перегрузки были не для меня.

– Спрячь, – хрипло сказал я, снова оказавшись сидящим на ступеньке. – Но это еще не все. Надо спасать немцев.

– Спасать? В каком смысле?

– Во всяком случае, Тенгиз не должен задержать их здесь. Пока он не появился на Приюте, я постараюсь состряпать им алиби… Подыщи-ка срочно пару женских сапожек.

– Женских сапожек? Ты имеешь в виду вибрамы?

– Можно вибрамы, можно обычные зимние сапоги на толстой подошве.

– Эти подойдут? – спросила Лариса, кивая на свои меховые сапожки из толстой свиной кожи.

– Подойдут. И второе: выясни, кто здесь из альпинистов непарный.

– В каком смысле?

– Кто не входит в двойку, понимаешь? Ну, был у него напарник, с которым вместе ходили в связке, а потом не стало. Вот альпинист и мается, не знает, к какой связке подвязаться.

– Хорошо. Я все сделаю.

Глава 30

Гельмут, как и Мэд, лежал на матраце, накрывшись стопкой неразвернутых одеял. Он приоткрыл тяжелые веки и голосом умирающего спросил:

– Вы почему пришел сюда, Стас?

– Разбудите Илону, Гельмут! У меня рука не поворачивается прикасаться к ней.

– Зачем?

– В вертолете вы покаялись передо мной и рассказали про альфа-сульфамистезал. Теперь моя очередь открыть свою тайну. Утром может быть поздно… Будите девушку!

– Я не могу это сделать! – виноватым голосом произнес Гельмут.

Меня вдруг осенило.

– А ну-ка, снимите с нее ботинки!.. Что вы на меня так смотрите, словно я предлагаю отрезать ей голову?

Гельмут с испугом смотрел на вибрамы Мэд, осторожно протянул руку, коснулся крепкого пластикового носка и отдернул палец, словно вибрамы били током.

Метод сработал. Едва Гельмут начал распутывать змейку капроновой шнуровки и отстегивать замки, как Мэд дернула ногой и вскочила, глядя на нас безумными глазами.

– Успокойся, – сказал я ей. – Мы хотели только разбудить тебя.

Я подождал, когда Мэд проснется окончательно. Не люблю повторять одно и то же по несколько раз. Гельмут от нетерпения начал помогать Мэд шнуровать ботинок. Я встал – так мне было легче.

– Вынужден открыть карты, – произнес я многообещающим тоном, от которого Гельмут заерзал. – Я работаю на органы государственной безопасности.

– Что? – не поняла Мэд. Она поморщилась и повернулась к Гельмуту. – Что он сказал?

Гельмут – ручаюсь – все понял, но зачем-то развел руки в стороны и пожал плечами.

– Оперативный работник, – для пущего эффекта добавил я.

Мэд несколько мгновений тупо смотрела на мои ботинки, а затем коротко хихикнула.

– Э-э-э… – произнес Гельмут, но мысль не закончил.

– Так получилось. И не по моей воле, – продолжал я экспромт. – И вот потому задолго до приезда сюда Илоны я знал, что в подошвы ее вибрам будут запаяны контейнеры с психотропным препаратом. Мне было также известно, что встреча со связным из альплагеря «Белый Князь» должна состояться на Приюте или на склоне Эльбруса. Я знал, что в «Белом Князе» находится база отдыха и психологической реабилитации чеченских боевиков…

Мэд вскочила на ноги, подошла к окну-иллюминатору и сквозь зубы произнесла что-то вроде «jude». Сначала я подумал, что она почему-то назвала меня евреем, а потом догадался – Иудой.

– Одного из ваших связных звали Магомед Шаттуев, – не обращая внимание на оскорбление, шпарил я как по написанному. – Где он сейчас находится и что с ним случилось, вам хорошо известно. Второй связной, украинец по национальности, сейчас на Приюте и ждет встречи с Илоной. Я думаю, что это именно он по каким-то причинам сбросил со скалы Шаттуева, но это другая тема.

Я заключил с вами договор о сопровождении на Эльбрус именно для того, чтобы контролировать передачу порошка связным. И, наверное, уже выполнил бы свой долг, если бы не эти долбаные террористы, а потом еще и Глушков. Ваша судьба стала моей, ваша боль – моей. Мы пережили вместе слишком много, Илона стала мне слишком дорога, чтобы я мог продолжать шпионить за вами. И вот я решил сознаться. – Я выжал слезу из глаз Гельмута. Мэд буравила меня своим пристальным взглядом, покачивая вибрамом с контейнером в подошве.

– И что ты намерен делать дальше? – спросила она после паузы.

– Просить твоей руки, – неожиданно даже для самого себя выдал я.

– Это не смешно, – оценила Мэд.

А меня уже увлекла эта невероятно свежая идея.

– Я люблю тебя! – Я стал более детально прорабатывать свое предложение. – И хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Ты сумасшедший, – решила Мэд, но губы ее дрогнули и озарились слабой улыбкой. – О чем ты говоришь?

– О нашем будущем.

Гельмут крутил головой, глядя то на меня, то на Мэд и, по-моему, не очень въезжал в смысл, хотя мы, как всегда, говорили по-немецки.

– До этого будущего очень далеко, – стала выводить меня на нужную тему Мэд. – Если благодаря тебе нас упрячут за решетку, то лет десять с женитьбой тебе придется подождать.

– Я сделаю все, чтобы вас не посадили.

– Как?! – в один голос спросили псевдородственники.

– А на основании чего вас посадят? – послал я встречный вопрос.

– На основании этого, – не совсем уверенно ответила Мэд и постучала ладонью по вибраму.

– Ты меня не дослушала, – сказал я. – Да, ситуация неважная, здесь, на Приюте, под видом альпинистов ночуют два оперативных работника. Тебя хотят взять с поличным, когда ты будешь передавать вибрамы сообщнику Магомета Шаттуева. Пока ты этого не сделаешь, никто не сможет предъявить тебе обвинение.

Мэд не реагировала. Зато Гельмут, поняв, что при любом раскладе выйдет сухим из воды, оживился, подсел к нам и тоже стал гладить Мэд, но его руку она тотчас сбросила со своей головы.

– Что мне делать? – наконец прошептала девушка.

– Первым делом надо избавиться от этих ботинок, – сказал я. – Выкинуть их на свалку, закопать в снег и ни под каким предлогом не подходить к связному. Давай сюда! – Я выхватил из ее рук вибрамы, отстегнул вторую «кошку» и сунул их в полиэтиленовый пакет, который нашел в углу. – При первой же возможности я выброшу их в мусорную яму. А еще лучше – в туалет. И никто не сможет предъявить тебе обвинение.

– Да, – согласилась Мэд и прижалась к моей руке. – Сделай это, пожалуйста! Ты же не бросишь меня в беде, правда?

– Правда, – подтвердил я, целуя девушку в лоб.

Именно в этот момент в коридоре скрипнула панцирная сетка и распахнулась дверь. На пороге, с автоматом в руках, бледная, как Эльбрус, стояла Лариса.

– Что-то с Глушковым случилось, – сказала она. – Я полчаса стучалась к нему – не открывает. Сами с ним разбирайтесь, а я умываю руки.

Глава 31

Я с пакетом в руках первым кинулся в коридор, следом за мной босоногая Мэд, затем Лариса. Хромой Гельмут, опасаясь, что может опоздать навсегда, запрыгал за нами на одной ноге, придерживаясь руками за стены. Лестница задрожала от нашего топота. Рыжебородый мужчина в белом свитере неожиданно появился в проеме дверей второго этажа.

– Скажите, а по какому поводу…

Он не договорил, так как был отброшен мною в угол лестничной площадки. Мэд, которая бежала в шерстяных носках, занесло на полированных напольных плитках, и она угодила незнакомцу в объятия. Лариска заняла ее место в нашем строю и принялась подталкивать меня в спину, хотя я бежал и без того достаточно резво. У нас было несколько секунд на то, чтобы перекинуться словами.

– Всего один альпинист не имеет пары. Живет в тридцать первом номере на третьем этаже. Его зовут Богдан Немовля, – сказала мне в спину Лариса.

– Он там один?

– Да. Рюкзак с баксами я закопала у фундамента трубы, внизу за Приютом.

Мы подбежали к двери. Оба дышали, как загнанные лошади – высота четыре двести как-никак. Я постучал.

– Глушков, открой! Это Ворохтин!.. Ты слышишь меня?

Я двинул по двери еще пару раз кулаком и добавил ногой. Никакого результата.

– Надо ломать, – предложила Мэд, подкатив к нам по скользкому линолеуму, как на коньках, и бесцеремонно втиснулась между мной и Ларисой.

– Давай, Стас! Смелее! Вышиби ее! – подзадоривала меня Лариса.

Я толкнул дверь плечом. Она вывалилась вместе с дверной коробкой. Шуму было намного меньше, чем известковой пыли. Толкая друг друга, следом за мной в комнату ввалились Лариса, Мэд и Гельмут.

Глушков лежал в какой-то странной позе, в какой иногда спят маленькие дети: на коленях, поджав ноги под себя и опираясь на локти. Обеими руками он оттягивал ворот свитера, словно это была висельная петля, и Глушков, уже повиснув над эшафотом, еще пытался бороться за жизнь.

Можно было не сомневаться, что на кровати лежал труп, но я все-таки оторвал руку Глушкова от ворота и сжал пальцами его запястье. Пульса вроде как не было.

Я сделал все, что должен был сделать в этой ситуации, – убедился, что спасать Глушкова уже поздно, и показал на страшный оскаленный рот.

– Умер от удушья. Скорее всего у него был отек легких.

Между тем интерес к покойнику проявили только мы с Ларисой, тогда как Мэд и Гельмут, стараясь не делать слишком откровенных движений, тщательно обыскивали номер: заглядывали под кровати, в тумбочки, шарили под подушкой и одеялом свободной кровати. Мэд встала рядом со мной. Улучив момент, когда Лариса отвернулась к окну, молниеносно прижалась губами к моему уху, будто порывалась поцеловать:

– Выкинь ботинки!

Все это время, пока мы вламывались в номер и осматривали труп Глушкова, я держал полиэтиленовый мешочек с ботинками в руках. Мэд была права – пришло время воспользоваться моментом и решить судьбу злополучных вибрам.

Глава 32

Перед тем, как выйти в коридор, я натянул на голову, до самых бровей, спортивную шапочку, надел темные очки, а нижнюю часть лица закрыл шарфом.

Тридцать первый номер находился в торце коридора. Дверь была заперта, но, как только я шлепнул по ней ладонью, изнутри кто-то отозвался:

– Секундочку!

Секундочка была размером в минуточку, но незнакомый мужчина, открывший мне дверь, тотчас пояснил:

– Пардон, я одевался.

Он был среднего роста, смуглолицый, с редкими светлыми волосами, зачесанными назад и открывающими глубокие залысины. Круглые, маленькие зеленоватые глазки, как у куклы, смотрели как бы сквозь меня и медленно плыли. Кончик его носа с широкими крыльями и глубокой, как у сифилитика, седловиной выступал далеко вперед. Губы украинца были пухлые, вывернутые, и на фоне слабого, невыразительного подбородка вместе с носом были самыми заметными элементами лица.

– Вы до кого? – спросил он, шевельнув губами и обнажив совершенно беззубый рот. Я почувствовал запах. Украинец недавно пил.

Я оглянулся, проверяя, нет ли кого в коридоре.

– Илона не смогла прийти, она плохо себя чувствует, – сказал я низким басом и, приподнявшись на цыпочках, попытался заглянуть через плечо украинца в комнату. – Но я, собственно, хотел увидеть Магомета.

– А? – тотчас переспросил он, хотя прекрасно понял вопрос. Есть такая категория людей – прежде чем ответить, обязательно лишний раз переспросят, чтобы выиграть несколько секунд. – Магомета нема, – ответил украинец, взял меня под локоть и завел в комнату. – С ним случилась одна фигня, – добавил он, закрывая за мной дверь. – Он упал в трещину, поломал ногу, и мне пришлось спустить его в Тырныауз… А где Илонка? Она, вообще, здесь или нет?.. Да ты проходь, сидай… Шо это у тебя на лице? Конспирация?

Украинец говорил быстро, проглатывая окончания слов, и при этом смотрел своими пьяными глазками куда угодно, но только не на меня. Он машинально перебирал раскиданные по кроватям вещи – трико, носки, свитера.

– Значит, ты теперь вместо Магомета? – спросил я. – А как твоя фамилия?

– А?.. Богдан. Немовля Богдан.

– Ну что, Богдан? Все в порядке? Ты нас ждал?

– А?

– Ждал, спрашиваю, нас?

– Ну! Шиздануть хочешь?

Он не столько хотел меня угостить, сколько выпить сам.

– У меня мало времени. Решаем вопрос быстро – или берешь, или нет.

– Конечно, возьму, о чем базар! Доставай, показывай.

Я кинул на кровать пакет. Немовля сел, достал из пакета ботинки, осмотрел подошву, постучал по ней костяшками пальцев.

– Я мушу вскрыть.

– Конечно, – кивнул я.

Он вытащил из-под матраца страховочную обвязку с пристегнутым к ней чехлом и выдернул из него тяжелую финку. Лезвие легко вошло в пластик, как в консервную банку. Украинец сделал надрез по канту подошвы и отодрал ее. Из ботинка выпал металлический контейнер, похожий на портсигар. Он поддел лезвием крышку, поднес к носу коробочку, наполненную пакетиками с желтым порошком.

– Нормально, – кивнул он. – Второй вскрывать не буду. Друг другу надо доверять.

Он сунул контейнер под подушку, сел на нее, наклонился и извлек из-под кровати рюкзак. Опустил в него руку по плечо, долго полоскал там воздух и наконец вытащил полиэтиленовый пакет размером с толстую книгу.

– Возьми, – сказал он.

– Здесь все?

– А?

– Деньги все?

– Напэвно, должно быть все, – не совсем уверенно ответил украинец.

– Я пересчитаю.

Немовля заерзал, зачем-то стал хлопать себя по карманам.

– Слухай, – торопясь, сказал он, тщательно избегая смотреть на мое замаскированное лицо. – Тут с нами така фигня приключилась, шо у тебя зараз окуляры запотеют. Короче, нас с Магометом кинули.

– Откуда вас скинули? – Я сделал вид, что не понял.

– Да не скинули! В Нальчике часть бабок надо было обменять на баксы…

– Ладно, – перебил я украинца. Человек врал настолько плохо, что слушать его было невыносимо, как смотреть бездарную игру артистов театра. – Ладно. Сколько здесь осталось?

– А?

– Да не акай ты, как резиновый пупс! – не выдержал я. – Ты же прекрасно услышал мой вопрос!

Украинец, сволочь, молчал, ждал, когда я повторю.

– Сколько баксов осталось в этой пачке, Бодя?

– Девяносто тысяч штук.

– Десять, значит, ты взял себе? – вздохнул я, заталкивая пачку за пазуху.

– Да не взял, говорю тебе, нас кинули, в обменной кассе, там какая-то дура сидела, лапшу нам на уши вешала…

Он говорил быстро, невнятно и совсем не то, что мне хотелось бы слышать. Я повернулся к двери.

– Слушай, Немовля, а у тебя хороший нож, – сказал я. – Интересно, альпинистскую веревку он хорошо режет?

– А?

– Мочи козла! Будь здоров! Приходи водку пить в тридцать восьмую комнату.

Я не был уверен, есть ли на Приюте вообще такой номер, но Немовля кивком головы принял предложение и со скрытым смыслом сказал:

– Так мы, выходит, соседи? Приду как-нибудь.

Я подмигнул беззубому негодяю и вышел в коридор. Прикрыл за собой дверь и, громко стуча ботинками, сделал несколько шагов, после чего неслышно, на цыпочках, вернулся к двери, встал рядом с ней, прижимаясь грудью к стене, и в готовности приподнял кулак.

Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, а затем я услышал частое дыхание. Как только украинец высунулся из дверного проема, я заехал ему кулаком в подбородок, но перестарался, и Бодя, выронив финку, снарядом на излете вернулся в комнату. Пришлось добивать его уже там, пиная вибрамами. Бодя не стонал, не охал, и экзекуция не привлекла внимания отдыхающих альпинистов. Когда «кидала» перестал сопротивляться, свернувшись на полу в калачик, напоминая ежика на горке, я перестал разминать ему бока, приподнял за грудки и прижал к стене.

– Зарезать меня хотел, Щелкунчик? – тихо спросил я. – Шаттуева угробил, и понравилось? Бабки забрать хотел?

– Ты шо? – украинец стал выдавливать из себя зрачки, как пузыри из жвачки. – Взбесился? Не гробил я твоего Шаттуева. Он сам в трещину упал.

– Не в трещину, а со стены, – поправил я. – И упал потому, что ты, мерин, перерезал веревку.

– Брешешь! Цэ ще надо доказать.

– Докажу.

– Докажешь? – зло ухмыльнулся Немовля. – Тогда я сдам вас с Илонкой. За цэй порошок менты вас по стенке размажут.

– Договорились, – кивнул я, отпуская Бодю. – Ты нас сдаешь ментам, и они нас размазывают.

* * *

Когда я спустился в двадцать четвертый номер с выломанной дверью, Лариса, Мэд и Гельмут сидели на свободной кровати напротив покрытого простыней покойника и скучающим взглядом смотрели на стены. Ждали меня.

– Лариса, – сказал я. – Мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

– Валяйте, – ответила она, словно делала одолжение, встала и грациозной походкой направилась в коридор.

На лестничной площадке она стала сама собой.

– Ну что? – зашептала она, схватив меня за руки. – Ты нашел Немовлю?

Я не ответил, молча извлек из-за пазухи пакет с долларами и протянул ей. Лариса не сразу поняла, что это.

– Откуда? – не поверила она своим глазам. – Сколько?

– Почти сто тысяч.

– Стас, – прошептала она. – Я трагически ошибалась в тебе. Ты…

Я прижал палец к ее губам.

– Ни слова больше. Отсчитай мне двадцать тысяч на водку и женщин… Нет, пожалуйста, сотенками!

Мне было смешно смотреть, как Лариса слюнявит палец, крутит в руках пачку купюр, не зная, с какой стороны к ней подступиться.

– Сейчас немедленно спускайся на Ледовую базу, – сказал я, засовывая доллары во внутренний карман. – Но постарайся, чтобы никто не видел, как ты уходишь.

– Но как это сделать? На выходе постоянно крутятся альпинисты!

– Хорошо. Тогда поднимись на третий этаж. Под самой крышей найдешь приборный щиток. Открой его и загляни под рубильники. Там хранятся ключи от комнат и складов. Возьми ключ от судейской, двадцать девятая комната, это на втором этаже, в южном торце. Прыгай из окна в снег и беги вниз.

Лариса внимательно слушала и кивала.

– На Ледовой базе зайди ко мне в вагон и найди на книжной полке томик стихов Бернса. В нем письмо. Возьми его, спускайся вдоль канатки вниз, нанимай машину, гони в Нальчик и улетай в Москву. Запомни, это письмо ты должна передать лично в руки моей тетке – Татьяне Николаевне Стешковой. Она работает директором усадьбы-музея Толстого в Красном Роге, недалеко от Почепа.

– Где этот Почеп?

– В Брянской области. Пусть тетка при тебе прочитает письмо и скажет, сможет она меня принять или нет. И жди в Москве моего звонка. Ты все поняла?

Она кивнула, поцеловала меня и перекрестила.

Глава 33

Мэд ходила по комнате, как львица по клетке. Увидев меня, подошла вплотную, наступив своими мягкими кошачьими лапами мне на ботинок.

– Что? – спросила она. – Ты сказал ей, что работаешь в милиции? Она заткнулась?

Я кивнул.

– О! Наконец-то! Значит, мы можем отсюда выйти? Меня уже тошнит от этого трупа.

– Меня тоже, – признался я. – К тому же я очень хочу спать.

Гельмут посмотрел на меня, как на неразумное дитя.

– Вы так говоришь, как про сто доллар, а не про миллион. Я спать не буду. Я буду искать.

– Гельмут! – усмехнулся я. – А вы говорите так, словно вопрос о миллионе давно решен.

– Но почему нет? – заволновался Гельмут. – Мы компаньоны, а не конкуренты, так? Вы, Илона и я. Три! – Он поднес к моему лицу пальцы. – Каждый будет иметь триста тридцать тысяч доллар! Это много. Очень много.

– Господа! – прервал я затянувшийся и бесперспективный спор. – О каких деньгах речь? Где они? Их кто-нибудь видел после того, как мы совершили мягкую посадку?

– Стас, не надо принимать нас за идиотов, – мягко посоветовала Мэд. – Глушков все время нес на себе рюкзак террористов. А сейчас этого рюкзака нет.

– Послушайте, – произнес Гельмут, глядя на дверной проем. – А может быть, рюкзак похитила Лариса? Она оставалась с покойником наедине.

– Очень может быть, – согласился я.

– Я сброшу эту кривоногую каракатицу в пропасть, – пообещала Мэд. – Где она? Мы должны припугнуть ее как следует.

– Только не шуми, – предупредил я. – Не забывай, что за тобой наверняка следят.

Я остановился напротив номера Ларисы и толкнул дверь.

– Ушла! – в один голос воскликнули Мэд и Гельмут.

Я повернулся к ним и сделал жуткое лицо, мол, не орите, как бешеные коровы. Мы зашли в номер и прикрыли за собой дверь.

– А вы думали, что она будет ждать, когда вы нагрянете сюда и отберете у нее мешок с деньгами? – спросил я, в то время как немцы ползали по полу, заглядывая под кровати и тумбочки.

– Она ушла недавно, – произнесла Мэд, гладя ладонью по одеялу, которым была застлана постель. – Еще теплое… Куда она могла уйти?

– На Восточную вершину, – ответил я. – Там недавно открыли пункт обмена валюты.

– Не смешно, – ответила Мэд. – Ей некуда больше идти, кроме как на канатку. Мы можем ее догнать.

– Ты собираешься ее догонять? – переспросил я. – Тогда у меня к тебе два вопроса. Первый: во что ты обуешься?

Мэд опустила голову, посмотрела на свои ноги, словно забыла, что давно ходит без ботинок.

– Да хотя бы вот в это, – ответила она, подошла к столу и достала из-под него пару женских меховых сапожек из толстой свиной кожи. Села на кровать, примерила, покрутила в воздухе ногой. – У нас с этой драной кошкой, оказывается, один размер. Куда ты дел ботинки? – произнесла она, шмыгнула носом и стала искать в карманах платок.

– Там, за кухонным отсеком, есть обрыв, а внизу – мусорная свалка.

– Как все плохо получается, – вздохнула Мэд и высморкалась. – Казалось, что удача совсем рядом, только руку протяни. А потом в одно мгновение все рушится… Ты меня любишь, Стас?

Я кивнул.

– Тогда найди для меня комнату, иначе я сейчас упаду на пол.

Я отвел ее на первый этаж, где был склад матрацев. Мэд, зайдя в комнату, тотчас кошкой свернулась в теплом углу и мгновенно уснула. Я накрыл ее двумя одеялами, тихо прикрыл за собой дверь и вышел.

Глава 34

Гельмут всего лишь притворялся спящим, и, когда я вошел в комнату, на ощупь добрался до свободной кровати и лег поверх одеяла, немец скрипнул пружиной, тяжело вздохнул и сказал мне:

– Я думаю, Стас, что Илона знает, где лежит рюкзак.

– При чем здесь Илона? Я же объяснял: вы давно засветились, и если в первый раз контрабанда сошла вам с рук, то на этот раз ФСБ следила за вами от самой таможни в Шереметьеве.

Гельмут некоторое время молчал. Потом негромко спросил:

– Как вы думаешь, Стас, ФСБ нас станет задержать?

Я зевнул.

– Гельмут, повторяю в десятый раз. Никто вас за руку не хватал, потому никто не сможет обвинить вас в совершении преступления. В «Белый Князь», к счастью, вы не спустились, главного связного Шаттуева убили еще до того, как вы с ним должны были встретиться, а на контакт с украинцем Илона не пошла. На каком основании вас должны задержать?

– Ваши слова имеют вкус, как мед… Эх, я не могу скинуть с мозга наш рюкзак с долларами. Но в России очень трудно потратить миллион долларов и остаться живым!

– Тогда я потрачу некоторую часть, а остальное положу в банк.

– Стас, вы говоришь, как человек, у которого больной мозг! Что вы скажешь налоговый инспектор, когда он спросит: где вы взял такие большие деньги?

– Я отвечу, что мне их подарил один знакомый немец.

– Это не смешно, Стас. Сначала куда-то потерялся миллион долларов, а потом приезжает в Москву человек, который был заложник у террористов, и начинает ходить в супершоп и покупать много самый дорогой товар – это, мягко говоря, подозрительно. Я прав?

Мне показалось, что где-то вверху, на третьем этаже, раздался глухой удар, словно кто-то пытался выломать двери. Гельмут ничего не услышал. Он ждал ответа на свой вопрос.

– А как бы вы поступили на моем месте? – спросил я, не столько интересуясь ответом Гельмута, сколько прислушиваясь к ночной неспокойной тишине.

– На вашем месте мне трудно было бы что-то сделать. Нужен мой опыт, мое имя…

Опять что-то громыхнуло, раздались приглушенные крики. Теперь уже и Гельмут обратил на это внимание.

– Мне кажется, Стас, что на третьем этаже кто-то плохо спит.

– Надо посмотреть, кто там буянит, – сказал я, нехотя поднимаясь с кровати.

– А я думаю, что надо крепко закрыть дверь.

– У нас с вами разные взгляды на свою роль в общественной жизни. Спокойной ночи!

* * *

В тени лестничной площадки я не заметил фигуру человека и сослепу налетел на нее.

– Стас, – услышал я голос Мэд. – Что там происходит?

– Это ты? – Я схватил девушку за плечи. – Что ты здесь делаешь?

– Там кто-то кричал, – шепотом сказала она. – Я проснулась… Мне стало страшно.

– У тебя совершенно ледяные руки. Ты что, ходила на улицу?

– Я?.. Нет. То есть да. Я хотела посмотреть снаружи на окна третьего этажа.

– И что ты там увидела?

– Ничего.

– А с другой стороны? Ведь ты, наверное, ходила и на другую сторону?

– М-м-м… Да.

– Значит, ты была рядом с кухонным блоком?

– Стас, ты меня в чем-то подозреваешь?

Я не видел глаз девушки. В темноте всегда легче лукавить, как врать по телефону или в письме.

– Илона, я в последний раз хочу оградить тебя от опасной ошибки. Не пытайся найти и тем более вытащить из мусорной ямы ботинки.

Я попал в «десятку», и Мэд стала активно оправдываться:

– Ты должен верить мне, Стас! Я вовсе не пыталась достать ботинки! Согласись, что ночью, без веревки это сделать невозможно!

Она попыталась меня обнять, но я, отстранившись от девушки, покачал головой:

– Нет, это как раз возможно. Но я тебя предупредил.

– Все, Стас! Я туда больше ни шагу! Поверь мне!

– Собственно, ты в этом должна быть больше заинтересована, чем я… Ну что, посмотрим на возмутителей спокойствия?

Мы стали подниматься на третий этаж. Значит, думал я, девочка все-таки пыталась отыскать ботинки, чтобы передать их украинцу. Конечно, трудно расстаться с мыслью, что в мусорной яме лежит сто тысяч баксов. Богатые – странные люди. За деньги готовы лезть хоть по горло в дерьмо. Может быть, потому они и богатые?

Я первый шагнул в коридор, но тотчас дал задний ход и едва не сбил с ног Мэд.

– Что там? – шепнула она, испугавшись моей реакции.

Я прижал палец к губам, взял девушку за плечо и подвел к двери. Мы медленно высунули головы и посмотрели в конец коридора. Несколько альпинистов, негромко переговариваясь, стояли у раскрытой двери в комнату. Четырехугольный луч света падал на пол, освещая человека со связанными руками, который сидел у ног альпинистов, привалившись спиной к стене. Без особого труда в нем можно было узнать Богдана Немовлю.

Мэд едва не вскрикнула, но я успел закрыть ее рот ладонью и оттащить от двери на лестницу.

– Почему он там? – прошептала она. – За что его связали?

– Не думаю, что это означает что-либо хорошее, – пробормотал я и, увлекая за собой девушку, стал быстро спускаться вниз. Когда мы очутились на первом этаже, я сказал: – Кажется, ты следующая на очереди. Сейчас быстро хватай свои куртку, рукавицы, шапку – все, что есть, и через окно выходи на улицу. Жди меня на тропе к Ледовой базе.

– Хорошо, – с готовностью сделать все, что я прикажу, ответила Мэд. – Хорошо. Только ты постарайся быстрее. Мне очень одиноко… Поцелуй меня!

– Не тяни время! – поторопил я и снова побежал наверх.

Глава 35

Бородатые мужики решали судьбу Богдана. Они стояли вокруг него, морщили коричневые лбы, теребили курчавые бородки.

– Врача надо, – сказал один.

– Не врача, а милиционера, – возразил второй.

– Засуньте себе в задницы вашего врача разом с милиционером! – на высокой ноте, переходящей в визг, выкрикнул Немовля. – Развяжите меня, козлы, я вам ноздри поразрываю!

– Я же говорю – врача надо, – снова сказал первый альпинист.

У выхода я на мгновение остановился. Неплохо было бы накинуть на себя куртку, но мне не хотелось сейчас встречаться и разговаривать с Гельмутом. До него еще дойдет очередь. Сначала надо отправить в Москву Мэд.

* * *

Мэд ждала меня на краю взлетного гребня, за которым спуск становился крутым, и его окончание тонуло в плотной тени. Она боялась идти в темноту одна и ждала меня, застыв на фоне серого склона памятником скорбящей матери.

– Идем, – сказал я ей, поравнявшись, и пошел дальше.

Мэд скрипела сапожками Ларисы за моей спиной и молчала. Даже такие неугомонные, экспансивные натуры, как Мэд, устают и теряют интерес ко всему вокруг, когда наступает переизбыток драматических событий. Она уже не говорила о миллионе долларов, которые почти лежали в нашем кармане, о вибрамах, напичканных стимулятором храбрости, о глупом и трусливом Гельмуте. Она даже не интересовалась, куда я ее веду.

Когда мы дошли до Ледовой базы, стало совсем светло, и вершины гор, необычайно контрастные в хрустально-прозрачном воздухе, уже достали до заревого малинового луча. Я подвел Мэд к бочке, в которой несколько дней назад безмятежно жил Гельмут, варил суп из шампиньонов, по утрам обтирался снегом, гулял по склону среди ледовых трещин и, не злоупотребляя, баловался «твердым вайном».

– Может быть, тебе нужно взять какие-нибудь вещи? – спросил я.

Мэд отрицательно покачала головой и даже не зашла на порог бочки. Я отвел ее в свой вагончик, посадил на койку и включил электропечь, чтобы подогреть кофе.

Лариса была здесь недавно: комок снега от ее обуви, оставшийся в «предбаннике», еще не до конца растаял, но Мэд его не заметила, и я, как бы ненароком, размазал его ногой. Томик стихов Бернса стоял не на полке, где я его оставил, а лежал на столе. Я машинально пролистал книгу веером. Все нормально, Лариса письмо взяла.

Мэд держала большую алюминиевую кружку обеими руками и, грея ладони, пила кофе маленькими глотками. Тепло и покой все сильнее прижимали ее к койке, и, когда девушка отставила кружку и откинулась на подушку, я понял, что нужно принимать решительные меры, иначе девушка заснет богатырским сном.

Я взял ее за руку и потянул на себя. Мэд захныкала, как первоклассник, которого рано утром поднимают в школу, и закрыла подушкой лицо.

– Илона, тебе надо спускаться вниз. Милиция может нагрянуть сюда в любую минуту.

– Ну и пусть, – ответила Мэд, не выпуская из рук подушку. – Меня арестуют, и я хоть в тюрьме отосплюсь… Ой, не тряси меня, у меня уже голова кружится!

– Слушай меня внимательно, – продолжал я, не обращая внимания на ее каприз. – Сейчас начнет работать канатная дорога, и ты спустишься вниз. Наймешь первую попавшуюся машину, на ней доедешь до Минвод и оттуда ближайшим рейсом вылетишь в Москву. Там ты устроишься в гостинице «Космос»…

– Господи! – взмолилась Мэд. – У меня же нет с собой ни пфеннига! Я рассчитывала получить деньги за порошок. Теперь же придется открывать счет, посылать факс в Штутгарт…

Я запустил руку во внутренний карман, вытащил толстую пачку стодолларовых купюр, которые отсчитала мне Лариса, и протянул ее Мэд.

– Здесь двадцать тысяч долларов. На карманные расходы и на подарок к Восьмому марта тебе хватит. Ты ведь забыла, что сегодня наступило Восьмое марта!

Вот что действует лучше кофе и даже стимулятора храбрости. Мэд вмиг отбросила подушку и уставилась на пачку денег.

– Стас, – негромко произнесла она со скрытым восторгом в голосе, – откуда у тебя столько долларов? У тебя же не было с собой…

Она подняла глаза. От сонливости и апатии не осталось и следа.

– Бери и не задавай лишних вопросов, – сказал я. – У мужчин могут быть свои тайны.

– Тайны? – уже не сдерживая совершенно безумной улыбки, произнесла Мэд. – А я знаю твою тайну. Но как ты сумел? Как…

– Согласись, что я был бы полным идиотом, если бы не завладел рюкзаком Глушкова. Миллион долларов на дороге не валяется, так ведь?

Она заурчала, как голодная кошка, которой бросили кусок мяса, и прыгнула мне на шею.

– Стас, ты умница! Ты гений! Я верила, что ты все-таки сумеешь отобрать наши деньги у этого садиста! Я просто схожу с ума от счастья! Ты теперь богатый человек!

Мэд пошла в атаку за свое право. Она вскользь, как бы ненароком сказала «наши деньги» и теперь смотрела, как я на это отреагирую.

– Да, теперь я богатый.

Легкое ударение на слове «я», и Мэд поняла, что ее первый выпад прошел мимо цели. Мы продолжали обниматься, но были уже противниками, и каждый как бы обнимал рюкзак с долларами.

– И как ты теперь думаешь распорядиться этими деньгами?

Я пожал плечами.

– Передо мной никогда не стояло проблемы, как потратить деньги… Может быть, куплю виллу.

– О-о! – кивнула Мэд. – Это хорошее вложение денег. А разве в России есть виллы?

– В России есть все… Но мы не о том, Илона. Тебе пора. Сейчас запустят канатку.

– Я замерзла! – вдруг неожиданно капризно произнесла Мэд. – Меня знобит! Ты можешь подогреть чайник или я это сделаю сама?

Я пожал плечами и вышел на улицу. Электроплита была вырублена, поэтому пришлось ждать, пока нагреется стальной лист, а потом во второй раз вскипит вода в чайнике. Когда я вернулся в вагончик, Мэд не было. Я взял ее чашку, источавшую легкий запах косметики, насыпал растворимого кофе, кинул пару кусочков сахара и залил кипятком.

Мэд, беззвучно открыв дверь, вошла и как-то неестественно улыбнулась.

– Ты уже здесь? Так быстро?

– Ты куда ходила? – спросил я, помешивая в чашке ложкой.

– Я? – зачем-то переспросила она, словно в комнате, кроме нас, был кто-то еще, и села в кресло. – Ну куда еще можно ходить?

Она что-то скрывала. Я поднес ей чашку. Мэд взялась за блюдце обеими руками, и я успел заметить, что пальцы ее выпачканы в чем-то черном, напоминающем сажу.

– Что это у тебя с руками?

Мэд мельком взглянула на руки, поставила чашку на пол и вынула из кармана платок.

– Где-то выпачкалась, – ответила она, вытирая пальцы. – У тебя нет какого-нибудь лосьона?

Я подал ей флакон французского одеколона. Мэд смочила платок, тщательно протерла руки и поднесла их к моему лицу.

– Теперь нормально?

– Нормально. Плохо только, что одеколон мужской.

– Это ничего, – усмехнулась Мэд. – От тебя пахнет женскими духами, от меня – мужским одеколоном, но мир от этого не рухнул. Правда?

Мы смотрели друг другу в глаза и улыбались.

– Ты меня не оставишь? – спросила Мэд, когда мы вышли на улицу, в мир слепящего света.

– Гостиница «Космос», – еще раз напомнил я. – Дня через два. От силы – через три я там буду.

Пустые кресла каруселью кружились рядом с нами, грохотали на посадочной платформе, как трамвай на стыках рельсов. Мэд ждала от меня каких-то слов, но я думал только о Тенгизе, который мог появиться здесь с минуты на минуту.

– Иди, – сказал я.

Я привык к тишине, к звуковому вакууму гор, и металлический лязг канатной дороги нестерпимой болью бил по мозгам.

– Стас, – слабеющим голосом произнесла Мэд. – Сегодня ночью, когда мы сидели взаперти, ты сказал, что ты меня любишь… Ты шутил или говорил правду?

– Илона! Я все скажу тебе потом! А сейчас тебе надо спускаться вниз!

Моя грубость помогла ей решительно повернуться, спрыгнуть на платформу и сесть в кресло. И все-таки она оглянулась, но нас уже разделяла пропасть.

Глава 36

Чукче непросто понять, зачем в бокал с коктейлем кладут лед. Так и мне трудно было въехать, для чего нормальные с виду люди поднимаются в горы и загорают. В гробу видал я это солнце, от которого кожа сползает с лица, словно со змеи в период линьки. Две молодые особы в ядовито-зеленых комбинезонах спрыгнули с кресел на платформу, пустили в мою сторону солнечные зайчики зеркальными очками, прошли по краю скального карниза в сторону, кинули под ноги крохотные рюкзачки и стали медленно раздеваться, словно исполняли стриптиз. Одну из девушек я узнал. Это была Маша, нимфетка, которая вместе со своим великовозрастным другом Эдом ехала с нами в вагоне канатки. Она как будто косилась в мою сторону, но сказать наверняка, заметила она меня или нет, было трудно – глаза девушки были спрятаны за зеркальными стеклами очков.

Я отвернулся и сел в тени ветхого жестяного козырька платформы, где незаметно уснул под ритмичный лязг кресел, что было вполне естественно, так как я уже забыл, когда в последний раз высыпался. Должно быть, я, как Штирлиц, спал минут двадцать и, открыв глаза, увидел, что девушки продолжают стоять в прежних позах, впитывая в себя радиацию, а прямо на меня плывет красное кресло с почерневшим от долгого скитания по горам Тенгизом.

Он не видел меня. Он даже не мог предположить, что я нахожусь здесь, в сотне километров от лагеря Уллу-Тау, где должен был находиться сейчас вместе с Глушковым, и, предвидя неприятную реакцию, все не мог решиться встать и выйти ему навстречу.

Сначала я подумал, что Тенгиз обладает большей степенью сдержанности, чем он демонстрировал, играя роль террориста, что это естественная ментовская привычка к власти над людьми и, в первую очередь, над собой и своими чувствами. Но потом до меня дошло, что самообладание здесь вовсе ни при чем, просто человек смертельно устал. Он увидел и узнал меня, когда между нами оставалось всего метров пять, ничего не сказал, даже не нахмурился, скинул с плеч рюкзак с притороченными к нему рулоном каримата и бухтой поизношенной, связанной во многих местах веревки, сел на него и стал открывать замки вибрам.

– Кажется, я обморозился, – пробормотал он, стягивая ботинок с ноги.

Я присел рядом с ним, помог ему разуться, стянул толстый и плотный носок и осмотрел ногу. Мизинец прихватило довольно серьезно, он был белым, восковым, а вокруг ногтя темнел гангренозный ореол. Я поднял глаза.

– Не потерять бы палец, Тенгиз.

– Черт с ним, – равнодушно ответил Тенгиз, надевая носок, и только потом с вялым любопытством спросил: – Почему ты здесь?

– Так получилось… Давай отойдем подальше, там на обрыве загорает девчонка, которая была с нами в вагоне. Лучше, чтобы она не видела нас вдвоем.

Тенгиз ввалился в мой вагончик, скидывая на ходу вибрамы, и в чем был повалился на кровать. Я накрыл его одеялом и с баком вышел на кухню, чтобы нагреть воды. Но когда я вернулся, Тенгиз сидел на кровати, скрестив под собой ноги, и пил из горла коньяк, который нашел в навесном шкафу. Коньяк ему не нравился, он морщился после каждого глотка, будто хлебал очень горячий чай или отвратительное на вкус лекарство.

– Откуда это? – спросил он, кивая на никелированную спинку кровати.

Я не сразу понял, о чем он. Посмотрел на кровать, на Тенгиза, снова на кровать.

– В каком смысле? – уточнил я.

– В прямом. Кровь откуда?

Я склонился над спинкой, протер глаза. Темный мазок на изгибе трубы, больше похожий на мазут. Устал человек, повсюду уже кровь мерещится.

– Да это не кровь, – осторожно пояснил я. – Грязь.

– Ты меня за идиота не принимай, – спокойно посоветовал Тенгиз, в очередной раз отхлебывая из горла. – Я эту грязь нутром чую.

Я снова посмотрел на спинку кровати. Может, и в самом деле кровь, но откуда она здесь взялась – ума не приложу.

– Давай о деле, – изменившимся голосом произнес Тенгиз.

Я рассказал Тенгизу, как Глушков завладел автоматом, как убил сначала одного, а затем второго пилота, как я сажал вертолет на снежном поле, как Глушков умер от отека легких, а Илона, воспользовавшись удобным случаем, передала вибрамы с контейнерами украинцу, и тот, испытав действие стимулятора на себе, устроил на Приюте дебош. Чем дольше я говорил, тем все более тоскливо выглядел Тенгиз. Когда я замолчал, он резюмировал:

– Меня снимут с должности. Провал по всем статьям. Ну, Глушкявичус, ну, темная лошадка!

– Не драматизируй, – попытался я успокоить Тенгиза. – Не все так плохо складывается.

– Не все так плохо?! Ты смеешься или прикидываешься дурачком? Что мне теперь делать с этой Илоной? Как я ее возьму? Ты понимаешь, что теперь невозможно доказать ее причастность к контрабанде порошка? Ты видел, как она передавала вибрамы украинцу? Ты ее за руку поймал? Ты при свидетелях достал из подошв контейнеры и вытряс из них стимулятор?

Я отрицательно покачал головой. Тенгиз сделал мину и развел руками.

– Вот видишь.

Я сделал сильный ход:

– Но мы теперь знаем, где находится база боевиков.

Тенгиз кинул на меня быстрый взгляд.

– Так ты все-таки узнал? И молчал? Где база?

– В бывшем альплагере «Белый Князь». Там когда-то оттягивались партийные боссы Чечено-Ингушетии. Их закидывали туда вертолетами. Я слышал, что там стоят три классных гостиничных корпуса со всеми прибамбасами, медицинский корпус, шикарная кухня, и все в отличном состоянии. Базу не разворовали в перестройку только потому, что она находится в относительно недоступном месте, туда всякий чмошник не поднимется.

Тенгиз несколько оттаял. Он снова потянулся к бутылке с коньяком, отхлебнул не поморщившись.

– Это уже что-то. За это спасибо. За это нас уже не расстреляют.

– «Спасибо», конечно, хорошая штука. Но лучше поощри меня материально, – вроде как пошутил я.

– Сейчас! – кивнул Тенгиз. – Достань в заднем левом кармане рюкзака рулон туалетной бумаги и оторви себе, сколько хочешь… Кстати, а наши баксы где?

Я пожал плечами.

– Я же тебе рассказывал, что Глушков перед тем, как помереть, куда-то спрятал рюкзак. Может быть, Илона его под шумок сперла, может быть, Гельмут.

– Надо найти. Мне за них отчитываться.

– Напечатаете еще.

– Напечатаете! – передразнил Тенгиз. – Сложнейшая технология! Высшее качество подделки! Если они пропадут, мне оторвут башку. Это же инвентарь МВД!

Я пообещал Тенгизу, что обыщу весь Приют. Мы помолчали. Я ждал, когда он первым заговорит о Немовле, чтобы инициатива исходила от него, но Тенгиза тянуло в другую сторону:

– Пока я буду заниматься трупом Глухерсона, Илона свалит за границу. И Бэл, как назло, пропал. Где он может сейчас быть?

– Бэл не пропадет. Он потерял нас, и ему ничего не останется, как вернуться на Приют. Я бы посоветовал тебе для начала взять Немовлю по подозрению в убийстве Шаттуева. Простейший обыск в присутствии понятых, и ты находишь при нем психотропный препарат. Разве этого мало?

– Мало. Мы упустили немку. А она главная фигура в этой истории… Гельмута бы как-то взять.

– Гельмут чист, ухватиться не за что.

Тенгиз вздохнул.

– Ты прав. Ухватить его не за что… Подай-ка мне хоть ты руку!

Он опустил ноги и стал обуваться. Здоровый мужик, ему трудно исчерпать свои силы до конца. Несколько глотков коньяка и хорошо протопленная берлога быстро вернули его к жизни.

– Куда ты собрался? – спросил я, стараясь придать голосу равнодушный оттенок.

– Куда ж еще? На Приют, естественно, – ответил Тенгиз, доставая из рюкзака табельный «макаров» и засовывая его под куртку. – Надевай куртку и выходи. Я жду на улице.

Мне пришлось его догонять. Не дожидаясь меня, Тенгиз пошел вверх по тропе.

– Послушай, Тенгиз! Если Гельмут увидит тебя на Приюте в качестве работника уголовного розыска, то, даю голову на отсечение, тебе уже никогда не увидеть своих фальшивых долларов.

– Это почему?

– Допустим, что рюкзаком завладел он. Пока мы играем прежние роли, он, думая, что баксы настоящие, постарается как можно быстрее спуститься с ними вниз и смотаться за границу. На таможне его и возьмете. Но если он узнает, кто ты на самом деле и что его прекрасно разыграли, то оставит твой учетный инвентарь гнить где-нибудь под снегом.

– А если рюкзак взял не он?

– Тогда на таможне возьмете Илонку. Больше некому было спереть.

Глава 37

Кладбище погибших альпинистов, наверное, единственное кладбище в мире, где нет ни одной могилы. К пирамидальной скале, чем-то напоминающей обелиск, прибиты крючьями металлические таблички с выгравированными на них фамилиями альпинистов, которые когда-то ушли на вершину и не вернулись.

– Не хотел бы я вот так, – сказал Тенгиз, рассматривая траурную стену. – Жутко становится, когда подумаешь, что тела этих людей навечно вмерзли в лед и никто никогда их не найдет… Ну, давай, выпроваживай старика, а потом дай мне знать.

Я обошел Приют со стороны кухонного блока, чтобы не проходить под окном комнаты, в которой я оставил Гельмута, но едва зашел в тамбур, в котором после ослепительного света, казалось, было совершенно темно, как тотчас почувствовал на своих плечах цепкие руки и услышал взволнованный голос немца:

– Это хорошо, Стас, что я вас увидел. Вы не должен подниматься наверх. Там опасно вам быть…

Он затащил меня в коридор первого этажа, и только там я начал различать его лицо.

– Да отпустите же вы меня, Гельмут! – взмолился я. – Расскажите спокойно, что случилось?

– Я сам в это не хотел верить. Вам надо срочно уходить… Войди в комнату, тут мы будем говорить и никому не мешать.

Он втолкнул меня в складскую комнату с матрацами и одеялами и плотно прикрыл за собой дверь.

– Тот человек, который стоял рядом с нами, когды вы ломал дверь в комнату Клюшкофф…

– Ничего не понимаю, – перебил я Гельмута. – О ком вы говорите?

– Этот человек, кажется, назывался Киньязефф.

Это он о самарянине, догадался я.

– И что случилось с этим Князевым?

– Когда вы ушел, прошел час, потом пришел этот Киньязефф и сказал, что вы должен вести переговор с сумасшедшим альпинистом.

– С каким еще сумасшедшим альпинистом?

– Я не видел, мне рассказал Киньязефф, что на третий этаж жил сумасшедший альпинист, которого завязали веревкой, но он сумел веревку кушать ртом. А потом он сказал, что будет всех резать большим ножом, если ему не дадут говорить с начальником.

– Черт возьми, Гельмут, вас вместе с вашим идиотским стимулятором храбрости! – крикнул я, когда все понял. – Объяснить вам, кто этот сумасшедший альпинист и почему он сумасшедший?

Гельмут испугался моего резкого выпада против него, но еще больше он боялся услышать подтверждение тому, о чем уже начал догадываться.

– Вы думаешь, – прошептал он, глядя на меня, как на пожар в собственном доме, – что это альфа-сульфамистезал? Что этот сумасшедший…

– Именно так, Гельмут. Теперь мне понятно, почему Илону тянуло к мусорной свалке, как бездомную кошку. Она все-таки нашла ботинки и передала связному стимулятор. А тот кретин не придумал ничего более умного, чем испытать его действие на себе.

– Стас! – выдохнул Гельмут. – Но это очень опасно. Даже когда было критическое состояние и германские войска отступили к самому Берлину, командующий армией запретил солдатам кушать альфа-сульфамистезал. Хотя это приказал сам фюрер! А знаешь, почему командующий не хотел? Потому что солдаты начинали убивать всех вокруг – свой, чужой, дойчланд, руссиш, потому что всех ненавидели. А любовь они имели только на человека, какой дал им таблетс альфа-сульфамистезал или делал укол стимулятьон.

– Все понятно. Храбрость тут, собственно, ни при чем. Сплошная мочиловка, и никаких других желаний.

– Да, человек будет как бешеный пес.

– Но почему вы сказали, что мне нельзя подниматься наверх?

– Потому что вас все ищут, вы тут один начальник. Значит, вы будешь разговаривать с этим бешеным песом. Но это нельзя делать. Вы должен беречь себя.

– Естественно, Гельмут, я должен беречь себя. Ведь не вы, а я знаю, где спрятан рюкзак с миллионом долларов. И, не дай бог, со мной что-нибудь случится, тогда вы навсегда потеряете уникальный шанс.

Гельмут пропустил мимо ушей мою иронию.

– Я предлагаю идти через окно, – сказал он.

– Идти? – усмехнулся я. – Если говорить на правильном русском, то здесь более уместен другой глагол. Давать деру, например, или драпать. Вы в очередной раз толкаете меня на должностное преступление, Гельмут.

– Я не понимаю, что есть давать теру, – ответил немец, по своему обыкновению не обращая внимания на то, на что ему было невыгодно отвечать. – И сейчас есть плохое время для долгих разговоров.

– Возьмите свой рюкзак.

– Зачем? В нем нет ничего.

– Когда же вы перестанете задавать лишние вопросы! – взмолился я.

Немец, недовольно сжав губы, напялил на себя лямки рюкзака, подошел к окну, близоруко придвинул к нему лицо и стал осматривать, отыскивая, должно быть, какие-нибудь рукоятки или замки. Надо было иметь великое терпение, чтобы спокойно наблюдать за ним.

– Отойдите, воинствующий эстет, – сквозь зубы сказал я и ударом ноги выбил окно вместе с рамой.

– Надеюсь, вы не забыл взять с собой рюкзак с долларами? – спросил Гельмут перед тем, как закинуть в оконный проем свою больную, малоподвижную ногу.

Едва мы успели вывалиться на снег и встать на ноги, как на углу Приюта выросли круглые от пуховиков фигуры двух альпинистов, в одном из которых я узнал самарянина.

– Вот он! – крикнул Князев, показывая на меня рукой.

Второй альпинист, усатый и бородатый, похожий на злого священника, кинулся в нашу сторону с решимостью сторожевого пса. Я понял, что шансы на то, что мне придется вести переговоры с излишне храбрым Немовлей, стали велики, как никогда, и подтолкнул Гельмута в спину:

– Бегите вниз! Я вас догоню!

– Деньги!! Не забывай взять деньги!! – съезжая на заднице по оплавленному фирну, успел крикнуть Гельмут.

– Эй, спасатель! – угрожающе крикнул Злой Священник, с хрустом ломая ботинками снежную доску. – Нехорошо бросать нас на произвол судьбы! Это нэнсэнз!

Я не стал вступать с ним в дискуссию и со всех ног кинулся к кладбищу.

– Стой, гад! – уже с явным намерением расправиться со мной заорал Священник. Он производил столько шума за моей спиной, что из-за этого вполне могла сойти «Малышка», которую я не успел в свое время скинуть накладным зарядом.

Из-за мемориальной скалы показалась голова Тенгиза. Он бы наверняка открыл стрельбу в воздух из своего табельного «макарова», если бы по моему лицу не понял, что к происходящему я отношусь без особого драматизма и даже подавляю в себе идиотский смех.

Священник явно проигрывал мне в скорости, и я уже спокойно дошел до Тенгиза.

– Что здесь происходит? – спросил он, на всякий случай сунув руку за пуховик, где у него было спрятано оружие. – Это кто, связной?

– Нет, – ответил я, отдышавшись. – Немовля пострашнее.

Священник, едва ли не по колено увязнув в снегу, уже не мог двигаться с прежней скоростью и, с трудом выдергивая ноги из ледовых капканов, грозил мне кулаком.

– Ну, спасатель, берегись!.. Бросил нас на произвол судьбы… а сам… Это же нэнсэнз…

– Гельмут ушел? – спросил Тенгиз, с состраданием глядя на альпиниста.

– Да. Но я должен проводить его до Минвод.

– Баксы при нем?

– Ты разве не заметил, что он побежал вниз с рюкзаком?

– Ну хорошо, – кивнул Тенгиз. – Пусть бежит. В аэропорту Минвод, в зоне досмотра, его возьмут наши ребята. Только ты его не вспугни, ничего про баксы не спрашивай. Вообще не вспоминай про них.

– Естественно.

Священник, в готовности приподняв ледоруб, приблизился к нам.

– Спасай альпиниста, морда, – сказал он мне.

– До встречи! – сказал я Тенгизу, салютуя поднятым над головой кулаком.

– Давай! – махнул он мне и сунул под нос священнику удостоверение в красном переплете.

Я пошел вниз, не оборачиваясь и стараясь не думать о том, как часто я брал на душу грех. Время сейчас такое. Когда все кругом грешат, грех становится нормой. Тенгиз тоже не святой. И Бэл не святой. Был среди нас лишь один – Глушков, да и тот в одно мгновение превратился в сатану. Общество усредняет всех.

Зайдя за Приют, я оглянулся, убедился, что ни Тенгиз, ни Священник меня не видят, и свернул к высокой ржавой трубе на разболтанных растяжках. Когда-то здесь собирались строить котельную, но проект оказался слишком дорогим, и строительство свернули. Я обошел вокруг четырехгранного фундамента, заметенного снегом, легко нашел место, где снежная доска была разрушена, и, встав на колени, по локоть утопил руку. Выдернул за лямку заледенелый, окаменевший рюкзак, с трудом развязал узел на горловине и достал пачку зеленоватых бумажек, очень похожих на доллары, и стал рассматривать купюры. Никогда в жизни я не видел такой тонкой подделки. Шуршащая бумага, рельефные буквы и портрет президента, цифра «100», если на нее смотреть под углом, меняет цвет с зеленого на черный, водяные знаки в полном порядке. И как у нас научились такие делать?

Я догнал Гельмута где-то на полпути к бочкам. Он сидел ко мне спиной, отламывал от наста кусочки прессованного снега и медленно опускал их в рот.

– Стас, – произнес он, не оборачиваясь. – А кто есть тот человек, который стоял за скалой?

– Сотрудник ФСБ, – ответил я. – Вставайте, задницу застудите.

– Он очень похож…

– Вы хотите сказать, что он похож на одного из террористов?

– Да-а-а. Я так хотел сказать.

– Я тоже обратил на это внимание… Но мы говорим с вами о ерунде.

Глава 38

В то время, когда мы спускались на креселке на станцию «Мир», а потом ждали вагон, Гельмут готовил наступление по всем фронтам. Поглядывая на рюкзак, который я нес, с налипшими на него льдинками, словно на глаз оценивая содержимое и мысленно деля миллион на доли, он беззвучно шевелил губами, складывал и умножал цифры на счетной машинке и что-то записывал на клочке бумаги гелевой ручкой.

– Стас, вы будешь иметь большие неприятности с этим миллион долларов.

– Я это уже слышал, – ответил я, рассматривая лист фанеры, которым было грубо заколочено торцевое окно вагона, выбитое мною в первый вечер злоключений.

– Я предлагаю делать так, чтобы вы не имел трудностей… Вот это, – показал он на цифру с шестью нулями, – ваши доллары. А это – марки, которые я вам дам.

Он погладил пальцем число «1 000 000».

– Взамен миллиона долларов?

– Правильно.

– Зачем мне взамен долларов марки, Гельмут?

– О! – Немец поднял палец и с удовольствием улыбнулся, вкладывая в эту улыбку глубокий смысл. – Не торопись скакать, пока не скажешь «хоп!». Марки вы будешь иметь так, как говорит ваш закон. Вы должен будешь платить только налог.

– Гельмут! За доллар – всего одна марка! Это грабеж. Мне выгоднее подкупить нотариуса, который оформил бы этот миллион как наследство от тетушки из Канады.

– Но сколько вы хочешь за доллар?

– Одну марку тридцать пфеннигов.

– Вас?! Тридцать пфеннигов?! – с возмущением произнес Гельмут. – Вы не есть деловой человек, Стас! Это просто смех!.. Один марк и пять пфенниг. Больше невозможно.

Я отрицательно покачал головой.

– Проблема, Гельмут, собственно, не в этом. Я, может быть, и уступил бы вам, но если я отдам вам все доллары, а взамен получу только ваше обещание…

– Нет. В Минеральный Вода есть торговое представительство «Мерседес-Бенц». Там работает мой хороший товарищ. Я отправлю через факс распоряжение в свою фирму, и миллион пятьдесят тысяч марк через один час переведут на ваш счет.

– Миллион триста, Гельмут.

– О-о, майн готт! – покачал головой Гельмут и, протягивая руку, подвел черту торгу: – Один двести!

Я вздохнул и пожал его тонкие пальцы.

Гельмут оживился. Выйдя из вагона на «Мире», он пошел на платформу пересадки первым, с гордо поднятой головой.

Мы вышли из вагона, спустились в вестибюль станции Азау, где толпилась очередь любителей лыж, и протиснулись к выходу. Я едва успел распахнуть дверь, как лицом к лицу столкнулся с милиционером. Мне достаточно было секунды, чтобы узнать его. Это был тот самый майор Гаджиметов, который встречал автобус с «террористами» и орал на меня, требуя начальника станции.

– Кто Ворохтин? – спросил он, глядя на Гельмута.

Немец здорово сдрейфил. Во всяком случае, больше, чем я. Он с мольбой в глазах посмотрел на меня и начал что-то бормотать по-немецки.

– Допустим, я. – У меня занемела спина под рюкзаком.

– Пройдемте со мной.

Мы поднялись на второй этаж. Гельмут очень ловко потерялся в толпе, и в коридор, где находились кабинеты начальника станции, диспетчерской и бухгалтерии, мы вышли с майором вдвоем. Я подумал, что это маленькое предательство обойдется Гельмуту дополнительно в сто тысяч марок.

Мы зашли в диспетчерскую. Майор снял трубку полевого телефона, связанного с конечной станцией канатки Гара-Баши, покрутил ручку и сказал:

– Кто там начальника контрольно-спасательного отряда просил?.. Говорите! – И протянул мне трубку.

По голосу Тенгиза я понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Но Тенгиз не спешил сказать о главном.

– Как вы там?

– Нормально, – осторожно ответил я. – Спустились в Азау. Сейчас пойдем…

Тенгиза не интересовало, куда мы сейчас пойдем. Он перебил меня с нетерпением в голосе:

– Ты должен срочно вернуться на Приют.

– Что, прямо сейчас?

– В какой комнате этот Глухербаум помер? – не ответил на вопрос Тенгиз.

– В двадцать четвертой. Так что там стряслось?

Краем глаза я заметил, что майор изо всех сил прислушивается к голосу Тенгиза.

– Ты не путаешь? – спросил Тенгиз.

– Нет, номер я хорошо запомнил.

– Почему дверь сломана?

– Потому что я ее вышиб. Глушков ведь не мог изнутри открыть, находясь в состоянии остывания.

– А кто ее ставил на место?

– Я поручил это Князеву из Самары.

– Он при тебе это делал?

– Нет, я в это время был в другой комнате.

Тенгиз замолчал. Я ждал еще вопросов, совершенно не понимая, что могло так сильно его встревожить.

– Не нравится мне все это, – произнес Тенгиз. – Какая-то нехорошая игра идет.

Он снова замолчал. Не опускал трубку, но и не говорил ничего, словно боялся остаться наедине с самим собой.

– Тут вот какая хренотень приключилась, – нехотя произнес он. – Пропал он.

– Кто пропал? – не понял я. – Князев?

– Нет, не Князев. Твой Глушкович пропал.

Глава 39

Ошарашенный этой новостью, я вывалился из вестибюля, толкая всех, кто оказывался на моем пути, и не сразу заметил Гельмута, который прятался за стволом сосны и делал какие-то странные движения, словно показывал мне путь бегства. Мой растерянный вид взволновал его еще больше, и, поглаживая мой рюкзак дрожащей рукой, он нетерпеливо спросил:

– Говори, Стас, не отрывай от моего сердца кусочки.

– Что? Что вам говорить?! – выплеснул я свое недоумение, быстро перешедшее в раздражение. – Милиционер хотел, чтобы я показал ему содержимое рюкзака!

– Да?! И вы показал это содержимое?

– Вы в своем уме? Если бы показал, меня бы уже увезли в машине с зарешеченными окнами. Пришлось дать ему пачку долларов.

– Как? Вы дал ему наши доллары? – нагло возмутился Гельмут.

– Ну так вот! Раз вы бросили меня на произвол судьбы, то те двадцать тысяч долларов, которые пришлось дать милиционеру, включим в ваш счет.

– Хорошо, – кивнул Гельмут, наверное обрадовавшись тому, что так легко отделался. – Только не ходите так быстро от меня.

Он, хромая, плелся за мной, часто спотыкался и бормотал ругательства. О чем-то спросил, но я не расслышал, занятый мыслями о Глушкове. Кому эта глупая шутка была нужна? – думал я и чувствовал, как подсознательно прихожу к страшному выводу, но упираюсь, насильно увожу себя от него.

Остановился, сел на снег. Гельмут сочувствующе посмотрел на меня.

– Вы устал? Давай мне ваш рюкзак, я помогу.

– Я не устал, Гельмут. Идите, я вас догоню.

– Я иду медленно, – сказал он, не оборачиваясь.

Когда немец скрылся за деревьями, я снял с плеч рюкзак, отстегнул клапан, ослабил веревку, вытащил пачку «учетного инвентаря», завернул ее в кусок полиэтилена и кинул в снег рядом с пнем, засыпал, крепко придавив ногой. Раз сказал, что одну пачку отдал милиционеру, значит, той пачки не должно быть в рюкзаке. Пока марки не будут переведены на счет Ларисы, у Гельмута не должно быть никакого повода для подозрений.

* * *

Слишком долгое мое отсутствие могло показаться Тенгизу подозрительным, и я торопил Гельмута, как мог. Немец уже чувствовал в своих руках нежную тяжесть рюкзака с долларами, но все же пытался вести непримиримую борьбу за экономию средств. В Терсколе он потащил меня к полусгнившему вагончику, в котором продавали билеты на рейсовые автобусы до Минвод, и едва ли не со слезами на глазах уговаривал меня поехать общественным транспортом в целях собственной безопасности.

– О какой безопасности вы говорите, Гельмут!! – рявкнул я. – Мне кажется, вам понравилось попадать в заложники. Да бандиты трясут рейсовые автобусы почти каждый день!

– Сколько стоит такси? – слабым голосом спросил немец.

– Сколько запросит водитель, столько вы и заплатите.

За нами уже давно наблюдали водители легковушек, припаркованных рядом с кассовым вагончиком. Как только Гельмут обратил на них внимание, к нам подскочил уставший от ожидания клиентов водитель.

– Куда надо, брат? – с готовностью спросил он, вращая на пальце тяжелую связку ключей.

– В Минеральные Воды, – ответил я за Гельмута.

– Садитесь! – кивнул водитель на помятый временем и крутыми дорогами «жигуленок», торопясь, чтобы мы не успели передумать.

– Скажите! – обратился Гельмут к водителю. – Сколько мы должен будем давать вам денег?

– Пятьдесят баксиков.

– Но у нас есть купюры только по сто долларов.

– Я найду сдачу.

Я скрипнул зубами и лишь усилием воли сдержал желание двинуть кулаком по затылку Гельмута.

– Одну секундочку! – сказал я водителю, крепко взял Гельмута под руку и потащил к вагончику. Зайдя за него, я прижал немца к жестяной стене и громко зашептал:

– Вы в своем уме, ветеран трех рейхов?! У вас что, мозги отмерзли?! Какого черта вы сказали водителю про доллары? Да если он узнает, что у нас в мешке, то отвезет прямиком в «Белый Князь», где боевики заживо похоронят нас в ледовой трещине.

– Но как я буду платить за такси? – попытался возмутиться Гельмут, но я, дабы мои слова прозвучали убедительнее, вдавил кулак в рыхлый гельмутовский живот.

– Рублями, господин Хагемайстер, рублями! В России за все надо платить рублями.

– Но он сказал: «Баксиков»!

– Это для дураков, Гельмут. Пересчитайте пятьдесят долларов по курсу и расплатитесь рублями. Надеюсь, вы не станете отрицать, что у вас есть рубли?

Гельмут нехотя полез в карман за бумажником. Встал ко мне вполоборота, стал шелестеть купюрами.

– Сколько надо?

– Триста тысяч.

– О! – удивился Гельмут и на всякий случай прикрыл бумажник. – Разве курс доллара так много вырос?

– У нас принято давать водителям чаевые. Да не тяните же вы резину! У меня очень мало времени!

– Как можно быстрее, – попросил я водителя. – За скорость накинем.

Услышав это, Гельмут вопросительно посмотрел на меня и полез в карман за калькулятором. Колеса засвистели о дорожную наледь. Машина поплыла бочком в сторону, затем выровнялась и понеслась по шоссе вниз.

Гельмут молча складывал и вычитал цифры. Машину трясло на ухабах, и немец тыкал пальцем не в те клавиши, в которые надо было, морщился, вполголоса ругался и начинал сначала. Я несколько раз сказал водителю, что не очень доволен скоростью. Тот нервничал, давил на педаль акселератора, но старая машина не могла выжать из спидометра больше ста километров в час.

Утомленный арифметикой, Гельмут вскоре уснул, уронив голову на грудь. Я же не был настолько счастлив, чтобы спокойно спать. В моей голове роем кружились мысли о смерти Глушкова, об исчезновении его трупа, о Лариске и следах крови на спинке кровати в моем вагончике на Ледовой базе.

Глава 40

Тонкий юноша из торгового представительства «Мерседес-Бенц», одетый в белую рубашку и костюм, откатал на ксероксе три копии платежного поручения. Две вручил мне, а одну – Гельмуту. Старый немец раскраснелся от волнения.

– Когда деньги поступят на мой счет? – спросил я операциониста.

– Через сутки, – ответил юноша. – В крайнем случае, через трое суток.

– Теперь вы довериваешь мне, Стас? – спросил Гельмут, протягивая высушенную руку к рюкзаку, который лежал у меня в ногах.

– Теперь – да, – признался я, приподнимая ноги, чтобы Гельмуту было легче ухватить лямки.

– Я деловой человек, – продолжал Гельмут, развязывая шнур на горловине рюкзака и опуская внутрь руку. – Со мной выгодно работать над всяким делом. Вы, Стас, не будешь иметь больше надежный партнер, чем есть я.

Он вытащил пачку инвентарных купюр, покрутил ее в руках, зачем-то понюхал и небрежно кинул в рюкзак.

– Надеюсь, вы не собираетесь пересчитывать доллары? – спросил я.

– О, нет! – покачал головой Гельмут. – Это не есть мое правило. Я люблю доверивать своим партнерам.

Мы пожали друг другу руки. Немец белозубо улыбался, и в глазах его было счастье ребенка, объевшегося «сникерса». Я прислушался к своему внутреннему голосу. Совесть молчала. Хорошая у меня совесть, мимоходом подумал я. Дрессированная.

– Вы хоть бы кейс себе купили, – сказал я, глядя на то, как Гельмут закидывает рюкзак за спину. – Неприлично миллионеру носить деньги в рюкзаке.

– Пусть будет неприлично, – ответил Гельмут и подмигнул мне. – Но так много безопасно. Пусть все будут думать, что я есть бродяга.

Мы вышли из офиса на улицу.

– Так вы, значит, летите во Владивосток? – уточнил я.

Гельмут кивнул, но тотчас прижал палец к губам.

– Да. Владивосток через Москау. Потом Калифорния.

– Это опасно?

Гельмут задумался на минуту.

– Может так быть. Но… но я хотел бы сказать вам, Стас, что, если мне будет плохо, если меня возьмет полиция, я вас не… заклажу… Или как это по-русски?

– Вы меня не предадите, – помог я.

– Да, это так.

– А куда вы денетесь? Если вы заявите, что доллары получили от меня, я расскажу о вашей с Илоной диверсионной деятельности, направленной на подрыв безопасности России. Сами понимаете, что это очень серьезная статья.

– Нет, нет. Я вас не предаду!

– Дай-то бог. Очень хочется верить вам, Гельмут. Но один раз вы меня чуть не предали.

Немец, кажется, покраснел. Я улыбнулся ему улыбкой Иуды и похлопал по плечу.

– Не берите дурного в голову, Гельмут. Все будет хорошо, и уже завтра вы будете в США, – заверил я, думая о том, что очень скоро, может быть, уже через час, немца повяжут в аэропорту Минвод.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, повернулись друг к другу спиной и пошли в разные стороны.

* * *

В Терскол я вернулся в четвертом часу вечера, когда с гор уже струился стылый и сырой холод, а верхушки сосен словно вмерзли в серое низкое небо, из которого, как перья из дырявой подушки, сыпались крупные и мохнатые снежные хлопья. Снова с небес падала работа – нужно было частями подрезать и спускать «Малышку», чтобы она не обрушилась всей своей массой на Приют и не похоронила его под толщей снега.

Я опаздывал к Тенгизу в такой степени, что слишком торопиться на гору уже не было особого смысла. Чувство радости у мошенника зыбкое и недолгое. Вслед за эйфорией от удачного навешивания лапши непременно встает проблема: как теперь замести следы и отмыться. Мне еще предстояло разгрести те мрачные завалы, которые оставила за собой Лариса.

Ноги никак не хотели идти в сторону Азау и канатной дороги, и я, особенно не сопротивляясь своему желанию, свернул к корпусу турбазы, где был неплохой бар, всегда заполненный загорелыми девушками.

Глава 41

Двери моего вагончика на ледовой базе были на две трети завалены снегом, и для того, чтобы попасть внутрь, мне пришлось поработать лопатой. Снег был сухим, пышным, словно тополиный пух, и высота покрова росла прямо на глазах.

Войдя в «предбанник», я разулся и скинул пуховик, чтобы не оставлять в комнате лишних следов. Пустую бутылку из-под коньяка, который с таким трудом глотал Тенгиз, я вынес в мусорное ведро и неожиданно поймал себя на той мысли, что Тенгиз при своей умеренности в употреблении спиртного и отвращении к дешевому дагестанскому коньяку никак не мог осилить целую бутылку. Значит, она уже была ополовинена до него. Мэд коньяк не пила. Значит, к бутылке приложилась Лариса.

Я стал внимательно осматривать комнату. Две кофейные чашечки – наши с Мэд следы – я вынес в «предбанник», чтобы они не мозолили глаза. Снял с полки томик стихов Бернса и внимательно пролистал всю книгу. Если бы на руках Ларисы были следы крови, то она наверняка бы выпачкала страницы, но листочки тома были девственно чисты. Впрочем, перед тем, как браться за книгу, Лариса могла тщательно вымыть руки с мылом.

Ничего подозрительного я не нашел, единственное, чему я не мог дать объяснения, так это исчезновению бутылочки темного стекла с французским одеколоном «Nightflight», который мне подарили на день рождения ребята из отряда. Я обыскал всю комнату, заглянул под кровать и шкафы – тщетно.

Выйдя из вагончика, я навесил на его дверь большой амбарный замок, чего еще не делал никогда. Тропу засыпало, и мне предстояло идти по целине, почти по пояс в снегу. В другой обстановке и с другим настроением я, может быть, не придал бы этому неудобству особого значения. Сейчас же приходилось экономить изрядно подорванные силы, и я спустился к вагончику за лыжными палками.

Кривые и короткие палки, специально подогнанные для восхождений, я хранил за кухонным блоком, в деревянной подсобке, похожей на деревенский туалет. Там же стояла канистра с бензином, совковая лопата и кусок репшнура с подвязанными к нему красными тряпочками, которым я обозначал опасные участки на трассе. Не успел я подойти к дверце подсобки, как понял, что в ней кто-то хозяйничал.

Потянул на себя дверь подсобки. Она угрожающе заскрипела, загребла снег и застряла. Я не стал усердствовать и применять силу. Очень не люблю, когда из-за двери на меня вдруг падает заледенелый труп или еще какая-нибудь гадость. Я сделал шаг в сторону, слегка оттянул тонкую доску двери и заглянул в щель.

К счастью, трупа не было. Все остальное – лопата, репшнур, колышки – было на месте. Не хватало только канистры с бензином. Это меня удивило.

Я обошел вокруг кухонного блока, посмотрел на свалку мусора, взобрался на огромный вечный сугроб, закрывающий бочку Гельмута от холодных северных ветров, съехал на животе на узкий ледовый балкон, в который упирался торец бочки, и тотчас увидел под ногами то, чего здесь раньше никогда не было.

Под торцевым окном валялась канистра с открытой горловиной, а из-под рыхлого снега торчал почерневший от грязи рукав моего некогда ярко-красного пуховика, который я по порочному состраданию дал поносить Глушкову и в котором он отдал богу душу в двадцать четвертом номере Приюта. Уже ничуть не сомневаясь в том, что под снегом зарыт труп Глушкова, я медленно потянул рукав на себя. Пуховик затрещал. Я не успел остановиться, и отвратительный, покрытый бурыми пятнами засохшей крови рукав оторвался от основной части и хлестнул меня по лицу.

Упав на колени, я стал ковырять пальцами снег, и с остервенением работал до тех пор, пока кисти не стали малиновыми и не вздулись от холода, но я увидел то, что и ожидал увидеть. От моего пуховика уцелел лишь рукав. Все остальное сгорело, превратившись в комок слипшейся синтетической ткани, ощетинившийся отвратительными черными перьями и оплетенный потемневшей от огня змейкой медной «молнии».

Я никогда не жаловался на психику, но в этот момент мне стало так дурно, словно это меня облили бензином, подожгли, а затем останки присыпали снегом. Не нравится мне все это, подумал я словами Тенгиза, нехорошая игра идет.

От нагромождения событий – неясных, загадочных, настораживающих, которые мрачными тучами наезжали на меня с самого утра, я совсем утратил способность хоть мало-мальски логически размышлять. Зачем Лариске понадобилось сжигать пуховик Глушкова? А если это сделала не Лариска, то кто? Мэд? Вполне возможно, хотя нет никакой мотивации для этого поступка. Она странно себя вела, когда я вторично подогревал для нее кофе. Для чего она выходила на улицу, пока я торчал в кухонном блоке? Почему ее руки были выпачканы в саже?

Я топтал тропу на Приют, низко опустив голову, чтобы прикрыть лицо от обжигающего снега, и думал о том, что если сталкиваешься с необъяснимыми поступками людей, то чувствуешь себя при этом идиотом, которому развешивают на уши длинную-предлинную лапшу.

* * *

Двери Приюта были заперты изнутри, и мне пришлось стучать по толстой жести сначала кулаком, а потом ногой.

– Эй! – крикнул я, отойдя на несколько шагов от двери и глядя на окна. – Есть кто живой?..

Заскрежетал засов, дверь распахнулась, и на пороге показался Тенгиз с безумно усталыми глазами. Он был в свитере, на шее намотан черный шарф. Налобная повязка съехала на брови, и оттого взгляд Тенгиза казался особенно мрачным.

– Почему так долго? – довольно грубо спросил он, оглядывая меня с ног до головы. – Куда этот обаный потомок викингов делся? Что за пьянку ты здесь надумал провести?

Выслушав последний вопрос, я забыл, о чем был первый.

– Послушай, – ответил я. – А на что отвечать сначала?

– Остряк хренов, – буркнул Тенгиз, освобождая проход. – Сейчас объясню.

Он закрыл за мной дверь, задвинул засов, защелкнул навесной замок, а ключи сунул в карман. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по коридору. Тенгиз остановился напротив двадцать четвертого номера.

– Сюда? – спросил я.

Тенгиз молча распахнул дверь и пропустил меня вперед. Я едва не вскрикнул от неожиданности. За столом лицом ко мне сидел Бэл.

– Явился, бракодел? – сказал Бэл, протягивая мне руку.

– Почему это я бракодел? – попытался выяснить я.

– Запорол всю операцию, – лаконично ответил Бэл и кивнул на кровать, где не так давно лежал труп Глушкова. – Садись.

– Нет, спасибо, я лучше на эту сяду, – ответил я и сел у окна. – Давайте для начала разберемся, почему вы считаете, что я запорол всю операцию?

– А чего здесь разбираться? И так все ясно, – ответил Тенгиз, чиркнул зажигалкой и выпустил под потолок клуб дыма. Раньше я не замечал его с сигаретой.

– Как получилось, что Глушков завладел автоматом? – спросил Бэл. Он держал в своей большой ладони шариковую ручку и постукивал ею по столу.

– Так и получилось. Сиганул вниз вслед за лавиной и подобрал его под карнизом.

– Кажется, это должен был сделать ты? – мрачным голосом заметил Тенгиз.

– Должен был. Но он меня опередил.

Тенгиз тяжко вздохнул и пробормотал свое любимое ругательство. Бэл внешне был спокоен, только уж слишком сильно тыкал ручкой в стол, и я стал опасаться, как бы она не сломалась.

– Мужики! – пошел я в наступление. – А что это вы на меня наезжаете? Я не мент, не гэбэшник, спецшколы не кончал, опыта работы с маньяками не имею. Откуда я мог знать, что Глушков кинется за автоматом?

– М-да, – произнес Бэл, но я не понял, что этот звук в данном случае означает то ли согласие с моими словами, то ли глубокое сожаление по поводу того, что связался со мной.

– Он такой же Глушков, как я – Петр Первый, – сказал Тенгиз, наливая в стакан кипяток и добавляя туда сгущенки.

– В каком смысле? – не понял я.

– В прямом. Расскажи, Бэл!

– Я был в Нальчике и наводил там справки, – сказал Бэл. – Мне сказали, что на имя Глушкова был выписан льготный билет на основании генеральского воинского требования.

– И что это значит? – спросил я.

– Но ты можешь поверить, что наш Глушков – генерал?

– Но мы же с тобой сами видели путевку на имя Глушкова! – напомнил я Тенгизу. – Ты говорил…

– Ты не гони, не кипятись, а слушай, что дальше, – остановил меня Тенгиз.

– Связался я и с Кисловодском, – продолжал Бэл. – В санатории подтвердили, что Глушков Геннадий Игоревич у них отдыхает. Это шестидесятилетний генерал. И рассказали мне про конфуз, который с ним случился: генерал по рассеянности потерял в самолете или аэропорту путевку. Ему пошли навстречу и выписали дубликат.

– Кто ж этот придурок на самом деле? – спросил я, хотя понимал, что ответа сейчас нет ни у Тенгиза, ни у Бэла.

– По факту угона вертолета в Москве создали комиссию с какими-то невероятными полномочиями, – продолжал Бэл. – На месте падения уже работает группа спецов. А мы, значит, будем разбираться здесь до прибытия московской следственной бригады.

– Не разбираться, а думать, как спасти свои жалкие шкуры, – уточнил Тенгиз.

Он кинул окурок на пол и наступил на него.

– По-моему, вы сгущаете краски, – сказал я. – Что за паника? Чего вы всполошились? Никто операцию не запорол! Мы выяснили, во-первых, где находится базовый лагерь боевиков. Во-вторых, Немовля с порошком у нас в руках. Я думаю, что он на первом же допросе сдаст Илонку. А Гельмута скорее всего уже задержали в аэропорту с рюкзаком фальшивых долларов. Пусть теперь объяснит, где он их раздобыл.

Я заметил, как Бэл и Князев переглянулись.

– Видишь ли, в чем дело, – медленно произнес Бэл, рисуя на газетном поле треугольнички и кружочки. – Гельмут пропал.

– Что значит пропал?

– Что значит, что значит! – взорвался Тенгиз. – Не знаешь, как пропадают люди?! Растворился, исчез, канул в небытие! Не дождались его в аэропорту. Два рейса на Москву ушли полупустыми, в кассах – никакой очереди. Сто раз можно было улететь!

– Так он даже не покупал билет?

– В том-то и дело.

Я пожал плечами.

– А что могло случиться? Может, грохнули его? Старик не очень осторожно себя вел, мог прилюдно полезть в рюкзак и засветить баксы.

– Тогда нам труба, – вслух подумал Тенгиз. – Тогда нам не жить.

– Но почему? – недоумевал я. – Разве вы были обязаны обеспечивать безопасность Гельмута? Немец сам искал приключений на свою задницу.

– Да не в Гельмуте дело! – махнул рукой Тенгиз.

– А в чем же? В инвентаре строгого учета? Вот беда – пропал мешок с фальшивыми долларами. Ну и черт с ними! Отпечатаете на цветном ксероксе еще три мешка.

Тенгиз снова хмыкнул. Он ходил по комнате, глядя под ноги, словно уронил какую-то безделушку, но никак не мог ее найти. Бэл помрачнел. Он изрисовал уже всю газету и теперь был занят тем, что пририсовывал к буквам «о» в заголовках ручки и ножки.

– Ну что? – спросил Тенгиз у Бэла, подняв голову. – Осчастливим нашего юного друга?

Бэл ничего не ответил, лишь еще глубже втянул голову в плечи.

– Я тебе сейчас такое расскажу, оптимист ты обаный, – произнес Тенгиз, снова начав шлифовать полы комнаты. – Что позавидуешь этому долбанутому псевдо-Глушкову, который не только подох, но и свой гнилой труп куда-то спрятал.

От тона, с каким произнес фразу Тенгиз, мне стало не по себе, словно на голову падала сверхмощная бомба. Я попытался опередить Тенгиза и догадаться, какую страшную новость он собирается мне преподнести. Допросили Немовлю и поняли, что порошок ему продал я? Вряд ли! Я был в маске, и Немовля не видел моего лица. Задержали Мэд, и она созналась, что миллион долларов я присвоил себе? Сомнительно!

– В Нальчике, в кабинете руководителя операцией, один из оперов чистосердечно извинился перед Бэлом за одну небольшую оплошность, – произнес Тенгиз, улыбаясь мне какой-то ужасной улыбкой.

– Я расскажу! – прервал Бэл и кинул ручку на стол. – Короче, чтобы не было утечки информации, местную приэльбрусскую милицию и органы безопасности о нашей операции в известность не поставили. Все должно было быть очень правдоподобно, чтобы немцы не заметили фальши. Потому милиция и ОМОН по-настоящему суетились и перепугались до смерти. Так талантливо сыграть, зная, кто мы с Тенгизом на самом деле, они бы не смогли.

– А в Нальчике знали, кто есть кто?

– Естественно, чудила! – ответил Тенгиз. – Тебе ж сказали: Нальчик – кабинет руководителя операцией. Там, значит, штаб. Но во все тонкости было посвящено всего несколько человек.

– Так вот, – продолжал Бэл. – Подвезти к автобусу рюкзак с поддельными баксами поручили одному малоопытному оперу. И он застрял где-то по дороге между Нальчиком и Терсколом – на гаишном пикете его тормознули, и пока выяснили его личность, пока получили «добро», чтобы его пропустить, мы с Тенгизом благополучно погрузили своих заложников в вагон и покатили на гору.

У меня отвисла челюсть. Я переводил взгляд с Тенгиза на Бэла и обратно, и язык не поворачивался спросить самое главное: так чей рюкзак и, главное, – с чем – таскали сначала Тенгиз с Бэлом, потом Глушков и, наконец, Гельмут?

– Ну? – сердобольно взглянул на меня Тенгиз. – Рожай скорее. Что, вопросом подавился?

Я смог лишь безмолвно кивнуть.

– Хочешь узнать, откуда еще один рюкзак с бабками взялся? – издевался Тенгиз.

– Видимо, произошло вот что, – сказал Бэл. – Местные гэбэшники, не дожидаясь, когда Нальчик пришлет деньги, проявили инициативу, связались с авторитетами, контролирующими все курорты Приэльбрусья, и попросили повлиять на ход событий. Те, естественно, развели руками: никакого захвата заложников в криминальных кругах Кабардино-Балкарии не планировалось, это чужаки, «гастролеры». Представляешь, как обломил их этот «теракт» в лучший период горнолыжного сезона! И думаю, что под какие-то гарантии властей они быстро нашли миллион баксов, который и передали нам.

– Но это… Это невероятно!! – воскликнул я. – Мы таскали с собой настоящие баксы, а думали, что это фальшивка!! Но погоди, Бэл, ты уверен, что эти баксы были настоящими? Может, вам подсунули тоже подделку?

Бэл отрицательно покачал головой.

– Помнишь, я разжигал «сотками» примус? Несколько помятых купюр случайно остались у меня в кармане. Когда в Нальчике я узнал, что опер с мешком фальшивых долларов опоздал в Терскол, то, естественно, сразу подумал, а что за купюры лежат у меня в кармане. Пошел в сбербанк и без проблем обменял их на рубли. Детектор их пропустил.

– Фантастика!! – Я вскочил на ноги и, как это только что делал Тенгиз, стал мерить шагами комнату, едва сдерживаясь, чтобы не начать биться своей глупой головой о стену. – А я все удивлялся, как у нас научились так мастерски подделывать доллары. Прямо какой-то бред! Сон счастливого идиота!

– Вот-вот, именно идиота, – подтвердил Тенгиз. – Теперь ты понимаешь, почему мы так озабочены судьбой немца?

– Не совсем, – признался я, не боясь показаться в глазах двух гэбэшников полным кретином. – Пусть его судьбой будут озабочены те, кто отдал вам мешок с настоящими долларами.

– Дубина, – вежливо укорил меня Тенгиз. – Пока в Приэльбрусье народ верит, что недавно был совершен теракт, мы можем спать относительно спокойно. Но как только станет известно, что это была всего лишь инсценировка, то криминальная верхушка ласково попросит вернуть баксы назад.

– А кого попросит?

– Сначала того идиота, майора Гаджиметова, который проявил инициативу и обратился к ним. А потом, видимо, они найдут нас. Или наших жен и детей.

– Это еще не все, – сказал Бэл. – Пока мы не найдем немца, никто не должен узнать, что мы всего лишь инсценировали захват заложников. Нас никто не должен видеть в этом районе. Тебе сбрить бороду! – кивнул он Тенгизу. – А я, наоборот, буду отпускать.

Я вспомнил про Машу.

– Вынужден вас очень огорчить, – сказал я. – Сегодня в баре я случайно встретил Машу. По-моему, она обо всем догадалась. Девчонка видела нас с Тенгизом у Ледовой базы.

– Что?! – вскрикнул Бэл и повернул голову к своему коллеге. – Ты что, обалдел?!

Тенгиз, покусывая кончики лохматых черных усов, стал нервно выбивать морзянку носком ботинка по ножке стола.

– Сам обалдел! Мне что, по-твоему, ночью надо было на Приют подниматься? – стал оправдываться он. – И тогда я еще ничего не знал про баксы.

– Значит, уже двое, – произнес Бэл и нервно дернул головой, словно хотел согнать с темечка назойливую муху.

– А кто второй? – спросил я.

Бэл выдержал паузу.

– Объясни ему, кто второй, – с нескрываемым раздражением сказал он Тенгизу.

– Ты что, дурачком прикидываешься? – начал отводить на мне душу Тенгиз. – На кой ляд ты пригласил сюда Эда с Машкой?

– Что? – не поверил я своим ушам. – Хватит пургу нести! Никого я сюда не приглашал. Я что, по-вашему, совсем мозгами поехал?

Тенгиз и Бэл переглянулись.

– Ну, обаный бабай! – засопел Тенгиз. – Я этого высокоточного Эда как клопа по стенке размажу, если он с нами играть вздумал. Сейчас я его сюда приведу, поговорим по душам!

Тенгиз шагнул к двери, взялся за ручку, но открыть не успел. Внезапно пол, стены и вся мебель, которая была в комнате, мелко задрожали, завибрировали, плафон над нашими головами закачался, и жуткий гул, нарастая с каждым мгновением, ворвался в комнату, вселяя в душу леденящий холод; лопнуло, как кусок фанеры, оконное стекло, стеклянные брызги смешались с упругой струей снежной пыли, которая с легкостью повалила нас всех на пол, как брандспойт сбивает с ног демонстрантов. Погас свет, кто-то истошно закричал – то ли в нашей комнате, то ли в соседней. Я машинально прикрыл голову руками; на спину упало что-то тяжелое и угловатое. Пол вздрогнул от чудовищного удара так, что во мне, казалось, смешались все внутренности.

И все стихло.

Глава 42

Некоторое время я лежал не шевелясь, прислушиваясь к мертвой тишине и мысленно ощупывая свое тело. За ворот пуховика попал снег, и он неприятно обжигал шею. Я привстал, покрутил головой, но в кромешной тьме ничего не увидел, лишь перед глазами плыли зеленые и желтые пятна.

– Эй, мужики, – сказал я в темноту. – Все целы?

Откуда-то отозвался Тенгиз. Он для начала выругался, а потом спросил:

– Что это было?

– Кажется, «Малышка» сошла.

– Какая, к чертям собачьим, малышка? – не понял Тенгиз. – Так примочило, будто стадо слонов по коридору пробежало… Никто не помнит, куда я зажигалку сунул?

Мы услышали голоса, доносящиеся из коридора. Кто-то звал на помощь, кто-то громко ругался. Через щель из-под двери вылилась желтоватая лужица света. Тенгиз толкнул дверь и вышел в коридор.

– Кто разрешил выходить? – строго спросил он и по своему обыкновению задал сразу несколько вопросов: – У кого фонарик, дайте сюда свет! Это вы здесь орете, Эдуард? Я же приказал вам оставаться в комнате! Кого ранило?

Луч фонаря вспыхнул в проеме двери яркой звездой. Мы с Бэлом одновременно закрыли глаза ладонями.

– Я вас поздравляю! – сказал Тенгиз. – Нас по самую крышу завалило снегом. Северный торец Приюта здорово помяло, две или три комнаты сплющены в гармошку.

– Нужны лопаты, – сказал Бэл. – Здесь есть лопаты?

– Если не разворовали, то пару штук, может быть, найдем, – ответил я. – Но проблема не в лопатах. Это сухая лавина. Откапываться изнутри – безнадежное дело.

– Почему? – спросил Тенгиз.

– Она все время сыплется, как сухой песок. Лопатой будешь работать до тех пор, пока битком не набьешь снегом весь Приют или пока не иссякнет лавинный язык.

– А что ты предлагаешь? – произнес Бэл.

– Надо попытаться открыть люк на крыше. Может быть, там тонкий слой снега.

– Кажется, это голос нашего доблестного спасателя? – услышал я низкий рык Эда, и в проеме двери показался его призрачный абрис. – Что ж это вы, дорогой, так отвратительно принимаете гостя? Мало того, что опоздали на полчаса, так еще и не обеспечили должной безопасности моего здесь пребывания! Подставили меня прямо под лавину! Что ж вы, храбрый спасатель, не шевелитесь, не предпринимаете экстренных мер? Мне, между прочим, в двадцать ноль-ноль обязательно надо быть в Терсколе.

– Вернитесь в свою комнату, – с трудом сдерживаясь, процедил Тенгиз и чиркнул лучом по лоснящемуся лицу Эда.

– Совершенно идиотские правила игры! – произнес Эд, но уже более вялым тоном и отступил в темноту коридора.

– Я хочу кое о чем его спросить, – сказал я Тенгизу.

– Валяй! – разрешил тот. – Только быстро. И пошли на крышу.

Я вышел в коридор. Эда не видел, но чувствовал, что он рядом, и слышал его тяжелое дыхание.

– Скажите, Эд, кто вам передал приглашение от меня?

– Молодой человек! – нараспев произнес Эд. Должно быть, при этом он из стороны в сторону качал головой. – Ну зачем валять дурочку?

– И все же?

– Ну конечно, Маша! Кто еще мог передать мне ваше приглашение.

– И когда она сказала, что я вас жду на Приюте?

– В шестнадцать двадцать три. Мой ответ вас устраивает?

– Где же она сейчас?

– Не знаю. У подъемника она встретила подругу и сказала мне, что догонит.

Меня вдруг осенило.

– А лыжи она с собой брала?

– Да. Она хотела скатиться с Приюта до Ледовой базы.

– Мне все ясно! – произнес я с полной уверенностью, что не ошибаюсь. – Эта девчонка и скинула на нас лавину!

– Бред! Да это просто смешно! – возмутился Эд. – Маша – совершенно хрупкое создание. А эта чудовищная лавина…

– Я вам объясню, – перебил я Эда. – Для того чтобы скинуть чудовищную лавину, достаточно пересечь на лыжах ее верхнее основание. Это может сделать даже ребенок.

– Ну все, достаточно! – вмешался Тенгиз. – Идем, Стас! А вы, Эдуард Апполинарьевич, вернитесь в свою комнату.

– Хорошенькое дело – вернитесь в комнату! – ворчал в темноте Эд. – Я же ничего не вижу! Мне не выдали ни фонарика, ни свечки! Полнейшее безобразие! Отрыжки застойного времени!.. Ничего, я доберусь до вас, я так этого не оставлю.

Он добирался довольно шумно, сослепу налетая на двери и стены, но нам с Тенгизом было некогда ему помогать. Тенгиз шел первым, освещая дорогу, я – следом за ним.

Когда мы вышли на лестницу, он спросил:

– Ты в самом деле думаешь, что лавину скинула Машка?

– Я в этом уверен! – ответил я и рассказал о нашей с ней встрече в баре в четвертом часу дня.

– Месть? – предположил Тенгиз, выходя в коридор третьего этажа.

– Конечно, банальная месть. Молодой особе надоело терпеть беспрерывное предательство этого негодяя, и она замуровала его под лавиной. Видимо, Эдуард Апполинарьевич теперь пропустит очередной сеанс связи с женой.

– Очень может быть, очень может быть, – задумчиво произнес Тенгиз, останавливаясь под прямоугольным люком, ведущим на крышу. – А может быть, она замуровала тебя, Стас? Или нас с Бэлом? Или полоумного Немовлю с его порошком. А?

Я пожал плечами.

– Но ей-то какая от этого выгода?

– Это верно, – сказал Тенгиз, протягивая мне фонарик и хватаясь руками за перекладины стальной лестницы. – Выгоды от этого хулиганства на первый взгляд нет… Свети на люк!

Он долез до самого потолка, встал поудобнее и уперся обеими руками в белый квадрат.

– Крепко сидит, гад, – произнес он после первой попытки. – Даже не шелохнулся. А он случайно на замок не закрыт? Вот же замочная скважина!

– Я никогда не видел, чтобы его запирали на ключ.

Тенгиз крякнул и снова попытался открыть люк. Тщетно!

– А ну, попробуй ты!

Он уступил мне место на последней ступени лестницы. Я старался на совесть, но люк, в самом деле, не приподнялся даже на миллиметр.

– Дай-ка фонарик! – попросил я.

Крышка люка была подогнана к краям проема достаточно плотно, никакого зазора, и все же мне удалось заметить в миллиметровой щели язычок замка.

– Что ты там увидел?

– Нет, ничего, – ответил я, спрыгивая на пол. – Ничего удивительного. Если крыша покрыта, скажем, двухметровым слоем снега, то это, как минимум, полтонны веса.

– Ты что хочешь сказать? – Тенгиз выпучил свои темные глаза, в которых отражались фонарики. – Мы тут будем сидеть до лета?

– Ну почему до лета? До тех пор, пока мои ребята нас не откопают.

– Ты что, очумел? Да за это время Гельмут до Южной Америки доберется и в сельве спрячется, а юная хулиганка разнесет по всему Баксанскому ущелью, что два милиционера прикинулись террористами и отхватили мешок с миллионом баксов. Нас откопают только для того, чтобы сразу же замочить.

– Тогда хватай лопату и выгребай из окна снег, – нервно ответил я. – Можешь кидать его в коридор, можешь жрать или перетапливать на воду.

– Не хами, – негромко предупредил Тенгиз. – Работать лопатой будешь ты. И по той простой причине, что ты начальник контрольно-спасательной службы, а не я!

– Так в данный момент я вроде нештатный работник славных органов…

Тенгиз несильно толкнул меня в спину.

– Дошутишься, – пригрозил он. – Между прочим, я еще не разобрался как следует, почему Немовля, приняв альфа-сульфамистезал, кинулся разыскивать какого-то мужчину, а не Илону. Не знаешь случайно почему?

Я пожал плечами и отрицательно покачал головой, хотя внутри у меня все похолодело.

– Ну, ладно, после выясним, – многозначительно произнес Тенгиз и пошел в глубь коридора, освещая номерные таблички на дверях. Поравнявшись с тридцать восьмой комнатой, дверной замок которой был вырван вместе с большим куском дерева, Тенгиз толкнул дверь ногой и направил луч внутрь.

На ближайшей к окну кровати лежал человек, перевязанный репшнуром от переносицы до лодыжек столь частыми витками, что я с большим трудом узнал в нем Богдана Немовлю. Бодя лежал с открытыми глазами, бешено вращая зрачками. Увидев свет, он дернулся всем телом, и пружины под ним скрипнули.

– Опасный зверь, – сказал Тенгиз, остановившись в нескольких шагах от Немовли.

– Как тебе удалось его обуздать? – спросил я.

– К подобным субъектам применим лишь один способ, – ответил Тенгиз. – Пришлось его слегка подстрелить в ногу. Правда, боли он все равно не почувствовал, но нога подкосилась, он потерял равновесие и выронил нож. Тогда мы всей толпой его и завалили… Ну, пойдем. Не будем нарушать отдых гражданина.

– Погоди, – сказал я, когда мы вышли на лестничную площадку. Снова взял фонарик и посветил на приборный щиток, где находились рубильники, предохранители и хранились ключи от технических помещений. – Сейчас посмотрю, можно ли наладить аварийное освещение.

Бесполезно, – сказал я, закрывая крышку приборного щитка. – Ничего нельзя сделать. Генераторы не работают.

– Естественно, – усмехнулся Тенгиз. – Ты ведь даже не попытался их запустить.

Я, конечно, ужасно плохо лгал. Но зато выяснил то, что хотел: ключ от верхнего люка, который всегда лежал под приборным щитком и никогда никому не был нужен, бесследно исчез.

Глава 43

Мы спустились в столовую на втором этаже, которая меньше всего пострадала от ударной волны. Бэл успел раздобыть несколько свечей, расставил их на столах, и благодаря этому здесь можно было передвигаться без риска расквасить нос о дверь или стену. По выражениям на наших лицах Бэл понял, что наше положение неважное.

– На крыше большой слой снега, – сказал Тенгиз. – Люк открыть невозможно.

– Ночью, кажется, были еще двое. Из Питера, – вспомнил я.

– Они ушли на траверс, – подсказал самарянин Князев. Его белый свитер выделялся светлым пятном, и было похоже, что на столе навалена горка снега.

– Повезло ребятам, – подумал вслух крупнотелый, с пышной бородой альпинист, которого я окрестил Злым Священником. Он сидел за самым дальним столиком и был почти невидим. – А мы, значит, в ближайшее время отсюда не выйдем? Грустно, господа, грустно. Все это нэнсэнз…

С этими словами он поднялся со стула и вышел из столовой.

– Очень хорошо, господин спасатель, что и вы здесь! – услышал я голос Эда. Ответственный работник занимал единственное кресло, которое было в столовой. Покачивая ногой, он пригубливал рюмку то ли с коньяком, то ли с виски. – Нам бы хотелось услышать ваш отчет. Как продвигаются спасательные работы? Какие меры предприняты лично вами, чтобы организовать здесь горячее питание, медицинскую помощь пострадавшим, связь с внешним миром?

– Это вы пострадавший? – спросил его Тенгиз.

– Представьте! У меня, между прочим, травмировано плечо. И не надо иронизировать.

– Борис Леонидович – врач. – Тенгиз кивнул на Бэла. – Он вас осмотрит и, если будет необходимо, окажет первую медицинскую помощь.

Эд рассмеялся, как бездарный артист в плохом театре:

– Ха! Ха! Ха! С каких таких пор террористы научились врачевать? Нет, уважаемый Борис Леонидович, на врача вы совсем не похожи. Вам ближе роль, которую вы не так давно взяли на себя в автобусе и на канатной дороге. У вас отлично получилось, и я вам поверил.

– Как вас понимать? – равнодушным голосом спросил Бэл, сидя вполоборота к Эду.

– А так! Теперь, уважаемый, вам придется очень долго убеждать меня в обратном.

– Вы не верите, что я сотрудник органов безопасности?

– Нет, не верю.

– А если я представлю вам свои документы?

– Вы мне представите подделку, которую и при ярком свете нелегко будет распознать.

– Какие же в таком случае я должен представить доказательства?

– Лично от вас я никакие доказательства не приму.

– А кому вы готовы поверить?

– Не только готов, но уже верю – начальнику терскольского отделения милиции майору Гаджиметову. Он встречал нас на Азау, когда мы чудом спустились вниз, и подтвердил, что вы – преступники.

– Да поймите же вы, что этот майор не мог сказать ничего другого, потому что не был посвящен в секреты операции! – начал заводиться Тенгиз.

– В самом деле, господа, – отозвался с порога Злой Священник, незаметно появившийся в столовой. – А на каком основании мы должны вам верить? Удостоверения, которые вы хотите нам показать, вполне могут быть фальшивыми. Нам хотелось бы получить более веские доказательства, что вы являетесь сотрудниками органов безопасности.

Он надел очки с большими тяжелыми линзами, прошел на свое место и сел на стул.

– Более веские? – повторил Тенгиз и развел руками. – Но какие доказательства, кроме документов, мы можем предоставить вам в этой мышеловке?

– Это уже ваша головная боль, – произнес Эд, отпивая из рюмки, смакуя и глядя сквозь рюмку на свечу. – Но пока не будет доказательств, мы будем относиться к вам как к преступникам, которые захватили заложников и угнали их в горы.

– Но это же маразм! – крикнул Тенгиз и вскочил со стула. – Здесь совершено преступление, мы ведем следствие и, вдобавок ко всему, вынуждены доказывать, что не верблюды!

Вдруг Бэл с грохотом отодвинул стул, поднялся и несильно ударил своим тяжелым кулаком по столу.

– Я хочу рассказать всем присутствующим о том преступлении, которое здесь было совершено, хотя это и не входило в наши планы, – начал он, стараясь не смотреть на возмущенного Эда. – Но заранее предупреждаю всех: узнав все тонкости этого дела, вы будете вынуждены остаться здесь до тех пор, пока не будут пойманы главные действующие лица преступления.

– Мы не возражаем! – отозвался из темноты самарянин.

– В любом случае я должен сначала позвонить в Москву, – сказал Эд, скрестив на груди руки. – И вообще, не нравится мне это все.

– Что ж, мы вас слушаем!

– Год назад органам контрразведки России стало известно, – сказал Бэл, – что из Западной Европы чеченским боевикам поставляется малоизвестное и очень дорогое психотропное средство альфа-сульфамистезал, которое было разработано в Германии в конце Второй мировой войны. Позже стало известно, что порошок из Германии на Северный Кавказ перевозит группа немцев, входящих в состав участников так называемой «Миссии примирения». Объединяясь с альпинистами различных регионов России в единую команду, контрабандисты без проблем и свидетелей передают психотропный стимулятор связным чеченских боевиков. Те, в свою очередь, доставляют его на секретную базу, находящуюся в труднодоступном районе Большого Кавказского хребта.

Именно эта секретная база, – продолжал Бэл, – заинтересовала наши спецслужбы в большей степени, чем контрабанда порошка. Выяснить местонахождение базы, этого крупного центра подготовки и реабилитации террористов, перевалочной базы наркоделов и торговцев оружия, стало главной задачей.

Пятого марта здесь, на Приюте, профессиональная альпинистка Илона Гартен и ветеран дивизии «Эдельвейс» Гельмут Хагемайстер должны были передать контейнеры со стимулятором Шаттуеву и его напарнику Немовле. Незадолго до этого Шаттуев был убит Немовлей по корыстным мотивам в районе горы Большой Когутай. Если бы мы допустили передачу порошка, то довольствовались бы только тем, что задержали и обыскали бы всех обитателей Приюта. Порошок, безусловно, мы бы нашли, но доказать причастность Немовли, Илоны и Гельмута к контрабанде было бы весьма затруднительно, кроме того, мы бы теряли все шансы найти базу. Вот потому и было принято решение воспрепятствовать контакту немцев с Немовлей инсценировкой. Так появились два террориста, которые захватили немцев в заложники и потащили в горы, к перевалу Местиа, недалеко от которого, по нашим сведениям, и находится база. Единственный человек, который был посвящен в тайны операции и который помогал нам, – это Стас Ворохтин.

– Это все очень хорошо! – прервал Эд. – Это просто замечательно! Я готов аплодировать нашим доблестным контрразведчикам и слагать для них оды. Но объясните, а при чем здесь мы? При чем здесь совершенно хрупкая и беззащитная Маша Мелешкина, чью жизнь и здоровье вы подвергали серьезной опасности?

– Никакой опасности, Эдуард Апполинарьевич, ни вас, ни вашу Машу мы не подвергали, – тотчас ответил Бэл и продолжил: – По сценарию мы с Тенгизом должны были сымитировать свою гибель в тот момент, когда доведем немцев до перевала Местиа. С этого перевала, безусловно, значительно ближе до базы террористов, чем до Приюта, и мы полагали, что немцы предложат Стасу Ворохтину проводить их до базы, что, в общем-то, и случилось. К несчастью, кроме немцев и Ворохтина, с нами был человек, называющий себя Глушковым. Своим поведением он не вызывал у нас никаких опасений, однако мы недооценили его коварства. Этот человек, завладев оружием, снова взял в заложники обоих немцев и Стаса, на этот раз по-настоящему, и погнал их на Приют.

– А мотивы? Мотивы? – вставил вопрос Эд.

– Он хотел получить за них выкуп, – после секундного колебания, ответил Бэл.

– Где же этот ваш Глушков?

– Вот с этого и начинается ряд сложных вопросов, на которые мы хотели бы с вашей помощью получить ответ. Глушков, дойдя до Приюта, умер от отека легких. Его труп видели Князев и Ворохтин. Но сегодня утром тело исчезло.

– Вы перешли на другую тему, – напомнил Злой Священник. – Куда девался порошок?

– Так случилось, что Илона все же сумела встретиться с Немовлей и передала ему контейнеры с альфа-сульфамистезалом. Мы полагаем, что Немовля, находясь в состоянии алкогольного опьянения, решил испытать действие стимулятора на себе. Каковы результаты этого эксперимента – вам известно.

– Но почему вы отпустили немцев? – снова спросил Злой Священник.

– Формально у нас не было основания задерживать их. Но они не уйдут от наказания, можете в этом не сомневаться.

– Интересно бы узнать, – пережевывая дурную улыбку, промурлыкал Эд, – а куда вы дели денежки, которые вам передали, как террористам?

– Никаких денежек не было. Нам передали специально изготовленные фальшивые купюры.

– Что вы говорите! – неестественно рассмеялся Эд. – А майор Гаджиметов сказал мне, что этот миллион долларов выделил совет директоров четырех крупнейших банков. Вы сказали, что он не был посвящен в тайны вашей операции, следовательно, он говорил правду.

– Да, такова была легенда, – не моргнув глазом, ответил Бэл. – Наш оперативный центр передал эту дезу в отделения милиции, задействованные в операции.

– А чем вы докажете существование альфа-сульфамистезала?

– Я могу показать вам этот порошок. Если вы хоть немного разбираетесь в наркотиках…

– Я по профессии химик, – быстро ответил Злой Священник, – и химикат сульфатной группы смогу определить без труда.

– В таком случае, – несколько оживился Бэл, – Ворохтин сейчас принесет его из тридцать первого номера.

Я уже в готовности встал, как Эд поднял руку вверх, знаком останавливая меня.

– Господа! – сказал он, слегка повернув голову назад. – А не лучше ли сходить за порошком представителю, так сказать, нашей, незаинтересованной стороны?

Я пожал плечами и сел.

– Правильно! – поддержал Эда самарянин.

– Рудольф, голубчик, – обратился к самому инициативному представителю незаинтересованной стороны Эд. – Будьте добры подняться наверх, в тридцать первую комнату, взять со стола и принести нам то, что вы приняли за наркотик. Только обязательно возьмите с собой свечу.

– Сейчас сделаю! – обрадовался Князев, отлепил со стола свечу и, прикрывая пламя рукой, вышел из столовой.

Некоторое время мы сидели молча. Эд опустил руку под кресло, извлек из сумки ополовиненную бутылку коньяка, налил рюмку до краев, старательно завинтил бутылку пробкой, снова спрятал ее в сумку, после чего осторожно поинтересовался:

– Может, кто-нибудь хочет выпить?

Желающих выпить не нашлось, Эд облегченно вздохнул и, запрокинув голову назад, залпом выпил.

Тенгиз принялся ходить от стойки бара до подиума и обратно. Это стало раздражать Эда.

– Послушайте, уважаемый, – обратился он к Тенгизу. – У меня складывается впечатление, что вы очень волнуетесь.

– Вам показалось, – ответил Тенгиз и, чтобы в свою очередь поддеть, остановился рядом с Эдом и спросил: – Коньячок пьете? Может, угостите?

– Нет, не угощу, – ничуть не комплексуя, ответил Эд.

– Но почему?

– А потому, что не хочу.

– Но вы же сами предлагали!

– А вот когда предлагал, тогда и надо было соглашаться… Бог с вами, ходите туда-сюда, я потерплю. Отлично вас понимаю! Когда нервы на пределе, то на месте трудно усидеть. Не думали, что среди нас окажется химик-профессионал, да? Ничтожный процент вероятности, и на тебе! Выпадает именно этот мельчайший шанс… Что-то Рудик задерживается.

В самом деле, прошло уже не меньше десяти минут, как он вышел из столовой.

– Дверь в тридцать первую закрыта на замок? – спросил Злой Священник.

– Нет, она заколочена гвоздями, – ответил я. – Князев ее и заколачивал.

– Неужели теперь так трудно взломать дверь? – удивился Эд. – Надо было дать ему топор.

Прошло еще десять минут. У нас заканчивалось терпение. Эд налил себе в третий раз. Тенгиз ушел в темную часть столовой и оттуда не вернулся. Я видел смутные контуры его головы и плеч – он спал, полулежа на столе.

– Ну вот что! – вдруг резко сказал Бэл. – Мы можем ждать этого недотепу до скончания века. Стас! Сгоняй наверх, может, он там уснул.

На этот раз никто возражать не стал, и я, поймав брошенный мне Тенгизом фонарик, выскочил на лестницу, легко взбежал на третий этаж и свернул в коридор.

– Эй, Князев! – крикнул я. – Где ты там?

В коридоре стояла мертвая тишина, и на меня вдруг нахлынуло леденящее чувство ужаса. Желтый кружок света дрожал на полу, но чем дальше я его закидывал в черную утробу коридора, тем дряхлее становился он, бесследно растворяясь в его самом конце.

Да что со мной, черт возьми! – подумал я, злясь на себя за трусость, и решительно пошел вперед, посвечивая на дверные номера. Перед тридцать первым я остановился как вкопанный. Дверь была выбита и открыта настежь. Гвозди-«сотки», которыми ее заколотил самарянин, торчали, как зубы акулы. Я, не решаясь войти сразу, посветил внутрь. Кровать с раскиданными по ней вещами Немовли, опрокинутый стул, пустой стол. Совершенно пустой стол – ни контейнера, ни блюдца, ни шприца!

Я посмотрел по сторонам широко раскрытыми от страха глазами, надеясь увидеть самарянина, но коридор в обе стороны тонул в темноте, как тоннель метро, и, пересилив себя, вошел в комнату. Стараясь не создавать лишнего шума и не наступать на валяющиеся на полу предметы, я подошел к столу и только сейчас заметил свечу, лежащую на краю. Вокруг черного фитиля застывала лужица парафина. Свеча погасла недавно, можно сказать, только что. Я коснулся пальцем теряющей прозрачность лужицы. Она была еще теплая. Если самарянин уже был здесь и каким-то образом незаметно проскочил мимо меня, то для чего ему понадобилось убирать со стола блюдце и шприц? И как он мог спуститься по лестнице в полной темноте?

Я снова вышел в коридор, с трудом поборол в себе желание тотчас кинуться вниз, в столовую, где, потрескивая, горят свечи, где лакает коньяк Эд, где опирается тяжелыми локтями о стол бородатый, крепкий, внушающий спокойствие совсем не злой Злой Священник и где занимаются ерундой мои коллеги. Затаив дыхание, медленно пошел вперед, к тридцать восьмой. Двери комнат надвигались на меня белыми прямоугольниками. Я почти касался плечом левой стены. Тридцать четвертая, тридцать шестая, тридцать…

Луч не отразился о следующую дверь и не высветил белый прямоугольник, растворившись в черноте. Дверь тридцать восьмого номера был открыта.

Ну его к черту, подумал я, замерев в нескольких шагах от черного проема, имея в виду то ли самарянина, то ли страшного обитателя номера, и все же, следуя непонятно какому долгу, переступил порог, направил луч в безмолвный мрак и чуть не вскрикнул.

Кровать, на которой еще полчаса назад лежал связанный Немовля, была пуста.

Я напрягся в ожидании чего-то ужасного, но прошло мгновение, за ним еще одно, и на меня не обрушился чудовищный удар, в спину не вонзился нож и не вцепился зубами в горло омерзительный монстр. По-прежнему стояла гробовая тишина, лишь частые удары моего сердца, казалось, сотрясают пол и стены.

Скрипнула под моей ногой половая доска. Я шагнул к опустевшей кровати и склонился над смятым одеялом. Обрывки репшнура, которым был связан Немовля, переплелись, как змеи. Я взял один из них и поднес к лицу. Нет, не обрывки, а обрезки. Даже зубами так ровно и чисто не перегрызешь, пусть они хоть титановые. Здесь сработали ножом, причем разрезали не только узел, а все петли вдоль тела… Да, прав был Эдуард Апполинарьевич – совершенно идиотские правила игры!

Выпрямившись, я хотел было повернуться к дверному проему, но луч света вырвал из темноты руку человека, лежащего навзничь у платяного шкафа. Мое сердце захлебнулось кровью, и перед глазами поплыли круги. Силой воли удерживаясь на ногах, я повел фонариком и с ужасом увидел рыжую бороду, мокнущую в черной луже, и покрытый бурыми пятнами некогда белый свитер самарянина.

На этом запасы моего мужества иссякли, и я с диким воплем выскочил из комнаты и со скоростью ночного экспресса помчался по коридору к лестнице.

– Там!.. – задыхаясь, произнес я, показывая рукой на потолок. – Там нет никакого порошка… И Немовли нет. А Князев убит…

Глава 44

Минуту никто не мог вымолвить ни слова. Тенгиз вскочил со своего места с такой прытью, словно внутри его распрямилась сжатая пружина. Бэл не шелохнулся, лишь еще ниже пригнул голову к столу, будто ему на шею давило тяжелое бремя проблем. Эд не донес до рта рюмку и застыл, как восковая фигура с поднятой рукой. Злой Священник настороженно обвел взглядом столовую и медленно опустил обе руки под стол, будто там у него был спрятан пулемет Калашникова.

– Подробнее! – крикнул мне Бэл, не поднимая головы. – Где? Что видел? Не молчи!

Я заплетающимся языком рассказал о том, что видел в двух комнатах. Неожиданно раздался негромкий смешок. Я даже вздрогнул – настолько противоестественно он звучал в нервозной обстановке. Эд, откинувшись на спинку кресла и подняв лицо кверху, старательно смеялся. Мы все посмотрели на него, как на полоумного.

– Ну конечно, конечно! – говорил Эд. – А вы думали, что будет иначе? Что Стас приведет Князева и принесет порошок? Я знал, что так произойдет, но где-то в глубине души еще тлела надежда: а вдруг я ошибаюсь? Но, увы, господа! Чудес не бывает.

– Тссс! – вдруг громко зашептал Тенгиз, и все как по команде остановились, замерли, прислушиваясь к странным звукам, доносившимся откуда-то из глубины Приюта. По коридорам и лестнице струился протяжный вой, словно там бродил раненый зверь, затем пушечным выстрелом прогремел удар по двери. Хрустнуло дерево. На мгновение все стихло, а затем – страшная ругань:

– Я вас з-пид снега достану!! Где вы все сховались, москали поганые! З’илы наше сало, выпили нашу горилку, разграбили нэньку! Дайте ж мне видризать ваши уши и поганые носы! Где же вы, слизняки сушеные?!

Я почувствовал, как спина покрылась липким потом. Это был голос Немовли. Безумец вышел на охоту, он искал нас.

Вмиг забыв про то, что мы были врагами, все кинулись к двери. Тенгиз вместе с Эдом крепко закрыли ее, а Злой Священник схватил стул и продел его ножку через петлю ручки. Только после того, как дверь была надежно заперта, мы с облегчением вздохнули.

– Ну как? – все еще тяжело дыша, спросил Тенгиз, обращаясь к Эду и Злому Священнику. – Убедились? Поверили теперь?

– Да-а, – протянул Злой Священник, проверяя, надежно ли закрыта дверь. – Выпустили-таки бешеного волка из клетки. Никогда не забуду, как он вломился к нам в номер с ножом в руке… Послушайте, а как же он с простреленной ногой ходит?

– Вы полагаете, что Князева убил Немовля? – спросил меня Эд, пряча за спиной бутылку.

– Я в этом не сомневаюсь. Очень характерная рана: у Князева было перерезано горло.

– Какой ужас! – уже вполне искренне произнес Эд.

– Коль в ваших мозгах стало светлеть, – с трудом сдерживая злость, сказал Бэл, – я хотел бы выяснить некоторые детали…

Он замолчал, так как в это время сверху снова раздался страшный, нечеловеческий вой, а затем с треском вылетела очередная дверь.

– Загадили, падлы, ридну Приэльбрусчину! Гэть отсюдова!! – орал Немовля. – Я вам кишки выпущу!! Я раком поставлю Приют, порубаю вас на куски и галушки з вас налеплю!! У, москалюги-комуняки поганые!

– Отойдите от двери! – сказал Бэл. – Если он будет сюда ломиться, намного безопаснее находиться в противоположном конце зала.

Все послушно отошли от двери и сели, но на этот раз за один стол.

– Очень интересная ситуация, – сказал Бэл, опираясь руками о стол и по очереди заглядывая каждому в глаза. – Нас здесь пятеро, не считая убитого Князева. Больше на Приюте, кроме сумасшедшего Немовли, никого нет. Посторонний человек проникнуть сюда не мог, так как все входы и выходы завалены снегом. Значит, веревку, которой был связан Немовля, перерезал кто-то из нас!

Я еще несколько минут назад пришел к этому ужасному выводу, но когда он прозвучал из уст Бэла, то мурашки побежали между лопаток, и я заерзал на стуле.

– Кто-то из нас? – криво улыбнулся Эд и оглядел нас всех. – Но это же… Это же бред! Зачем кому-то из нас понадобилось разрезать веревки психически ненормального человека? У меня просто в голове это не укладывается!..

– Кстати, – вполголоса произнес Бэл, – что-то давно его не слышно. Может быть, он давно стоит под нашей дверью и слушает, о чем мы здесь говорим.

Мы все покосились на дверь. Тенгиз неслышно приблизился к ней, приложился ухом и поднял вверх указательный палец, призывая нас к тишине.

– Господи! – вдруг воскликнул Богомазов. – Как все просто! Почему же мы сразу не догадались?

– О чем вы? – спросил его Бэл.

– О том, кто освободил Немовлю.

– И кто же?

– Да сам же Князев и освободил!

– Князев? – с недоумением повторил Эд.

– Конечно! За что и поплатился.

– Но зачем он это сделал?

– Не знаю, – чистосердечно признался Злой Священник.

– Князев, в самом деле, был довольно странным человеком, – подтвердил Эд. – Вы обратили внимание, насколько он легко внушаем?

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Бэл.

– Я предполагаю, что Князев зашел в тридцать восьмую комнату и вступил в разговор с пленником. Немовля, одержимый жаждой убийства, заговорил ему зубы, упросил, чтобы тот перерезал веревки, а потом, поднявшись с кровати, этим же ножом и полоснул по горлу Князева. После чего Немовля пошел в тридцать первый номер, где взял со стола порошок и шприц.

– Звучит достаточно правдоподобно, – сказал Богомазов.

– Абсолютно неправдоподобно, – возразил я. – На Князева напали в тридцать первой. На столе, где когда-то лежал порошок, теперь валяется его свеча. Скорее всего там Князева двинули по голове, затем перетащили в тридцать восьмую, где потом уже перерезали горло.

– Черт возьми! – нахмурился Бэл. – Получается, что, когда Князев зашел в тридцать первую за порошком, Немовля был уже развязан?

– Выходит, что так.

– Значит, Немовлю освободил не Князев.

– Эй, не спи! – толкнул меня в плечо Тенгиз. – Какие у тебя будут соображения?

Я пожал плечами и сказал банальность:

– Если Немовлю выпустили не мы, то кто же?

– У всех алиби! – подытожил Тенгиз. – Потому можно сделать единственный и простой вывод.

– Какой? – в один голос спросили мы с Богомазовым и Эдом.

– На Приюте, кроме нас и Немовли, есть кто-то еще.

Глава 45

Затаив дыхание, мы несколько минут прислушивались к звенящей тишине. Эд первым оторвал ухо от холодного железа и с надеждой в голосе сказал:

– Может быть, он умер?

– С какой стати он должен умереть? – вопросом ответил Бэл.

– От потери крови, скажем. Ведь господин Тенгиз прострелил ему ногу.

Вдруг до нас донеслись приглушенные удары. Казалось, что на третьем этаже кто-то бьет железом по металлической перегородке.

– Он наверху, – сказал Бэл. – Пошли!

– Вы намерены бросить нас здесь на произвол судьбы? – заволновался Эд. – Троих безоружных людей?

– Заприте дверь стулом и ничего не бойтесь, – посоветовал Тенгиз. – Слышите, он сейчас крушит третий этаж! До вас он не успеет добраться.

– Когда вернетесь, – сказал я, – постучите нам вот так: раз-два, раз-два-три.

И я продемонстрировал, как надо постучать.

– Хорошо! – кивнул Тенгиз. – Запирайтесь и ничего не бойтесь. Сейчас мы этого бешеного пса быстро приведем в чувство!

Выставив пистолеты, Тенгиз и Бэл медленно пошли вперед и растворились в темноте. Мы с Эдом поспешили закрыть за ними дверь и запереть ее ножкой стула.

– Не могу понять одной вещи, – вслух подумал Богомазов, поддерживая массивный подбородок кулаком. – Как мог уцелеть этот таинственный человек, который освободил Немовлю от пут? Следуя логике, Немовля должен был тотчас исполосовать его ножом.

– Я слышал, что агрессивность напичканного стимулятором психа не распространяется на того человека, который лично вводил ему альфа-сульфамистезал.

– Вы хотите сказать, что неизвестный нам человек, прежде чем перерезать веревки, ввел Немовле новую дозу? – уточнил Эд. – И потому этого человека Немовля не трогает, словно собака своего хозяина?

– Думаю, что именно так.

В дверь постучали: тук-тук, тук-тук-тук.

– Быстро они сработали! – воскликнул я, вскакивая со стула и подбегая к двери. – Мужики, вы со щитом или на щите?

Стул, как назло, крепко застрял в ручке, и мне пришлось выбить его ударом ноги. Распахнул дверь, отступил в сторону, чтобы Бэл и Тенгиз могли войти, но вместо знакомых лиц моих коллег из темноты вынырнула рука с ножом. Тяжелое лезвие финки глубоко вошло в дверной косяк, отщепив приличный кусок дерева.

Я вскрикнул, машинально прыгнул назад и повалился спиной на стол. В столовую вошел Немовля. Вид его был ужасен. На багрово-красном лице почти не было видно глаз – они заплыли и превратились в тонкие щели среди воспаленных складок. Рот его был приоткрыт, в уголках полных, мясистых губ белела пена. В середине грязно-зеленого свитера темнело омерзительное пятно, в происхождении которого можно было не сомневаться. Мне хватило одной секунды, чтобы отчетливо, до каждой детали представить, как Немовля схватил левой рукой за рыжие кудри самарянина, прижал его голову к своей груди и с сильным взмахом, по самую рукоятку всадил нож в поросшее щетиной горло, как фонтаном забила из раны черная кровь, как по-звериному завыл убийца, открыв счет своим жертвам, как кинул дергающееся в конвульсиях тело на пол и, оскалив зубы в сумасшедшем экстазе, любовался агонией.

Немовля зарычал и прыгнул на меня. Я метнулся в сторону, к подиуму, опрокидывая за собой столы со свечами. Темнело как в кинотеатре, где начинается сеанс. Богомазов понял, что это единственный шанс спастись – загасить все свечи, и раздавил последний огарок стулом.

Вместе с кромешной тьмой в столовую свалилась тишина. Я застыл посреди бесконечного мрака, словно в центре Вселенной, превратившись в одно гигантское ухо– локатор. Боясь дышать, крепко стиснул зубы и медленно-медленно, по миллиметру, сдвигался в ту сторону, где при свете я видел дверь.

Я очень больно стукнулся лбом о край открытой настежь двери, и на мгновение мне показалось, что прямо перед глазами вспыхнула киловаттная лампа. Боясь потерять ориентацию и угодить прямо в лапы убийце, я встал на четвереньки и пополз по коридору, все время нащупывая рукой стену. Немовля рычал, ругался и расшвыривал обломки столов и стульев уже где-то далеко от меня. Я, набравшись мужества, встал в полный рост и, насколько позволяла кромешная тьма, быстро пошел к лестнице, нащупал перила и пулей взлетел на второй этаж.

Только там я смог отдышаться и немного прийти в себя. Краем глаза я заметил, как в дальнем конце коридора мелькнул луч фонарика и исчез в какой-то комнате.

– Тенгиз! – негромко позвал я. – Эй, ребята, я здесь!

Я дошел до торца коридора, на минуту остановился, в недоумении ощупывая стену и шероховатые поверхности запертых дверей. Куда они могли деться? Сквозь пол, что ли, провалились?

Развернувшись, я сделал несколько шагов назад и наткнулся на полуоткрытую дверь. Просунув голову внутрь, словно пароль шепотом повторил:

– Бэл! Тенгиз! Это я!

Темнота не ответила. Стараясь не задеть дверь, которая могла скрипнуть и вызвать на меня шквал огня, я протиснулся в комнату и, выставив вперед руки, медленно обследовал комнату до окна и обратно. Пусто!

Я уже собрался выйти в коридор, как услышал тихий скрип, а затем в щели заметил мелькнувший свет фонаря.

Бесшумно ступая по линолеуму, включая и выключая фонарик, который словно выплевывал на пол короткие пучки света, по коридору шел Глушков.

Глава 46

Я испытал ни с чем не сравнимые, совершенно безобразные ощущения, на фоне которых даже Немовля показался земным, родным и понятным. Обезумев от ужаса, я со сдавленным криком кинулся вон из номера и, подгоняемый образом вампира, которого только что реально видел, кинулся по лестнице наверх. Сослепу я налетел на Тенгиза и Бэла, которые бежали вниз; мы чуть было не повалились в кучу на лестничном пролете.

– Сейчас! – крикнул мне Тенгиз. – Сейчас мы его хлопнем! Где Эд и Богомазов? Они целы?

Я хотел сказать, что на втором этаже бродит оживший Глушков, но смог выдавить из себя лишь нечто нечленораздельное. Бэл махнул на меня рукой, крикнул: «Иди наверх!», и оба сыщика скатились по лестнице в темноту.

– Никто не поверит! – бормотал я. – Кому ни скажу, никто не поверит…

Я поднялся на третий этаж этого замка привидений, подземного царства духов и, уже ничему не удивляясь, увидел, что коридор слабо освещен, а на стене, словно картины авангардистов, светятся малиновые заревые отсветы. Я щурился, прикрывая глаза ладонью, и не верил своим глазам. Через проемы выломанных дверей я видел прозрачные окна, в которых плескалась небесная лазурь. За ними мелькали фигуры и знакомые лица моих парней из спасотряда. Они энергично работали лопатами, отгребая от окон снег.

Объятый лишь одним желанием – скорее выбраться из этого сумасшедшего дома, я выбил прозревшее окно и мешком вывалился наружу на рыхлую, начиненную ледяными обломками и ломаными снежными досками спину лавины.

– Привет, Стас! – кричали мне спасатели. – У вас там все нормально? Чем это ты так озабочен?

Я не отвечал и, спотыкаясь и проваливаясь в снег по колено, брел вниз. С меня хватит! – думал я. Все, что мог, я сделал. Таскал негодяев по ледникам, летал в вертолете без пилота, сидел на прицеле у безумца, испытывал острые ощущения в замурованном и заселенном маньяками Приюте. С меня хватит.

* * *

Я спустился на Ледовую базу и зашел в свой вагончик в столь удрученном состоянии, что даже не придал никакого значения пылающему посреди комнаты электрокамину, бутылке молдавского вермута и коробке конфет, лежащим на столе. Скинув в прихожей ботинки, я рухнул на койку лицом вниз и, покачиваясь на пружинах, некоторое время ни о чем не думал, ничего не слышал и не видел.

– Привет! – вернул меня в реальность чей-то голос, и, оторвав от подушки голову, я без удивления увидел Машу Мелешкину, стоящую передо мной с кастрюлей в руках.

– Это ты? – зачем-то спросил я, опять ударяясь лицом о подушку. – Что в кастрюле?

– Креветки, – ответила девушка. Я услышал, как она поставила кастрюлю на стол, звякнула стаканами, свинтила с бутылки пробку.

– Дверь заперла на крючок? – спросил я, не поднимая головы.

– Зачем?

– Не спрашивай, а делай, что тебе говорят!

– Ты боишься, что нас застукает Эдька? – спросила Маша невинным голосом и, не дождавшись ответа, вышла в прихожую и опустила крюк на скобу.

Привычная обстановка моей родной берлоги действовала успокаивающе. Недавний кошмар, который я испытал на Приюте, начинал казаться плодом бурной фантазии. Какие могут быть маньяки, какие ожившие трупы?! Нет ничего, кроме этого звенящего прозрачного неба, облизанного солнцем Эльбруса, хрустящего стерильного снега под ногами, по которому лыжи скользят с тонким писком.

– Зачем ты это сделала? – спросил я, с трудом поднимаясь, как после сильной попойки.

– Будешь меня ругать? – поинтересовалась Маша, стоя ко мне спиной.

– Чучундра ты малообразованная! – совершенно незлым голосом произнес я. – Ты зачем пьешь, если беременная?

Маша повернулась ко мне и взорвалась смехом.

– Это я всего лишь корку отмочила! – закрыв лицо ладонями и глядя на меня сквозь пальцы, ответила Маша. – Просто у меня задержка из-за перемены климата была. А Эдька поверил, что у меня будет ребенок, и стал требовать, чтобы я пошла к гинекологу. Он так сдрейфил, если бы ты видел! Даже рихтануть пытался меня разочек.

– Что он пытался тебя?

– Ну, дать по шарабану.

– А ты что?

– Ничего! Пошла с подругами на булкотряс. А потом сказала ему, что ты нас пригласил на Приют.

– И когда он зашел внутрь, подрезала лавину?

– Ага!

Я хотел выругаться, но недостаточно накопилось злости.

– Но зачем ты это сделала?

– А чтобы хоть раз своей старой вешалке не позвонил!.. Правда, я потом испугалась, что вам не хватит воздуха, и позвала спасателей.

– Ну, Маша, а ты, оказывается, опасный человек. Начинающая, но, бесспорно, талантливая мошенница.

– Ты так удивляешься, словно мы с тобой не коллеги, – ответила она.

– Это как понимать? – насторожился я. – Ты что имеешь в виду?

– А то, что у тебя такое же хобби, как и у меня.

– С чего ты взяла?

– Так сразу было видно, что те двое, которые пугали нас автоматами, и ты – заодно. Они скрылись в горах, а ты вернулся с деньгами и закопал их в какой-нибудь снежной яме до лучших времен.

– Ты наивный ребенок! – громко воскликнул я, стараясь не подать виду, что я испуган прозорливостью Маши. – Те двое, чтоб ты знала, – сотрудники органов госбезопасности. Они выполняют особо важное задание.

– Но если они сотрудники, то почему не возвращают обратно деньги?

– Какие деньги? – захлопал я глазами. – Никаких денег не было, мешок был наполнен ксерокопией долларов.

– Правда? – с серьезным, доверительным лицом спросила Маша. – Ксерокопией был наполнен? А ты посиди часок в баре, поразрушай мозги, послушай, о чем местные мужики трепятся. Несколько коммерческих банков дали баксы под личные гарантии главы администрации. Дали на трое суток. Время давно вышло. Банкиры обратились за помощью к авторитетам. Те включили «счетчик». Вот о чем народ говорит.

Меня прошиб холодный пот. Я допил вермут и принялся стаскивать с себя свитер.

– Верь мне или не верь, но этих денег у меня нет.

– А мне-то какое до этого дело, – пожала плечами Маша. – Если деньги у тебя, то вышибалы найдут способ из тебя их выдавить. Не дай бог, конечно, узнают, что ты здесь… А я тебе предлагаю сделку, – добавила она таким голосом, каким неплохо было бы озвучивать в мультфильмах роль кошки. – Я помогу тебе уйти отсюда живым и позволю очень близко побыть со мной. А ты подаришь мне всего сто штук.

– Девочка, – сказал я, крепко сдавливая пальцами плечи Маши. – Ты, кажется, приняла меня за большую рыбу, которая попадается лишь раз в жизни?

– Дурак! – оттолкнула меня Маша и стала потирать плечи. – Мне больно!

Я напряг весь свой нераскрытый талант артиста – только он мог спасти меня в эти невеселые минуты.

– Прости, – пробормотал я. – Это все из-за нервов. Ты права, сто тысяч – это чепуха… Сейчас, соберусь с мыслями. Что-то башка кружится…

– Приляг!.. Вот так, хорошо. Не волнуйся ни о чем. Я на тебя не сержусь, я все понимаю.

Она расстегнула мою рубашку, и прохладные руки скользнули под майку.

– Ну? – поторопила она. – Куда ты спрятал денежки?

– В бочке, – ответил я, закрывая глаза. – То ли в четвертой, то ли в шестой.

– Э-э, дружочек! – заволновалась Маша, зажимая мне нос. – Не спи! Ну-ка, вспоминай, не ленись!

– А здесь, в «предбаннике», ты смотрела?

– Смотрела. Нет ничего.

– Значит, в бочке… Голова кружится. Надо поспать. Хотя бы час. Потом я все вспомню…

Я старался дышать ровно и глубоко. Притворяться спящим – настоящая пытка. Маша несколько минут рассматривала мое лицо, я даже чувствовал на своих щеках слабый ветерок от ее дыхания. Потом она взяла с книжной полки какой-то старый журнал, раскрыла его на первой попавшейся странице и опустила голову на подушку.

Я услышал, как журнал выпал из рук Маши и шлепнулся на пол. Заснула? Я не спешил открыть глаза. Маша могла схитрить, чтобы проверить меня. Прошло еще минут пять. За окнами стремительно темнело, и комната погружалась в сумрак. Контуры предметов становились все более расплывчатыми, бесцветными и плоскими, лишь ярко-красная спираль электрокамина полыхала все сильнее, заливая комнату кровавой охрой.

Открыл глаза и медленно повернул голову. Маша спала, лежа на спине. Рот ее был слегка приоткрыт, веки прикрыты не плотно, дыхание было частым и прерывистым. Фаза глубокого сна.

Панцирная сетка прогнулась сразу же, как только я встал на колени. Маша вздрогнула и повернулась на бок. Я окаменел и долго не мог шевельнуться. Маша скрипнула пружинами, что-то пробормотала, но не проснулась. Подобрав с полу ботинки, я вышел в «предбанник», снял с вешалки пуховик и, не одеваясь, приоткрыл дверь и выскочил наружу.

Обувался я на снегу, а пуховик застегивал на ходу, трусцой спускаясь с гребня к конечной станции кресельной канатки. Она уже не работала, и я, вглядываясь в темные квадраты недостроенных технических помещений базы, отыскивал кусок клеенки, полиэтилена, на крайний случай, обломок пластикового листа или фанеры. Кто-то придумал для спуска с горы способ дюльфера, кто-то изобрел «улитку». Я же открыл самый скоростной вид спуска по снежным склонам – на клеенке. Три года назад на международных альпинистских сборах я спустился таким способом от скал Пастухова до Приюта.

На свалке строительного мусора я нашел большие полиэтиленовые пакеты, в которых сюда затаскивали утеплители для бочек. Пакет был удобнее обычной клеенки. В него можно залезть, как в спальный мешок, и тем самым превратить себя в снаряд. Главное, вовремя притормозить, вогнав в снег клюв айсбайля.

Я сел на краю ледового карниза, чтобы примерить на себе этот скоростной катафалк, как вдруг мое внимание привлек нарастающий жужжащий звук. Где-то внизу, между опорами канатной дороги, дрожали и плясали по снегу желтые кружки фонарей. Было похоже, что по смятой подушке тянут ниточку янтарных бус. Я сидел непозволительно долго, оцепенело глядя на ловкие и подвижные снегоходы, прыгающие по ухабам и быстро поднимающиеся к Ледовой базе. Девять машин!

Когда наконец я пришел в себя и вскочил на ноги, первый снегоход находился от меня не далее чем в трехстах метрах. Не сомневаясь, что эти люди мчатся сюда для того, чтобы, говоря словами Маши, выдавить из меня миллион долларов, я, низко пригнувшись, кинулся по карнизу в сторону. Не оглядываясь, я бежал долго – так, во всяком случае, мне казалось, и не сразу заметил, что все еще держу в руке пакет. Откинув его в сторону, я опустился на корточки и принялся взбираться на снежный взлет, и уже совсем задыхаясь, огромными порциями заглатывая разреженный воздух, скатился в выемку, откуда не было видно ни Ледовой базы, ни стремительно скользящих по склону вверх желтых огоньков, лишь над головой, сверкая мелкими зубами-звездами, была раскрыта чудовищная черная пасть неба.

Отдышавшись и протерев снегом лицо, я осторожно выбрался на бруствер и посмотрел на Ледовую базу. Отсюда хорошо были видны мой вагончик с красным, как сигнал светофора, окном и черные цилиндры бочек. Три или четыре снегохода, объехав вокруг вагончика, помчались выше, к Приюту, а остальные встали в ряд перед вагончиком. Люди не глушили моторы и не гасили фонарей. В отличие от альпинистов и горнолыжников, предпочитающих яркую одежду, эти были одеты в черные куртки. Двое зашли в вагончик и через минуту появились в свете фонарей с лохматой, шатающейся, как пьяная, Машей. Ее поддерживали под руки; Маша зябко поеживалась, ей было холодно без комбинезона и сапожек. Усатый крупноголовый мужчина, к которому подвели Машу, о чем-то спрашивал девушку; она мотала головой в разные стороны, что-то отрицая и с чем-то соглашаясь. Усатый с короткого замаха ударил девушку по лицу. Она упала на снег. Усатый добавил ногой.

Оставшиеся лениво бродили вокруг вагончика. Зазвенело стекло – кто-то двинул по окну ногой. Из дверей на снег полетела моя одежда и лавинное снаряжение – теплые куртки, ватные брюки, смотанный в бухту лавинный шнур, колышки, щупы. Кто-то вынес стакан и бутылку с вермутом. Усатый взял стакан, поднес к носу. Бутылка, дугой облетев снегоходы, с грохотом упала на покатую крышу бочки и разбилась. Из выбитого окна вылетали на снег обломки стола, книги; словно изрядно потрепанная курица, оставляя за собой шлейф перьев, выпорхнула подушка.

Тарахтя моторами, сверху скатились четыре снегохода. Я заметил, что к трем машинам были привязаны продолговатые предметы, которые волочились по снегу. Мое сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Несколько человек, встав на колени, принялись ножами разрезать веревки и распаковывать тюки, затем поставили их вертикально и подтащили к усатому. Это были люди, и, к своему ужасу, я узнал в них Тенгиза и Бэла. Связанные по рукам и ногам, они не могли двигаться и даже стоять, потому их поддерживали за плечи по два «быка». Я думал, что усатый начнет сейчас избивать их, но он даже не вынул рук из карманов куртки. Кивнул на вагончик, и кто-то метнулся к дверям с канистрой в руках.

В это время к усатому подтащили третий «тюк», но поднимать его вертикально не стали. Скорее всего это был труп одного из «быков», который ездил на Приют.

Словно взорвавшись, ярко вспыхнул мой вагончик. Усатый махнул рукой, и в объятый пламенем дверной проем полетел труп «быка». Главарь повернулся к неподвижным, словно мумии, и стянутым веревками Тенгизу и Бэлу. Он о чем-то спрашивал пленников, они ему что-то отвечали. И вдруг – я совсем не был готов увидеть этот кошмар – два «быка» подхватили Тенгиза за руки и побежали с ним к пылающему вагончику. Я видел, как дернулся в бессмысленной попытке спасти друга Бэл, как сильным толчком «быки» швырнули в горящий ад Тенгиза, словно полено в топку, как сразу вслед за этим, взметнув рой красных огоньков, рухнула крыша, и снег с жутким шипением почти мгновенно превратился в пар, и место казни стремительно заволокло клубами дыма и пара.

Я завыл от бессильной злобы и ударился лбом о заледенелый бруствер. Я скулил, выдавливая между стиснутых зубов слова проклятий, я ползал по снегу, царапая его ногтями, и все просил, просил Тенгиза простить меня…

Глава 47

Шоссе темной лентой скользило под колеса автомобиля. Я, сидя на заднем сиденье «рафика», пил из горла коньяк и не пьянел. Шел первый час ночи, Эльбрус остался далеко позади. Пожилой водитель, темным силуэтом выделяющийся на фоне лобового окна, без умолку рассказывал мне какие-то легенды, но я его почти не слушал, погруженный в свои тягостные мысли.

За все надо платить, думал я. Все в нашем мире уравновешено, и сколько я заработаю на обмане, столько мне придется выложить из своего кармана. А если не деньгами, то платить придется очень страшным, живым налом.

– А ты знаешь, что здесь жили амазонки? – спрашивал водитель и сам же отвечал: – Да, жили. Еще Плутарх и Страбон писали, что в горном районе между Черкесией, Сванетией и нашим Эльбрусом обитали женщины-воительницы…

Какие, к черту, воительницы! – с раздражением думал я. Достаточно одной Маши. Она затмит все легенды о жестокости и коварстве женщин Приэльбрусья. Правда, за то, что она упустила меня, ее слегка рихтанули, то есть дали по шарабану, короче, начистили табло. Все верно. Она тоже расплачивается за свое желание жить красиво за чужой счет. Я же пока расплатился жизнью близкого мне человека.

Как хорошо, что Лариса не оказалась замешанной в убийстве Глушкова. Этот самозванец, оказывается, обвел нас всех вокруг пальца! Притворился мертвым, а мы даже не потрудились проверить у него пульс и зрачки.

Я вспомнил про сожженный пуховик, и мне стало ясно, что псевдо-Глушков с какой-то целью побывал на Ледовой базе и, возможно, заходил в мой вагончик. Что он там делал? Для чего сжег пуховик? Может быть, одежда была слишком залита кровью, и он, чтобы не привлекать к себе внимания, сжег ее? Почему Мэд вела себя странно на Ледовой базе? Почему ее руки были выпачканы в саже? Может быть, это она, а не псевдо-Глушков, сжигала пуховик?

Одни вопросы, одни вопросы!

Гельмута с его проклятыми долларами надо достать хоть из-под земли. Неважно, что он не появлялся в аэропорту и не обращался в кассы. Немец оказался хитрее и осторожнее, чем мы предполагали, и поехал во Владик через Москву поездом. Он сейчас на пути к Москве, больше ему негде быть. Во всяком случае, Мэд должна точно знать, где его можно найти. Это два сработавшихся компаньона, им трудно что-либо скрыть друг от друга, они повязаны одним преступным бизнесом, они, как кулак, как одна река из двух ручьев.

* * *

Я вылетел в Москву первым утренним рейсом, и, хотя прохождение через спецконтроль и посадка в самолет потребовали от меня колоссальных нервных затрат, все обошлось, и через два с половиной часа «Ил-восемьдесят шестой» благополучно приземлился в Домодедове.

Я хотел позвонить Мэд из аэропорта, чтобы она взяла машину и приехала за мной, но справочная гостиницы не выдавала номера телефонов по фамилии проживающих. Пришлось потратить немалую часть своих средств на такси.

Смуглый от загара, бородатый, облаченный в пронзительно-яркий оранжевый пуховик, я, естественно, маячил светофором в громадном фойе гостиницы «Космос» и сразу привлек внимание сотрудников секьюрити. Плечистые парни в костюмах подошли ко мне с двух сторон и вежливо поинтересовались, какого черта я здесь забыл. Удостоверение начальника спасотряда помогло, и один из парней отвел меня в справочную, где через компьютерный банк информации мне сказали, в каком номере проживает гражданка ФРГ Илона Гартен.

По моему представлению, когда входишь в гостиничный номер к девушке, она непременно должна находиться в душевой. Однако Мэд не была в душевой, а спала на кровати поверх одеяла, одетая в спортивный костюм.

Я осмотрел маленький, средней паршивости номер с двумя кроватями, столиком, креслом и большим, от пола до потолка, окном, за которым в серой утренней мгле, насыщенной мелким мартовским дождем, пыталась взмыть в небо ракета из стальной жести. Посидел в кресле минут десять, глядя на округлые формы немки, после чего набрал в рот воды из графина и привел Мэд к соответствию со своим стереотипом, то есть устроил ей небольшой душ.

Мэд пискнула, подскочила, как мячик, и, глядя на меня дурными глазами, села в кровати.

– Боже мой! – наконец произнесла она, растирая влажное лицо ладонями. – Это ты?! Как ты меня напугал!

И, снова возвращаясь в сладкое дремотное состояние, прикрыла глаза и протянула ко мне руки. Я едва успел ее подхватить – Мэд повисла у меня на шее, потянула на кровать, и я повалился вместе с ней на одеяло, продолжая сжимать в одной руке графин, из которого чудом не полилась вода.

– Все в порядке? – бормотала она. – Тебя не ограбили? Мне приснился страшный сон… От твоего пуховика пахнет дымом.

От моего пуховика пахнет сожженным другом, хотел сказать я, но промолчал. Мэд принялась меня целовать. Моя борода, видимо, щекотала ее, и, целуя, Мэд все время чесалась. Это выглядело смешно и нелепо, и я отстранил девушку от себя.

– Я умираю, хочу есть, – признался я. – Закажи в номер завтрак.

– Конечно! Сейчас!

Она суетилась вокруг меня, как излишне назойливая прислуга, но о главном все-таки забыла, и завтрак по телефону заказал я: яичницу с ветчиной, свежие овощи, сыр, кофе и шампанское. Последнее попросила заказать Мэд, так как у меня не было ни малейшего желания пить с утра, как и предаваться иным радостям жизни. На душе по-прежнему было тяжело.

Пока я очищался под горячими струями душа, официант сервировал стол и разлил в бокалы шампанское.

– Выпьем! – радостным голосом предложила Мэд, протягивая мне бокал. – За наше с тобой счастливое будущее.

– За наше случайное знакомство, – буркнул я, выпил ужасно холодного и колючего, как еж, шампанского и накинулся на яичницу. Мэд не ела, смотрела на меня, и было заметно, как она мучительно пытается найти корректный переход к вопросу о деньгах.

– Тебе надо купить хороший костюм, – сказала она, поглаживая меня по рукаву довольно поизношенного свитера.

– М-м-м, – согласно промычал я, давясь третьим куском сыра.

– Кстати, а у тебя есть заграничный паспорт? Тебе надо срочно заниматься паспортом. Ну а с визой никаких проблем не будет.

– Это хорошо, – невнятно ответил я, нанизывая на вилку кусочек ветчины.

Мэд понесло:

– Сейчас позавтракаем и сразу отправимся по магазинам. Потом зайдем в парикмахерскую, сделаем тебе шикарную прическу. Но бородку прошу оставить! Она тебе очень идет, только ее надо чуть-чуть укоротить, сейчас так модно. А пообедать я предлагаю в «Метрополе»!

Я запил глотком шампанского, вытер губы накрахмаленной салфеткой и кинул ее на стол.

– Ничего не выйдет, Илона.

Мэд, скрывая испуг, натянуто улыбнулась и осторожно спросила:

– Почему не выйдет, Стас?

– Неожиданно появилась проблема. Приходится бросать все дела и заниматься ею.

– Что за проблема, если не секрет?

– Гельмут пропал.

Я поднял глаза на Мэд. Она спокойно выдержала мой взгляд, лицо ее ничуть не изменилось.

– Что значит – пропал?

– Я отправил его в аэропорт Минвод, откуда он должен был вылететь в Москву. Спустя некоторое время позвонил в справочную, чтобы узнать, благополучно ли вылетел господин Хагемайстер. Мне ответили, что такой вообще не приобретал билета и ни в каких летных списках не значится. Если бы кто-то другой, но когда пропадает иностранец – это уже чепэ.

– И что ты намерен делать? – спросила Мэд, двумя пальцами касаясь крученой с завитками ручки чашечки и отпивая глоток уже остывшего кофе.

– Надо поднимать на ноги милицию, объявлять розыск. Я лично должен организовать поиск в горных районах, куда мог забрести старик.

Мэд встала, подошла к окну, глядя на низкие грязные тучи, на мокрый темный асфальт, в котором отражались красные огоньки автомобилей.

– Он не пропал, – тихо ответила она.

В этот момент я почувствовал почти облегчение. Если Мэд так говорит, значит, знает, где Гельмут. В крайнем случае, предполагает, где он может быть.

– Ты говоришь – не пропал, – произнес я. – Но откуда тебе известно, где он?

– Его не могло быть в летных списках потому, что у него не оказалось паспорта, и он не смог купить билет.

– Не оказалось паспорта? – повторил я, еще не понимая, откуда это могло быть известно Мэд. – А куда же он делася?

Девушка повернулась ко мне. Она была спокойна, лишь в глазах бесновались огоньки.

– Я его украла.

Этого предположить я никак не мог.

– Но зачем?

– Когда ты мне сказал, что деньги террористов у тебя, я подумала, что Гельмут, эта хитрая крыса, обязательно постарается завладеть миллионом и улететь в США через свое «окно» во Владивостоке. Когда мы были на Приюте, я незаметно вытащила из его рюкзака органайзер с документами. Так мне было спокойнее.

– По-твоему, он сидит в торгпредстве «Мерседес-Бенц»?

– Я в этом уверена!

Я расслабился и обнял Мэд.

– Илона, милая, что ж ты мне сразу об этом не сказала?

– А ты не спрашивал. Но ведь я здорово придумала, правда? Этот жадный хорек минимум на две недели изолирован и не будет крутиться у нас под ногами. У него ведь отлично развито чутье на деньги! Думаешь, он не догадывался, что рюкзак с миллионом у тебя?

– Должно быть, догадывался, – машинально ответил я, думая, впрочем, о другом. – Покажи паспорт!

Мэд подошла к тумбочке, присела перед ней, вытащила помятый журнал мод и вытряхнула из него паспорт в синей кожаной «корочке».

– У тебя без дела пылится такая дорогая вещица, – сказал я, поднимая паспорт с пола.

– А что хочешь с ним сделать?

– Продать законному владельцу.

– Но Гельмут тотчас обвинит тебя в воровстве!

– А я не буду называть себя своим именем. Сейчас отправим в торгпредство по факсу копию паспорта и письмо, отпечатанное на машинке: «Уважаемый господин Хагемайстер! Готовы передать вам утерянный вами паспорт за вознаграждение в сумме двадцать тысяч марок, которые вы должны будете оставить в таком-то банке под таким-то кодом». И подпишемся: «Доброжелатели».

– Двадцать мало, надо требовать пятьдесят. Единственное, что меня беспокоит, – у Гельмута может не оказаться такой суммы наличными.

– Найдет! – заверил я.

Мэд снова повисла у меня на шее.

– Ты гений! – сказала она, довольно откровенно затаскивая меня в кровать.

* * *

Через час, воспользовавшись услугами местного салона оргтехники, я передал по факсу в минводовское торгпредство «Мерседес-Бенц» копию паспорта и письмо Гельмуту и, взяв у Мэд три тысячи долларов из тех денег, которые я отстегнул ей «на карманные расходы», помчался в Домодедово, чтобы успеть на дневной рейс до Минеральных Вод.

В письме, которое я отправил Гельмуту из гостиницы, было сказано, что деньги должны быть положены в сейф номер 33 с кодовым замком 546373 в банке «Эликсир– банк» с 16.00 до 17.00 по московскому времени. Такой банк существовал на самом деле, его я приметил недалеко от здания аэропорта, еще когда вылетал в Москву, но остальные данные, касающиеся номера и кода сейфа, как и само наличие сейфовых ячеек в этом банке, выдумал вчистую.

Но это большой роли не играло, так как я намеревался перехватить Гельмута еще до того, как он приблизится к банку. Купив в коммерческом киоске весьма симпатичную детскую игрушку, точно копирующую пистолет Марголина, я занял позицию в чистом сквере с большой овальной клумбой, окруженной тонкостволыми райскими яблоньками, вот-вот готовыми зацвесть.

Скупой, но пунктуальный немец, вопреки моему ожиданию, пришел пешком. Я заметил его в пятом часу за несколько сот метров от банка по знакомой сутулой фигуре, слегка подпрыгивающей походке и белой, как одуванчик, голове. Я вышел из кустов и быстро пошел немцу наперерез. Он заметил меня, когда нас разделяло всего несколько шагов, радостно вскинул руку и свернул в мою сторону, на проезжую часть дороги.

– Дорогой Стас! – воскликнул он. – Вы откуда здесь идешь?

Он слишком сильно жестикулировал и громко говорил, привлекая внимание прохожих. Сдержанно улыбнувшись, я пожал руку и, не отпуская ее, затащил Гельмута в ближайшую подворотню.

– И я рад вас видеть. Особенно приятно отметить вашу неистребимую арийскую пунктуальность. – Я взглянул на часы. – Шестнадцать десять.

Улыбка медленно сошла с лица немца. Зачем-то оглянувшись по сторонам, он жалобным голосом произнес:

– Стас, значит, это вы писал мне факс?

– Да, Гельмут, я. Но это вовсе не значит, что я причастен к исчезновению вашего паспорта. Я ваш друг и прилетел, чтобы вам помочь.

Немец выхватил у меня из рук синекожую книжицу, пролистал ее, облегченно вздохнул и произнес, не то вопросительно, не то утверждающе:

– Я вам должен пятьдесят тысяч марк…

– Вы мне ничего не должны, Гельмут.

– О! – воскликнул Гельмут и с чувством пожал мне руку. – Я очень вам благодарен, Стас! Но где вы взял его?

– Его у вас похитила Илона.

– Что?! Илона?! – крикнул Гельмут. – Я так и думал! Эта девушка плохой компаньон. Я очень жалею, что имел с ней дело.

Гельмут еще раз пролистал паспорт и растерянно взглянул на меня.

– Стас, а вы не находил договор, который я подписал с Илоной? У меня пропал договор.

Я покачал головой и развел руками.

– Увы, Гельмут! Мне удалось раздобыть только паспорт.

– Вы имеешь грустные глаза, Стас. Что случилось?

– Маленькая неприятность, Гельмут.

– Что есть неприятность? – с готовностью помочь мне, воскликнул немец.

– Собственно, проблема вот в чем. Счет фирмы, на который вы перевели марки, оказался ошибочным, и вы скоро получите возврат.

Гельмут нахмурился, полез в карман и надел очки, словно в них он лучше видел суть проблемы.

– Как понимать – ошибочный? – спросил он. – Я не мог сделать ошибку, я привык по три раза проверять все данные.

– Нет, вы здесь совсем ни при чем! – успокоил я Гельмута и обнял его за плечо. – Виновата фирма, которая по неизвестным мне причинам поменяла банковские реквизиты.

– Едем в торгпредство! – решительно сказал Гельмут и зашагал на главную улицу, размахивая рукой: – Такси!

Когда мы ехали в машине, Гельмут счел нужным снова меня предупредить:

– Стас, в торгпредстве работает сын моего старого друга. Я не хотел бы, чтобы мы с вами говорили о нашем деле слишком громко.

– Я готов обмениваться с вами записками.

На входе в торгпредство молодой человек из службы безопасности преградил мне дорогу с намерением обыскать мои карманы, но Гельмут отмахнулся от охранника, как от мухи, и сказал по-немецки:

– Этот человек со мной!

Мы прошли по коридору, в котором наши шаги приглушало ковровое покрытие стального цвета. Многие мужчины в белых рубашках, которые встречались нам по пути, знали Гельмута и, вытянув руки вдоль тела, приветствовали его, как солдаты генерала.

Мы остановились у белой двери с латуневой круглой ручкой. Гельмут достал из кармана небольшую связку ключей и открыл замок. Я проследил за его рукой.

– Иди! – пригласил он и распахнул дверь. – Это пока мой дом. Хорошая гостиница стоит очень дорого, – объяснил Гельмут, закрывая дверь. – А в плохую я бы хотел, но не могу…

– Не позволяет ранг, – помог я Гельмуту выразиться более точно.

– Правильно! – кивнул он, опять нацепил очки, сел за стол и стал перебирать бумаги, лежащие на столе. – Сейчас я найду копию платежного поручения… О! Вот она!.. М-м… Я буду переводить на русский. «Восьмое марта тысяча девятьсот девяносто шестой год. Номер четыреста тринадцать. В первой графе «дебет», во второй «сумма»…

Он поднял глаза и увидел прямо перед собой черный ствол пистолета. Не могу сказать, что в глазах Гельмута мгновенно отразился ужас или паника.

– Я не понимаю, что вы делаешь, Стас? – спросил немец.

– Сейчас поймете, – ответил я. – Потрудитесь на секундочку встать!

Немец медленно оторвался от стула. Теперь я мог без затруднений вынуть из его кармана связку ключей. Он с опозданием дернул рукой и требовательно протянул ее ко мне.

– Что вы делаешь, Стас?! Я бы хотел, чтобы эти ключи снова падали мне в карман! – Он еще не мог поверить, что я не намерен шутить с ним, и пытался улыбнуться.

– Чтобы вам больше не было смешно, Гельмут, – сказал я, все еще не опуская пистолет, – то я раскрою вам одну маленькую профессиональную тайну. В Москве сотрудниками службы безопасности задержана Илона. Ее обвиняют в террористической деятельности против России и в убийстве Глушкова. Илона поступила весьма разумно и не стала ничего утаивать. Мало того, Гельмут, она с ног до головы облила вас помоями. По ее показаниям выходит, что вы были главным организатором переброски чеченским боевикам альфа-сульфамистезала.

– Что?! – Гельмут уже не улыбался. Лицо его побледнело. Я стал опасаться, как бы старикан сейчас не хлопнулся на пол.

– Вам лучше сесть, так как я еще не сказал самого главного. Миллион долларов, на который вы, наверное, возлагаете большие надежды, – это бомба замедленного действия. Я сам узнал об этом только вчера. Нам подсунули ментовские, помеченные специальным химикатом купюры, и вам не пронести эти баксы через таможню, какое бы широкое «окно» там ни было. Едва вы приблизитесь к спецконтролю, первый же детектор взвоет, как сирена.

– О, господи! – взмолился Гельмут. – Вы говорите правду?

– Увы, – кивнул я. – Согласитесь, что было бы странно, если бы террористам передали обычные доллары.

Немец хлопал глазами, должно быть, ужасаясь тому, насколько непривлекательно выглядит правда. Я подошел к сейфу, открыл его и вытащил оттуда рюкзак.

– Стас! – простонал Гельмут. – Дайте мне этот мешок!

– Нет, Гельмут, эти бумажки вы не получите. Ваша жадность не знает границ, и даже если вы пообещаете мне выкинуть доллары в сортир, все равно потащите их с собой на таможню. Там вас возьмут, и на первом же допросе вы расскажете обо мне.

– Но что мне делать?

– Уносить ноги. Забудьте про самолет и поезд. Добирайтесь до Владивостока автостопом. Путайте следы. Больше мне нечего вам посоветовать.

– Но я же перевел на ваш счет один миллион двести тысяч марк!

– Эти деньги скоро вернутся к плательщику. Я же вам сказал, изменился номер счета, идет возврат.

– Стас, но зачем вам эти… помазанные доллары?

– Я их закопаю в лесу. Для собственной же безопасности. Мне очень не хочется, чтобы вы попали на скамью подсудимых и вынудили меня расхлебывать ваши грязные делишки.

Я закинул рюкзак за спину, вытащил из-за пояса игрушку и кинул ее на стол. Пистолет заскользил по полировке и упал на пол.

– Я бы посоветовал вам застрелиться, Гельмут. К сожалению, у меня нет настоящего пистолета.

Последнее, что я успел увидеть перед тем, как открыть дверь и выйти из кабинета, была печальная усмешка на губах немца.

Мягко прикрыв за собой дверь, я пошел по пружинистому серому ковру, но не успел сделать и пяти шагов, как услышал за своей спиной грохот выстрела. Вздрогнув, я остановился, глядя на белую дверь с изумлением и в то же время с тайной надеждой. Несколько молодых людей в костюмах вышли из соседних кабинетов, спрашивая друг друга:

– Was ist loss?[8]

– Es scheint mir, dass jemand geschossen hat.[9]

– Vielleicht hat der Zugwind die Tur geschlossen?[10]

Никто не обращал на меня внимания. Я встал у стены, наблюдая за дверью «дома» Гельмута. Один из сотрудников торгпредства повернул ручку, приоткрыл дверь и тотчас кинулся к столу:

– Herr Hagemeister! – И, обернувшись, крикнул: – Arzt! Rufen sie Arzt![11]

Гельмут полулежал на столе лицом вниз. Из пробитой головы выплескивалась кровь. В правой руке он сжимал миниатюрный, похожий на игрушку револьвер «бульдог», а моя игрушка, очень похожая на настоящий пистолет, все так же лежала на полу.

Глава 48

Моя совесть просто взбесилась. Она больна комплексом неполноценности. У нее шизоидная реакция на кающихся негодяев. При чем здесь, спрашивается, я? Ну при чем, скажите, здесь я? Немец запутался в своих темных делишках, он погряз по уши, с головой, ушел на километровую глубину своих прошлых и настоящих грехов. А я всего лишь пошутил. Да, глупо пошутил, хотел завершить наш разговор эффектно. Но откуда я мог знать, что у него есть револьвер? Не мог я предположить, что он вдруг пустит себе пулю в лоб! Не мог!

Я сидел в зале ожидания аэропорта Минводы, опершись о рюкзак с миллионом долларов, как о подушку. По залу эхом разносился голос диктора, волнами прокатывались пестрые толпы горнолыжников и альпинистов. У кассовых окошек склоняли головы желающие улететь, вытаскивали из глубоких карманов бумажники, слюнявили пальцы, отсчитывали купюры, кассиры проверяли их на свет, ощупывали, мяли, подсовывали под синюю лампу. Разве это деньги? – думал я. Вот то, что у меня под головой, – вот это деньги. Это мощное оружие, это «крыша», это власть. Но самое приятное, что об этом никто не догадывается. Меня, наверное, принимают за бродягу, за бедного туриста, который добывает себе на хлеб сбором стеклотары. Этот рюкзак, оставь я его на несколько минут, не заинтересует даже местных карманников. Но как приятно осознавать свою скрытую силу, какое спокойствие в душе, какое у меня глубокое дыхание и ровный пульс.

Я встал с жесткой скамейки, закинул рюкзак за плечи и подошел к четвертому кассовому окошку. Уставшая от ожидания пассажиров женщина в синей униформе подняла на меня глаза.

– Один до Омска, – сказал я.

– Вы знаете, сколько стоит билет? – вежливо поинтересовалась она, не притрагиваясь к клавиатуре компьютера.

– Я хотел бы место в бизнес-классе, – сказал я, будто не расслышав вопроса.

Женщина удивленно рассматривала мой пуховик, стянутый на груди лямками от рюкзака.

– Но это почти пятьсот долларов, молодой человек!

Я вынул из кармана пачку купюр, перевязанную красной резинкой для волос – Мэд постаралась, – и протянул кассирше.

– А рубли у вас есть? – растерянно спросила она.

– Нет, рублей у меня немного.

– Доллары, к сожалению, мы не принимаем. Пройдите, пожалуйста, в обменный пункт, это справа в конце зала.

– Жаль, – ответил я.

Мой бездумный порыв угас. Если бы кассир дала мне билет, то я бы, продолжая играть в непротивление желаниям, пошел бы на ватных ногах в зону досмотра, оттуда – на посадку и, быть может, только высоко над землей до конца бы понял, какое я ничтожество и с какой легкостью могу им быть.

Я дошел до пункта обмена валюты, повернул обратно и склонился у кассового окошка под номером один. Протянул паспорт.

– Два билета до Москвы на утренний рейс.

– На чье имя выписывать второй билет? – спросила кассир.

– Уваров Борис Леонидович.

Потом я спустился в камеру хранения и отдал рюкзак приемщику в прорезиненном черном фартуке.

– Что там? – спросил он.

– Миллион долларов, – ответил я.

– Понятно, – кивнул приемщик. – Я так и подумал.

Он закинул рюкзак на верхнюю полку стеллажа и протянул мне мятый, отшлифованный многочисленными руками жетон с числом «013». Я вышел из здания аэропорта на площадь, сел в первое попавшееся такси и сказал водителю:

– В Терскол.

* * *

Я шел по влажному асфальту, вдыхая чистый и безвкусный, как талая вода, воздух, машинально здороваясь с горнолыжниками, знающими меня уже не один сезон. По этой живописной дороге, соединяющей станции канатной дороги на Чегет и Эльбрус, я раньше ходил как хозяин. Приэльбрусье было моим домом с крышей-небом и стенами-горами.

Теперь у меня таких чувств не было. Моим домом быстро и легко завладели опасные и жестокие люди, и горы превратились в зону смерти, заполненную безумцами, маньяками и хладнокровными убийцами, и у меня все сжималось внутри при виде незнакомого мне человека в черных очках или автомобиля, на большой скорости проезжающего мимо.

Торцевая дверь жилого дома, обитая коричневым утеплителем, была распахнута настежь, кирпич, лежащий на верхней ступеньке подъезда, не давал ей закрыться. На выцветшей табличке под стеклом с трудом можно было прочесть: «ЭЛЬБРУССКИЙ КОНТРОЛЬНО-СПАСАТЕЛЬНЫЙ ОТРЯД». Я недолго стоял напротив дома, думая о том, к каким нежелательным последствиям может привести мое появление в отряде, и хоть насчитал их не менее трех, все же пошел к двери.

В тесной, сильно накуренной и натопленной комнате был только Чак Касимов. Он лежал на койке и, закрывшись от меня книжкой, читал. Над его головой покачивалось дымовое облако. Пепельница из позеленевшей гильзы от лавинного снаряда была наполовину заполнена окурками. Я, войдя в комнату, сразу кинулся к окну и открыл форточку.

– Стас! – воскликнул Чак, глядя на меня нездоровым взглядом, и опустил ноги на пол. – Это ты? Откуда?!

Я сел на стол. За моей спиной, словно сковородка с яичницей, шипела радиостанция.

– Где ребята? – спросил я.

– На пожаре… – коротко ответил Чак, все еще не сводя с меня глаз, будто сомневался в том, что перед ним действительно Стас Ворохтин. – А как ты?! Здесь столько слухов!

– На каком пожаре? – игнорируя вопросы Касимова, спросил я.

– Ночью загорелась Ледовая база, но мы узнали об этом только сегодня утром. В шесть часов ребята запустили канатку, а около семи вышли со мной на связь с базы.

– Что сказали?

– Тушить было уже нечего, все сгорело дотла, одни почерневшие бочки остались.

– Что-нибудь нашли?

– Да в том-то и дело!.. – Он снова суеверно взглянул на меня, сделал паузу, как бы раздумывая, говорить или не говорить открытым текстом. – А ты думаешь, чего я так испугался? Подумал, что… Ну, короче, кто на базе постоянно живет?

– Вы решили, что это я сгорел в своем вагончике? – пришел я на помошь Чаку.

Касимов кивнул и шумно отхлебнул чая.

– Ребята сказали, что на трупе даже браслет и корпус часов сплавились.

– Милиция приехала?

– Да, человек десять во главе с майором Гаджиметовым.

– Не торопись. Расскажи сначала, что милиция нашла на Приюте?

Я обратил внимание, что при упоминании о Приюте Чак болезненно поморщился и отвернулся, будто боялся, что по выражению на лице я легко отгадаю его мысли и чувства. Он медлил с ответом, но не потому, что придумывал, как бы правдоподобнее солгать. Ему вообще не хотелось говорить на эту тему.

– Что милиция нашла? – переспросил он и опять надолго замолчал.

– Не тяни, Чак!

– Ты лучше спросил бы об этом кого-нибудь другого.

Я понял: Чак смертельно боялся говорить о том, что ему было известно. Этот смуглый, худощавый, ловкий, как барс, кабардинец, покоривший два семитысячника на Памире и прошедший траверсом все пики Кавказского хребта, оказался трусом.

– Ладно, – сказал я, наливая в кружку чая и отпивая глоток. – Ты не хочешь мне ничего рассказывать, тогда я тебе расскажу. Вчера вечером на Приют нагрянула банда на снегоходах. Люди в черных куртках стали искать двух людей по имени Тенгиз и Бэл. Эти двое в самом деле были на Приюте. Завязалась перестрелка, в результате которой один бандит был убит. Тенгиза и Бэла связали и потащили волоком на Ледовую базу. А остальных сильно напугали пистолетиком…

– У них были «калашниковы», – поправил Чак.

– И наши отважные спасатели обкакались со страху!

– Прослушай, ты, храбрец!! – зло выкрикнул Чак. В глазах его полыхала такая ненависть ко мне, что мне на какое-то мгновение стало не по себе. – Эти бандиты, да будет тебе известно, нагрянули на Приют не столько из-за тех двух, сколько из-за тебя. Они тебя искали! Они, избивая наших ребят, все время повторяли, что долги надо возвращать вовремя. Значит, ты им задолжал, а сам пустился в бега? А я-то думал…

Он сплюнул на пол и замолчал.

– Ладно, не заводись, – примирительно сказал я, понимая, что надо разрядить обстановку, иначе Чак ограничится только грубостью в мой адрес. – Никому я не задолжал, это ошибка. Бандитам задолжали те два парня. Одного из них – Тенгиза – они сожгли заживо в моем вагончике… Ты мне скажи, они Богомазова и Эда не тронули?

– Не знаю никаких Эдов, – ответил Чак, все еще хмуро поглядывая на меня из-под черных бровей. – Четверо наших ребят, как сошла «Малышка», сразу поднялись на Приют и работали там до темноты. Глеб рассказывал, что ты с каким-то дурным лицом первым выполз из окна и побежал на базу – тебя остановить никто не мог. Ну а потом на Приюте начало твориться черт знает что. Ребята попытались проникнуть внутрь и выяснить, кто пострадал от лавины, а кто нет, но их не пустил ниже третьего этажа тот самый парень, который назвал себя Тенгизом.

– Что значит – не пустил? Преградил грудью дорогу?

– Если бы грудью! Пистолетом! Он представился сотрудником органов безопасности и сказал, что в интересах следствия не может впустить спасателей в помещение Приюта. Но ребята заметили в конце коридора два трупа, лежащих на полу рядом – альпинистов Немовли из команды «Базардюзи» и Князева из Самары, – они оба отмечались у нас пару недель назад. В общем, это показалось подозрительным, и ребята попытались выяснить, что произошло.

– И выясняли до тех пор, пока на снегоходах не прикатили бритоголовые?

– Да. Бандиты загнали всех внутрь Приюта. Тенгиз со своим дружком стал отстреливаться. Одного бритоголового они прикончили, но на том их сопротивление закончилось.

– Обоих повязали?

– Да, причем Тенгиза ранили в живот. Глеб говорил, что рана была ужасная, пуховик, как мочалка, насквозь пропитался кровью.

– А что наши ребята в это время делали?

– Да ничего! Рядом с трупами на полу лицом вниз лежали.

– Глеб заметил еще кого-нибудь на Приюте?

– Там был альпинист из Самары Богомазов и пожилой курортник из военной турбазы.

– И все?

– Про два трупа альпинистов я тебе уже говорил. Бандиты ими не интересовались. Вывели наружу Тенгиза и Бэла, вынесли своего, а нашим ребятам, Богомазову и курортнику, под угрозой смерти приказали сидеть на Приюте двое суток и никому ничего не рассказывать.

– Бандиты обыскивали Приют?

– Конечно! Перевернули все вверх дном. Искали, как Глеб понял, деньги.

– И что нашли?

– Да ничего! А что они, по-твоему, должны были найти?

Я пожал плечами, уходя от ответа. Чак внимательно посмотрел на меня.

– Мне кажется, ты знаешь намного больше, – предположил он.

– Может быть. Но я не знаю главного… Ну, ладно! – Я отставил кружку с чифирем, встал со стола и протянул Касимову руку.

– Подожди, – опустив глаза, произнес Чак, не подав мне руки, вынул из тумбочки тетрадный лист и положил на стол передо мной.

– Что это?

– Заявление об уходе из отряда.

Я вздохнул и, не прикоснувшись к листку, пошел к двери.

– Мне бы кому заявление написать?

Глава 49

Пенек засыпало по самый обрез, и теперь он напоминал коричневую мишень для стрельбы из пистолета, брошенную на снег. Я провел рукой по наледи, несильно стукнул по ней кулаком и стал аккуратно очищать от ледовых пластин сугроб, словно яйцо от скорлупы. Вонзил ладонь глубоко в снег, сразу же нащупал полиэтиленовый сверток, вытащил его, отряхнул от кусочков льда и положил на колени.

Сугроб в лесу – лучший сейф. Так и лежали бы здесь двадцать тысяч баксов до самого лета, пока ручьи от тающих ледников не смыли бы купюры в Баксан и серо-зеленые бумажки, словно сорванные ураганом листья деревьев, не поплыли бы в стремительном водовороте.

Я кинул под ноги полиэтиленовую обертку и бережно спрятал доллары в нагрудный карман. Вспомнил, как я крепко втаптывал их ногой в снег, как Бэл использовал стодолларовые купюры для разжигания примуса. Изгалялись, как могли, думая, что это поддельные баксы, хотя удивлялись тому, что купюры уж слишком смахивают на настоящие, но все равно полностью доверялись тем, кто руководил операцией. Но нашлись два клерка, двоечника, которые все запороли, спутали, подставили Бэла и Тенгиза под удар.

Я обошел вокруг корпуса, заглядывая в темные окна, в которых скользили лучи и дергались пучки света, словно разноцветные, сверкающие чешуей рыбки в аквариуме, повесил на ветку сосны, как елочную игрушку, жетон камеры хранения и вошел в вестибюль, заполненный спортивным и смуглолицым людом. Несмотря на то что вокруг было несметное количество незнакомых мне лиц, я как-то сразу заметил бронзовое и носатое, как у старого индейского вождя, лицо Эда. Мне показалось, что ответственный работник сильно постарел за те сутки, пока не виделись: под его глазами набрякли тяжелые мешки, взгляд потух, и в бесцветных глазах уже невозможно было разглядеть прежней самоуверенности и высокомерия.

Я протиснулся к Эду и сел рядом с ним на обитом искусственной кожей диване. Эд повернул лицо в мою сторону и равнодушно произнес:

– А-а, господин спасатель!

В дрожащих пальцах Эда тлел окурок. Дым тонкой струйкой скользил вверх, обволакивал его глаза, и ответственный работник морщился, глаза его слезились, как у глубокого старика.

– Почему вы один? – спросил я. – А где Маша?

Эд ответил не сразу. Окурок выпал из его пальцев, и он наступил на него ногой.

– Почему один? – переспросил он. – Я сам не знаю, почему. Наверное, потому, что я жестоко ошибся в ней… Она поломала мне всю жизнь, Стас.

Эд подумал минуту, прикидывая в уме, стоит ли слишком доверять мне.

– Меня предала и бросила Маша, – начал он, загибая палец на руке. – От меня собирается уходить жена – два. И, в довершение всего, меня обокрали.

– Вас обокрали?! – воскликнул я.

– Да! Пока я сидел под лавиной и спасался от сумасшедшего Немовли, из моего номера на турбазе все вынесли подчистую! Японскую видеокамеру, полторы тысячи долларов, фотоаппарат «Кодак», дубленку, костюм. Даже электробритвой «Браун» не побрезговали.

– А вы обращались в милицию?

– Обращался. А толку-то? Они разводят руками, что-то путано говорят, а смысл в том, что сам дурак, не надо было оставлять номер без присмотра, а ценные вещи следовало сдать в камеру хранения.

Я поднялся в зал и долго стоял у стены, всматриваясь в грубо порубленный замес света и мрака.

Едва я подумал, что вряд ли смогу разыскать здесь Машу, как она прыгнула на меня из темноты и повисла на шее – горячая, сильная, пахнущая дорогими духами и шампанским.

– Миленький!! – закричала она, перекрикивая музыку. – Как хорошо, что ты пришел!! Я так скучала, так скучала!!

Я взял Машу за руку и вывел из зала. Этажом выше, в баре, было намного тише и можно было разговаривать, не напрягая голосовые связки.

– Будешь меня ругать, да?

Она играла хорошо. Передо мной сидела хорошо замаскированная дрянь, и в ангельском милом личике невозможно было разглядеть жестокую и хитрую тварь. Если бы я случайно попал сюда и случайно встретил бы Машу, то скорее всего не вышел бы отсюда живым. В каком-нибудь укромном уголке меня красиво и профессионально избили бы амбалы, а девушка смотрела бы на экзекуцию теми же робкими и непорочными глазками.

– Я проснулась, а тебя нет! – слезливым голоском пожаловалась Маша. – Противный! Напоил и бросил! Почему ты меня бросил?.. Хочу апельсинового сока! Ты угостишь меня соком?

– Я принес деньги, – сказал я и почувствовал, как пересохло горло.

– Что?! – воскликнула Маша, широко раскрыв глаза. – Правда?! – И скороговоркой: – Я же говорила, что ты хороший, что ты Кибальчиш, а мне не верили!!

Она пробежала взглядом по моей куртке, заглянула под стол.

– Но где же они? Давай быстрее показывай, не то я умру от нетерпения!

Пачка долларов, которую я положил перед ней на стол, не произвела на Машу сильного впечатления.

– Так мало, – пискнула она и шмыгнула носиком.

– Остальное я передам в аэропорту Минвод, когда мы с Борисом пройдем на посадку на самолет.

– А не обманешь? – спросила она, словно маленькая девочка дядю, пообещавшего дать конфетку в темном подъезде.

– Не обману.

– Ну, смотри, – погрозила она мне пальчиком. – Не то мои друзья тебе глазки ножичком выковырнут и заставят их слопать… Не хочешь?

– Нет.

– Тогда пошли! Забирай денежку!

Мы встали и пошли к выходу.

Миновав вестибюль и походя помахав рукой Эду, Маша стала спускаться в подвал, где находились лыжный склад и мастерские. У глухой стальной двери она остановилась, стукнула пару раз кулачком и от нетерпения добавила каблуком. Дверь открыл кто-то из местных – незнакомый черноглазый парень молча пропустил внутрь Машу, меня и следовавшего за нами амбала-трамвая.

Маша упорхнула в глубь темного коридора, вдоль стен которого тянулись толстые и тонкие трубы, пучки кабеля, но едва я шагнул за ней, как амбал схватил меня за плечо, рывком развернул и толкнул на стену.

– Ноги шире! – приказал он. – Руки на стену! Не оборачиваться!

В таком раскоряченном виде я простоял не меньше пяти минут, пока в глуби коридора не раздались шаги – цоканье «шпилек» Маши и редкое шарканье, по-видимому, немолодого человека.

– Ну, сынок, – раздался у меня за спиной незнакомый, приятный, без акцента, голос. – Что принес?

Я хотел было сунуть руку в нагрудный карман, как амбал достаточно резко заломил мне ее за спину и сам достал деньги.

Незнакомец не стал утруждать себя пересчетом.

– И это все? – сразу спросил он.

– Остальное в аэропорту Минвод, когда мы с Борисом пройдем на посадку.

– Остальное? – усмехнулся незнакомец. – Точнее, почти все? Принес бы аванс, хотя бы половину.

– Это было бы слишком опасно, – ответил я.

– Надо же, какой опасливый… Посмотри, что у него в кармашках!

Амбал быстро вывернул мои карманы, достал тощую пачку рублей, остатки долларов, которые я брал у Мэд, портмоне с документами и авиабилетами, протянул все незнакомцу. Тот зашелестел билетами.

– «Ворохтин»… «Уваров». Время вылета – одиннадцать тридцать. Забери все обратно, голубчик. Я тебе верю. Но на всякий случай хочу предупредить: если задумал с нами шутить, то ни ты, ни твой друг жить не будете. Вот, собственно, и все. Сейчас можешь отдохнуть, повеселиться, а завтра утром поедем в Минводы… Машенька, займись нашим другом.

Глава 50

Маша была тяжела на подъем, словно я снова накачал ее отравленным вермутом. В пять утра в дверь нашего номера постучали, и, не дожидаясь, когда какой-нибудь амбал вышибет ее плечом, я зажег настольную лампу и вылез из кровати.

Я быстро оделся, обратив внимание, что в брюках и куртке вывернуты все карманы, и вышел в коридор. В холле, на диване, ждал уже знакомый мне амбал.

– Машка где? – спросил он.

Я кивнул на номер. Амбал выругался, встал и пошел к распахнутой настежь двери.

– Спускайся вниз, – сказал он мне. – Там ждет «Нива».

У меня появилась прекрасная возможность незаметно снять с еловой ветки бирку с номером и сунуть ее под пятку в ботинок. Если меня не обыщут по дороге и не найдут жетон, значение которого будет ясно и без комментариев, то до Минвод я доеду живым. А там пусть подавятся своими баксами, глаза б мои их не видели! Главное, чтобы не надули, чтобы Борьку отпустили.

Роль Маши в нашем благородном обмене я так до конца и не понял. Она тоже оказалась в «Ниве», рядом со мной, и, почувствовав тепло и упругий диван под собой, тотчас свалила свою бедовую головушку мне на плечо и заснула.

* * *

Было около десяти часов, когда наша «Нива», заметно оторвавшись от эскорта, подрулила к стеклянной коробке здания аэропорта. Амбал открыл дверь, вышел наружу. Следом за ним я. Еще пару минут мы терпеливо ждали, пока Маша протрет сонное личико косметической салфеткой, разомнет губки, любуясь ими в зеркальце, и причешется.

– Тащи бабки! – сказал мне амбал и кивнул Маше: – Проводи его!

– Это вовсе не обязательно, я легко справлюсь и сам… – начал было я, но амбал прервал меня:

– Она тебя проводит.

– Пойдем, зайчик, – мило улыбнулась мне Маша и взяла под руку.

Я отстранил деву от себя и повернулся к амбалу.

– Послушай, но я все-таки хотел бы убедиться, что Борис здесь и он жив.

– Убедишься, – заверил амбал. – Он будет стоять на входе в третий сектор.

Я сразу представил себе расклад позиций.

– Не пойдет. Вы хотите закрыть проход на посадку. Я отдам бабки и окажусь в ловушке.

Амбал снисходительно усмехнулся. Он не стал спорить: удаву несложно принять условия кролика, который к тому же находится в его норе.

– Как ты хочешь?

– Мы встретимся в центре зала. Я буду стоять спиной к третьему сектору. Вы – спиной к выходу. Отпускаете Бориса, и я отдаю деньги.

– Сначала ты отдашь деньги, – поправил амбал. – Я проверю, не сунул ли ты «куклу», а после отпущу твоего Бориса.

– Идет, – согласился я. В центре зала, на глазах у сотен пассажиров и милиции, бандиты вряд ли допустят шум – с миллионом долларов им лучше не привлекать внимание. Скорее всего они отпустят нас с Борисом подобру-поздорову.

– Хорошо, – тотчас согласился амбал. – Пусть будет так. Встречаемся через десять минут.

– Через двадцать, – поправила Маша. – В этом деле спешить не стоит.

– Какие двадцать минут! – возмутился я. – Регистрация на Москву уже заканчивается!

– Успеете! – жестко ответила Маша и легко поддала мне кулаком под ребро.

Мы пошли ко входу в аэровокзал. Прежде чем отворить стеклянные двери, я обернулся. К стоянке, где припарковалась «Нива», подруливали две машины из «эскорта». Я замедлил шаг. Маша предоставила мне возможность увидеть, как из «Мерседеса» вывели Бэла. Нас с ним разделяло не меньше сотни метров, но я заметил, что глаза его ввалились, скулы обострились, и его некогда крепкая и тяжелая фигура теперь казалась сутулой и немощной.

– У нас мало времени! – сказала Маша.

Мы вошли в вестибюль. Я на секунду задержался перед электронным табло, вспоминая, в левом или правом крыле находится камера хранения, но Маша, не останавливаясь, потянула меня к кассам.

– Куда тебя понесло? Я не там оставил деньги!

Маша пропустила мое замечание мимо ушей и, расталкивая стоящих в очереди людей, устремилась к окошку.

– Пропустите, пожалуйста, беременную, – негромко и жалостливо просила она. – Мне очень трудно стоять… Пропустите будущую мать. У меня могут начаться схватки…

Услышав про схватки, народ отхлынул от окошка. Маша склонилась над ним, протянула паспорт.

– Один билет до Москвы на рейс одиннадцать тридцать.

– Все билеты проданы! – ответило окошко, выплевывая паспорт.

Маша, глядя на кассиршу, как на икону Божьей Матери, снова протянула паспорт, положив сверху него стодолларовую купюру, словно сыр на хлеб. Этим «бутербродом» кассирша не побрезговала.

– Ты что надумала? – спросил я, когда «беременная» Маша, раздавая во все стороны благодарные улыбки, покинула очередь и подошла ко мне. – Зачем ты летишь в Москву?

Она, пряча билет в кошелек, недоброжелательно посмотрела на меня и проворчала:

– Ты по-прежнему относишься ко мне, как к идиотке.

Очень скоро я понял истинный смысл этих слов.

Мы спустились в камеру хранения. Под ироническим взглядом Маши я извлек из носка жетон и получил рюкзак. Отойдя в угол, мы отстегнули клапан, развязали шнур и заглянули внутрь.

– Я всегда знала, что ты Кибальчиш, – прошептала Маша, опуская руку внутрь и перебирая пальцами пачки купюр. Я с удивлением смотрел на ее лицо. Оно преобразилось до неузнаваемости. Глаза Маши стали тяжелыми то ли от смеха, то ли от слез; казалось, что она усилием воли сдерживает в себе какой-то порыв, безумную выходку или дикий крик. Даже ее голос изменился, и звуки стали протяжными и свистящими.

Она туго затянула шнурок, застегнула клапан и набросила лямки на плечи. Я крепко взял Машу под руку.

– Ну-ну, не так сильно! – произнесла она. – Синяков наставишь…

– А ты не лети вперед, как молодая кобылка!

– За кобылку ответишь… Да что ты щипаешься? Убери руку!

– А как, по-твоему, мне еще тебя придерживать?

– Это твои проблемы. Никуда я убегать не собираюсь, я не самоликвидатор.

Наша приглушенная перебранка закончилась тем, что я обнял Машу за плечи, крепко сжав лямку рюкзака в кулаке, и таким сиамским близнецом мы выползли из камеры хранения.

– Который час? – спросила Маша вполголоса, глядя по сторонам.

– Одиннадцать без пяти.

– Регистрация закончилась?

– Да.

Мы, наступая друг другу на ноги, шли вдоль буфетного ряда к центру зала и пока еще не видели бандитов и Бэла.

– Слушай меня внимательно, лох, – прошептала Маша.

– Так я вроде еще недавно был зайчиком и Кибальчишем.

– Ну хватит крутить жужу! – выкрикнула она и дернула плечом. – Времени нет, все надо делать быстро… Сейчас мы встанем рядом со входом на третий сектор. Совсем близко от него, понял?..

– Короче, ты хочешь драпануть с бабками, – догадался я.

– А ты не хочешь?

– Надо друга освободить.

– Никуда твой рихтанутый друг не денется. Ты понял? Его отпускают, и ты отпускаешь меня. Вообще меня не держи! Символически, чтоб они раньше времени ничего не заподозрили.

– Послушай, Маня, а у твоих… приятелей «пушки» есть?

– У каждого по пистолету. А у Лу еще и автомат есть.

– Кто такой Лу?

– Ну, этот… лысенький такой.

– Амбал, что ли?

– Амбал, амбал… Все, цыть! Не прячься за меня и посмотри, чтобы за моей спиной никто не стоял.

– Ты взбесилась, Маня! – прошипел я. – Они пристрелят нас как врагов народа.

– Да что ты раньше времени труса празднуешь! Если кого пристрелят, то меня. Но за миллион баксов можно и рискнуть. Такой случай бывает раз в жизни… Вон они!

Мы выплыли к посадочным секторам. У третьего уже не толпились пассажиры, эскалаторная лента крутилась впустую, и контролер в синей форме, опираясь ногой на платформу багажных весов, скользила по залу скучающим взглядом. Напротив сектора, почти в центре зала, стояли трое мужчин: амбал Лу, Бэл и еще один незнакомый мне «бычара», одетый, как и бритоголовый, в черную кожанку. Он поддерживал Бэла под руку, словно верный друг своего собутыльника, принявшего изрядную дозу спиртного.

– Они слишком далеко, – шепнула Маша. – Пусть подойдут.

Мы встали в нескольких шагах от сектора. Маша подняла руку и махнула. Бэл, увидев меня, вскинул голову и переступил с ноги на ногу от нетерпения. Я улыбался ему совершенно идиотской улыбкой. Амбал крутил лысой головой, шаря глазами по залу. «Бычара» слегка подтолкнул Бэла, и вся троица медленно двинулась нам навстречу.

– Отпусти меня, – не разжимая губ, произнесла Маша. – Убери руку с плеча…

Я убрал руку. Движения были скованными и неестественными. Троица остановилась метрах в трех напротив нас. Маша стала едва заметно пританцовывать на месте от волнения.

– Все в порядке! – вырвалось у нее. Голос подвел, и получился какой-то надломанный хрип.

«Бычара» отпустил руку Бэла и подтолкнул его в спину. Нетвердой походкой, словно был на протезах, Бэл пошел в нашу сторону. Если сейчас Маша бросится к сектору, понял я, то они без труда остановят Бэла. Но Маша выждала еще две-три секунды, сделала шаг вперед и как-то лениво, задирая вверх руки, словно снимала с себя ночную рубашку, стала стаскивать рюкзак.

Бэл шел слишком медленно. Он не понимал, какая угроза нависла над ним, и слишком быстро оттаивал, расслаблялся, и уже улыбался мне, и протягивал руку. Чувствуя, что Маша вот-вот сорвется с места, стараясь опередить ее хоть на долю секунды, я сделал выпад вперед, словно наносил невидимой шпагой колющий удар, схватил Бэла за руку и потащил его к узкому проходу через сектор, ограниченный с одной стороны лентой эскалатора, а с другой – багажными весами.

– Мы опаздываем на самолет!! – крикнул я контролеру, которая попыталась преградить нам путь своей грудью, и сунул ей под нос сжатые в кулаке билеты.

– Регистрация закончена! – услышал я уже за своей спиной, и вслед за этим – грохот ног по платформе весов.

– Дорогу беременной!! – диким голосом завизжала Маша, с легкостью обгоняя нас с Бэлом и помогая расчищать себе путь рюкзаком.

Она первая вбежала в зал досмотра, кинулась через металлическую арку, определяющую наличие тяжелых металлических предметов, но два милиционера преградили ей дорогу. Маша, чувствуя себя загнанной в угол, понеслась обратно, врезалась в нас, едва не повалив на пол.

– Оставьте рюкзак!! – кричали ей хором все работники зоны досмотра.

Подталкивая Бэла к арке, я обернулся. Ни амбала, ни «бычары» через дверной проем уже не было видно. Скорее всего они кинулись нам наперехват, возможно, уже приближаются к летному полю.

Маша, кинув рюкзак на конвейерную ленту, с совершенно дикими глазами прошла через арку. Какая-то полная женщина, делая отметку на ее билете, громко хохотала:

– Первый раз вижу такую беременную очаровашку!.. Девушка, билет возьмите!

Слабо соображающий Бэл наступал мне на ноги и тыкался во все закрытые двери, не замечая неоновой таблички: «ВЫХОД НА ПОСАДКУ».

– Что у вас там? – спросил милиционер, глядя на экран дисплея, где демонстрировались серые пятна внутренностей рюкзака. Доллары не высвечивались.

– Тампаксы, – тотчас ответила Маша, замотала головой, зажмурила глаза и поправила себя: – То есть памперсы.

– Есть кто еще на Москву?! – крикнула дежурная с перрона.

– Есть!! Есть!! – в один голос закричали мы.

– Бегом! Автобус уже ушел!

Распахивая своими телами двухстворчатые стеклянные двери, мы вывалились на перрон и кинулись к аэробусу. Маша бежала впереди всех, крепко прижимая рюкзак к груди, словно младенца, которого она родила в зоне досмотра. За ней – Бэл. Несмотря на свой грузный вес, он достаточно резво мчался по бетонке, сильно размахивая руками. Я замыкал нашу странную компанию.

Когда мы, часто дыша, как тройка гнедых лошадей, подбежали к самолету, диспетчер уже проверила билеты у последнего пассажира и собиралась возвращаться в аэровокзал.

– Ой!! – взвизгнула Маша, глядя куда-то за наши спины.

Мы с Бэлом обернулись и увидели амбала Лу, который черной пантерой бежал к нам, делая большие прыжки, словно преодолевал широкие ступени. Расстояние между нами стремительно сокращалось.

– Побыстрее, пожжжалуйста, тетечка-а-а! – нараспев произнесла Маша и, не дождавшись, когда диспетчер вернет ей билет, вскочила на лесенку и нырнула в темную утробу нижней палубы.

– А это еще кто такой? – спросила диспетчер, подняв лицо и увидев бегущего Лу. – Еще один опоздавший?

– Нет-нет!! – закричали мы с Бэлом и, перебивая друг друга:

– Это жулик, аферист!!

– У него нет билета!!

– Не пускайте его в самолет, он хочет пронести бомбу!..

Пока диспетчер, раскрыв рот, следила за приближающимся амбалом, мы, толкая друг друга, полезли в самолет. Очутившись в багажном отсеке, Бэл зачем-то кинулся на стеллажи, будто Маша, будучи совершенной идиоткой, оставила рюкзак здесь. Наверное, у моего друга после плена совсем перестали работать мозги.

– Не задерживайся! – прошипел я, хватая Бэла за ворот и подталкивая его к лестнице, ведущей на верхнюю палубу.

В салоне мы несколько придержали свои эмоции и даже сняли куртки в гардеробе и причесались.

– Где она? – спросил Бэл. – Ты не знаешь, какое у нее место?

– Не знаю. Иди по левому ряду, а я по правому.

Мы двинулись по проходам в сторону второго салона и очень скоро нашли Машу. Она сидела в среднем ряду между пожилой дамой и спортивного вида юношей, крепко прижимая к себе рюкзак и исподлобья глядя то на меня, то на Бэла.

– Вы не могли бы пересесть на мое место? – вежливо попросил я даму, протягивая ей свой билет. – Нас с сестрой разлучили. А на моем месте вам будет даже удобнее.

Дама без лишних уговоров сложила газету, которую читала, и стала выбираться из глубокого кресла.

– Нет-нет! – воспротестовала Маша. – Он мне вовсе не брат!

– Так мне идти на ваше место или нет? – спросила меня дама. – Не могу понять, чего вы хотите?

Я вежливо отстранил женщину и плюхнулся в кресло рядом с Машей. Бэл уже кряхтел с другой стороны, устраиваясь на кресле вместо юноши. Мне казалось, что он раскачивает самолет.

Глава 51

– Короче, так, – сказала Маша сдавленным голосом, так как ремень не давал ей возможности сделать глубокий вдох. – Я не собираюсь ни с кем делиться. Эти деньги я добыла в тяжелой борьбе со злыми бандитами.

– Ты забываешь, что первоначально добыл их Стас, – возразил Бэл и скрипнул креслом.

– Добыл, но упустил. Он обменял эти деньги на тебя. А я перехватила. Вы оба вообще здесь ни при чем!

– Будешь наглеть, отберем силой! – пригрозил я.

– А вам-то, гражданин милиционер – или кто вы там? – зачем столько баксов? – спросила Маша. – Вы ж себе даже приличную «тачку» купить не сможете, потому что сразу попадете под подозрение своих коллег.

– А я увольняюсь из органов, – вздохнув, ответил Бэл.

– Ты что, правду говоришь? – не поверил я.

– А что мне еще остается делать после такой «прекрасной» в кавычках операции? Только подавать в отставку. Мне не простят Тенгиза.

– И Гельмута тоже, – мрачным голосом добавил я.

– А что с Гельмутом? – насторожился Бэл.

– Застрелился.

Нахмурив брови, мой друг минуту молчал. Потом произнес:

– Да, мне в самом деле лучше подать в отставку.

Маша заерзала под ремнем.

– Вы все какие-то гадости говорите. И еще хотите, чтобы я с вами делилась. Ты со мной поделился, когда я просила? – повернула она лицо в мою сторону.

– У меня тогда не было денег. Они были у Гельмута.

– Гельмут – это тот немецкий старикашка? С трудом верится, что он смог обвести вас всех вокруг пальца и утащить деньги.

– Он не утащил, – ответил я. – Я сам ему их отдал за небольшую услугу.

– Да? – удивленно протянул Бэл. – Это для меня новость.

И он посмотрел на меня каким-то свежим взглядом, в котором было много открытого любопытства.

– Что ж это за услуга такая, если за нее отдают миллион долларов? – пожала Маша плечами.

– А он не знал, что это настоящие доллары, – пояснил Бэл. – Он думал, что это всего-навсего искусная ментовская подделка. Мы все так сначала думали.

– Все ясно, – закивала Маша, искоса глядя на меня. – Значит, ты хотел по-крупному надуть немца, но сам же сел в калошу?

– Так оно и было, – подтвердил я.

– Меня не надуешь, – заверила она, нахмурила брови и крепче прижала рюкзак к себе.

– Ну так как? – с нежной угрозой произнес Бэл и приблизил свое широкое лицо к щеке девушки.

Вместо ответа Маша резким движением отстегнула ремень, встала и протиснулась между спинкой соседнего сиденья и моими коленями в проход.

– Ты куда?! – в один голос спросили мы.

– В туалет!

Мы с Бэлом переглянулись.

– Тебе не кажется, что пора действовать решительно? – спросил он.

– Давно пора! – согласился я.

Мы встали и пошли в хвост самолета, отдернули шторку, отделяющую салон от тамбура, и остановились перед тремя дверками-гармошками. Две туалетные кабинки были свободными. Бэл постучал в ту, которая была заперта.

– Маша, не шути! – сказал он в тонкую щель. – Ты все равно никуда отсюда не денешься!

Я добавил по двери ногой и на всякий случай проверил две незапертые кабинки – не прячется ли Маша в одной из них.

– Ну что теперь с ней делать?! – пожал плечами Бэл. – Не ломать же дверь?

– Сама выйдет! Не будет же она сидеть в уборной до самого прилета?

– У меня кончается терпение! – с каким-то утробным рычанием произнес Бэл. – Какая-то малявка водит за нос двух взрослых мужчин… Эй! – крикнул он в щель. – Если ты сейчас же не откроешь дверь, то останешься без парашюта. Их выдают только по предъявлении билета!

Как ни странно, эта глупость возымела действие. Дверь сложилась вдвое, и из образовавшегося проема показалась рука Маши с рюкзаком.

– Что это? – спросил я.

– Ваша доля! – ответила Маша, пытаясь протиснуться между нами и выйти в салон.

– Подожди, Машутка, – ответил Бэл, заслоняя собой все вокруг, кроме двери в туалет. – Надо проверить, не ошиблась ли ты в своих расчетах.

Он окунул руку в изрядно похудевший рюкзак и выудил оттуда четыре пачки по двадцать тысяч в каждой.

– Как, это все?

– Да! – ответила Маша, делая какое-то неприличное движение рукой, словно у нее сползли трусики и она пыталась их подтянуть. – Этого будет вам вполне достаточно.

– По сорок тысяч на брата? – хмыкнул я. – Но у нас на этот счет другое мнение.

– Ваше мнение меня не интересует. Немедленно пропустите меня, не то я буду кричать.

– Кричи, кричи, голубушка! – разрешил Бэл. – Заодно расскажи гражданам пассажирам, откуда у тебя девятьсот двадцать тысяч баксов… Куда ты их, кстати, засунула?

С этими словами Бэл экскаватором задвинул Машу в туалет. Я втиснулся в тесную кабинку третьим и закрыл за собой дверь.

– Вы не находите, господа, что это очень удобное местечко для ведения деловых переговоров? – оценил Бэл, протискиваясь к унитазу и садясь верхом на крышку.

Я разместился на маленькой раковине, напоминающей плевательницу. Маша встала спиной к зеркалу. Рядом с ее лицом блестела медная табличка:

«ДЛЯ СПУСКА ВОДЫ НАЖАТЬ ПЕДАЛЬ ВНИЗУ».

– Хватит валять дурочку! – сказал я, стараясь придать своему голосу оттенок жестокости. – Возвращай бабки в мешок, иначе вообще не получишь ни цента.

– Если вы будете ставить мне условия таким тоном, – пригрозила Маша, – то я натравлю на вас своих, как выразился Стас, коллег.

– И ничего, собственно, не изменится! – равнодушно пожал я плечами. – Все твои коллеги уже давно спущены с поводков и с пеной у рта несутся по нашим следам.

– Можешь вернуть деньги добровольно, – предложил Бэл.

– Ага, добровольно, – кивнула Маша. – Покажите мне такого идиота, который бы отдавал деньги добровольно.

– Она не идиотка, – с сожалением в голосе сказал я Бэлу и цвиркнул языком.

– Жаль, – ответил он и схватил ее за левую руку. Я – за правую. Несколько секунд шла тихая и малоподвижная борьба. Потом Маша изловчилась и двинула Бэла коленкой в пах.

– У-у-у-у, обаный бабайиии! – сдавленным голосом выругался фразой покойного друга Бэл и покраснел до малинового оттенка.

– Я предупреждала, – словно оправдываясь, поспешила напомнить Маша, но озверевший Бэл уже с хрустом расстегивал на ней куртку, вытаскивая из нагрудных карманов пачки долларов и кидая их в рюкзак.

– Э-э-э, полегче! – обиженным голосом сказала Маша, когда я задрал к подбородку ее свитер и стал вытаскивать пачки из-за лифчика. – Что за обращение с молодой и беззащитной девушкой?.. Послушай, а грудь вовсе не обязательно щупать!

– Нужна мне твоя грудь! – пробормотал я, находя за поясным ремнем джинсов еще четыре пачки, прикрытые рыхленьким Машиным животиком.

– Вот наглец, а!! – задыхаясь от возмущения, произнесла Маша. – Моя грудь ему не нужна! А кто прошлой ночью… Ай!!

Бэл запустил свою огромную лапу девушке под мышку и извлек оттуда еще две пачки, непонятно каким образом закрепленные.

– Стой, мужики! – задвигалась Маша, когда я уже был готов приняться за «молнию» на ее джинсах. – Подождите! Дайте дух перевести! Вы уже сняли с меня почти все.

– Пересчитай! – приказал мне Бэл. Голос его был все еще сдавленным, а ноги он держал буквой Х, словно хотел по малой нужде.

Я принялся считать деньги, складывая их на дне раковины. Пачки банкнот вскоре заполнили ее доверху.

– Четыреста сорок, – доложил я.

– Продолжим, – угрюмо произнес Бэл.

– Стоп! Стоп! Стоп! – заволновалась Маша. – Ребята! Мужики! А может быть, за оставшиеся деньги я чем-нибудь другим с вами рассчитаюсь?

– Послушай, Стас, – сказал Бэл. – По-моему, она очень высокого о себе мнения.

– Чрезвычайно высокого, – подтвердил я, расстегивая «молнию» на джинсах девушки.

Когда обнажились ее покрытые мурашками озноба розовые ляжки, Маша сказала:

– Я сама! И отвернитесь, наглецы!

Мы с Бэлом, снисходительно искривив физиономии, отвернулись, на всякий случай ссыпав пачки из раковины в рюкзак. Маша долго шуршала одеждой и купюрами, после чего разрешила:

– Можете повернуться.

Раковина снова была наполнена пачками серо-зеленых банкнот. Я быстро пересчитал деньги.

– Двести двадцать.

Бэл прищурился, глядя на потолок кабины и беззвучно шевеля губами.

– Итого она отдала нам… шестьсот шестьдесят тысяч баксов.

– А что? Разве не верно? – торопливо заговорила Маша, застегивая джинсы и заправляя в них свитер. – Каждому по триста тридцать. Значит, вам – шестьсот шестьдесят.

– Ну, если быть точным, то каждому полагалось бы по триста тридцать три тысячи триста тридцать три бакса, тридцать три цента, – поправил Бэл. – Но это мелочь. Ты ошиблась принципиально. Мы будем делить на четверых.

Даже я не сразу сообразил, кого еще имеет в виду Бэл.

– Что?! – протянула Маша. – На каких это еще четверых? Я не знаю и знать не хочу никакого четвертого!

– В каком смысле – на четверых? – в свою очередь спросил я.

– Мы поделимся со вдовой Тенгиза, – твердо ответил Бэл. – Мы все – впрямую или косвенно виноваты в его смерти, а потому отдадим вдове то, что ей по праву причитается.

– Не хочу я делиться с какой-то вдовой! – замахала руками Маша. – При чем здесь вдова? Я ее не знаю и не хочу знать!

– Бэл прав, – согласился я. – Это дело чести. Делим на четверых.

– Я не хочу чести!! – запищала Маша. – Нет у меня никакой чести!!

Бэл снова скрутил Маше руки, а я принялся стаскивать с нее джинсы.

– Насильники, – плачущим голосом причитала девушка. – Маньяки… Грабители… Последнее отбирают…

Пачки долларов я без труда обнаружил в колготках вдоль ног. Под широкими мешковатыми джинсами их невозможно было бы различить.

– Мерзавцы, – всхлипнула Маша, в очередной раз застегивая джинсы. – Лучше бы я с Лу сговорилась. Он бы не посмел так жестоко ограбить беззащитную девушку.

После недолгих споров мы пришли к единому мнению: единственное, что мы можем сделать, дабы противостоять злым акулам, так это изменить свою внешность.

Маша надела мою куртку, сплела тугую косичку и закрепила ее шпильками на затылке. После чего сняла с шеи шелковый платок и повязала его на голове таким образом, чтобы ткань не прикрывала уши, а оттопыривала их. Затем нанесла на лицо совершенно немыслимый макияж, и в итоге перед нами предстало абсолютно дебильное существо без каких-либо признаков пола и интеллекта. Потрясенные таким фантастическим перевоплощением, мы с Бэлом раскрыли рты от ужаса, а потом стали давиться смехом. Не то что злые акулы – мать родная не смогла бы узнать Машу.

Затем девушка взялась за нас и, мне кажется, с наслаждением отыгралась за то унижение, которому мы вынуждены были ее подвергнуть. Во-первых, она обрила нас наголо каким-то жутким эпилятором для ног, в результате чего наши лысины приобрели отвратительный синюшный оттенок, словно мы были жертвами тайных экспериментов с нейтронным оружием. Затем, что было еще более мучительным, – выщипала брови, придав им форму полуразвалившейся крыши дома, отчего наши лица приобрели стойкое глупо-удивленное выражение. В довершение всего, когда наше с Бэлом терпение подходило к концу, она навела макияжной кисточкой тени под глазами и велела вывернуть и надеть наши куртки наизнанку.

Закончив издевательства, она оценивающе посмотрела на нас, причмокнула губами, скривилась и сказала:

– Ничего особенного. Я всего лишь оттенила вашу истинную сущность.

Но у нас уже не было сил сердиться. Глядя друг на друга, мы стали дико хохотать, и приступ смеха не оставлял нас до тех пор, пока мы, с мокрыми от слез лицами, не вывалились из туалета в салон. Трудно передать словами, какие были физиономии у тех пассажиров, которые нас в этот момент увидели. Готов поспорить на свою четверть миллиона, что их рожи были куда более впечатляющими, нежели наши.

Глава 52

Мы не перестарались, приняв такие меры предосторожности, и даже если сделать скидку на мое богатое и воспаленное воображение, все равно в зале прибытия Домодедова кружилась масса подозрительных рож. Маша выходила первой в большом от нас с Бэлом отрыве. Наше юное дарование мастерски вошла в роль и, шаркающей походкой пересекая зал, попутно собирала пустые бутылки и «стреляла» у курящих мужчин окурки. Бэл в отличие от нее держался более скованно: скрестив руки на груди и глядя под ноги, он быстро пронес свою фиолетовую лысину через зал к выходу на стоянку такси. Мы договорились, что он наймет тачку, отъедет на ней метров на триста от аэропорта, остановится на обочине, где будет дожидаться нас с Машей.

Я шел последним, с деланым любопытством рассматривая товар в киосках и попутно наблюдая через отражение, не крутится ли какой-нибудь подозрительный тип за моей спиной. Пачки долларов, рассованные по всей одежде, ужасно сковывали движения, и я не мог понять, как Маше удалось в самолете рассовать под одеждой весь миллион.

Сквозь стеклянную стену я видел, что у Бэла возникли некоторые трудности с наймом машины – наверное, водителей отпугивал его отвратительный вид. Но минут через пять какой-то смельчак все же раскрыл перед ним дверцу «жигуля».

Маша пробиралась к месту встречи окольными путями – по мусоркам и кустам, где тусовались бомжи, и к машине вышла с двумя полиэтиленовыми пакетами, наполненными пустыми пивными бутылками. С ненавистью швырнув их в кювет, Маша вышла из роли, сняла с головы платок и села на заднее сиденье. На ее лице было такое обозленное выражение, словно виноваты в этом маскараде были мы с Бэлом.

Когда мы расселись, озадаченный нашим видом и поведением водитель дважды уточнил, есть ли у нас деньги, и успокоился лишь после того, как Бэл пришлепнул к приборной панели стодолларовую купюру (меньше не было).

Ехали мы в плотном потоке машин, и шансы на то, что нас заметят и остановят какие-нибудь бандитские пикеты, были невелики. Высадились мы у метро «Кантемировская» и перед тем, как расстаться с Машей, постояли в толпе на автобусной остановке.

Маша подобрела и даже загрустила. Ее потянуло на комплименты, и она призналась, что с нами ей было очень весело, и она не прочь продолжить наше, так сказать, случайное знакомство. Ну, мы, конечно, все расцеловались, растрогались и на том расстались. Юная аферистка помахала нам ручкой и через мгновение смешалась с потоком людей и исчезла в дверях метро.

Мы с Бэлом остались вдвоем. Я почувствовал, как нахлынула грусть. Все, что нам довелось пережить с ним, осталось где-то далеко позади. Отсюда наши с ним дороги убегали в разные стороны.

– Чем теперь будешь заниматься? – спросил я.

– Открою частное сыскное агентство, – сразу ответил он, будто давно думал об этом и принял твердое решение. – Буду бороться с мошенниками и аферистами.

Я не мог понять, серьезно он говорит или шутит – густая рыжая бородка надежно скрывала губы.

– А ты? – спросил Бэл, обрывая затянувшуюся паузу.

– Займусь обустройством личной жизни, – неопределенно ответил я, сам не понимая, что этим хотел сказать.

– Понятно, – кивнул Бэл. – Ну ты это… В общем, нам придется еще пару раз встретиться. Дашь свидетельские показания в отношении Шаттуева, двух летчиков, Князева, Немовли, Гельмута и Тенгиза…

Бэл спокойным голосом перечислял погибших. Список оказался слишком длинным, и я подумал, что следствие по этому сложному и запутанному делу продлится не один год.

– А что касается Илоны, – произнес он, – то мы с твоей помощью возьмем ее в ближайшие дни.

– С моей помощью? – переспросил я, глядя на Бэла так, словно он сказал мне нечто неприличное. – Нет, дружище, в этом деле я вам не помощник. Хватит, пора заканчивать наше плодотворное сотрудничество.

– Из-за тебя, между прочим! – крикнул Бэл. – Из-за тебя мы упустили порошок, из-за тебя не смогли взять ее с поличным. И теперь ты упираешься, как молодой козленок, и хочешь, чтобы эта сука безнаказанно уехала в Германию. А она уже второй раз провозит альфа-сульфамистезал, уже второй раз кормит стимулятором боевиков, и те с окривевшими мозгами косят наших ребят в Чечне!! Ты видел Немовлю?! И тебя это не впечатлило?! Этих Немовлей в России уже как собак нерезаных. Ты хочешь, чтобы мы все превратились в Немовлей?! Хочешь? Чего молчишь?!

Он был искренен в своем гневе, и я не нашел, чем ему возразить.

– Я думал, что мы будем дружить, – произнес Бэл, поднимая воротник куртки. Я тоже раньше так думал. Мы оба ошиблись.

Глава 53

– Вы кого ищете, молодой человек?

За моей спиной, на скамейке, сидели две старушки. Одна мелкая, сухенькая, с хитрым сморщенным лицом, а вторая – толстая, нервная, усатая. Она положила обе руки на набалдашник палки, опираясь на него, смотрела куда-то вниз, беспрестанно постукивая носком резинового сапога.

– Ищете кого, интересуюсь? – повторила сухенькая.

– Женщину одну.

– Женщину! – баском передразнила меня толстая, не поднимая головы. – Тут женщин полон дом. И мы тоже женщины. Фамилия или имя должны быть…

– Лариса.

– А с якого этажа Лариса? – спросила сухенькая.

– С седьмого.

– Это что ж за Лариса с седьмого? – гавкнула толстая, обращаясь к подруге. – Эта, что ли, которая с нерусским спуталась?

– Ну а якая ж еще? Алексеева!

– Да она не то Алексеева, не то Сандус, бес ее поймет! Вы, молодой человек, сами не знаете, к кому пришли!

– Дома они, дома! – закивала маленькой головкой сухенькая. – Сама видела, как рано утром на машине подъезжали.

– Что значит – они дома? – не понял я. – Кто это они?

– Лариска с мужем, кто ж еще!

– С мужем?! – пробормотал я. – А разве…

Розы цветным фейерверком взлетели над кустами и упали на грязный старый снег.

Вот так, нежданно-негаданно, между нами с Лариской всплыл ее муж. Когда-то она говорила мне, что они уже много лет в неформальном разводе. Я считал, что об этом человеке, как о давно прошедшем эпизоде чужой жизни, я никогда больше не услышу. Ан нет, вот как дело повернулось!

Я с силой въехал кулаком по водосточной трубе старого дома, оставив в память о своей ревности глубокую вмятину. Ну, Лорка, думал я, дорого обойдется тебе эта измена.

* * *

Мэд, эта крепкотелая кошечка, была прирожденной слугой денег. Она безошибочно чувствовала бабки и начинала стелиться перед ними без всякой оглядки на гордость, честь и прочие понятия, которые считала химерой. Уверен, что не было такой нравственной жертвы, на которую бы не пошла Мэд ради денег. Даже со своей независимостью она была готова распрощаться по первому моему требованию.

– Тебе помочь? – спрашивала она, мучаясь от ожидания под дверью душевой. – Тебя совсем не слышно, с тобой все в порядке?

Я сидел на краю ванны и вытаскивал из одежды пачки долларов, складывая их на фарфоровом столике под зеркалом.

– Сгоняй вниз! – крикнул я ей, сматывая бубликом высокий шерстяной носок и вытаскивая прижатую к лодыжке пачку. – Там, в фойе, есть сувенирный киоск. Купи маленький кожаный рюкзак.

– Какой рюкзак, милый?

– Модный такой! Тинэйджеры повально его таскают!

– Хорошо, милый, я быстро.

– Да можешь особенно не торопиться.

Меня начало раздражать ее свежерожденное плебейство. Женщина, кем бы она ни была, должна сохранять хоть крохотную долю недоступности. Когда же она начинает ломиться в душу и тело мужчины, то он утрачивает природную потребность в борьбе за самку и вообще перестает видеть в ней объект противоположного пола. Но отправил я Мэд подальше от двери в ванную по другой причине. Я не хотел, чтобы она видела все пачки купюр, которые у меня были. Мэд было бы достаточно мгновения, чтобы оценить наверняка: здесь нет миллиона долларов. А в связи с этим у немки могли возникнуть нежелательные подозрения.

Я накрыл деньги майкой и полез под душ. Минут через пять Мэд постучала в дверь. Я, высунув руку из-за шторки, открыл щеколду.

– Такой тебе нравится? – спросила она, протягивая мне черный, в заклепках, рюкзачок из кожзаменителя, а сама быстро пробежала взглядом по черному напольному кафелю, никелированным трубам, зеркалу и керамической, под мрамор, раковине умывальника, закрытой сверху майкой.

– Сойдет, – кивнул я, кидая рюкзачок на пол. – А костюм где?

– Какой костюм, милый?

– Спортивный! Я же сказал тебе: рюкзак и костюм.

Мэд виновато заморгала глазами:

– Про костюм я забыла.

– Ну как же так?! Я что, должен разгуливать по Москве в этом грязном пуховике? Бегом за костюмом! Пятьдесят второй размер, рост пятый. И кроссовки – сорок третий. Только «Рибок», слышишь?

– Может, лучше «Адидас»? – робко возразила Мэд, не к месту проявляя патриотизм.

– К черту ваш «Адидас»! «Рибок» неси! – отрезал я и захлопнул дверь.

Вранье, что иностранцы предпочитают русских женщин за покладистость, покорность и терпение. Немка может быть в тысячу раз более русской, чем настоящая русская – вопрос лишь в количестве денег, которые ей в перспективе будут доступны.

Пока Мэд бегала за костюмом, я сложил баксы в рюкзак и позвонил Бэлу.

– Сегодня в шестнадцать ноль-ноль на «Пушке» около памятника, – сказал Бэл.

– Сегодня не могу.

– Почему? – удивленно произнес Бэл, словно я с утра до вечера томился от скуки в гостинице и не знал, чем себя занять. Некоторое время я думал, что бы ему ответить – не мог же я сказать, что сегодня после обеда мы с Мэд вылетаем в Брянск.

– Сегодня я занят, – ответил я, так ничего не придумав. Это был лучший ответ, потому как Бэл прекрасно чувствовал ложь.

– Странно, – протянул он. – А когда она вылетает в Штутгарт?

– Думаю, что послезавтра.

– Думаешь? Разве ты не знаешь об этом наверняка?

– Нет, не знаю, мне неудобно об этом спрашивать… Тебе, по-моему, это проще выяснить, чем мне.

– Она купила билет с открытой датой вылета, – ответил Бэл. – Я потому тебя и спрашиваю, что она может появиться в Шереметьеве в любой момент.

– Даю гарантию, что до завтрашнего полудня не появится, – заверил я.

– Ну, хорошо! – Голос Бэла помягчел. – Значит, завтра. Завтра в шестнадцать – устроит?

– Устроит, – ответил я и опустил трубку.

Мэд принесла мне какой-то клоунский костюм серебристого цвета с синей и красной полосами, отчего он сильно смахивал на государственный флаг. Я тут же сделал ей замечание, что у нее плохой вкус, но костюм надел – не ходить же перед ней в одних трусах. Кроссовки были в самый раз.

– Сейчас едем на Тверскую, – сказал я, глядя на часы, – надо прикупить деловой костюмчик и хороший кейс с секретными замками. Потом обедаем в «Савойе». А в половине пятого у нас самолет на Брянск.

– Куда самолет? – не поняла Мэд.

– На Брянск, девочка. Есть такой город на западе России, город партизанской славы.

– А зачем нам в Брянск? – без особого любопытства спросила Мэд, порозовевшая от вырисовывающейся в ближайшей перспективе красивой жизни.

– Я хочу купить имение.

Через два часа мы вылетели в Брянск.

Глава 54

Если Лариска не отвезла письмо в Красный Рог или вручила его не тому, кому нужно, если эта похотливая курица снова меня предала, то терпение мое лопнет, как дирижабль Умберто Нобиле над Северным полюсом, и я порву с ней раз и навсегда. Неужели я так жестоко ошибся в ней? – думал я, когда мы мчались в частном «Мерседесе» по трассе Брянск—Почеп.

Мэд была задумчива и на протяжении всего пути рассеянным взглядом скользила по убогим халупам наполовину умерших деревень. Незадолго до того, как мы должны были проехать указатель «МУЗЕЙ-УСАДЬБА А. ТОЛСТОГО» и свернуть направо, я взял ее холодные ладони в свои и поднес к губам. Сверхотзывчивая на любое проявление нежности, Мэд тотчас повернулась ко мне, крепко обняла и надолго присосалась к моим губам. Я терпел ее до того момента, пока мы не миновали все щиты, вывески, рекламные плакаты, упоминающие имя великого родителя Козьмы Пруткова.

Машина съехала на грунтовку и медленно покатилась по сумрачной аллее, стрелой пересекающей замечательный природный парк.

– Здесь прекрасно! – оживилась Мэд. – У меня было несколько другое представление… Белка!! Смотри, белка!!

Из-за деревьев показались детали деревянного особняка. Я попросил водителя подъехать вплотную к парадному входу, хотя въезд на территорию музея преграждал «кирпич». Водитель заворчал, но просьбу выполнил – я щедро заплатил ему за все услуги.

Едва скрипнули тормоза и «Мерседес» остановился у крыльца, у меня отлегло от сердца. Моя милая тетушка, одетая в строгий черный костюм, и пьянчуга садовник, помытый и принаряженный по случаю, навытяжку стояли на верхней ступеньке крыльца с совершенно невозмутимым и гордым видом.

Я вышел из машины, помог выйти Мэд и первым направился к тетушке.

– Добрый вечер, госпожа Стешкова! – приветствовал я ее, пожимая ледяную ладонь женщины. Повернулся вполоборота к Мэд, представляя ее: – Фрау Гартен.

Мэд сделала реверанс. На ее лице застыла напряженная улыбка.

– Очень приятно, – произнесла тетушка, слегка склонив голову, и глазами указала на садовника: – Господин Тимофеев, ответственный адвокат и юрисконсульт административного округа.

«Юрисконсульт», вытянув руки вдоль тела, энергично закивал головой, словно стряхивал с лысины опустившийся на нее прошлогодний лист бука.

– Проходите, – несколько скованно произнесла тетушка, искоса поглядывая на Мэд.

– Вы вовремя получили мою телеграмму? – спросил я, пропуская впереди себя Мэд, что хотя и не соответствовало деловому этикету, зато не позволяло немке рассмотреть глубокоинтеллектуальную физиономию «юрисконсульта».

– Да-а, – растягивая гласные, ответила тетушка. – Все документы подготовлены. Договор о купле-продаже мы можем подписать с вами буквально через несколько минут. Читайте внимательно, – сказала она, подвигая ко мне ближе отпечатанный на принтере текст «липового» договора. – С чем не согласны – помечайте ручкой.

Я, не читая буквы, склонился над листком, время от времени кидая быстрые взгляды на Мэд. Собственно, этот «договор», как и сама поездка сюда, был предназначен ей, но Мэд находилась под впечатлением графской роскоши и не обращала на нас внимания.

Я кашлянул и громко сказал:

– Вот здесь сказано: «Земельный участок со всей недвижимостью, находящейся в пределах его границ, передается в пожизненное владение Ворохтину Станиславу Михайловичу…» и так далее.

– Правильно. А что вас смутило? – спросила тетушка.

Ага! Мэд уже повернулась вполоборота к нам и внимательно прислушивалась к русской речи. Мы говорили достаточно медленно и отчетливо, так что она должна без особых затруднений понять смысл разговора.

– В пожизненное, – продолжал я. – А где сказано о праве унаследования имения моей женой и детьми?

– Это, безусловно, мы учли. О передаче имения в наследство подробно оговорено в пункте «Три-вэ».

– Ах, да, вижу! – кивнул я и снова углубился в «чтение». – Сейчас я составлю расписку… Э-э-э, будьте добры, лист бумаги!

Тетушка засуетилась, кинулась было к письменному столу, но испугалась стоящей там Мэд, вышла в графскую спальню и вынесла оттуда толстую канцелярскую тетрадь. Я раскрыл ее посредине и мелким почерком, чтобы Мэд не смогла прочесть издалека, написал:

«Доллары настоящие!!! Проявите бдительность и мужество, спрячьте кейс в сейф, никому ни о чем не говорите. в ближайшие дни приеду я либо мой курьер, отдадите ему 200 000, остальное оставьте себе – на квартиру. и не волнуйтесь так, ради бога!»

– Вот, пожалуйста, прочтите и распишитесь, – сказал я, протягивая тетушке лист.

Она читала долго, хмурила брови, переводила взгляд от последней строчки к первой, поднимала на меня вопросительный взгляд. К моему великому удовольствию, тетушка все же взяла себя в руки и снова вошла в роль.

– Я должна пересчитать, – сказала она.

– Безусловно… Илона, будь добра, пересчитай сначала ты деньги, а затем проследи за пересчетом госпожи Стешковой. А я пройдусь по родной земле, подышу воздухом.

Я кинул Мэд последнюю и самую сильную прикормку. Пусть она пощупает «живые» доллары, пусть развеет последние сомнения, если, конечно, они у нее были.

* * *

Мы ночевали в бывшей обкомовской гостинице «Центральная» с длинными и скрипучими коридорами, паркетным полом, потемневшим от дешевой мастики, дверями, потерявшими рельеф из-за толстого слоя белой краски, с крепким запахом нафталина и дихлофоса в небольших и узких номерах, но с высокими, как в ангаре, потолками. Мною снова овладела хандра, и я с трудом сдерживался, чтобы не послать к чертовой бабушке Мэд со своими приторными ласками. Я лежал на спине, подложив под голову две подушки, и пил прямо из горла мартини и морщился. Гадость гадостью! Обычный «крепляк», настоянный на лавровом листе.

– Ну, ладно, – сказал я уже другим тоном. – Не хочешь, не пей. Дай мне!

Я допил и швырнул стакан в стену. Стеклянные брызги рассыпались по шкафу и ковру.

– Что с тобой? – спросила Мэд. – Тебя что-то волнует?

– Да! – ответил я. – Меня многое волнует. Я хочу понять, какую ты ведешь игру?

Я уводил ее от главного разговора, возвращаясь в прошлое.

– О чем ты, милый?

– Скажи, зачем тогда, в горах, ты обыскивала труп Шаттуева? Зачем подкинула документы Глушкову?

Мэд искренне рассмеялась. Совесть ее была чиста.

– А потому, – ответила она жестко, глядя мне в глаза, – что я его ненавидела! Он мешал нам с Гельмутом, он срывал все наши планы. И я захотела сделать ему мелкую гадость, подкинуть ему какую-нибудь глупую улику… Скажи, – тише произнесла она, – тебя так долго мучил этот вопрос?

– Да! – солгал я. – Потому что… потому что я тебя люблю и хочу, чтобы ты была моей женой!

Мэд взвилась, словно в постели оказалась лягушка.

– Наконец-то, господи! – взмолилась она. – Наконец-то тебя прорвало!

– Мы будем заключать с тобой брачный договор?

– Обязательно. Так делают все деловые люди. И этот брачный договор сразу снимет все твои подозрения.

– А что ты собираешься оговаривать?

– Мы внесем в договор один важный пункт: после регистрации нашего брака ты становишься совладельцем всей моей недвижимости, а я – совладельцем твоей недвижимости, твоего имения. Тебя это устраивает?

Я наморщил лоб и почесал затылок.

– Честно признаться, Илона, во всех этих юридических тонкостях я не слишком силен. А что значит – совладелец? Какой смысл мне быть совладельцем твоего замка?

Мэд нетерпеливо махнула рукой и покачала головой.

– Какой ты… Предположим… – Она сделала паузу. Ей неприятно было говорить о грустных вещах. – Предположим, – повысила она голос, – что мы с тобой разводимся. Нет-нет, не подумай, что я не исключаю такой вариант, я намерена жить с тобой до конца дней своих. Но все же предположим, что мы развелись. Тогда по закону я получаю в собственность половину твоего имения, а ты – половину моего замка. Их стоимости приблизительно равны. Это ведь справедливо, милый?

– Вполне, – согласился я.

– Ну, раз ты не возражаешь, тогда надо срочно покупать билеты в Берлин.

– Куда? – зачем-то переспросил я, хотя прекрасно понял, что сказала Мэд.

– В Берлин, – повторила Мэд, удивленная моей реакцией. – А оттуда – в Штутгарт. Там мы зарегистрируем наш брак, а в Вейсенбурге отпразднуем это событие.

– Нет! – резко возразил я. – Никуда я сейчас не поеду. Я не могу.

Мэд даже потеряла дар речи.

– Что? – едва слышно произнесла она.

– Не могу я! – повторил я. – Во-первых, у меня нет загранпаспорта, во-вторых, я должен рассчитаться с работой, взять отпуск за свой счет, сделать еще кучу важных дел. Не могу!

– Но что может быть важнее нашей с тобой свадьбы? – прошептала Мэд.

– Ну как ты не поймешь? Не могу я вот так быстро сорваться с места и поехать в Германию. С завтрашнего дня в моем имении начнется строительство, я должен оговорить с проектировщиком детали виллы, бассейна…

Лицо Мэд помертвело.

– Ты… не передумал? – осторожно спросила она, и ее глаза повлажнели.

Я едва не задохнулся от жалости к девушке. Со мной случаются приступы страшной жалости к людям, когда в груди все сжимается от дикой ноющей боли. В такие мгновения я способен дать задний ход, если чувствую за собой вину.

– Нет, – ответил я, стиснув зубы, поднялся с подушки, взял девушку за руку и привлек ее к себе. – Нет-нет, ты все придумала, тебе показалось. Я люблю тебя, я мечтаю о тебе и думать не могу ни о чем другом, кроме нашей свадьбы…

– А я нашла выход, – сказала она. – Мы распишемся в посольстве Германии в Москве. А прилетишь ко мне, когда сделаешь все свои дела.

Вот и все, подумал я. Клетка захлопнулась.

Глава 55

– Я понимаю, – сказал Бэл. – Тебе нелегко будет это сделать.

Он заглядывал мне в глаза, и ему казалось, что он видел в них море любви. Но там не было даже слезинки этого чувства.

– Ты ошибаешься, – ответил я бесцветным голосом. – Мне совсем нетрудно будет это сделать. Это мой гражданский и патриотический долг, я чувствую себя борцом за наше правое дело…

– Хватит трепаться! – перебил меня Бэл. Он почувствовал злую иронию и даже ненависть. – У нас готово дело на нее. Есть все: видеозапись двух таможенных досмотров, акты, свидетели. Остается маленькая формальность: нужен повод, чтобы ее задержать, после чего мы предъявим ей обвинение по полной форме.

– А тебя за это наградят орденом? – спросил я.

Бэл скрипнул зубами.

– Дурак ты, – произнес он. – Дай бог, чтобы меня не посадили.

– А Илона где будет сидеть?

– Не знаю. Это уже не мое дело. – Он подумал и добавил: – Наверное, где-нибудь в Мордовии, на инзоне. Может быть, как было с Рустом, ее вскоре переправят в Германию. Но это уже не имеет большого значения. Ее песенка спета.

– В каком смысле?

– Она уже не жилец на этом свете. В Германии ее ликвидируют. Это точно, в этом уже можно не сомневаться.

– С чего ты взял? Почему ты так в этом уверен?

Бэл недолго думал, отвечать или нет.

– Как ты думаешь, откуда у Илоны альфа-сульфамистезал? Синтезировала в школьном кабинете химии? Купила в аптеке?

Бэл застал меня этим вопросом врасплох. Признаться, я никогда не задумывался об этом. Я пожал плечами и осторожно высказал первую пришедшую в голову версию:

– Конечно же, не в аптеке купила. Но, может быть, какие-нибудь давние фронтовые приятели Гельмута имеют доступ к секретным фашистским складам химического оружия? Вот они и предложили глупой девчонке найти покупателя в Чечне.

– Давние приятели, глупая девчонка! – усмехнулся Бэл, и я тотчас почувствовал себя наивным ребенком. – Илона Гартен состоит в сильнейшей неофашистской организации «Вэльт», которую поддерживают многие политические партии, общественные, ветеранские и прочие организации, в том числе фигуры из правительственных кругов. А теперь представь себе, что после суда Илону переводят из российской в германскую тюрьму. Естественно, средства массовой информации взбудоражены, пресса и телевидение встречаются с ней, по телеканалам и в газетах – интервью с Илоной Гартен, которая рассказывает о своих связях с неонацистами, называет известные в политических кругах фамилии. Разгорается невероятный политический скандал: неофашисты Германии ведут тайную войну против России! Немцам это надо?

– Не надо, – ответил я и посмотрел по сторонам. У меня пересохло в горле и что-то сдавило в груди. – Слушай, Бэл, а давай ее отпустим. Пусть катится на все четыре стороны.

– Пусть катится, – неожиданно согласился Бэл. – Но тогда готовься сесть в тюрьму вместо нее.

– Это за что еще?

– За то, что продал порошок Немовле, – ответил Бэл, спокойно и пристально глядя мне в глаза.

Мне не хватало воздуха. Глаза потяжелели. Пушкин, созерцающий толпу у «Макдоналдса», стал двоиться и поплыл в моих глазах, словно на мне были очки и стекла залил дождь.

– Знаешь что, – хрипло произнес я, судорожно сглатывая комок, застрявший в горле. – Пошли вы все в зад!

Повернулся и побежал по ступеням в метро.

* * *

Наш брак с Мэд зарегистрировали в посольстве всего за несколько часов до ее вылета. Педантичные немцы оказались такими махровыми бюрократами, что если бы я не раскидывал налево и направо взятки, то эта юридическая процедура затянулась бы на месяц.

Нам не хватило времени даже на то, чтобы посидеть в ресторане и отметить событие. Я успел лишь по дороге в Шереметьево заскочить в дорогой ювелирный магазин и купить своей невесте перстень с бриллиантом и сапфирами.

Сидя в машине, она долго рассматривала подарок, и по ее щекам бежали слезы.

– Мне никогда не дарили такие дорогие вещи, – сказала она.

– Я буду скучать по тебе, – шепнул я, прижимаясь губами к ее волосам, пахнущим зеленым яблоком. – Я очень, очень люблю тебя.

– И я тебя… Не знаю, как мне пережить дни разлуки. Я буду вспоминать тебя каждую минуту. Наши горы, снег, наш сумасшедший полет на вертолете… Неужели все это с нами было?

– Десять дней, – напомнил я. – Ты должна быть готова встретить меня через десять дней.

Через десять минут Мэд арестовали перед выходом на пограничный контроль. Сквозь стеклянную стену я видел, как двое мужчин в штатских костюмах вежливо взяли ее под локти и повели куда-то. Третий в штатском поднял с пола сумку, в которой, на самом дне, замотанный в стопку женских трусиков, лежал контейнер с героином, похожий на портсигар. Мэд успела обернуться и взглянуть на меня, но я закрыл глаза, чтобы не видеть последнего взгляда, круто повернулся и быстро пошел к выходу.

* * *

Вечером позвонил Бэл.

– Молодец, – сказал он и, словно желая сгладить это гадкое лицемерие, заговорил о другом: – Мы нашли и допросили генерала Глушкова Геннадия Игоревича, у которого в самолете пропала путевка в кисловодский санаторий. Он вспомнил, что рядом с ним в самолете сидел скромно одетый молодой человек в очках. Когда генерал составил его фоторобот, мы сразу узнали в нем нашу темную лошадку.

– Ну и что? – равнодушно произнес я. – Это не новость. Мы давно знали, что наш Глушков ходит под чужим именем.

– Да, ты прав, новость не в этом. – Бэл некоторое время молчал. Я слышал лишь его сопение да слабый музыкальный фон – видимо, в квартире работал телевизор. – Новость в другом. Генерал рассказал о женщине, которая летела вместе с псевдо-Глушковым. Очень любопытные наблюдения… Очень любопытные! Но это не телефонный разговор. Как-нибудь при случае я тебе расскажу.

Глава 56

Четырнадцатый этаж, серый пружинистый палас, плинтуса из красного дерева, белые стены, белые двери, золоченые ручки, комната номер 1465.

Я повернул золотой шарик, вошел в кабинет с огромным окном во всю стену, которое наполовину прикрывало жалюзи, увидел большой черный стол, ежи органайзеров, мерцающий экран компьютера, черные, из французского стекла, чашки с вьющимся над ними парком и двух женщин. Их треп оборвался. Та, которая стояла лицом ко мне, радостно улыбнулась. Это была подруга Лариски, кажется, ее звали Нинель. Лариса сидела на столе спиной ко мне. Она поняла, кто вошел, и не торопилась повернуться.

Я взял ее за плечи и развернул лицом к себе. Красная шелковая юбка легко скользнула по пластику. Пощечина взметнула волосы Ларисы, и они закрыли ее лицо.

Подруга безмолвно раскрыла рот. Лариса, опустив лицо, медленно оторвала руки от края стола, убрала с лица волосы и посмотрела на меня.

– Сумасшедший, – негромко произнесла она и взяла чашку. Я подумал, что она сейчас плеснет мне в лицо кофе, но она лишь коснулась края чашки губами. – Псих ненормальный, – уточнила она. – Ты что, выпил?

Я ожидал иной реакции, и вся та тирада ругательств и проклятий, которую я заготовил, так и осталась на языке. Нинель незаметно исчезла из кабинета. Я сел в кресло, оттолкнулся ногами и отъехал к окну. Внизу, в серой мгле, двигался поток грязных машин, красные огоньки габаритов ползли по черной ленте асфальта, как стадо сытых клопов.

– Будь проклят тот день, – произнес я, вспомнив, как мы впервые встретились.

Лариса спокойно присматривалась ко мне и не торопилась задавать вопросы, лишь спросила, хочу ли я кофе.

– Хочу, – ответил я.

Она плеснула из «бошевской» кофеварки глоток черного, как деготь, кофе, добавила из пакетика сливки и кусочек сахара – запомнила, как я люблю. Я пил кофе и нервно крутился вместе с креслом, словно хотел пробуравить пол.

Лариса дождалась, когда я поставлю чашечку на стол, убрала ее, протерла салфеткой кружок, оставленный на полированной поверхности стола, и лишь потом спросила:

– Ну, теперь рассказывай, что случилось?

– Хорошо, – вздохнув, ответил я и подавил усмешку. – Я буду разговаривать с тобой очень ласково и вежливо, хотя, в отличие от тебя, у меня это не всегда получается… Четыре дня назад я вернулся из Минвод и сразу поехал к тебе. Я звонил в дверь несколько раз, но ты не открывала, хотя и смотрела в глазок…

Лицо Ларисы стремительно менялось, в глазах разгорался беззвучный смех; она опустила руки, оперлась о стол и приблизила лицо ко мне.

– Куда ты звонил? – спросила она. – В какую дверь?

– В твою! – с трудом сдерживаясь, ответил я. – Не делай из меня идиота.

– В Лианозове? – уточнила она.

– А где же еще! – зарычал я.

Лицо Ларисы помягчело. Она улыбнулась и посмотрела на меня с жалостью, как на ребенка, разбившего коленки.

– Милый, эту квартиру я давно продала! Я же тебя предупреждала, что я собираюсь ее продать.

Хлопая глазами, я смотрел на Ларису, с ужасом осознавая, что, как идиот, пытался проломить головой стену, а дверь между тем находилась рядом. Я начал вспоминать, что разговор о продаже квартиры в самом деле когда-то у нас был.

– Постой! – ухватился я за серьезную улику. – Но в то утро тебя вместе с Сандусом видели соседки!

– Какие еще соседки, господи? – взмолилась Лариса.

– Две бабки, которые сидели на скамейке у подъезда. Они мне сказали, что утром вы вместе с Сандусом подъехали на машине и поднялись наверх.

– Две бабки? – переспросила Лариса, глядя на меня то ли с состраданием, то ли снисходительно, как учитель на безнадежного двоечника. – Вот уж, действительно, нашел людей, которым можно всецело доверять!

– Но почему я не должен им доверять?

– Да потому, что эти бабки видели меня с Сандусом, может, год назад, может, еще больше! Что для них год, если они о своей молодости вспоминают, как о вчерашнем дне.

Ревность затухала во мне, как костер, залитый водой из ведра. Теперь я чувствовал себя полным идиотом, и ладонь, которой я ударил Ларису, болела уже просто нестерпимо. Мне надо было как-то реабилитироваться.

– Куда мы едем? – спросил я, когда Лариса отошла от стола и глазами показала на стенной шкаф. Я снял с вешалки темно-зеленый кожаный плащ и помог Ларисе одеться.

– Ко мне, – ответила она. – Надо обо всем поговорить в спокойной обстановке.

Пока мы неслись по лужам в заурядной «шестерке», Лариса молчала и не поддерживала разговор даже на самую отвлеченную тему, только раз попросила меня выскочить у ларьков и прикупить пару бутылок шампанского.

В лифте высотной двадцатичетырехэтажной «башни» на меня нахлынула волна нежности, и я стал целовать Ларису. Она слабо сопротивлялась, отводила в сторону лицо, покрытое хрупким макияжем, и ласково успокаивала:

– Ну подожди, милый, потерпи чуть-чуть.

Новая квартира Ларисы несколько шокировала меня. Я ожидал увидеть нечто другое, хотя, следуя логике, удивляться было нечему – ремонт. Квартира была пуста, если не считать двуспальной кровати со смятой постелью. И вокруг – белые потолки, пряно пахнущие свежей известью, ободранные стены с серыми пятнами шпатлевки, строительный мусор, помутневшие от краски стекла окон.

Я ходил по грязному линолеуму из комнаты в комнату, и мои шаги отзывались эхом.

– Нет, – сказал я как можно мягче. – Здесь мы жить не будем. Это все не то, Лариса. Мы купим себе особняк.

– Я поторопилась, да? – виновато глядя на меня, спросила Лариса.

Я кивнул, привлек ее к себе и обнял. Мне стало ее немножко жаль – хотела как лучше, но не учла моего неуемного аппетита. У людей, которые давно похоронили свою совесть, аппетит всегда завидный.

– А нам хватит денег на особняк?

Я усмехнулся, погладил Ларису по щеке.

– Ну давай, загибай пальчики, – сказал я. – Миллион двести марок поступили на счет твоей фирмы?

Лариса кивнула.

– Чек берлинского банка на сто тысяч марок я тебе давал?

Она снова кивнула.

– Семьдесят тысяч баксов – выручку от порошка – вручил?

– Да, милый.

– Но это еще не все. В Красном Роге, куда ты отвозила мое письмо, нас дожидаются двести тысяч баксов. И последнее: надо как-то определиться с судьбой вейсенбургского замка, половиной которого я владею.

Лариса смотрела на меня почти с испугом.

– Господи, – прошептала она. – Какие мы теперь богатые!

* * *

Все важные решения мы приняли в постели. Говорить приходилось шепотом, так как громкий голос тут же дробился эхом, отчего, казалось, дрожат стены, и наше ласковое мурлыканье слышно на улице. Первым делом мы решили немедленно венчаться, но еще раньше надо было решить вопрос о моем разводе с Мэд. Пока она находилась в следственном изоляторе, надо было оформить на себя и продать половину вейсенбургского замка.

Ларисе, юристу по образованию, было вполне по силам решить эти вопросы без моего участия. Мне же надо было очиститься от шлейфа приэльбрусских убийств, дать показания и навеки распрощаться с милицией и органами. Не откладывая дела в долгий ящик, здесь же, сидя на полу, я составил доверенность на ведение всех своих дел, связанных с бракоразводным процессом, «личному адвокату Алексеевой Ларисе Дмитриевне», а заодно написал письмо тетушке в Красный Рог с просьбой передать деньги моему доверенному лицу, который предъявит это письмо. Лариса обещала подыскать для этого дела верного человека.

Я сильно захмелел от шампанского, открывающихся перспектив и ласк Ларисы, к тому же, наверное, сказалось нервное напряжение, и в десятом часу вечера я заснул тяжелым сном, уткнувшись носом в шею Ларисы.

Глава 57

Это был не совсем сон, а болезненный бред, и в нем мнимое незаметно вплеталось в реальность.

– Это не страшно, – раздался надо мной мужской голос, который я узнал не сразу. – Делишь мысленно ягодицу на четыре части, и в верхний правый квадрат всаживаешь иглу на три четверти…

– Давай быстрее, меня уже тошнит.

Это врач, подумал я. Со мной что-то случилось, и Лариса вызвала «Скорую»… Глубокая ночь… Как мне плохо…

С меня сняли одеяло, и холод окатил меня ледяной волной. Я почувствовал, как тело покрылось «мурашками». Сейчас протрут задницу спиртом, подумал я, но рука врача сильно защемила кожу, и вслед за этим я почувствовал острую боль и вскрикнул.

– Какой горластый, – усмехнулся врач. Что-то хрустнуло, словно кто-то раздавил ногой елочную игрушку. Щелкнули замки на кейсе. Зашелестел плащ Ларисы.

Я продолжал лежать без движения, чувствуя, как ягодица полыхает огнем. Тошнота подкатывала к горлу, я судорожно сглатывал, жадно хватал воздух ртом.

– Пора, – сказал врач.

Я почувствовал запах духов, приоткрыл один глаз и увидел Ларису, склонившуюся над моим лицом.

– У него совершенно дебильный взгляд, Лембит, – сказала она и накрыла меня одеялом.

Я сделал над собой неимоверное усилие, оперся на локоть и привстал, раскачиваясь на четвереньках, как новорожденный жеребенок.

Глушков и Лариса смотрели на меня холодными и безучастными глазами. Несколько мгновений, наполняясь ужасом, я смотрел на Глушкова, точнее, на того маньяка, который присвоил себе эту фамилию, с удивительной отчетливостью замечая на его смуглом лице шрамы от порезов и розовые пятна отморожений.

– Ты… – едва смог вымолвить я. – Ты… это?

– Он тебя узнал, – сказала Лариса.

– Это не имеет значения, – ответил Лембит-Глушков и скрипнул кожаной курткой.

– Сандус… – прошептал я. – Ты Сандус…

Лариса повернулась ко мне спиной и шагнула к двери. Сандус усмехнулся, подошел ко мне и ударил ногой в голову. Я рухнул на подушки.

– Лежи и подыхай, – сказал он.

Они меня отравили, успел подумать я перед тем, как провалился вместе с пустой белой комнатой и кроватью в черную бездну.

Глава 58

Странным было не то, что я открыл глаза и увидел белый свет. Я испытывал совершенно новое, незнакомое мне чувство. Тошнота и слабость прошли бесследно, словно ночной кошмар в самом деле был бредом. Я прекрасно помнил, как Сандус делал мне укол, как он и Лариса, одетые в кожу, вышли из комнаты, и все-таки нельзя было сказать, что голова соображала нормально. Было такое ощущение, что меня ожидала исключительно важная и очень интересная работа, и я просто не хотел думать о чем-либо другом, кроме как об этой работе, но вот в чем она заключалась – я никак не мог вспомнить.

Я рывком сел в постели. Тело было налито силой и упругой энергией. Неожиданно для самого себя я издал какой-то жуткий вопль, схватил подушку и швырнул ее в стену.

Кто-то негромко вскрикнул за моей спиной. Я молниеносно повернулся и увидел, что дверь на лестничную площадку открыта, а в прихожей стоит молодая женщина в пальто с воротником из искусственного меха, с большими полиэтиленовыми пакетами, и смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

Я часто задышал, слизывая кровь с разбитых кулаков. Как хорошо, думал я, как вовремя. Сейчас я ее раздену, если будет кричать – ударю головой о стену или затолкаю простыню в рот. Потом выдавлю ей глаза, поставлю ее обе ноги на край кровати и прыгну на коленные суставы…

Женщина издала приглушенный вопль и, пятясь спиной, вывалилась из квартиры на лестницу. Ей страшно, думал я, это хорошо, что она меня боится. Страх, как зараза, передается другим людям, и скоро весь подъезд, весь дом будет леденеть от ужаса, слушая вопли этой твари, а потом весь район, город, страна, тюрьмы и зоны содрогнутся, и даже Мэд побелеет от страха…

Это было короткое, как вспышка молнии, прояснение. Я вспомнил Мэд, Приют, порошок в блюдце, напоминающий разбавленную водой горчицу, и Немовлю, выламывающего двери на Приюте.

Боже мой! – подумал я, прижимаясь к дверному косяку и неимоверным усилием воли сдерживая свое желание кинуться на женщину. Боже мой, я ведь делаю то же самое, что делал Немовля, я же повторяю его, как тень! Все понятно! Сандус сделал мне укол, он ввел альфа– сульфамистезал… Я сошел с ума, я уже не понимаю, что делаю…

Лишь только умирающий от жажды человек, вылив полученный чудом бокал с водой в песок, сумеет понять, насколько невообразимо велика была моя жертва.

– Уходи!! – дурным голосом закричал я женщине, хватаясь за дверную ручку, словно меня сдувало на лестницу чудовищным сквозняком, а я изо всех сопротивлялся. – К чертовой матери!! Милицию вызови!! А-а-а, я не могу терпеть…

– Помогите! Помогите! – кричала женщина и стучала в соседние двери. Никто ей не открывал.

– Зови милицию!! – рыдал я и бил кулаками по стене. – Мне плохо, я тебя сейчас убью, я размажу тебя по стене, как клопа… Милицию!!!

Женщина побежала вниз. Кто-то открыл дверь этажом ниже. Я услышал рваную речь.

Я убью только ее, а потом сдамся милиции, думал я, падая на пол и разбивая себе лоб до крови. Я всего лишь разорву ей щеки, а потом сломаю основание черепа… Я убью всего лишь одного человечка, это же так мало, это всего лишь капля в океане, человечков на земле почти восемь миллиардов, а мне нужна только одна – эта визжащая безмозглая курица…

По лестнице ко мне бежал крепкий парень в спортивном костюме, за ним, цокая каблуками, безмозглая курица. Или этого спортсмена, подумал я, закрывая глаза от нестерпимой жажды крови, его можно было бы убить бутылкой из-под шампанского. Ударить изо всей силы, чтобы костная крошка брызнула на стены, а потом осколком стекла перерезать сонную артерию, чтобы кровь пошла фонтаном…

– Веревку, – сквозь зубы произнес я. – Не прикасайся ко мне, я могу тебя убить… Неси веревку и связывай мне руки!!

Парень топтался в двух шагах от меня, не зная, что делать.

– У вас есть веревка? – всхлипывая, спросила курица.

– Крепко вяжи! – выдавил я из себя, отводя руки за спину. – Быстрее!!

Парень путался с узлами, помогая распутать их зубами. Я мычал и выл от желания делать то же самое, но только не с веревкой, а с горячей и пульсирующей артерией, со скользким пучком вен. Он наступил мне коленом на спину. Сейчас я сойду с ума, думал я, у меня больше нет сил терпеть эту пытку… Я его убью, а потом меня оправдают. Меня оправдает самый жестокий суд в мире, если я расскажу, что мне пришлось пережить…

Парень неумело возился с веревкой, опутывая ею мои руки.

– Крепче! – взвыл я. – Крепче, мерзавец, урод, гнида!! Изо всех сил, чтоб руки посинели!!

Он старался, а я продолжал обманывать самого себя и убеждать, что сейчас парень свяжет мне руки, а я вскочу на ноги и перегрызу ему горло. С завязанными руками – так даже интереснее, словно конкурс людоедов…

– Вызови милицию! Скорее милицию! Скорее! – повторял я. И вдруг перед глазами ярко вспыхнуло, острая боль пронзила темечко, и стало темно-темно.

Глава 59

Не знаю, сколько я провалялся без чувств. Когда открыл глаза, долго смотрел на серую, в пупырышках, стену, и не было в моей голове ни чувств, ни мыслей.

Потом я вспоминал, что со мной случилось. Лариску с Сандусом помнил отчетливо, а поломанные двери, кричащую курицу и парня в спортивном костюме – очень смутно, словно был в чрезвычайно сильном подпитии.

Потом и стена в пупырышках ушла в забытье, и я снова спал, просыпался и равнодушно смотрел на людей в белом, на никелированные инструменты, на окровавленные бинты, которые осторожно отдирали от моих рук.

Сознание вернулось в больничной палате. Я попросил есть, и большая, теплая и ласковая, как корова, няня покормила меня с ложечки куриным бульоном.

Потом прошел день или год – разницы я не замечал, и рядом со мной появился Бэл. Ему очень не шел белый халат. Я об этом ему сразу и сказал.

– А тебе не идет повязка на голове, – ответил он, осторожно опускаясь на стул, стоящий рядом с кроватью. Стул скрипнул и напрягся. Бэл понял, что может очень скоро оказаться на полу, и пересел на край моей койки.

– А что мне идет? – спросил я.

– Лавровый венок, – подумав, ответил Бэл.

– Хорошо, что не надгробный.

– Ты совершил подвиг Геракла. Помнишь, как он приказал привязать себя к мачте, чтобы послушать пение сирен?

– Нет, я об этом не читал. В кино видел. Ну а при чем здесь я?

– А ты испытал на себе альфа-сульфамистезал и… в общем, большой беды не наделал.

– Никого не порезал, не избил?

– Никого.

Я с облегчением вздохнул, подумал и сказал:

– Нет, Бэл, мой подвиг не в этом.

– А в чем же?

– Труднее всего было не сойти с ума, узнав, что меня предала любимая женщина, а ее муж и сообщник, Лембит Сандус, – та самая темная лошадка, самозванец Глушков. Я не могу понять, как он смог так мастерски сымитировать свою смерть, а потом похитить в комнате Немовли порошок, сделать украинцу еще один укол и освободить его от веревок. Не укладывается в голове, как он и Лариска ловко обвели нас всех вокруг пальца.

Умереть можно было от смеха, глядя на круглые и глупые глаза Бэла, но мне было больно смеяться, и я лишь разок хрюкнул.

Послесловие

Карл Розенгейм, сослуживец Гельмута, с которым мы дважды встречались на «Миссии примирения», как-то появился в нашем альпклубе, где мы отмечали годовщину смерти Визбора. Мы выпили с немцем литра три пива, и его потянуло на откровения. И хотя Карл русским владел намного хуже, чем когда-то Гельмут, а мои навыки в немецкой разговорной речи, в связи с отсутствием постоянной практики, резко поубавились, я все же сумел выведать некоторые подробности о нашумевшем деле по продаже вейсенбургского замка Илоны Гартен.

Российский адвокат Лариса Алексеева, представлявшая на суде интересы мужа Илоны (Карл, к счастью, не знал, что это я был мужем), не сумела отсудить указанную в брачном договоре половину замка. Адвокат Илоны легко убедил суд, что сам брак Илоны нельзя считать действительным, так как муж преследовал явно преступные цели, и сослался на то, что, в отличие от Илоны, муж никакой недвижимостью, кроме комнаты в коммунальной квартире, не владеет.

И все же сумму в двести тысяч марок суд присудил Алексеевой. Эти деньги адвокату вскоре выплатила некая неофашистская организация. Позже в газетах промелькнуло сообщение, что адвокат Алексеева со своим мужем Лембитом Сандусом приобрели в окрестностях Кемптена виллу стоимостью около миллиона марок. Месяц спустя Алексеева погибла в автокатастрофе при достаточно загадочных обстоятельствах, а ее муж, продав виллу, исчез в неизвестном направлении. Ходили слухи, что где-то в Центральной Африке он открыл медицинскую лабораторию с достаточно скандальной репутацией.

О судьбе Илоны, моей несчастной Мэд, Карл ничего не мог сказать. Скорее всего она, чтобы сохранить себе жизнь, отказалась возвращаться в Германию и по сей день трудится на какой-нибудь удмуртской или мордовской инзоне.

Не знаю, остался ли в России кто-нибудь из родных Ларисы, кому я мог бы сообщить печальное известие о ее гибели. Лариса, сбегая с Сандусом за границу, не оставила после себя никаких следов. Бэл допрашивал «курицу» – хозяйку квартиры, в которой я провел незабываемую ночь и утро. Та никогда не знала Ларису и в глаза ее не видела. Вероятнее всего, Лариса заплатила рабочим, которые делали в квартире ремонт, и те «сдали» ей квартиру на ночь.

Что касается офиса, которому я обязан роковому знакомству с Ларисой, то она никогда там не работала, но несколько раз приходила к своей подруге Нинель Лебезинской, служившей в фирме специалистом по маркетингу. Нинель вскоре после отъезда Ларисы с работы уволилась, но разыскать ее оказалось делом простым. На допросе Нинель призналась, что понятия не имела о криминальных делишках своей подруги, а пару раз предоставила ей свой кабинет лишь для той цели, чтобы помочь «весело разыграть любовника».

Бэл долго отдувался за все просчеты приэльбрусской операции, но, слава богу, вышел сухим из воды и не подставил меня, хотя дорогу в кабинет следователя я запомнил настолько, что мог бы прийти к нему с завязанными глазами.

О порошке, который похитил у Немовли Сандус– Глушков, ничего не известно, и для каких целей Сандус может его использовать – одному дьяволу известно.

Бэл, как и мечтал, открыл частное агентство. Молодец мужик, умеет организовать работу и руководить коллективом.

Ну а я? А я работаю у него, веду отдел по проверке коммерческих соглашений и сделок. Иными словами, по просьбе клиентов тайно проверяю фирмы на «вшивость» – то есть определяю, насколько велика вероятность того, что моего клиента надуют.

Бэл меня хвалит. Он говорит, что у меня природное чутье на мошенников. Как сказать, но ему, наверное, виднее.

Единственное, что до сих пор не дает мне покоя и чего я никак не могу забыть, – это последний взгляд Мэд, брошенный мне сквозь стеклянную стену, навеки разъединившую нас.

Словарь альпинистских терминов, употребляемых в романе:

Айсбайль – ледоруб с бойком и клювом на головке.

Бергшрунд – подгорные трещины, которые очерчивают границу и дают начало соскальзывающему леднику.

Вибрамы – высокогорные ботинки с подошвой из литой резины, имеющей глубокое рифление.

Гипоксия (горная болезнь) – кислородная недостаточность, которая проявляется в падении работоспособности, понижении внимания, ухудшении координации, иногда вызывает галлюцинации и обмороки.

Дюльфер – способ спуска, при котором веревка проходит под бедром на противоположное плечо, обеспечивая необходимое трение.

Жюмар – зажим, скользящий по веревке только вверх.

Камин – трещиноподобный, расположенный вертикально элемент скального рельефа, в котором человек может поместиться целиком.

Карабин – грушевидное или трапециевидное кольцо, служащее соединительным звеном при работе с веревкой и крюком.

Каримат – пенопленовый теплоизоляционный коврик.

Кошки – металлические платформы с зубьями, которые прикрепляются к подошвам ботинок.

Кулуар – углубление на склоне, возникшее под действием текущей и падающей воды.

Ледопад – хаотическое нагромождение больших глыб льда.

Морена – нагромождение камней, которые ледник тащит с собой в долину.

Перила – протянутые вертикально или горизонтально и закрепленные на крючьях веревки.

Репшнур – тонкая, вспомогательная веревка диаметром 6–7 мм.

Фирн – переходная стадия между снегом и льдом.

Примечания

1

Mädchen – девушка (нем.). или просто Мэд. Всю эту странную толпу бывших врагов мне как начальнику контрольно-спасательного отряда пришлось сопровождать на вершину.

2

Господи, Стас! Помогите мне, пожалуйста! (Здесь и далее перевод с немецкого.)

3

Нет, я боюсь его. Он меня убьет.

4

Что же теперь будет? Бедный дедушка, он сойдет с ума, когда узнает, что со мной произошло.

5

Что она говорит?

6

Нет, нет, не надо, пожалуйста! Не трогайте его!

7

Нет, это не так.

8

Что случилось?

9

Кажется, кто-то стрелял!

10

Может быть, это хлопнула от сквозняка дверь?

11

Господин Хагемайстер!.. Врача! Вызовите врача!

Content

Андрей Дышев
Петля для скалолаза

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Послесловие

Словарь альпинистских терминов, употребляемых в романе:

Примечания