Александр Мишарин

Белый, белый день…

БЕЛЫЙ, БЕЛЫЙ ДЕНЬ…

Роман

Памяти А. Т.

I

Под стеклянным навесом, что около трамвайной остановки, в ненастное предвечернее время, в ожидании редко ходящего ныне № 23, сидел, словно забыв, зачем он сюда пришел, шестидесятилетний тучный человек с удивительно светлыми глазами.

Люди на остановке невольно прислушивались к его разговору с немолодой женщиной.

– Паша! А ты-то как оказался здесь, на Соколе?

Мужчина, было видно, не ожидал этой встречи.

– Да уж сиди! Сиди… – продолжала женщина. – Я же к Марии Ивановне. К Романовой. Помнишь, мы с тобой к ней в гости ходили? Ну когда ты еще школьником был?

– Да-да… Но ведь это было-то… После войны? Или в самом начале пятидесятых?

– Она по-прежнему здесь живет…

– Второй дом от угла по Новой Песчаной?

– Правильно! У тебя прекрасная память. Это всегда меня радовало.

Она ласково поцеловала Павла Павловича в щеку, мгновенным движением погладила его лицо. Павел Павлович встал, но мать опередила его:

– Нет, нет… Я сама дойду. Ты ведь так занят. Даже не позвонишь лишний раз!

В ее словах не было укора, а скорее смирение – вынужденное и уже привычное. Подошел трамвай, толпу словно смыло. В суматохе часа пик немудрено было потерять из виду столь внезапно возникшую тень матери. Павел Павлович хотел броситься за ней в толпу. Сделал неуверенный, почти старческий шаг и опомнился… Мать умерла больше двадцати лет назад. Отпета, кремирована, похоронена, давно перешла в воспоминание. Может быть, самое дорогое для него, но все равно с каждым днем отдаляющееся, теряющее прелесть подробностей, тепла, живого прикосновения. Простой нежности ближайших людей, когда не нужны ни слова, ни объятия, ни объяснения.

Что все это значило? Она ему просто привиделась? Или он потерял на минуту сознание? Или это была галлюцинация – удивительно явственная, в чем-то даже зловещая?

Мать приходила за ним!

Но Павел Павлович давно и убежденно верил, что только молитва матери удерживает его в этой жизни. Что все его успехи, растерянность, смута души – это все от потайных отношений с ушедшей матерью, что длились уже двадцать два года. Каждое утро он подходил к ее большому портрету – не очень удачной, резко увеличенной фотографии, вставленной в старинную, красного дерева, рамку. Рукавом белого махрового халата бережно стирал пыль, целовал изображение…

Иногда Павлу Павловичу казалось, что она хмурится. Иногда – что счастлива и благодарна, что он снова – в какой уже раз – начал день с общения с ней. Он всегда говорил ей что-то – обычное, обыденное – и просил напоследок: «Молись за меня».

Ему часто казалось, что она недовольна им, его жизнью.

Нет, Павел Павлович прожил вроде бы вполне успешную жизнь. Дети, дача, машина, трое внуков. Он был известен, почти знаменит, много работал и много зарабатывал…

Он был редкостно талантливый человек! Но про себя часто думал, что сделал мало и почти всё наспех. Самое обидное – в глубине души Павел Павлович знал, что мог – и еще может! – сказать что-то серьезное, неожиданное, необходимое для всех…

В последние годы он работал все меньше, случайнее, чаще подгоняемый данным словом, правительственным заданием, а иногда и просто обещанным высоким гонораром.

Нет, он не изменился, не потерял форму, не впал в ту или иную оппозицию… Павел Павлович просто перестал верить в будущее человечества! Если можно так высокомерно говорить о современном профессоре, гуманисте, даже в чем-то писателе, члене-корреспонденте большой Академии.

Иногда Павла Павловича можно было принять почти за бомжа – такие старые, отслужившие свой век вещи он вытаскивал на свет и гулял в них около дома. Толкался, подчас с пустым интересом, по немногочисленным местным магазинам.

Родственники – даже единственный сын – навещали его не часто, и П.П. Кавголов не очень тяготился этим. Скорее он тяготился их посещениями. Жена, как правило, была на даче или в санатории, а то и за границей. На худой случай – в больнице. Ничего драматического в ее болезнях не было, она их просто любила. Любила, как все женщины, чтобы ее жалели, навещали… Просила – опять же как все женщины – денег, без меры. И тратила их без толку. Но была женщиной общительной, энергичной, жизнерадостной, и П.П. по-своему любил ее. Иногда даже скучал, обычно поздними вечерами, когда даже позвонить было некому. Сверстники или умерли, или состарились. Ушли в свои болезни, в зависимость от семей, детей, жен… А чаще просто отошли от всего, что ранее их всех связывало. В злую минуту Кавголов думал, что на самом деле никогда и не было у него ничего общего с ними. Просто молодость, единое честолюбие определили поколение, к которому они принадлежали. Поколение было громкое! Много набедокурившее. Не по таланту и уму переоцененное – как в самой стране, так и за границей. Из него вышли один-два больших поэта, кинорежиссера, да и то, как правило, умерших десятокполтора лет назад. А остальные все больше пошли по «гражданской позиции». «Шумим, братец, шумим!»

Они меняли с какой-то ритуальной жертвенностью жен. Первые, что прорвались тогда в гостеприимную, ошарашивающую, непростую Америку, в большинстве и остались там, растворившись на бесконечных славистских и литературных кафедрах. Когда-то живые, талантливые, яркие, всегда пьющие, но не всегда простые личности становились для П.П. все больше памятью, тенями, которые иногда вспыхивали искренней радостью при редких заграничных встречах…

И это-то было особенно странно, потому что он был всегда чужой для них. Он был из большого круга поколения, но никогда ни лидером, ни идеологом.

Проще П.П. (а тогда Пашка Кавголов) не был допущен к узкому кругу «посвященных», которых ласкали в посольствах, которым устраивали сенсационные международные турне…

В тех домах он был не чужой, но и не свой… П.П. рано стал знаменитым (скорее заметным) мастером. До пятидесяти он как-то особняком, самостоятельно поднимался все выше и выше… Он жил в стране, в обществе, которое считал своим. Сейчас простые, а тогда казавшиеся ему неразрешимыми, проблемы этого общества, как оказалось позже, уже давно и совсем по-другому были решены! Якобы его же приятелями. Расписаны роли и розданы всемирные премии… Отчеканены имена в энциклопедиях и скрижалях…

Уходило то государство, то общество…

Сатанел и, куда-то хоронясь, отдалялся от него сам русский народ… А Кавголов все по-прежнему звал его к добру, к душевной крепости. К модной некогда «нравственности», к «искони русской интеллигенции» – будь то Достоевский или Аксаков, Чаадаев или сам Пушкин…

Литературу начала XX века П.П. в молодости почитал страстно, взахлеб! Мог набить морду тому, кто не так восторженно, как он, оценивал Мандельштама или Цветаеву, Ходасевича или Анненского.

Но прошло время, и П.П. вдруг осознал, что начисто забыл целые полотнища этих стихов. Зато заметил, что их – Мандельштама и ту же Цветаеву – запела Пугачева! Или какая-нибудь Валерия…

Сначала он только улыбался этому, а потом понял, что «эти строки» понимаются новым поколением по-другому – проще, реальнее, ремесленнее. Для них это были не судьба, не стихия, сделавшие из этих авторов титанов, душевных ответчиков и страдальцев почти на целый век!

Для нового времени это были просто «тексты»! И глупо по-другому, а не так реально к ним относиться…

– Ну и что, дед, в этих строках такого? – спрашивала внучка, дочь его сына Антона, перелистывая, как ему казалось, даже с некоторой брезгливостью старые прижизненные сборники Георгия Иванова или первые три книжки Ахматовой.

– А вот Твардовский сказал, что не понимает, как можно написать два стихотворения. – П.П. старался не волноваться. – «Жил на свете рыцарь бедный» и вот это, ахматовское, – «Звучала музыка в саду…».

Девочка посмотрела на деда умными темными глазами и, чуть смутившись, спросила:

– А кто написал «Жил на свете рыцарь бедный»?

– Как кто? – Старик даже побагровел.

– Ну да, конечно. – Анечка быстро, небрежно сунула книги на первое попавшееся место, зная, что дед сейчас рассердится, и, сделав какое-то легкое, круговое движение, отчего ее волосы, грудь и очень дорогое платье – все вдруг ожило в едином, очень притягательном порыве, чуть замедленно сказала: – А тебе не кажется, что во всем этом… – она обвела взглядом книги на полке, холл, большую комнату и его самого, – есть что-то… – На мгновение она споткнулась, но все равно выговорила. Прямо и, что самое главное, искренно: – Ну что-то дурацкое?!

П.П. смотрел на нее, неожиданно понимая и принимая ее дерзость.

– Есть! – Он поднялся из кресла и, подойдя к внучке, осторожно и нежно поцеловал ее. – Ты молодец! Что задумалась обо всем этом. Ты много раз в жизни будешь задавать себе этот вопрос. И каждый раз отвечать на него заново…

– Я не буду. – Аня смотрела на него не по-детски трезво.

– Нет! Именно ты будешь! – отмахнулся П.П. – Тебе, единственной в нашей семье, перепало что-то от меня. Как мне – от матери.

– А что? – тихо спросила Анечка.

– Глубокая и властная чувственность… Конечно, смешно мне, деду, говорить своей внучке о таких вещах.

– Ты смешной! Я уже давно живу полноценной женской жизнью!

– Как… давно? – кашлянул П.П.

– Ну не знаю… – Анечка тоже смутилась. – Месяцев восемь, наверное. Восемь месяцев и одиннадцать дней. Если быть точной…

Кавголов поднял глаза к потолку, сделал глубокий вздох и сказал – то ли Анечке, то ли самому себе:

– Я уже сказал: «Глубокая и властная чувственность». Значит, ты можешь рассчитывать, что она периодически будет казаться тебе любовью. А скорее – раза два в жизни – ты действительно будешь способна… – П.П. замолчал. Он стоял, глядя перед собой. Потом махнул рукой и отвернулся. – Будешь способна ко всему этому… – Он махнул в сторону бесконечных, до самого потолка, стеллажей с книгами. – И тогда тебе все это не покажется ни глупостью, ни дамскими или полубезумными бреднями.

Анечка пожала плечами, хотела сдерзить, но почему-то покраснела и спросила:

– Какая же это любовь? Трагедия? Или, наоборот, счастье? Так все говорят…

Павел Павлович неожиданно рявкнул:

– Ну и пусть говорят! Только не путай траханье… даже самое умелое, мастерское… Чему тебе еще придется, кстати, научиться… – Он от смущения перевел дыхание. – Ну это не мое дело. Не мой вопрос. Тебя научат, научат! – Кавголов даже погрозил кому-то пальцем. – В общем, иди! Мала ты еще для подобных разговоров!

– Тогда не надо было начинать!

Внучка стояла перед ним вытянутая, горделивая, с неуловимой кавказской статью (одна из ее бабушек была осетинской княжной), по-парижски одетая, заласканная матерью, отцом, всей семьей. Да и им самим – «странным дедом», к которому ее почему-то так тянуло…

А почему? Ведь П.П. явно давал понять всем: «Оставьте меня в покое! Получайте от меня! Пользуйтесь! Только не лезьте ко мне! Ни с помощью – всегда необязательной и пустяковой. Ни с разговорами о всяких модных, обязательно глобальных проблемах, которые волнуют якобы всех…»

– Может, и не надо было!.. – тихо сказал П.П. – Может, вообще не стоит ради нашей жизни рождаться на этот свет!

– Болтун ты все-таки, дед! – Анечка всерьез рассердилась.

– Ну и кто он – твой избранник? Студент небось? Ни кола ни двора?

– А это уж… вообще паскудное дело – судить о человеке по машине, на которой он ездит!

– Значит, какая-то завалящая… А все-таки есть?

– И совсем не завалящая! А «БМВ»! Последней модели. У него их много!..

– Боже! В какое общество попадет наша семья! Да и сам я тоже сподоблюсь. А то у меня авто только государственные. Как звать-то?

– Алик! – буркнула Анечка.

– Он что, машинами торгует?

– Вроде того… – чуть сникла внучка.

– А лет-то сколько?

– Двадцать шесть.

– Хорошо, что не сорок шесть! – Кавголов подал внучке легкую шубку. – Да! Для тебя и для Алика – все это…

Старик посмотрел на большую работу Поленова – «Христос на Тавериадском озере».

– Да, да! Все это не просто глупость! А абсолютная, мадам, дикость… – Он подтолкнул ее к двери и на прощание не смог не съязвить: – Разве что эта мазня… Штуки три этих «БМВ» уж точно стоит! Даже если торги на «Кристи» будут не слишком удачными.

Кавголову вдруг показалось, что взгляд Анечки чуть изменился. Она как бы заново увидела картину Поленова…

П.П. хотел было позвонить кому-нибудь из родных. Жене в санаторий хотя бы… Но это не вдохновило его, и он начал медленно, как каждый вечер, одеваться к вечерней прогулке. Все ныне давалось нелегко – даже натянуть высокие теплые сапоги… Сшитое, очевидно, лет тридцать назад отличным портным немецкое пальто. В добрые времена носил это пальто по крайней мере Гельмут Коль. Было оно непроницаемо ни для мороза, ни для ветра, ни для по-ноябрьски ледяной, железной скамейки, и П.П. не мог отказать себе в удовольствии каждый вечер напяливать на себя эти немецкие доспехи. Пальто было из «секонд-хенда». Купил его буквально за копейки сын Антон и страшно радовался, когда отец одобрил все его достоинства – и мощь, и размер (чуть ли не до пят), и добротность…

Именно после этого, как-то унизившего его разговора с внучкой П.П. долго гулял по обычному маршруту. Купил что-то ненужное на вечер. Последнее время у него вообще возникла старческая необходимость покупать то сахар или крупу, то сыр или мед.

Наверно, это не только у него, старика, образовалась ныне такая привычка. У всей страны! Покупать все, если есть на что. Копить на всякий случай, на «черный» день! И во всем этом не было ничего ни странного, ни смешного. Это не старческая привычка!

Иногда, плохо себя чувствуя, не будучи уверен, что сможет выйти в магазин, он, лежа на своей огромной старинной кровати, был доволен, что месяц – уж точно (если не два!) – сможет выдержать, прожить на домашних запасах. И это как-то успокаивало его… Хотя некая жалость к себе в общем-то несерьезная, детская, но все-таки возникавшая, касалась его сердца.

Ему было просто жалко себя – это же так естественно для человека… Судорога вдруг взрывала все его тело. Но ничего серьезного не следовало дальше. Он часто плакал в детстве – может быть, выплакал все слезы?

«У Паши не все в порядке с нервами!» – задумчиво и даже удивленно говорил тогда его отец. Он безумно любил сына. Но, будучи человеком военным – отвоевавшим все войны, начиная с японской, – считал это скорее расслабленностью, недисциплинированностью, чем первыми проявлениями характера. Характера русского – бешеного, незаурядного и, при всех дарованиях, удивительно устойчивого и гармоничного. Характера по-своему живучего и бестрепетного человека…

Старик стоял, глядел вслед матери. Он не знал ее нового, не из их общей жизни, пальто – оно было современное и даже кокетливое. Мать всегда придавала много значения одежде и с детства приучала сына одеваться как следует. Подбирать цвета, галстуки, парфюм…

Мать надеялась, что родится девочка, и они с отцом даже подобрали ей имя – Наташа. Купили детское приданое – всё для девочки. Отца врачи в родильном доме уверили, что родится наследница. А родился, с трудом, на грани кесарева сечения, с опозданием на десять дней, Паша, а не Наташа. Четыре килограмма девятьсот граммов. В карточке так и записали: «великан». Но великаном П.П. не стал – ни в каком смысле. Крупный, скорее толстый, а теперь к старости тучный, физически неловкий, хотя и сильный мужчина. Так же, как он не стал ни Чаадаевым, ни Флоренским, ни Буниным, ни Рахманиновым.

Всего понемножку, а если вместе собрать, то негусто… Совсем негусто.

Об этом ли мечтала его мать?! Хотя здесь П.П. скорее ошибался, выдавая свои юношеские, непомерные, но тогда казавшиеся ему абсолютно реальными притязания на бессмертие – за уверенность семьи в его успехах.

А семьи-то, в общем, не было. Это он понял, только став взрослым человеком. Был старик-отец, храбрый, как говорили, на полях битв генерал. И боявшийся всего на свете в мирное время. Его, отцовская, настоящая, молодая и, наверно, бесшабашная, жизнь богатого холостяка – гвардейского офицера – осталась до четырнадцатого года. Или скорее – семнадцатого! А дальше была какая-то семейная недоговоренность, тайна… В общем, историческая кутерьма – то вдруг всплывал Колчак, то Блюхер с Уборевичем… А позже маршал Конев и Уля – жена Рокоссовского, с которой мать училась еще в гимназии в Кяхте, где-то на переломе революций…

На все вопросы в доме нельзя было получить ответа!

«Вырастешь, Паша, узнаешь! Все расскажу тебе сама», – только и отвечала мать, загадочно улыбаясь. Он возвращался домой, хорошо выпивший, щедрый, веселый, добрый. Ложился на диван, и она тихо гладила ему волосы.

Ну что вроде бы особенного? Мать погладила по голове! А П.П. до сих пор вздрагивал от нынешнего сиротства… От воспоминания про ее руку, гладившую его по голове.

Но мать так ничего и не рассказала – унесла всё с собой в могилу…

В какую могилу?! Она только что была здесь?!

Кавголов приподнялся на цыпочках, попытался еще раз разглядеть в вечерней толпе материнскую фигуру… Но никого – даже похожего! – видно не было. Да и не могло быть! Что за глупости?!

Чертовщина какая-то…

Разволновался с Анечкой, вот «глюки» и пошли… Бывает же, что человек как бы на минуту засыпает, и сон бывает такой живой! Живее самой жизни…

Конечно бывает! Он только что сам видел… Как она спросила? «Паша, а ты-то как оказался на Соколе?..»

Она не знала. Не она ли сама когда-то говорила: «Кажется, я бы всю оставшуюся жизнь отдала, чтобы хоть одним глазком посмотреть, как ты будешь жить один – без меня».

Значит, нет там ничего? Чему он молится? И кого он просит о помощи? О пощаде. О снисхождении…

Значит, есть, реальна только его внучка – милая, наивная Анечка, которая назвала всю его жизнь глупостью?..

Никогда, ни в какие века, ни в какое тысячелетие материальное благополучие не определяло ни счастья человеческого, ни высокой мысли, ни благодати Господней.

Бог долго прощает чад своих, но наступает время времен, и Отец мира отказывается от избранного народа, от созданного им же обустройства мирского… И любая кара его не велика и не мала. И оставившие милость Его познают суету сует без Него… Чувствуя, что подходят к пропасти, бессильны они отвести себя, и старых, и малых чад своих от пропасти безверия, распутства и слепого уничтожения друг друга.

«Да что ты все о Нем? – усмехнулся Кавголов. – Значит, тебе первому решила открыться внучка? Иначе бы разразилась сначала телефонная буря, потом примчался бы сын, тут же бы забыла о санатории дражайшая Виктория Петровна. И полетела бы на всех перекладных: „Драма века! Драма общественного неравенства! Драма будущего наследницы знаменитой фамилии…“»

Нет, недаром вернулась на этот свет его матушка. Вот уж на кого более всех походила Анечка – только сейчас пришло в голову П.П. Ведь именно в пятнадцать лет начала свою самостоятельную жизнь его мать. Бежала из дома. С любимым, без денег… В другую страну. Сначала в Монголию, потом в Китай… Как сейчас бегут в Израиль, в Германию. В Америку. В Канаду, наконец…

Правда, тогда был двадцатый год. Наступал барон Унгерн, и бедному ее Ромео грозил расстрел. И тоже распадалась… уже распалась семья… Где-то во Франции проигрывал, кутил, а проще – пропивал остатки семейного капитала дед, князь Георгий Федорович. Металась между тремя дочерьми уже смертельно больная княгиня Мария Андреевна. Поцелуй, последнее объятие – и больше не видела Анна Георгиевна ни дома, ни матери. Да и Ромео ее растворился через пару месяцев в пыльном, цветастом, безжалостном Шанхае…

Всё и всегда начинается с того, что гибнет семья… Распадаются династии, фамилии. Сын чужд отцу, дочь – матери. Брат – брату…

Другой всесильный Молох гонит людей – из дома в дом, из постели в постель… Из страны в страну.

«Где мне хорошо, там и родина», – сказано не вчера. Даже не одно столетие назад.

П.П. остановился, подойдя к своему дому. То ли ему было нехорошо, то ли просто не хотелось возвращаться в одинокое логово. Нет, он любил свой дом. И книги, и картины, и старинную, но еще во вполне приличном состоянии мебель. Свое кресло, одно из двух привезенных… Нет, кажется, купленных матерью в двадцатые годы. Второе, когда оно потеряло вид, он, вместо того чтобы вызвать хорошего обойщика, сам отволок на местную свалку.

«Дурак! – только махнула рукой вслед ему уже близкая к смерти мать. – Это же пара!»

Как слеп и жесток был П.П. с матерью! Как он не замечал, что у нее уходят последние силы. Как нелегки для нее стали ее обычные женские обязанности. Еще вчера, казалось, она без видимого напряжения, с удовольствием, со смеющимися глазами ждала гостей. Радовалась любому человеку в их доме. Даже «проходимцам» – далеко не всегда трезвым и приятным ей его приятелям.

Но у нее был талант хозяйки очага, главы семьи. Доброе, отзывчивое, какое-то легкое сердце… Она умела и понимать, и искренно сочувствовать. И чем могла, что было в ее силах, помогала, отдавала, просила, бегала по инстанциям, совала часто последние деньги нуждающимся…

«Другу дал, сам богаче стал», – всегда поддерживала она П.П., который был тоже широк в займах, подарках, сюрпризах.

Она умерла в несколько минут, хотя «скорая» и примчалась почти мгновенно. Шум (какой-то заводской, неумолимый!) реанимационной машины не смог оживить ее сносившееся, отданное другим сердце.

– Как вас зовут? – взяв ее руку, спросил стесняющийся, понимающий свое бессилие врач «скорой помощи».

– С утра… – она пыталась улыбнуться, – звали Анна Георгиевна.

В коридорах, на кухне, в других комнатах шушукались, сморкались, трепетали родственники, старухи, соседи. Шумно и бестолково вскрикивала его жена Виктория Петровна.

П.П. сидел один, в темноте, в своем кабинете. Он рявкнул на жену, когда она пыталась принести ему свои соболезнования.

Он пил. Бутылка водки быстро опорожнялась.

Вдруг в окоёме света появился врач «скорой». П.П. не стал зажигать лампу.

Врач сел, снял очки. Помолчал.

– Мы все сделали… Поверьте! Но вашу матушку нам не удалось спасти. – И добавил: – Сердце ее было изношено вконец. Не берегла… Не берегли… видно, ее в этом доме.

В его словах не было укора.

– Спасибо, – единственное, что смог выговорить П.П. Перед глазами была сплошная мгла. Он попытался выпить налитую в старинный бокал водку. Но она не пошла, он только обрызгался, оплевал стол, отчего в комнате стало резко, уксусно пахнуть дурным, пережженным алкоголем.

– Мы сейчас сделаем вам укол! – заторопился врач.

– Не надо мне укола! Уезжайте! Спасибо. Я уж как-нибудь сам разберусь…

Он выпроводил врача и начал быстро, суетливо одеваться. Как будто на банкет. Запонки, крахмальная сорочка, лакированные туфли… Наконец, дубленка на плечи – и, как таран, раздвинув толпу в коридоре, выскочил на улицу.

Сияли яркие зимние звезды… Ночная тишина, столь редкая в его (ее!) городе. Скрип чистого снега под новыми кожаными подошвами. Он шел быстро, почти бежал к углу, потом мимо длинного, закрытого комиссионного магазина с темными витринами. Бежал к началу сквера, где всегда были свободные такси.

Он рухнул в одно из них. Назвал, сквозь неожиданные рыдания, адрес. Такси сразу и как-то бодро, взволнованно набрало скорость, а П.П. только повторял – почти маниакально:

– Гони! Гони! Быстрее…

И мощные толчки рыданий уже безраздельно овладели его большим телом, всей его душой. Только крика не получалось, хотя он и бился в его душе… Но он был уже взрослый… Взрослый ее сын!

И вдруг с холодной, ранящей живую сердечную ткань отчетливостью П.П. понял, что он теперь – сирота. Сирота на всю жизнь. И с этим никто – ни он, никто на свете – ничего и никогда не сможет поделать.

Вроде бы ничего не изменилось в мире – только не стало старой женщины, столь нужной, столь, оказывается, всесильной для него. Столь нежной. Безмерно, бескрайне, безотчетно… В ту дикую гонку по декабрьской пустой московской ночи Кавголов понял, что жизнь его раскололась. И будет она расколота навсегда. Одна часть его жизни – до смерти матери. И оставшаяся – без нее…

П.П. уже плохо помнил, у кого из своих приятелей он спал в ту ночь. Он только помнил собственное, сомнительное право на слезы, на водку. Он пил не рюмками, а стаканами. Он ощущал некую свою мерзость, свою неправедность. Мать, мертвая, лежит где-то там, а он здесь, среди в общем-то почти чужих людей, то ли прячется от нее, ушедшей. То ли снова ищет защиты, которую всю жизнь давала ему только она. Он почти физически ощущал неожиданную, неописуемую, новую разреженность, неплотность, пустоту вокруг себя.

Чувствовал ли он тогда горе? Скорее ощутимый – пьяный и сжимающий до боли его всего – страх. Не помогали ни водка, ни сочувственные слова и взгляды.

П.П., тогда уже тридцатилетний взрослый мужик, просто не мог поверить, что там, в его наверняка полной народа старой квартире все – и родственники, и подруги, и соседи… Что вся их – его с детства! – большая, с огромными потолками, эркерами, бесконечными коридорами, просторными и полутемными комнатами, квартира в старом «доходном» доме – полна отсутствием одного только человека.

Нет! Все – неправда…

Он сейчас отлежится, отоспится на этой чужой тахте, утром наскоро опохмелится и вернется домой. Мать, конечно, сама откроет ему дверь, как всегда улыбаясь, еще без слов прощая ему его молодеческие безобразия. Она только обнимет его… слегка прикоснувшись своей мягкой, уже старой щекой к его небритой, дурно пахнущей молодой.

– Ничего, ничего… Ты только не кори себя! Иди в ванную. А я пока с завтраком закончу.

П.П. до сих пор, просыпаясь, иногда прислушивается к звукам в квартире, на утренней кухне… Тихое звяканье сковороды, посуды, серебра. Открывающейся или закрывающейся духовки. Особые, пленительные запахи завтрака, который к его пробуждению уже заканчивала готовить мать.

Именно в такие утра – обычно мрачноватые или дождливые – он готов был если не заплакать, то просто не двигаться. Лежать, не поднимаясь, весь день, словно ребенок, обидевшийся не на кого-то конкретного, а на всю жизнь. На само ее течение, на ее законы. На все ее обманы и скрытую, иезуитскую жестокость.

Но в ту ночь, еще молодой и сильный, он, как щенок, не мог даже представить, что произошло на самом деле.

Он почти месяц жил у одной своей старой знакомой. Поставил условие, что вернется домой, только когда все будет убрано – чтобы ничего не напоминало ему о болезни, похоронах, смерти матери…

На сами похороны он приехал буквально на минуту. Прошел к гробу, поцеловал не запомнившееся ему материнское лицо в лоб, по которому была протянута бумажка с церковными словами. Не видя никого – сквозь строй родственников, печальников и печальниц – вышел из крематория. Он не дождался, когда заиграет последняя музыка и с оскорбительным, слесарским шумом, заедая и скособочившись, задвинутся створки из дешевого, какого-то клубного, багрового плюша. И гроб, внутри которого вся его жизнь, исчезнет в бетонной яме, где якобы и огонь, и вечная жизнь… И бессмертие…

Просто мать бросила его. Ушла. И даже не сказала ни слова… Даже не позвала его… До сегодняшнего вечера.

II

Анна Георгиевна, хотя и опаздывала к своей старой приятельнице, все-таки зашла в «Елисеевский», купила килограмм отличных «микояновских» сосисок и теперь была спокойна. И на завтрак их можно подать. Просто отварить или пожарить в остром соусе – с луком, с томатами, с барбарисом. Или запечь в тесте… Да и для солянки они незаменимы. А потом все-таки «микояновские» есть «микояновские»! Вот и получается, что не зря она тащилась через всю Москву на Сокол, на такую окраину. Кроме двух только что отстроенных генеральских многоэтажных красавцев (говорят, сюда буквально насильно вселяли старых маршалов – такой приказ заселить новый район отдал сам Иосиф Виссарионович), и смотреть было не на что – бараки, старые дачки, сарайчики… Но снабжался этот район отлично. Старая ее приятельница – еще по Шанхаю – Мария Ивановна Романова купила с недавно умершим мужем, старым, еще земским врачом, одну из первых кооперативных квартир на Первой Песчаной и не могла нахвалиться. Миниатюрная, светловолосая, всегда в отличных английских, светло-габардиновых, строгих костюмах, в прелестных кофточках… И обязательно брошка – не «камея», но всегда отличная старина. Вкус! Подлинный редкий камень. Мария Ивановна навсегда впитала в себя и манеры, и, кажется, даже мысли Шанхайского – именно английского сеттльмента, – где она с Анной Георгиевной и познакомилась.

Раньше они обе назывались «пишбарышнями». Но довольно быстро стали делопроизводителями, без которых не могла обойтись ни одна самая серьезная фирма. А в конце концов большинство из их товарок – этих юных, очаровательных, железных созданий – повыскакивали замуж за своих шефов и разъехались по всему белому свету. Нарожали своим английским, немецким, французским, австралийским и даже японским мужьям по полдесятка крепких, краснощеких, смотрящих исподлобья детей, которые совершенно сражали отцов своей не по возрасту взрослостью и неожиданной, недюжинной силой. Они все рано начали учиться, где только можно, – в колледжах, технических училищах и, конечно, все, играючи, прошли студенческие тернии самых знаменитых университетов. И как правило, все помогали своим еще крепким русским матерям, ибо случайные, франтоватые, как бабочки, их разноплеменные мужья к этому времени или разорились… или имели слабое здоровье… Или просто сбежали – в один прекрасный момент!

Матери гордились своими сыновьями, и, пока была возможность, бывшие пишбарышни бурно переписывались и всё-всё – не таились! – знали друг о друге. А в трудную минуту – через «Торгсин» – и Мария Ивановна, и Анна Георгиевна нет-нет да получали (очень кстати!) сотню-другую «бонов». Порой даже и такой страны они не знали. Сыновья и дочери их бывших подруг – теперь уже серьезные инженеры, нефтяники, архитекторы, газовщики и специалисты по ирригации – зарабатывали свои первые, самые радостные, но и самые тяжелые миллионы в третьих, пятых странах. В колониях какой-нибудь Португалии или Бельгии. Открывали Макао, Сингапур, Австралию. В Южной Африке тогда еще не было того, что стало называться «апартеидом», а была солидная голландско-английская страна, и их деньги особо ценились в наших валютных кассах.

Их «девочки» – еще до войны, до 37-го года, до «железного занавеса» – мало чем могли похвастаться. Они вернулись в Россию с огромными планами. У обеих было море энергии, дворянская красота, воспитание, знание языков… То неповторимое и несгибаемое изящество русских женщин, которые недаром без особого труда положили к своим ногам Пикассо и Дали, Арагона и Ромена Роллана и многих гораздо более богатых, но менее знаменитых зарубежных набобов.

В России они прижились тогда очень кстати.

Герои гражданской, «старые коммунисты» (а физически в общем-то молодые комиссары, пророки революции – огромный генералитет, – не говоря уж о МИДе, ОГПУ и хозяевах других, гораздо менее знаменитых ведомств), чуть ли не в плановом порядке меняли жен.

Бывшие подруги-пулеметчицы – коллеги по партячейкам, грозные, мужеподобные, идейно подкованные, рубящие сплеча свое мнение по любому вопросу, – оказались, так сказать, не ко времени. Их время прошло. Мужчина-партиец потянулся к нежности, к красоте, к дворянскому изяществу и любовному трепету, а не к диспутам и откровенным – на ячейке! – выяснениям интимных отношений. Хотя бы наедине, когда полусвет и мгла.

И никакие постановления об опасности морального разложения мужиков-коммунистов не помогали, лишь только затормозили, да и то лишь на год-два, массовую смену подруг жизни. Самого становления настоящей семьи… Обычной семьи – самой жизни!

Да! Она, жизнь, требовала реабилитации дворянских гнезд – пусть без имений и родовых дворцов, даже если во главе такого гнезда теперь стояли железный нарком или красный директор… Или даже неподкупный – со стальными глазами – каменный чекист.

Анне Георгиевне и Марии Ивановне перед своими подругами похвастаться было особенно нечем. Лялечка, единственная романовская девочка, была кудрява, волоока. Весела нравом и, казалось, ни к чему не была способна. Но тут грянула война. Недаром говорится: «Кому война, а кому мать родна». Оказалась (каким уж там образом?) на фронте, в авиационном полку. Где в нее влюбился знаменитый летчик, Герой Советского Союза, командир дивизии. Сильно пьющий, шалый и буйный во хмелю. Но человек, несомненно, решительный. Недаром, побывав в лагере, как многие военные того времени, добился, чтобы его вернули на фронт. Он решился взять в свою дивизию французских летчиков, пил и геройствовал в лучших традициях интернациональной дружбы… Стал известен на весь белый свет и в конце концов отхватил себе кралю, подозрительных кровей и родителей, да еще в паспорте у которой стояло место рождения – Шанхай. Ну, Шанхай местные писари быстро перевели на Шатуру. (А «особист» – что уже подготовил бумагу на сию, позорящую генерала Макарова историю, и это – помимо французов, неуставных отношений и пр. – неожиданно скончался.) Как сказал сам генерал Макаров, «дал дуба» – очевидно, приняв слишком много на грудь после яростного боя в небе над Прохоровкой. Именно там дивизии была объявлена первая благодарность Верховного главнокомандующего.

Может быть, от этих – хоть и счастливо окончившихся – волнений… Или от полевых условий Ляля справедливо посчитала, что одинокий пьющий генерал – да еще такой, как Васька Макаров, – товар скоропортящийся… Она имела в виду не по чину разбухшую женскую часть дивизии. Той или иной, допустим, связистке принародно, со всей силы – ладно, громко, весело – любил хлопнуть по заднице тяжелой своей шахтерской ладошкой герой-генерал. Но когда его примеру попробовал последовать подполковник-француз – да еще виконт, и Герой, и красавец – то был поставлен во фрунт и получил такого экзотического нагоняя, что не только сам француз, но и девушки из медсанбата и прочих «фин-хоз-прач-частей» не смогли понять и половины выражений и словосочетаний, родиной которых могли быть только тюрьма да шахта. Ну еще и природный талант, конечно…

Через год-другой Васька Макаров уже окончил Монинскую Высшую авиашколу, там же заимел отличную четырехкомнатную квартиру.

Он пытался тут же поступить в Академию Генштаба, но боевого генерала предательски срезали на экзаменах – конечно, технических… По политике Макаров выказал отличные, современные, в духе последних высказываний Иосифа Сталина, знания.

Поменяв квартиру на Москву, семья ненадолго отбыла на Камчатку, где генерал командовал военно-воздушным округом. Там и родился мальчик, здоровый, как бычок. Но уж такой некрасивый – с низким лбом, ломаным носом, с заплывшими, бесцветными глазками – ну точная копия своего отца. Папаша, конечно, всегда напоминал молодого Собакевича, но юная, кукольная, в меру глуповатенькая Лялечка видела в нем что-то другое.

Макаров пять лет мучил весь округ учебой, внезапными проверками, неожиданными тревогами… Не выдерживали люди, но не выдержала и печень боевого генерала. Пришлось с диагнозом «хронический цирроз» выйти в отставку и вернуться в Москву, где хорошая, но только двухкомнатная квартира не могла вместить всех. Притом еще и довольно частые странные выходки Ванечки-сына. Профессора-психиатры сказали, что это скорее возрастное… Но одновременно показатель того, что из ребенка может вырасти или идиот… или гений. Правда, с агрессивными наклонностями. А пока Ванечка смертным боем бил бабушку. Поджигал ей по ночам сложно уложенные – с бумагой и воском – волосы… Выливал на еще стройные, малюсенькие ножки кипяток, был абсолютно индифферентен ко всем родительским наказаниям и даже к генеральскому ремню.

Наконец, наступил момент, когда муж бабушки – деликатный Михаил Михайлович, прекрасный диагност, еще земский врач, – как-то нелепо, как молодой петух, вскидывая голову, на пресловутом «семейном совете» потребовал избавить его жену от садистских издевательств внука. Сказал, что он сам врач! Он понимает, что это не кончится за несколько месяцев… И что родители, если не потакают сыну, то им – в отличие от него! – наплевать на добрейшую, муху никогда не обидевшую Марию Ивановну. И что он, Михаил Михайлович Романов, как заслуженный врач РСФСР и кандидат медицинских наук, тоже имеет некоторые права на эту площадь. Что он тоже прописан здесь с дражайшей Марией Ивановной, но, конечно, не претендует…

Довольно быстро решили, что надо на имя генерала покупать кооперативную квартиру. Вот так Мария Ивановна и оказалась на Соколе. Сначала с мужем, но вскоре одна… Не перенес Михаил Михайлович генерала, и его сына, и Сокола… Не вынес унижений и простого мужского бессилия перед пьяным хамством генералаалкоголика и психическим уродством его сына. Умер он быстро, дней за пять… Ушел профессионально – просто отвернувшись к стене. Потом констатировали, что у него была какая-то редкая форма воспаления легких…

Какие легкие? Какое воспаление? Когда он даже температуру ни разу не мерил. Не кашлянул ни разу!

Только одна странность – даже боготворимой им всю жизнь Манечке за пять дней он слова не сказал. Ни ворчливого, ни ласкового.

«Прости меня, что я такой», – вроде бы только и услышала сидевшая рядом Мария Ивановна.

А может, это ей только послышалось? Или заснула на минутку…

Слабый, никчемный… Проигравший все, что можно проиграть!

Мария Ивановна подержала минут пять его еще теплую руку. А потом тело мужа начало холодеть…

Хоронили Михаила Михайловича пышно. Больница, где он консультировал, расщедрилась…

Траурное событие совпало с одним из первых приездов французских летчиков – начинался «детант». Лялечка уж постаралась, будучи всегда рядом с диковатым своим генералом, создать для французских мужиков атмосферу домашнего уюта, русского раздолья и гостеприимства. Ну и, конечно, параллельно обаяла множество высоких чинов. И вскоре стало ясно, что, кроме Васьки Макарова, некому быть председателем общества «Бретань – Припять».

Носились тогда – особенно в первые разы – с французами как с писаной торбой. Многодневные пьянки в самых неожиданных местах – с поводом и без него! В Москве и на местах боев! Все это доводило циррозного генерала до больницы, до «скорой помощи». Выговора профессоров жене и начальству привели к единственному, как-то само собой сложившемуся выводу, что «мадам Макарова» должна стать генеральным секретарем общества. Теперь она уже сама возглавила эту, сметавшую всё на своем пути, кавалькаду стареющих французских героев, которые всерьез поверили, что они – и их сорок товарищей – решили судьбу Отечественной войны. Но так как «Бретань – Припять» была, наверное, единственной реальной афишей еле тлеющей дружбы двух великих народов – да еще освещенной героическими страницами Великого Подвига – то на «Бретань» денег, бумаги, времени на ТВ и радио не жалели.

Кукольная, писклявая Лялечка превратилась в пышногрудую, статную, властную Людмилу Михайловну. Она быстро затмила своего муженька, отучив его не только пить, курить, но и иметь или высказывать свое мнение.

Ваньку, юного агрессора, соответственно «мирному наступлению» (как и в государственной политике!) поместили в довольно крутое суворовское училище, где он сначала попытался качать права, чей он сын… Но начальник отделения – с показательной фамилией Сук – за два месяца сделал жизнь юного Макарова сначала невыносимой… Потом каторжной… А через полгода у Ваньки Макарова, который становился статным, белокурым (в романовских!), хоть и грубым, неласковым юношей, случился первый суицид…

Через два месяца – второй!

Прилетела мать. Парня еле откачали. Он остался жив только благодаря случайности – таланту капитана медицинской службы, что жил в этой беспросветной провинции без всяких надежд выехать в большой медицинский свет. Тем не менее капитан Братищев постоянно надоедал своему руководству, заставляя его выписывать новейшую зарубежную и нашу литературу, журналы, материалы конференций и симпозиумов… И если бы капитана Братищева не посылали пару раз в Карловы Вары и Краков на медицинские симпозиумы войск Варшавского пакта, он не смог бы спасти курсанта Макарова. Не смог бы сделать ему после суицида с особыми мозговыми последствиями труднейшую, замысловатейшую операцию на открытом черепе, которую он, можно сказать, «спер» у румынского молодого профессора Думитриу.

Капитану Братищеву, как говорили в округе, была на роду написана карьера какого-нибудь Юдина или Вишневского. Но он сидел за байкальскими водами и его даже не повысили в звании. Он изредка поражал малую республику уникальными, подобными «макаровской», операциями. А уж совсем осведомленные люди объяснили хлопотавшей за врача Людмиле Михайловне, что на него «глаз положил» командующий округом. Вкупе с первым секретарем обкома. Люди они пожилые, больные! И им свой «чудо-врач» важнее, чем многие другие привилегии огромного – «как четыре Франции» – богатейшего, отданного им в откуп, когда-то каторжного, а теперь согласно сводкам и социалистической печати процветающего края.

Ванька Макаров, наконец вернувшийся в Москву, был ошарашен двумя неожиданностями – что он инвалид «первой глупости» и может жить на пенсию по инвалидности до конца своей жизни. И вторая – что в новой, выделенной под «Бретань» родительской квартире ему практически нет места… Молчаливый, вечно мрачный, как-то странно образованный… он даже самой своей почти двухметровой фигурой мешал своим родителям!

Может быть, все это случилось бы само собой… Но Ванечка… Ванюша… Иван стал чаще бывать у бабушки – у Марии Ивановны. Сначала он якобы интересовался огромной библиотекой деда, которую, несмотря на все протесты Марии Ивановны, тот сумел сохранить и преумножить во все нелегкие их годы. Мальчишка то засыпал с книгой на дедушкиной тахте – не будить же его на ночь глядя! – то сразу говорил, что прибыл дней на пять – семь – «эти приехали».

Первое время Лялечка еще присылала с ним неподъемные сумки с припасами, но постепенно это сошло на нет. И Мария Ивановна была вынуждена исхитряться целыми неделями кормить двоих на свою крошечную пенсию.

Тогда и оценил Ванька выгодность своего инвалидного положения. Его пенсия в одно прекрасное утро была передана в руки Марии Ивановне. Несмотря на ее слабое – скорее условное – сопротивление.

Однажды засыпая, погружаясь в замедленный, чуткий сон, Иван Макаров неожиданно понял, что единственная его защита в жизни – это спящая в другой комнате, маленькая, голубиной души и неистребимой наивности, его бабушка.

«И не дай Бог! Не дай Бог! Не дай…»

Все его огромное, нелепое, исковерканное, все помнящее, но все равно могучее и детское тело сотряслось в таком пароксизме рыдания, что только любовь спасла от приступа, от специальной клиники, от нескольких месяцев ужаса. Любовь – которая выражалась в простой боязни разбудить и испугать бабушку.

В ту ночь Иван Макаров впервые задумался: а что такое любовь? В своем зенитном значении?

Наутро он был так приветлив и нежен с Марией Ивановной, что это привело ее в некоторую растерянность. «А не подвел ли меня маразм? И не забыла ли я день своего рождения или день ангела? Может быть, он был сегодня?»

Нет, все ее праздники крепко стояли на других числах, а в это утро, очевидно, произошло что-то иное. Она посмотрела на внука и вдруг подумала: «Как он похож на Лялечку! А главное – на Михаила Михайловича – молодого…»

Она вздохнула, опустилась на табуретку и тихо заплакала, почти заскулила, как маленькая, беленькая, чистенькая собачонка.

– Ба? Ты что?! – басом, но тоже на грани слез спросил Иван.

– Как хорошо, что ты вырос! Что ты не где-то, а рядом со мной… Я так тебя люблю! – Она обняла его, прижалась щекой к его пряжке и добавила: – И еще… Мне стало спокойно. Я ведь такая трусиха! Миша всегда надо мной смеялся. А уж когда он умер…

Ваня осторожно погладил ее белокурые, чуть-чуть подкрашенные волосы и тихо, почти шепча, произнес:

– Сегодня ночью я тоже об этом думал.

Они посмотрели друг другу прямо в глаза. И мальчик добавил, отводя взгляд:

– Бывает, что просто не спится. От дум… Ведь бывает, правда, ба?

– Конечно, бывает.

Мария Ивановна вздохнула и закрыла глаза от короткого, такого предательского счастья. – Ведь только и жди! Только и жди…

Когда Анна Георгиевна подходила к дому Романовых, то решила, что половину сосисок она, конечно, отдаст.

«Как же я сразу не подумала?! На двоих надо было покупать! Парень-то растет. Его сейчас кормить и кормить надо!»

Как всегда, Анна Георгиевна несла подруге сладкий, на скорую руку испеченный пирог. Это была традиция и вечный повод для восторгов Марии Ивановны. Сама-то она, кроме сосисок, яичницы и вдовьего супа, ничего готовить не умела. Покойный ее Михаил Михайлович всю жизнь прожил всухомятку…

Неожиданно Анна Георгиевна остановилась, не дойдя до парадного Романовой каких-нибудь пяти-шести шагов.

Паша должен быть сейчас уже дома… Но почему тоже здесь, на Соколе? Хотя он, конечно, сильно постарел, погрузнел… Как-то странно по-стариковски одет, но, несомненно, это ее Паша!

Правда, они давно не виделись…

Нет, нет! Как давно? Еще сегодня утром он торопился в институт… Завтракал на ходу, оделся в минуту. И поцеловал ее па прощание – наскоро, не сказав, когда точно вернется. Ну уж к десяти вечера, наверно, будет дома. Паша у нее – мальчик не загульный… Вот сейчас она навестит Манечку, обо всем всласть потолкуют… Выслушает монологи о Ванечке, сама расскажет о Паше. О слабеющем, но еще держащемся – уж неизвестно, за счет каких сил, – своем муже, Павле Илларионовиче. И вовремя, к приходу Паши, вернется домой.

А кто же тогда… этот Павел? Кого она встретила четверть часа назад? Конечно, это ее Паша… Но уже в летах, ближе к старости… Бог просто показал ей ее сына, когда пройдут многие годы после ее смерти. Она не чувствовала себя очень больной – еще десяток лет собиралась прожить. Значит, это еще много позже? Когда Паше… будет за шестьдесят?

«Хоть одним глазком посмотреть, как ты будешь жить без меня», – наверное, эта ее грешная просьба вдруг воплотилась – так на ходу, обыденно. И, в общем, мало что ей дала…

Ей надо было бежать обратно! Попытаться разыскать его. Увидеть его дом, жену, близких… А зачем?

Она увидела в толпе своего постаревшего сына… Так, как иногда видишь во сне человека, сегодня уже старого, на самой заре его жизни. Она так не раз видела, например, Павла Илларионовича, Пашиного отца. Правда, каждый раз не к добру, перед его очередным приступом, перед больницей, где он ныне лежал уже по четыре-пять месяцев в году. Ему, наверно, нравилось там жить – человек-то он военный, привык к казарме, к мужскому обществу.

Иногда Анне Георгиевне казалось, что он и не рвется домой. Да и честно, что его такого ждало в их, почти полностью занятой Пашей квартире рядом с Измайловским парком? Он и здесь все норовил надолго уйти на знаменитые пруды, которые почему-то называл рекой Амуром. Когда-то он был большим комиссаром и освобождал Дальний Восток. Он уже и тогда был не молод – тридцать шесть лет… Значит, что-то тогда случилось, как-то запал далекий Амур в его сердце. Возвращался, ел, долго спал, брал газету: телевизор стоял в Патиной комнате, а он никогда не заходил туда без приглашения.

Так и клевал носом над «Правдой» или «Известиями», до того времени – пусть самого позднего, – пока сын не возвращался домой. Тогда он выходил из спальни, обнимал сына, улыбался всегда как-то скупо, на ходу. И уже быстро оказывался в постели, снимал очки и некоторое время лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к разговору матери и сына. Его не интересовали подробности того, что иногда громко и пьяно рассказывал Паша. Просто вся семья была дома, и это само по себе наполняло все его существо почти физическим наслаждением, какой-то жалостью и к ним, и к себе… Ему становилось легко и так спокойно, что в эти минуты он не боялся смерти. Именно в эти минуты он был бы даже счастлив уйти от мира. Но чтобы как-нибудь совсем тихо, без боли, без врачей… А главное – без их горя!

Павел Илларионович видел в жизни бездну смертей, ранений. Что ж, он был военный. Сама профессия всю жизнь приучала его к случайности самой жизни. Есть, например, у тебя старый товарищ, «годок по службе». И вдруг – все! Шрапнель… случайная пуля… выстрел в ночном дозоре. И нет никого! Даже могилу уже через месяц не найти – часть ушла на другие позиции.

Да что люди! Под Павлом Илларионовичем только в гражданскую было убито девять лошадей. А ведь это не просто лошадь – это друг, часто твой хранитель, даже спаситель… Только на него и надеешься в конном бою. Он и в Отечественную, что было не модно, все норовил пересесть с газика в седло… Но потом его перевели в военные комиссары огромного армейского госпиталя. А вскоре и вообще комиссовали из-за чудовищного гипертонического криза – 270/190.

Так он и стал отставным в сорок третьем году – в с амый разгар войны. Работал в Моссовете – на кадрах. А это место в войну – среди всякого спекулянтства и «блатмейстерства» – было опаснее передовой.

Ушел и оттуда… Много поменял мест – от одного инфаркта до другого. Надо было поднимать сына, поддерживать семью.

Теперь, когда дело шло к восьмидесяти, у него было одно, подлинно мужское удовлетворение – он поднял сына, создал семью, держал и выдержал все, что падало на плечи когда-то юного выпускника Александровского Императорского юнкерского училища.

Единственное, что выказывало его безмерную, потайную, молчаливую любовь к сыну – это осторожно отворенная им дверь и долгий взгляд – немигающий, почти молитвенный. Сын дома, сын рядом, сын здоров – пусть даже и спит с похмелья. Пьяный проспится, дурак – никогда…

Они почти не разговаривали, редко что-то обсуждали. Они так понимали и чувствовали друг друга, что Анна Георгиевна даже и не пыталась жаловаться Павлу Илларионовичу на Пашу.

Еще в классе восьмом, после звонка классной руководительницы, что мальчик очень способный, но дерзкий и даже высокомерный, Павел Илларионович, продолжая, не торопясь, ужинать, только минуты через три вынес вердикт:

– Если Паша так делает – значит, он прав!

– Но он же эту Валентину иногда даже на «ты» называет! – возмущалась Анна Георгиевна.

– Значит, большего не заслужила!

И никогда отныне Павел Илларионович не позволял в их родительских беседах обсуждать, а тем более осуждать поступки Павлика. Вот его победы – прогремевшие статьи, выступления, замеченные всеми публикации, приглашения в посольства и ЦК – это была благодарная и любимая их тема.

Конечно, здесь Анна Георгиевна превалировала, была инициатором и вдохновителем этих неторопливых, обстоятельных бесед, где не могли быть не замечены и не обсуждены малейшие подробности и всевозможные – порой самые неожиданные – этапы столь дорогой для них и полезной для общества карьеры их сына. Но и Павел Илларионович порой превращался в самого горячего адвоката, а поэтому и в изуверски-точного и тонкого психолога и защитника Павлика, когда тот попадал в ситуации, которые грозили ему крахом и тюрьмой. И тогда очень большие кабинеты распахивались перед отцовской настойчивостью.

Его любовь к сыну имела такую мощь, что даже совершенные «сухари» или от рождения злобные и мстительные люди, которых много на иерархической лестнице во всякой области, отступали перед старым генералом. Перед его слезами и даже угрозами. И они заражались его святой верой в подлинную непорочность или случайность участия Павлика в инциденте… А если уж упорствовали в дикости собственных принципов главенства наказания над прощением и добрым советом споткнувшемуся студенчеству, а шире – молодости… то горе было тому! «Там наверху, где движутся светила…», начинали происходить некоторые катаклизмы. Возникали имена почти легендарных маршалов! Их вдов…

Правда, после каждой такой победы Павел Илларионович оказывался в больнице для старых большевиков месяца на три – не меньше. Но чувство торжества, что вновь победил, защитил сына, помогало врачам преодолеть не просто его недуг, а снова сбалансировать уже и по возрасту, и по пережитому мало пригодное для жизни тело.

Конечно, не раз он возвращался ночами в казенной палате к мысли, что, несмотря на все его – пусть и удачные – попытки защитить сына, необходимо успеть предупредить его о чем-то самом важном, что он, Павел Илларионович, знал! У жизни нет запасных вариантов, ее не проживешь дважды… Так стой насмерть ради того, в чем уверен и что любишь.

«Я знаю, ты даже не заметишь, когда и как я умру. Никакой глубокой раны не останется в тебе. Скорее ты будешь торопить жизнь! Чтобы вся эта шелуха, похороны, венки, поминки, памятники… Чтобы они быстрее освободили тебя для твоей жизни! Как тебе кажется – важной, увлекательной и в конце концов общественно-необходимой. Как говорили раньше: „Старость – могила, молодость – свет“.

Дай бог, чтобы у тебя впереди было море света! И ты бы дожил до каких-то настоящих, невымороченных, нефанерных и нелживых хороших слов о нашей Родине. Дай бог тебе всего, что ты только сам себе пожелаешь! Мне кажется – Господь к тебе будет милостив! А я не жалуюсь, не обижаюсь, не корю тебя – что не заметишь ты моей смерти. Ты почувствуешь это горе вдвойне. И горше, и беззащитней – в тот день, когда умрет твоя… наша мать. Тогда две эти потери сольются в одну. И ты с трудом справишься с этим двойным ударом.

Ты присмотришься по-другому к своей жене, и все то, что ты прощал, пока был сильным и богатым, по сравнению с семьей своей, той, в которой ты вырос и был сберегаем навечно… изменится. Все вокруг тебя, в том числе и жена, – останутся теми же… Но другими! И вдруг – в самые прекрасные годы – ты можешь потерять смысл твоего вечного восхождения.

Но все это будет не сейчас! Не завтра. Еще жив и я… Хоть на меня ты уже не рассчитывай! Прости…

Анна Георгиевна – святая женщина. Никогда меня не любила, но была идеальной женой и образцовой матерью. Хотя и не хотела тебя рожать. Не хотела идти со мной под венец. Правда, никаких венцов или венков для таких, как мы, тогда и в помине не было. Называлось все это тогда гражданским браком. И я, и она в то время остались одни. От меня ушла Оля-певичка, да нет – певица… Сам Немирович-Данченко ее отмечал – правда, он многих красоток отмечал. Но не всем же давал петь первые партии… Оленька! Как я тогда все это пережил? Не выпустил обойму в этого итальяшку?.. Учились они вместе в консерватории. Да и при чем тут он?

Нельзя покупать любовь! Даже все твои красивые слова, самые надежные, добрые твои дела – все равно это только торг! Маркет, как сейчас говорят…

Ну, спас я всю ее семью польских аристократов, кажется, даже графов. Спас от расстрела ее брата Анджея – красавца с крупно вьющимися, пепельными волосами, с огромными, как и у Оленьки, серо-голубыми глазами с густыми-густыми смоляными ресницами. Запутался паренек в какой-то провинциальной националистической организации. А я был главный военный начальник в городе. И по званию, и по чину, и по стажу в партии. Мне нетрудно было поговорить с огэпэушником. Намекнул ему, что хочу эту семейку пригреть, как говорится… И вместо политического дела, которое тут же полетело в камин старого княжеского дома, было выписано направление на учебу в Москву, в архитектурный институт, Чернышевичу Андрею Николаевичу.

Уж как смотрела на меня старуха Чернышевич! И как зарделась Оленька при известии о том, что ждет их в Москве комната в коммуналке – двадцать восемь метров с эркером. Неслыханная по тогдашним временам роскошь! Ее выделило руководство под мою скорую свадебную историю.

Старуха Чернышевич так меня полюбила – на всю жизнь. Даже потом, когда мы с Оленькой расставались, все просила меня: „А можно, Павел Илларионович, я с вами останусь? И Анджей тоже!“ А Анджей уже почти не выходил из туберкулезных больниц и санаториев. Такой редкий был парень – и умница, и талант, и божественной красоты хлопец. Так и сгорел месяца через два в туберкулезной горячке…

Больше старуха Чернышевич ни о чем не просила. Мне даже показалось, что она возненавидела дочь за ее отменное здоровье. За удачу! За то, что скачет каждый день на сцене в какой-нибудь „Мадам Анго“. А вокруг нее – при живом-то муже! – вьются всякие знаменитости с цветами, шоколадом… Богема! Почти каждый вечер после спектакля – в ресторан. А что стесняться мужа – в час-два ночи приходит… Спать ему проходится на большом обеденном столе – больше места в комнате нет. Уголок Анджея за ширмой. За огромным книжным шкафом Оленька со своими афишами, парижскими флаконами, пудрами… Со своим гардеробом – театральным и цивильным. И старуха Чернышевич со всем хозяйством… Привезла старуха с собой из Западанки старинную двуспальную кровать – вроде как для молодых. А молодая-то к себе в угол забилась. Ведь не давала она ему никаких гарантий! Ни по жизни, ни на словах. Расплатилась, как бы за брата, неделей ночных радостей – еще там, в провинции, – и все! Возвращается теперь поздно, по утрам долго спит. Другие цели, другие подруги – Москва!..»

Нет, не была она шалавой. При такой красоте ой как надо было блюсти себя! И Оля блюла. Где надо, она представляла как мужа, красивого, с хорошими манерами, еще не старого Павла Илларионовича. Это хоть немного охраняло ее в театре.

Иногда он приглашался на ее премьеры и даже был одарен короткой, но не пустой беседой с самим Немировичем, который, конечно, воспринимал его как фигуру где-то между Тухачевским и Блюхером. А так как Павлу Илларионовичу довелось служить под командованием и Михаила Николаевича, и Василия Михайловича, то эти имена звучали в его устах совсем не по-хлестаковски. И Владимир Иванович, как потом донесла молва, очень высоко оценил молодого генерала – мужа юной, подающей надежды примадонны.

Только вот после такой высокой оценки дела у Оленьки в театре вдруг пошли из рук вон плохо. Новых больших ролей она не получала, да и на старые вводили других актрис. Так что выходить на сцену вчерашней примадонне приходилось все реже и реже. Она пыталась объясниться с Владимиром Ивановичем, хотя все ее дружно отговаривали. Но Ольга Николаевна была молодой и очень красивой женщиной, знающей себе цену. Нет, она не собиралась торговать собой – просто с раннего детства усвоила, каким огромным преимуществом обладает красивая женщина! Она бывала с театром на банкетах, где мужчины с очень большими звездами, увидев ее, буквально впадали в шок. И по-мальчишески роняли фужеры, если она просила нарзана…

Ольга имела два тяжелых, со слезами, разговора с матерью. Старуха Чернышевич якобы прокляла ее и предсказала, что та плохо кончит…

Если вспоминать судьбу Ольги, то она не плохо, а никак… ее закончила! Она не поняла, что Немирович в том большом мире тот же маршал. А может, и поболее… И как человек избалованный, холодный и непредсказуемый, после встречи с мужем-генералом он понял, что место уже занято. Что его просто используют. Юная генеральша хочет иметь всё – громкое имя примадонны, мужа – чеховского Дымова в генеральском ранге. И еще… От его зорких глаз не ускользнули почти вызывающие реакции больших людей. Как человек опытный и осторожный, он понял, что, став женой наркома – или еще выше, – Оленька рано или поздно станет ему врагом. И Владимир Иванович просто смахнул эту фигуру с шахматной доски.

Она была переведена в консерваторскую студию – к начинающим щенкам с драными носками и редко мытыми гривами до плеч, с легкостью отношений и дурацким самомнением, что всемирная слава вот она – рядом…

Немирович-Данченко забыл об Ольге, наверно, на второй вечер после их объяснения. Рассказал еще дома, за ужином, своей жене и паре ее приятельниц, какие редкие красавицы появляются в России. И как жизнь бывает особо безжалостна к ним. Даже погрустил, вытер крахмальной салфеткой край абсолютно сухих глаз.

А Оленька? Она боготворила и ненавидела его всю жизнь. Конечно, никакой карьеры у нее не получилось. Она ушла из семьи, выскочила замуж за экспансивного и небездарного итальянского студента, композитора. Он звал ее на свою родину – только в Италии могут оценить ее красоту и талант. Но отъезд все откладывался и откладывался… То предвоенное время, то Муссолини… Потом страшная война, дальше нищета послевоенной Италии…

А в шестидесятые уже и жизнь прошла. Антонио стал процветающим композитором – нашел-таки свою нишу! – писал и ставил детские оперы. В Москве, в провинции, в странах народной демократии. Только не в Италии. Туда ему почему-то, несмотря на бесконечную чехарду с правительствами и одновременно колоссальный экономический рост, не давали визу.

Зато в России он был увенчан почти всеми возможными почетными званиями и премиями, зимой носил бобровые, боярские уборы. Хотя по-прежнему отличался и живостью, и темпераментом. Как-то, увидев в Столешниковом переулке Ольгу Николаевну, с которой давным-давно разошелся, спросил:

– Оленька! Ну почему ты ушла от меня? Мы же с тобой так чудесно жили!

– Ты же изменял мне! – искренне возмутилась Оля.

– Ну и ты бы мне изменяла! – так же искренне развел руками Антонио. – Разве в жизни это что-то решает?

Оля только отвернулась – конечно нет. Она была замужем четыре раза. Кавголов, Антонио… Потом Широков, ее гармонист, с которым она в составе фронтовой бригады три года бегала от смерти и от самой себя. Но жизнь нагнала – их самолет был сбит, и Широков умер на ее руках – большой, добрый, простой… Никогда и ни о чем ее не спрашивавший, хороший русский мужик.

Давно умерла старуха Чернышевич, так и не простившая дочь, еще раньше не стало брата Анджея…

Шесть месяцев она провалялась по госпиталям, кости срослись. Да только голос почти пропал и перестали виться знаменитые дерзкие воланы ее пепельных, а теперь рано поседевших волос.

Она пыталась учить пению на частной основе, но фининспекторы… Да и своего инструмента не было! Пришлось договариваться со старым товарищем еще по консерваторской студии – с Лазаревичем. Он жил с любимой тиранкой-матерью и всю жизнь был холостяком. Оля знала, что ему больше нравятся таланты его же пола. Будучи прекрасным и известным в Москве концертмейстером-вокалистом, он мог позволить себе жить, как хотел. Но какой-то лучшей, сентиментальной частью души был издавна привязан к Оленьке. Поэтому в определенный… в очень определенный день и час (в этот час стало известно, что умер народный и великий… бессмертный основатель… гений русского и мирового театра Немирович-Данченко) он сделал официальное предложение Ольге Николаевне Широковой. И его предложение было принято…

В том году очень болел Павел Илларионович… И сердце, и тиф где-то в командировках подцепил – температура за сорок… Ну и давление, конечно…

В больнице в палату к безнадежным положили.

«А я креплюсь! – думал Павел Илларионович. – Чувствую, что не в этот раз косая меня скосит! Нельзя – семья без кола без двора останется».

Годы-то были лютые! Племянника Ростика, которого усыновили после ареста Аниной сестры Марии и ее мужа, в детский дом пришлось бы отдать!..

Умерла и вторая Анина сестра Клавдия – совсем молодой – сорока не было. А бывший ее муж, Иннокентий Михайлович, Кеша, пил горькую, оставшись один.

Даже Аня не могла с ним справиться! Но не бросала, ездила к нему в Бирюлево, в опустевший дом… Даже с бутылочкой ездила! Сама в жизни не пила. Ездила разогнать его «компашку», посидеть с пьяным. Все его слезы-слюни подтереть! Это она умела, никаким женским трудом не побрезгует… Слава богу, что Кеша, мужик подковыристый и ехидный, ценил ее заботу. Ведь кто он ей был? Ну умерла сестра. Выкарабкивайся сам! В беде почти все жили…

Так и металась Анна Георгиевна между домом, где Павлик с Ростиком, Кешей… и, конечно, два раза в день больница с отдающим концы Павлом Илларионовичем.

Как-то раз, видя, что он уже не в силах удержаться на самом последнем краю, Анна Георгиевна сказала мужу:

– Хотела к тебе Ольга Николаевна зайти…

«Осторожно так спрашивает, а я-то понимаю, что переступила через гордыню, через ревность, сама нашла Оленьку!»

– Что – попрощаться решила? Грехи чтобы я ей отпустил? – зло и неутешно спросил Павел Илларионович. – Когда в силе и власти был, тогда не нужен оказался. А сейчас зачем?!

«В общем, дня через два открывается дверь палаты. И она, Ольга. Ну там апельсины, соки, яблоки… Где только нашла? На какие деньги?! Но все это я вроде и не почувствовал. Не заметил! А вот когда наклонилась она ко мне и поцеловала… Да не раз! И не два…

– Паша! Пашенька! Родной!

И голос ее! И запах… и руки какие-то летящие, ласковые…

Не хочу реветь, а слезы сами катятся. Как я мог отпустить такую женщину?

Сам еще пытаюсь присесть повыше на подушке, чтобы совсем умирающей каракатицей не выглядеть.

– Ты лежи! Лежи, как тебе удобно! – улыбается Ольга, а сама довольна, что не сдался я. Такой же, как был… – Ах, какой ты бравый генерал всегда был! – будто услыхала мои мысли Оленька. – Спина всегда прямая, в струнку! Ремень на последнюю дырочку затянут. Все как влитое… А руки были!.. Ах, какие у тебя всегда красивые руки были! Какие пальцы! Ты их раз по двадцать в день мыл…

– Комплекс Пилата! – Я попытался улыбнуться.

– И сейчас такие же…

Она взяла мои руки в свои. Они показались мне такими сильными.

– Смотри! Ногти почти сияют. Это хороший признак! К выздоровлению…

Осторожно взяла полотенце, вымочила его в какой-то медицинской воде и, сняв с меня рубашку, осторожно, властно и умело вытерла грудь, руки, живот. Потом достала свои духи, подушила краешек большого шелкового платка и протерла глаза, уши, края губ, лоб, часть шеи…

У меня как будто враз открылись и слух, и зрение! Она вся – будто раннее цветение… всего того неповторимого – и осязаемого, и неуловимого, что и составляет конкретную суть женскую. Так ею на меня пахнуло! Так обняло всего меня, что я готов был…

Только жалкий, сдерживаемый из последних сил стон услышала она. Услышал его и я, словно это не я был, а кто-то чужой.

– В госпиталях-то за семь месяцев я многому научилась, – как о чем-то самом обыкновенном сказала она. – Тебе жить надо! У тебя сын! И жена умница. Хоть и не о такой я для тебя мечтала.

– А ты? – с последней, безнадежной, почти бредовой фантазией спросил я.

– Нет! Потеряла я тебя, Павел Илларионович! А другие меня и не любили! Знаешь, есть такой грех – гордыня…

– А я-то куда смотрел? – пробормотали сами губы. – Револьвер бы из кобуры! И может, не мучалась бы ты столько! Ни ты! Ни я!

Оленька вдруг засмеялась своим прежним, молодым смехом.

– Да у тебя же сын! Ты двумя ногами уже в могиле стоял – и все равно вырвался! И не жена твоя здесь виновата, и не я тем более. Это счастье твое отцовское, мужское за шиворот тебя из этой кровати, из этих стен могильных вышвыривает…

Действительно, дней через пять температура спала. И я, похудевший, похожий на остов большого зверя, в болтающейся, как на вешалке, шинели, под руку с Анной Георгиевной осторожно, но верно вернулся в жизнь.

И никто мне не докажет! Никто! Никакой врач… не узнает, что это – Оленька! Или мы оба с ней? Вырвались снова в жизнь…

Понимал все это еще один человек – Анна Георгиевна… Ну что ж! Вроде все было против нашей с ней семьи. А она родилась, сложилась – из-за Пашки… И живет он себе, поплевывает на всех.

И на меня… С Анечкой – в том числе».

III

Удивительно, но и в пожилые годы П.П., как это бывает только с мальчишками, подчас казалось, что рожден он совсем другими родителями. И только по какой-то таинственной судьбе был подброшен Анне Георгиевне и Павлу Илларионовичу. Обычно это бывает у детей с трудным детством, с раздраженным невниманием, неласковостью в семье. Но ничего подобного в его детстве не было. И добры были к нему, и в меру строги. Он давал для этого поводы – очень неровно учился. Дерзил, был замкнут… То слишком ласков, как девочка, то выкидывал коленца – хоть святых выноси! На Пашу нападали приступы, казалось бы, беспричинной ярости, когда он мог ни с того ни с сего грохнуть об пол старинную вазу или убежать из дома и пропадать дня два-три.

Уже потом Анна Георгиевна начала замечать, что тянуло его к дяде Кеше, в его холостяцкую берлогу, где он мог часами возиться с полупьяным хозяином дома. Незнамо откуда Пашка научился варить для дяди Кеши полезный от похмелья гороховый суп и сам с ложечки кормил его. Он даже научился стирать, сушить и гладить настоящим, на углях, утюгом две его парадные рубашки. Волей-неволей, но Иннокентию Михайловичу раз-другой в неделю приходилось ездить в свой стройтрест, где он числился замом главного бухгалтера. У него был любимый начальник по фамилии Стессин – видно, крутой прораб и умница, ибо всё прощал Иннокентию Михайловичу, практически в одночасье потерявшему всю семью – жену, умершую от рака в тридцать три года, и пятнадцатилетнего сына, два года назад посаженного за участие в известной бирюлевской банде.

Казалось бы, что уж он, Сережка, Кешин сын, такого сделал? Только уронил десятку на эскалаторе станции «Павелецкая»-радиальная («Павелецкой»-окружной тогда еще не было). Какая-то старушка нагнулась за деньгами, а напарник Сережки выхватил у нее из-под мышки сумку с деньгами. Недалеко убежали – милиция тогда проворнее была!

Дали им за организованный бандитизм сроки приличные. Пять лет тюрьмы и три «по рогам». (Правда, и раньше приводы были.) Судили тогда строго, с четырнадцати лет. А Сережке стукнуло уже пятнадцать!

Пашка помнил, как мать с дядей Кешей пропадали в судах, нанимали каких-то знаменитых адвокатов. Все без толку.

Мать Сережкина, тетя Клаша, тогда уже третий месяц в отделении для безнадежных в Остроумовской больнице лежала. Ей ничего не сказали. Еле сдерживаясь, Анна Георгиевна плела умирающей сестре, будто Кеша с Сережей на Байкал махнули. Отец, мол, хочет сыну показать места, где родился.

Тетя Клаша и верила – она вообще наивная была… Выскочила замуж за молодого, красивого, остроумного Иннокентия (а тогда бухгалтер – ой, ой, какая профессия была!), и на все дальнейшие годы весь мир, вся жизнь ее заключалась в них двоих – в Кеше и Сереже. Была она светла и добра какой-то невинной, почти детской добротой, которая бывает у людей, которым суждено рано умереть.

Наверное, поэтому и верила старшей сестре, что все по-прежнему хорошо. Что Кеша и Сережа скоро вернутся – как раз к ее выздоровлению!

А Кеша, всклокоченный, небритый, с утра уже нетрезвый, ждал вместе с Пашей Анну Георгиевну внизу, в вестибюле больницы. Все надеялся, что жена не подведет, выздоровеет! Но Анна Георгиевна спускалась из палаты раз от разу все мрачнее…

После больницы они втроем ехали в областной суд подавать петицию. Потом – на свидание с Сергеем. Его уже скоро должны были отправить по этапу.

Пашка боялся и тюрьмы, и судов, и адвокатов, и всех-всех «людей беды», которые толклись в темных, бесконечных коридорах… Боялся милиционеров, солдат конвойной службы. Его чуть не рвало от карболового запаха загаженных туалетов, куда он боялся ходить один и стеснялся попросить дядю Кешу. И поэтому у него всегда появлялось жгучее желание помочиться, когда он – уже взрослый, серьезный человек – оказывался в судебном или адвокатском, казенном помещении.

Но удивительно, что у Пашки, мальчика десяти лет, хватало и мужества, и строгости следить и даже управлять дядей Кешей. Тот частенько откуда-то из глубины тулупа – дни были январские, студеные – доставал початую четвертинку и быстро прикладывался к ней.

– Дядя Кеша! Ну мама же не велела! – строго, но жалостливо, чуть не плача, и просил и приказывал Пашка.

– Ничего, ничего, Пашенька! Я больше не буду! – Иннокентий Михайлович утыкался лицом в мохнатую черную ушанку, чтобы не было видно его лица. И только плечи его начинали часто вздрагивать… Потом этой же мокрой шапкой он вытирал себе лицо, глаза с красными прожилками, с мелкими белыми комочками гноя. И все пытался улыбнуться Пашке.

– Ну вот видишь! Какой я еще… страшный сержант!

Лет пять назад Паша некоторое время жил у них в Бирюлеве. Дядя Кеша еще не демобилизовался, служил бухгалтером в каких-то частях ПВО и ходил в форме старшего сержанта. Целый день Пашка был под покровительством тети Клаши, что выражалось в ее почти мольбах: «А ты полежи, Пашенька! Хочешь в саду? Хочешь, я в спальне тебе накрою, а? Хочешь, я тебе пирожков спеку пораньше. А то когда еще Кеша со службы вернется… А ты чего же крыжовник не ешь? Я тебе помыла…»

Но все в Пашиной с теткой жизни концентрировалось вокруг возвращения Иннокентия Михайловича со службы – часам к шести. Дни были долгие, светлые, ласковые. (Или так казалось?) От станции Бирюлево-пассажирское нужно было идти долго, полем. Справа в еловой густой тени угадывалось кладбище. И простая, деревенская, крашенная в тяжелую зелень церковка… Дальше тропинка шла мимо ухоженного штакетника дачи Поляковых, за которым ровными рядами росли высокосортные яблони. А потом начиналась усадьба дяди Кеши… «Картошка-моркошка», лук да прочее не разбери что. Только под окнами, лицом к дороге, росли кусты смородины, шиповника, кое-какие цветы да еще две маленькие елочки, в первом послевоенном году посаженные дядей Кешей. Он намеревался жить здесь долго и счастливо. И штакетник у него должен был быть не хуже Поляковых! (Уже и Стессин обещал помочь.) А может, и новый сарай для кур, для индюшек, для разной живности и всяческого садового инвентаря…

Как только вдалеке мелькала фигура в солдатской форме, Пашка мчался навстречу дяде Кеше с такой стремительностью, с такой переполнявшей его радостью, будто был невесом! Дяде Кеше ничего не стоило подбросить его в воздух, расцеловать и всю оставшуюся дорогу легко нести на плече…

Но почему он не помнил тогда Сережи? Где тот был в это счастливое лето?.. Теперь уже и спросить некого…

Мать всегда говорила, что Клаша сама принесла беду своему сыну.

«Да ты поспи!.. Да ты поешь!.. Да полежи!.. Да бог с ней, со школой!.. Ты, главное, здоровье береги…»

Непонятно, как могла светлая, простодушная любовь тети Клаши подтолкнуть молодого, резкого, себе на уме, очень неглупого Сережу в бирюлевскую шпану.

Бандиты в маленьком дачном Бирюлеве были все на виду – малокозырочка, черное длинное пальто, финка, обязательно белый шелковый шарфик… И милиция их знала. И каждая тетка на рынке. И на вокзале знали… Да и вообще все соседи, все бирюлевцы – знали.

Когда Иннокентию Михайловичу донесли, что видели его сына среди малолеток, крутящихся вокруг Васьки-Зубилы и Касима-Клейменого, когда он, сорвав рубаху с сына, увидел на еще детском теле блатную татуировку, то не дрогнула его рука – в кровь, тяжелым солдатским ремнем с кованой пряжкой, безжалостно, в каком-то исступлении избил он единственного сына. Чуть не до смерти забил тринадцатилетнего мальчика – словно предчувствуя большую беду… Только Анна Георгиевна, случайно приехавшая в это время, чуть ли не силой смогла оттащить его, обезумевшего, потерявшего понимание, что и с кем он творит. Кеша был трезв, но хуже пьяного…

– Убью! Все равно убью, если не бросишь их компанию! Сколько ты там задолжал? Говори, гаденыш! Сколько?! Ну!..

Пашка знал, что Сережка уже года два-три по-крупному играл в воровских притонах. И не только в Бирюлеве! Но и в Барыбине, в Расторгуеве, в Нахабине… И считался удачливым игроком. Сережка и его, бывало, возил с собой…

– Пашка! Сиди рядом! Ты мне удачу приносишь…

И на радостях, выиграв, покупал Пашке конфеты, поил до услады настоящим лимонадом или газировкой с двойным сиропом.

Только когда Сережка совал мятые десятирублевки (уже после реформы – большие деньги!), Пашка отбивался изо всех сил. Или пускал слезу, за что подчас получал по носу…

– В деда твоего игрок пошел! – кричал Иннокентий Михайлович забившейся в угол, потерявшей дар речи тете Клаше. – Он еще и тебя прирежет! Из-за денег! С дружками своими! И отца родного тоже прирежет! Видишь, глаза-то какие! Как у рака! Ишь, молчит, звереныш! Ни слезинки!

Тетя Клаша только молча качала головой. Но когда ярость мужа снова начала разгораться от того, что Сережка не каялся, не просил прощения, она вдруг стремительно бросилась к сыну. И обняла его, закрывая от мужа всем телом, руками, грудью, плечами…

– Убивай! Убивай обоих! Не дам тебе измываться над ребенком! Уйду! Уйду с ним куда глаза глядят!

– Куда ты уйдешь? – тихо, почти про себя, снова на что-то решаясь, пробормотал Иннокентий Михайлович. – Ни тебя, ни его не надо убивать.

Анна Георгиевна, возившаяся со льдом и примочками для Сережи, резко повернулась.

– Кеша, ты что задумал?! Прекрати сейчас же…

– Что прекратить? Я вот на табуретке сижу… А мне надо в другом месте… сидеть!

– Даже думать прекрати!

От этого глухого, но грозного окрика Иннокентий даже вжал голову в плечи. Он знал, что с Анной шутки плохи.

– Давай! – Анна Георгиевна сделала шаг к нему и протянула открытую ладонь. – Давай мне! Что ты со службы принес?

Мгновение дядя Кеша как-то тупо смотрел на ее протянутую ладонь. Потом его взгляд метнулся к жене, сжимавшей в своих объятиях сына.

– Не могу-с! – с разудалым, хитрованским вызовом вдруг выкрикнул дядя Кеша. – Я за табельное оружие расписку давал! Как старший сержант! Мобилизованный в действующую армию.

Еще мгновение – и он одним прыжком оказался у входной двери. Сбросил тяжелый крюк с кованого кольца и выкрикнул:

– Да-с! Пора и действовать!

Выскочил из дома в раннюю ноябрьскую ночь. Вслед ему раздался отчаянный крик жены…

Ударилась о косяк тяжелая шайка, с какой тогда ходили в баню, рассыпался лед, полетели по всей комнате мокрые бинты – Анна Георгиевна бросилась вслед. Но, будто наткнувшись на притолоку двери, опустилась на чистую, покрытую кружевом табуретку и закрыла лицо руками.

Пашке было и жалко всех, и страшно. Он чувствовал, что над всеми – и над ним тоже – нависла чья-то злая, непонятная, опасная сила…

– Зря он все это! – вдруг сказал Сережка. – Они же его убьют!

Тетя Клаша отшатнулась от сына, словно увидела что-то незнакомое, невиданное в нем… Анна Георгиевна, секунду помедлив, тяжело поднялась с табуретки. Вся прогнулась, словно ей вступило в поясницу и, подняв шайку, начала собирать разбросанные по всей комнате медицинские принадлежности…

– Аня! Аня! Как же это?! – заплакала тетя Клаша. – Что это Сережа говорит?! Они же дети…

– Сережа правду говорит! – задумчиво сказала Пашкина мать. И уже другим, резким тоном бросила племяннику: – Давай голову! Пока йодом да прополисом обойдемся…

Сережка покорно подставил голову. Даже уткнулся ей в грудь – любимой и властной тетке. Она быстро, почти незаметно для всех, поцеловала его в макушку и сказала:

– Что ты, Клаша, кричишь? Кому ты этим криком поможешь?

Клаша обняла Сережку, словно защищая его от чего-то более страшного, чем случилось сегодня. И Сережка тихо, еле слышно, отвернув голову, заплакал…

Иннокентия Михайловича не убили в тот вечер. Мертвецки пьяный, он оказался в коломенской военной комендатуре. Его разоружили и влепили десять суток за появление в нетрезвом виде. И еще за использование табельного оружия. Говорят, он то ли палил в воздух, выйдя из вокзального ресторана, то ли стрелял в кого-то…

Но из десяти суток он не просидел и двух – всемогущий полковник Стессин, близкий к верхам военного округа, вызволил своего строптивого, но гениального бухгалтера «для исполнения крупных военно-строительных задач». Правда, сам не выпускал его из казармы еще неделю.

Может быть, это было и не зря.

К этому времени похоронили – всей бирюлевской кодлой – трижды простреленного неизвестным Касима-Клейменого…

Тетя Клаша оказалась в серьезной больнице, где ей был установлен предварительный, но грозный диагноз – лимфогранохиматоз, рак лимфатических узлов. Если бы она была постарше, то можно было бы надеяться лет на десять – пятнадцать жизни. А так… год-другой. Не больше! И то при хорошем лечении и особом питании. А откуда им взяться?

Пашкина мать увезла Сережку в Москву. Он долго не засыпал, ворочался, а наутро его уже не было.

И случайно Пашка услышал обрывок разговора родителей.

– А что я должна была делать? – спрашивала мать. – Он так и у нас что-нибудь утащит!

– Ну, считай, что нет у тебя больше племянника! – непривычно резко сказал Павел Илларионович. Помолчал и добавил жестко: – Не понимаю я тебя иногда, Анна…

Не попрощавшись ни с кем, отец ушел на работу.

– Ну что я такого сделала?! – вслед ему кричала Пашкина мать. – А если бы он каракулевую шубу унес? Или столовое серебро? Или мамину брошь? Да ей сейчас на черном рынке цена – миллион! А золотые часы! Дарственные! Да мало ли что!.. А мне еще Пашку подымать надо! А на что, спрашивается? На гроши? Что сейчас зарплата? А Ростик? Что я с ним буду делать? А?

Она словно не видела проснувшегося Павлика. Забыла, что никогда не позволяла себе кричать в их многолюдной коммунальной квартире.

– Мам, а что случилось? – спросил Паша. Он уже выбрался из своей детской американской кровати и стоял перед матерью в одной ночной рубашке.

– А ты что? Про школу забыл? Посмотри, сколько времени! – не отвечая на вопрос, раздраженно собирая грязную посуду со стола, отчитала сына Анна Георгиевна. – Марш в ванную! И не забудь помыть лицо с мылом!..

Она побросала посуду на поднос и, чуть не сбив сына, пошла из комнаты на кухню. Семь хозяек-соседок встретили ее притихшие, уткнувшись в свои кастрюли, сковородки, миски, тарелки, керогазы…

Пашка, чистя зубы, намыливая лицо так, что залепило пеной глаза, вдруг вспомнил, что ночью он на мгновение открыл глаза и увидел, как в темноте мать закрывает на ключ их массивную, с рифленым, закрашенным под дерево стеклом дверь. И прячет ключ в карман своего халата. И уже перед тем, как снова уйти в сон, Пашка заметил, как приподнимается на своей раскладушке Сережка.

Как же можно? Сережка же свой! Или… он уже чужой? Пусть только для матери?.. Но не для него, Павлика! Не для отца!

Но это уже не имело для Сережки значения…

Уйдя рано утром без завтрака, как ни уговаривала его Пашкина мать, Сережка снова пропал на несколько месяцев.

Уже потом – опять же не без помощи всемогущего Стессина – дядя Кеша ездил куда-то в Костомукшу, где ему отдали в железнодорожной милиции сына, сопроводив простыми русскими словами: «Какой же ты отец?! Если вырастил такого звереныша?»

Дело замяли. Иногда дядя Кеша заезжал на обед к Анне Георгиевне. Выпив припасенную ею четвертинку, хвастался, какие руки у его непутевого сына. Как он поправил крыльцо! Сам, один, без его помощи! Какие щи готовит к возвращению отца! Сам весь дом убирает – даже полы моет и стирает…

Кто бы спорил? Руки у Сережки всегда были золотые! Да только глаза не в ту сторону смотрели… Жадные, раскосые, монгольские, упрямые Сережкины глаза…

Они и через многие-многие годы помнились старому Кавголову…

П.П. брел наугад по старинному – еще времен первой Отечественной – кладбищу. Оно уже давно превратилось в парк имени Чапаева. И ничто – буквально ничто! – не напоминало в этом торжественном, с остатками старинных аллей, парке места упокоения тысяч и тысяч, может быть, самых славных сынов России. Ничто не говорило о великой, потрясшей весь мир, победоносной русской кампании, свалившей Наполеона. Кампании, стоившей России столь тяжких потерь, разрушенной и спаленной столицы… А главное – ставшей финалом обособленной, чинной, почти домостроевской, жившей своим разумом и пониманием России. Дальше уже были тройственные союзы, декабристы, западные идеи, социалисты, бомбы, убийства царей, великих князей, министров и…

Пошло-поехало!

Наверно, недаром Лев Николаевич Толстой похоронил своего самого гордого, самого красивого, самого родовитого и блестящего русского воина – политика и своего душевного собрата – князя Андрея Болконского именно на этом кладбище. Сразу на выезде из Москвы по главному питерскому тракту… Слева от него в густом сосновом бору, где тогда наспех хоронили умерших, чтобы облегчить огромный воинский обоз, так поспешно ретировавшийся из Москвы по приказу графа Ростопчина…

И именно здесь в последний раз поцеловала в холодный лоб его названная невеста, так и не ставшая женой, – молодая графиня Наталья Ростова.

П.П. остановился – по парку шныряли бесконечные своры дорогих собак. Отчего-то истошно лая… То здесь, то там стояли группками их хозяева, увлеченно переговаривались о чем-то своем. Детей вообще никогда не было видно в этом кладбище-парке. Старики-пенсионеры уже ушли – к вечеру здесь было мрачновато…

Кавголов обратил внимание на большие, нанесенные на деревья красные кресты. Рядом с ним, еще метрах в пяти, еще и еще… Ими помечались приговоренные к спилу очень старые и действительно уже почти не имевшие крои сосны. Люди в зеленых спецовках периодически спиливали их целыми аллеями. Жгли траву. Но ничего нового не сажали – во всяком случае, Павел Павлович ни разу этого не видел. Это они, люди в спецовках, вынесли из парка большие удобные скамейки, которые стояли здесь, казалось, с самой войны. А вместо них натыкали досточки о двух столбиках, на которых и детям не сесть. Видимо, так муниципальные власти боролись с бомжами – чтобы они не могли ночевать в этом темном и все равно каком-то торжественном парке.

Эта торжественность долгое время поддерживалась двумя широко размахнувшимися бюстами-надгробиями знаменитого авиаконструктора и его главного инженера. Само КБ, где они работали, было напротив – через Ленинградский проспект. П.П. еще помнил дорогие цветы по праздникам у обеих скульптур дважды Героев и академиков. В кованых фонарях – под петербургский Летний сад – были всегда ввинчены лампочки. Гранит был вымыт, мрамор сиял. Широкие, низкие скамьи покоем окаймляли бронзовые бюсты…

Но за последние несколько лет растащили почти все мраморные плиты, разбили стекла и выбили лампочки из франтоватых чугунных фонарей. Даже ухитрились обрушить большинство скамей из толстенных, когда-то отливавших лаком, тяжелых брусьев.

Года два назад на этих скамьях к вечеру повадились располагаться торговцы наркотиками. Сначала это были сообщества глухих, но спортивных, жестковатых парней. Они были – непонятно только как? – зазывалами для иномарок, что уже привычно останавливались на пустынном, лесистом перегоне от метро «Сокол» до «Аэропорта». Сами же наркотики ради конспирации находились у их девиц, которые торчали на ступеньках, сходивших от памятника непосредственно к парку…

Однажды П.П. присел отдохнуть на одну из еще уцелевших скамеек. Его быстро оценили взгляды зазывал. Что-то друг другу сказали на своем языке… Но в последнем пренебрежительно-презрительном жесте – впрочем, достаточно миролюбивом – было определение его как полного для них ничтожества…

П.П., старый барин, со старинной тростью, вполне прилично одетый, заслуженный, невольно возмутился. Он – почти академик, человек, занесенный во все мировые справочники, почетный доктор… был для них хуже грязи!.. Последней шестеркой! Или еще хуже…

Павел Павлович резко поднялся. Привычно, повелительным жестом, прищелкнув пальцами, подозвал чуть ошарашенного зазывалу.

– Давай! Что там у тебя?

Очумевший парнишка, явно не москвич, вертлявый, крепенький, одновременно и услужливый и опасный.

Что-то пробормотал на своем, с трудом понимаемом, гнусавом языке. Как Кавголов понял – аметодин.

– Пару! – почти приказал Павел Павлович. – Сколько?

– Сорок! – уже с вызовом бросил зазывала. К ним подскочил еще один парнишка – постарше и покрепче.

– Как я понимаю – долларов?

Оба почти издевательски, но тихо захихикали.

– Деньги вперед! – совершенно нормальным голосом поставил условие старший.

Но Кавголов уже закусил удила.

– Вот пятьдесят! – Он вынул из толстого бумажника купюру. – Я стою с ней здесь. А вы – в два креста! – И он махнул увесистой палкой в сторону «дам-хранительниц», давая парням понять, что уже разобрался в их нехитрой технологии.

Ребята переглянулись, но в это время подъехала шикарная иномарка, где сидели четверо южных гостей. Один бросился к ней, а другой, еще раз оценив коротким взглядом Павла Павловича, мигом исчез в кустах. Вернулся он почти сразу же с двумя белыми заклеенными пакетиками.

– Точно аметодин? – строго и одновременно растерянно спросил Кавголов.

Парень коротко полоснул себя ребром ладони по горлу. И тут же достал десятку сдачи.

«Все как в лучших домах Лондона», – попытался про себя сострить Кавголов.

Отдав деньги, он сунул пакетики в карман английского плаща.

«Зачем мне этот аметодин?» – думал, шагая широким, властным шагом в направлении своего дома.

А позади него, на развалинах бронзово-мраморной славы великого авиаконструктора, кипела жизнь. Иномарки все подъезжали и подъезжали. Мелькали фонари – очевидно, для расчетов. Метались темные фигуры. Слышался смех, чуть нервный…

Торжественно, сияя красно-синими огнями, не спеша проехал один из только что купленных мэрией громадных полицейских «фордов»… и благополучно свернул на разворот!

«Зачем?! Зачем?.. – чертыхался про себя П.П. – Пригодится! В жизни все пригодится… Сейчас много чего меняется… В мире, где волны ненависти проносятся над страной! Над народом…»

Ведь не выносило же раньше этих глухих мальчиков и девочек на большую дорогу с таким товаром… И эти иномарочники спокойно сидели в своих колхозах да на огромных южных складах. А может быть, и в докторантурах и НИИ…

Да что далеко ходить? Не мотался же раньше сам П.П. от академического института до ЮНЕСКО. Не уходил в какие-то сомнительные концерны. В вице-президенты банка, в советники правительства, в помощники самого Президента… В редакторы журналов, в организаторы каких-то немыслимых партий… Или просто в аналитики – по вызову по заказу…

А теперь снова сбивает институт с новыми молодыми сотрудниками! Снова выколачивает своим мощным пузом, седой бородой, давней славой офис, любое финансирование. Государственное, приватное, международное…

Кавголов рассмеялся – только стук его тяжеловесной палки был ему собеседником. Он на секунду замер – непривычное зрелище трамвайного круга в начале старой Песчаной вдруг заставило его остановиться. Он знал, он был уверен, что утром этого круга с людьми, парой остановок – последней и первой – здесь не было…

П.П. вдруг вспомнил слова своей восьмидесятилетней соседки, спорящей поутру в садике с таким же «божьим одуванчиком».

– Ну как же! До пятьдесят шестого по Песчаной трамваи ходили! И круг был трамвайный! Наш-то дом в пятьдесят втором сдавали. А вторую часть, за аркой, – лет на пять растянули…

Кавголов невольно оглянулся на окна второго этажа первого на Соколе кооперативного дома для военных летчиков. В уже наступившей октябрьской тьме ярко, словно какими-то софитами, была подсвечена комната. За легкими, старинными, прозрачными кружевными занавесками были отчетливо видны две тени. Да нет, не тени – фигуры Марии Ивановны Романовой и… И его матери – Анны Георгиевны!

Они стояли, явно прощаясь, смеялись чему-то непонятному для стоящего внизу П.П. Ему показалось, что они даже поднимали на прощание – наверное, еще трофейные – звонкие бокалы из тончайшего хрусталя. Он слышал! Слышал этот чарующий, пленительный перезвон бокалов в их руках…

Но вот фигуры исчезли. Мария Ивановна, видно, провожала маму в прихожей. Еще минута, две, три… Последние слова: «Ах, я же забыла… Я же пришла к тебе рассказать…»

Кавголов стоял, притаившись в выступе Ложной арки, столь любимой сталинскими архитекторами. Еще минута… другая. И мать появится в дверях дома…

Но прошло пять минут… Десять! Кажется, уже полчаса…

П.П. решился оторваться от стены и глянуть в то окно…

Теперь оно было темное – закупоренное чем-то тяжелым, не пропускающим ни полоски света. А когда Кавголов оглянулся, то увидел прямую, как стрела, пустынную Песчаную улицу. Никаких трамваев, никакого круга. Ни остановок, ни людей, спешащих с работы… Ничего! Только первая в этом году слабая поземка, увлекаемая ветром по когда-то молодой и праздничной, а теперь состарившейся, довольно унылой, тускло освещенной улице.

П.П. пошел посередине тротуара, неуверенно похлопывая себя по карманам. То ли хотел закурить, то ли принять лекарство. Трость – его гордость – сейчас показалась ему хлипковатой и вычурной. Не выдержит она его веса, если ему действительно станет плохо.

А ведь это все звоночки! Звоночки! Сосуды головного мозга…

– Вам плохо? Помочь? – неожиданно услышал рядом голос высокого мужчины с некрасивым, но по-своему обаятельным лицом.

Кавголов невольно распрямился: «Ну что вы! Не за того меня приняли! Я еще…»

И неожиданно заговорил с незнакомцем легко, приязненно, словно со старым знакомым:

– Вот стою и думаю – почему одни старики к моему возрасту высыхают, превращаются буквально в свою тень, а другие становятся так непохожи на себя?.. Даже лепкой лица! Смотришь ему вслед – он ли это или не он? Вот и меня всё раздувает! Вроде бы даже мускулатура растет, не только пузо… А все равно… Боюсь упасть!

– Ничего вы не боитесь! – спокойно и даже улыбаясь, ответствовал собеседник. – А масса тела – это серьезный вопрос… – Он стал профессионально серьезен и добавил кратко, но не легковесно: – Это физиологически зависит от того, какие задачи вы себе ставите!

– Да никаких задач я уже себе не ставлю! – в сердцах вырвалось у П.П. – Я просто хочу кое-что понять.

– А это и есть задача! И судя по вам… это задача немалая! Масштабная.

Кавголов внимательно посмотрел на лицо собеседника. Кого-то оно ему напоминало. Но кого? Убей бог!..

– Конечно, конечно… – забормотал Кавголов. – Я недавно думал об огромных волнах ненависти. О нерационально взрывающихся… энергиях изменений. Я бессильно назвал их волнами ненависти. Но нет, это скорее волны изменений! А значит, и разрушений… Они были так же сильны и в первые послевоенные годы. Миллионы остались без жилья, без семей, без близких… Все были как-то по-разному ранены… Кто – убитыми отцами, сожженными или разбомбленными квартирами. А кто – бешеными трофеями. Какой-нибудь подполковник старался пригнать на родину грузовик. А генерал – вагон. Маршалы и каптенармусы – эшелоны… А народ жил ужасно, нищенски! И при этом тяжело работал! Физически работал! И вот тогда тоже расцвела преступность… воровская среда. Она базировалась на миллионах потерянных, никому не нужных людей. И на детях, на калеках! И на просто потерявшихся, не выдержавших шока войны людях. Война выпила, выжрала у них силы! Шла мясорубка… Дети, школьники, солдаты, покалеченные в прошлых боях… Умные старослужащие, уже не лезущие под пулю…

Недаром расцвел СМЕРШ! Доносчики, пьянство, трофеи, изнасилования… Война раздавливает человека! Даже если она якобы победоносная!..

– Вы воевали? – тихо спросил собеседник. Кавголов вздохнул.

– Нет, воевал мой отец.

– И мой тоже.

– Как он теперь?

– Он давно умер.

– Мой тоже…

Собеседник помолчал, кашлянул. И сказал тише:

– Он страшно пил. Хотя окончил войну генералом, Героем Советского Союза.

– Понимаю…

П.П. посмотрел на этого скромного, даже бедно одетого человека в каком-то легкомысленном берете, которые носят бедные врачи и богатые туристы.

– Я врач, – словно услышав его мысли, ответил собеседник. – Всю жизнь здесь живу, в этом доме. – Он показал на дом, около которого только что прятался П.П. – Заходите как-нибудь… Мы, кажется, соседи? Я вас давно приметил в наших краях. – Он решительно протянул руку. – Макаров Иван Васильевич. Прошу. Живу я один – с женой как-то не заладилось. Правда, не пью. А на чай с сахаром милости просим!

Он улыбнулся, и Кавголову вдруг что-то стало ясно.

– А мама ваша… жива? – неожиданно спросил он.

– Да-а, – даже растерялся Иван. – Только она отдельно живет… Вот ездил к ней, навещал.

– А Мария Ивановна… давно умерла? – почти мрачно спросил Кавголов.

– Да… Больше двадцати пяти лет…

– Вы уже институт окончили? – почти утвердительно произнес Кавголов.

– И даже аспирантуру… А перед ней ординатуру! В Первой градской… У меня замечательные профессора были.

Иван Васильевич говорил что-то случайное, сбитый с толку вопросами этого еще могучего, странноватого старика.

– Замечательные у вас не только профессора были! – Кавголов протянул руку на прощание. – Увидимся! Куда мы тут друг от друга денемся…

У П. П. всегда была крепкая рука, но пожатие младшего Макарова представилось ему пожатием каменной десницы.

Они попрощались. Кавголов перешел на другую сторону Песчаной и остановился возле угла, откуда еще был виден старый кооперативный дом. Минут через пять-семь шторы на втором этаже неторопливо распахнулись. Внутри комнаты зажегся слабый, какой-то сиротский свет.

«Все! Все на свете случается. И ни от чего не отмахнешься, не заткнешь уши! Ты всегда в кругу. Как бык на арене! И тебе всегда бросают вызов! Не принять его, пока тебя не сбили, – постыдно! Ниже достоинства мужчины… просто человеческого создания, которое не может не мыслить… Не плакать!»

Он громко, трубно, на всю пустынную улицу, высморкался. И повторил про себя: «Не плакать!»

IV

Среди давних приятелей Пашиного отца были замминистра торговли и легендарный Маршал Советского Союза, знаменитый тогда генеральный писатель СССР и главный режиссер Малого театра, увенчанный четырьмя Сталинскими премиями и высшим, почетным актерским званием… И многие другие…

Многие звали их в гости. Говорили, что надо познакомить внуков, – у всех внуки были уже в возрасте Пашки…

Внуки! А у него – сын!

Однажды они с отцом все-таки собрались и в воскресенье поехали к какому-то Романову. Он был то ли министром, то ли замом… То ли генпрокурором… Лысый, дородный, хлебосольный… С пышной женой в новой квартире на улице Горького.

Его, тоже позднего, сына (может быть, это и было причиной выбора отца?) – тихого, беленького, болезненного – Павлик плохо запомнил. Так же, как и угощения, на которые все время напирал хозяин дома.

А вот что поразило, ошеломило, привело в какое-то радостное и даже завистливое смятение – так это настоящая, со станциями, составами, туннелями, переводом стрелок, многочисленными колеями и управлением скорости, железная дорога! Она с трудом умещалась в огромной гостиной.

Вялый романовский сын то ли уже давно наигрался с нею, то ли его вообще ничем нельзя было взволновать в этой жизни, но он только мешал Павлику играть… Запускать поезда навстречу друг другу… В последний момент переводить стрелки – чтобы не было крушения… Смотреть, как состав медленно скрывается в туннеле, а потом нажимать на третью, самую сильную скорость! Состав вылетал оттуда, словно живой, опаздывающий, набирающий скорость на поворотах!..

Пашка раскраснелся, даже вспотел. Рубаха вылезла из-под ремня…

Лыжный новый костюм, в который его нарядила мать, был в этой квартире каким-то нелепым, колючим и вообще грубым… Романовский мальчик, например, был в коротких, явно заграничных брючках с помочами и в лакированных парадных ботиночках. Как у взрослых!

Вдобавок, хотя на улице было еще сравнительно теплое начало декабря, в квартире топили так, что даже отец Паши позволил себе непозволительное – расстегнул крючки под белейшим подворотничком коверкотового френча. Лицо его тоже раскраснелось. Он все чаще посматривал на своего почти обезумевшего сына. И, наконец поднявшись, сказал:

– Ну нам пора собираться! Нас уже, наверно, совсем потеряли… Давай, давай, Павлик! Так, заправим рубашку…

Он в два счета привел сына в божеский вид и так посмотрел на него, что Павлик понял: никаких возражений.

– Да подожди! Я сейчас машину сорганизую. Отвезут вас как миленьких. А то смотри, как мальчонка разгорячился, – еще простуду схватит!

– Ничего, ничего, – улыбнулся Павел Илларионович и посмотрел на сына. – Мы народ закаленный! Правда, Паша?

Он нагнулся и ласково, ободряюще поцеловал Павлика в щеку.

Когда они уже шли по довольно пустынной, ветреной улице, отец вдруг остановился и повернул сына к себе лицом. Павлику показалось, что отец прекрасно понимал, что сейчас творится в его душе. Но тот только жестко тряхнул его за плечи, неторопливо, подчеркнуто аккуратно застегнул доверху его лыжный костюм. Потом так же, почти по-военному, туго-туго пригнал к шее толстый, но не теплый шарф. Застегнул пальто на все пуговицы. Оглядел сына, поправил ушанку, чуть глубже посадив ее на уши…

– Ну вот, теперь ты похож на человека!

И Павлик вдруг почувствовал себя почти счастливым.

– Не висни на руке. Сколько раз я тебе говорил? – не строго пожурил отец. – Ведь ты же не девочка!

– А вы с мамой хотели девочку! Даже имя ей придумали – Наташа.

– Так нам сказали врачи. Но вместо Наташи получился Паша!

Он обнял сына. И поцеловал его.

– А вы теперь не жалеете с мамой? А то была бы у вас Наташа…

– Ну что? Что ластишься? – Отец остановился. Пашка приник к нему и с отчаянием глянул вверх, прямо в отцовские глаза.

– А железную дорогу ты мне… пусть когда-нибудь… купишь? А, пап?

– Нет! – решительно ответил отец. – У нас нет таких возможностей…

– Ну когда-нибудь? – почти заревел от обиды Пашка.

– И не пытайся тут слезами… омываться!..

И все остальные детские уловки как-то сами собой погасли в их дальнейшем взрослом мужском разговоре.

– Эта чудо-дорога через несколько лет покажется тебе такой ерундой… Забавой для маменькиных сынков… – Они прошли еще несколько шагов, и отец продолжил: – Ты, Павлик, уже взрослый! – О Господи! Сколько раз к этому же взывала мама. Но отец произнес это первый раз. И совсем другим тоном. – Ты уже способен понять, как нам трудно живется. Особенно маме. Мы-то с тобой на всем готовеньком. Поели, поспали, ты в школу, я на работу. Всё у нас чистое, заштопанное, выстиранное. Завтрак готов, обед готов! Ты когда-нибудь ложился спать на голодный желудок? Вот… А я в твои годы, когда у тетки с дядькой жил… ой, как часто ночью живот от голода подводило!

– Я, когда придем, обязательно чего-нибудь перекушу! – почти весело, по-своему, понял Павлик отца. Он был сейчас рассеянным – в обычном, детском счастье… Жизнь их семьи – с какой-то взаимной нежностью (даже больше, чем любовью!), с надежностью – как-то естественно переливалась в его, Пашкино, совершенно удивительное, доброе будущее. Где будет место и матери, и отцу… Вот только какое? Это было для Паши как-то загадочно-смутно. И даже тревожно…

– Вот когда вырастешь, купишь такую же железную дорогу. Даже лучше!

– А зачем она тогда мне? Взрослому-то? Ты сам говорил…

Отец неожиданно и радостно рассмеялся:

– Да не себе! Своему сыну!

– Сыну? – засомневался Павлик. – А он что?.. Он обязательно будет?

– У меня же есть сын! Значит, и у тебя обязательно будет! Уж как ты его назовешь, этого я не знаю…

– Как тебя – Павлом! – выпалил Пашка.

– Ну что мы, Романовы, что ли? Не эти, а бывшие цари. Это у них были сплошные Александры Александровичи да Николаи Николаевичи.

– А у нас будут сплошные Павлы Павловичи! – уже почти с восторгом, по-детски радуясь чему-то необычному и даже таинственному в обязательном будущем, запрыгал по мостовой смеющийся Пашка.

Отец смотрел на него с тротуара, и лицо его вдруг потемнело. Он закрыл глаза… Смех и почти детский визг счастливого сына вдруг наполнили его сердце такой невозможной – одновременно с восторгом от самой жизни и в то же время – еле выдерживаемой – внезапной физической слабостью… Целую минуту он стоял молча, закрыв глаза, сжав губы… Освободил дыхание, расслабил мышцы… Пока снова не смог говорить… Ровно, спокойно, чтобы не испугать сына.

– Господи! Какой же ты еще младенец!

Павлик что-то почувствовал и прижался к отцу. Именно в это мгновение Павел Илларионович понял, что справился… Справился с настигающим его сердечным приступом.

– Па, тебе плохо?

– Кто тебе сказал? – смог улыбнуться своей обычной улыбкой Павел Илларионович. – Мне отлично! А вот рукав пальто ты где-то разорвал. Так и будешь ходить всю зиму? Небось опять на перилах ездил?

– Мать заштопает! – оптимистично бросил Пашка.

– А почему она должна штопать? Если ты набедокурил.

Павлик не понял.

– Но я же не умею!

– А ты умей!

– А ты научи!

– И научу! – не очень уверенно принял вызов Павел Илларионович. – Вот возьмем мою старую шинель, вырежем кусок понадежнее… И пришьем!

– Чем? Для этого же мамин «Зингер» нужен.

– А мы ее попросим! Для начала эксперимента.

– Она не даст, – засомневался Пашка.

– На колени встанем. Не ходить же тебе всю зиму с драным рукавом.

Павлик так ясно представил, как они с отцом… при вечернем свете, когда Анна Георгиевна обычно садится за свое мелкое рукоделье около старинной бронзовой лампы, надевает очки, и лицо у нее становится строгим и задумчивым… вдруг разом бухаются перед ней на колени!.. Представил растерянное, удивленное лицо матери. И понял, что отец всегда найдет выход. Ради него – Павлика!..

Они увидели, что подходит их трамвай. Как два сверстника, отец с сыном легко заскочили на открытую площадку.

– Не пойдем в вагон? – попросил Павлик.

– Конечно, не пойдем. Для солдат какой это мороз? – почти рявкнул Павел Илларионович. – Градусов десять! Не больше…

Он аккуратно развязал тесемки и опустил уши на Пашкиной шапке. Лицо сына стало пышногубым и круглым. А глаза – огромными и ярко-светлыми…

«Как у жены… У Анны Георгиевны! И даже немножко – как у Оленьки…»

На неделю надо было взять из больницы тетю Клашу.

Не потому, что ей стало лучше. А просто был такой порядок – больше двух месяцев подряд больная не могла находиться в стационаре. Ее отпускали домой. И если ей не становилось лучше, то госпитализировали снова…

Конечно, Павлик уже понимал, что за это надо было заплатить!

Продали мамину каракулевую шубу… Как-то неудачно – не по полной цене. Но деньги нужны были сразу. Тут уж не поторгуешься!..

Тетя Клаша лежала на кушетке, покрытой огромным ковром. Он закрывал часть стены, заделанную дверь к соседям, накрывал кушетку и спускался до самого пола! Такой ковер, конечно, очень пылился. Его выбивали на дворе раза три, в основном зимой, на снегу. Никаких пылесосов тогда и в помине не было. Тетя Клаша кашляла и старалась как можно меньше доставлять хлопот сестре.

– Бедненький ты мой, – обнимала она Павлика слабой, похудевшей и пожелтевшей рукой. Он чувствовал ее шершавые, горячие губы на своей щеке. В губы целоваться запрещалось. Говорили, можно заразиться.

Анна Георгиевна почти каждый день ездила на Тетеринский рынок – маленький, но самый близкий. Покупала курицу, свежие овощи, иногда даже виноград. От проданной шубы еще оставались какие-то деньги.

– Ты виноград-то лучше ребятам отдай! – еле слышно говорила тетя Клаша. – Им-то полезней…

Под словом «ребята» подразумевались не только Павлик и его двоюродный брат Ростик, который с недавних пор поселился у них. Говоря про виноград, больная, конечно, в первую и главную очередь имела в виду своего Сережу.

Ей уже сказали, что он в милиции… (Но не дай бог! Нет! Не в тюрьме! Не осужден на пять лет. Что его, того и гляди, должны были отправить по этапу.)

Анна Георгиевна с молодой крупной женщиной, адвокатом Валентиной, развили бурную деятельность, чтобы Сережку отпустили, пусть под конвоем, хоть на несколько часов попрощаться с матерью… Собрали все справки. В том числе и самые страшные: «… о паре недель, что больной Мартыновой К.Г. осталось жить».

Валентина-адвокат была уверена, что добьется свидания. Но ответ – после пяти горячечных дней, полных надежд, серьезных, почти праздничных обедов с водкой и любимым матерью сладким грузинским вином «Салхино», – все оттягивался…

Павлик уже понимал, что приглашали к столу всех, кто хоть как-то мог повлиять на решение.

Приходили обедать мелкие судейские… Плохо одетые, какие-то стершиеся седоватые дамы… Веселые молодые друзья Валентины – тоже адвокаты… Они были горластые, уверенные. Кричали, что дойдут до самого Волина, но добьются!

Всем, конечно, портил настроение вид самой умирающей…

Кушетка стояла буквально впритык к накрытому белой крахмальной скатертью – с оставшимся фамильным серебром – праздничному столу.

Приходил, конечно, и дядя Кеша. Худой, небритый… Тихий-тихий. Или неестественно веселый, почти как клоун.

Водку Анна Георгиевна строжайше ему запретила. Но тетя Клаша, уже все понимая, сама просила сестру:

– Ну пусть Кеша выпьет. Он ведь так это любит. А потом, что за грех – рюмка-другая? А? Ты бы и мне налила «Салхино». Я всегда у тебя его с таким удовольствием пила!

Под шумные возгласы: «Конечно! Рюмка-другая не повредит!» – наливали и тете Клаше. Она проливала вино на подушку. На белый пододеяльник. И в конце концов с удовольствием выпивала…

Но Иннокентий Михайлович под грозным взглядом Анны Георгиевны не пил ни капли!

Павлик, тоже усаживаемый матерью за стол («Ты ешь! Ешь! – шепотом говорила она. – Не всё же добру пропадать!»), не понимал, почему дядя Кеша такой веселый. И одновременно такой смирный.

Конечно, дядя Кеша всегда был и балагур, и любитель подтрунить над любым. Даже над сестрами жены! Рассказать анекдот и вообще быть душой любой компании… Павлик помнил, что в бирюлевском доме была гитара. Тетя Клаша хорошо играла и пела старинные романсы. И веселые, и трагические – со слезой. Но иногда, когда уже было поздно и гости расходились, а Павлик засыпал в дальней комнате, дядя Кеша пел один. Пел замечательно! Тихо, трогательно. Несильным, прочувствованным тенорком.

Была у него – как П.П. поймет через много-много лет – абсолютная музыкальность, помноженная на скрываемую в обычной жизни нежность души… Ее легкое, так передаваемое музыкальным даром, изящное жизненное дыхание.

Он вообще был изящным, талантливым человеком! Нежным мужем и нечеловечески любящим отцом…

…Почти через тридцать лет уже взрослый, похоронивший отца, тридцатичетырехлетний Павел Павлович стоял у смертного одра дяди Кеши… И тот, слабо обнимая Пашу, любуясь им – в самом расцвете мужской силы и красоты! – ласково, одними губами произнес:

– Сережа!.. Сереженька! Господи, он мог бы быть таким же! Ты не обижайся, Павлушка! Я его каждую ночь вижу! Буквально каждую!.. Одного прошу у Бога – хоть на том свете встретиться!..

Старый дядя Кеша говорил все это тихо и мужественно. Всё слабеющим голосом, почти шепотом. Только для них двоих. И на последних словах закрыл глаза.

И больше не дышал.

Павел бросился за врачом… Умирающему сделали укол. Еще один…

Дальнейшего Кавголов не помнил…

А тогда, конечно, в свидании отказали.

Отец, побывавший у Романова, который оказался замом того знаменитого Волина, до которого грозили добраться пьяненькие адвокаты, принес недобрый, недружеский ответ: «Раньше надо было думать! И потом, что это изменит? Лишние страдания и для умирающей матери, и для ее преступного сына».

Отец не стал комментировать романовские слова… Сразу же лег на кровать и закрылся пледом. Выпил одно лекарство, другое… И наконец затих.

Отец вообще не хотел ни с кем ничего обсуждать!

К этому времени постепенно, но явно у него вообще не осталось друзей. Была только семья, за которую он нес ответственность. И мать это понимала.

Моложе отца почти на двадцать лет, она часто говорила: «Старые да малые!» И надолго задумывалась… Но не слишком надолго. Надо было стирать, готовить, штопать… Как она это называла – «чертомелить»?

Перед тем как тетю Клашу снова отвезли в Остроумовскую больницу, Павлик проснулся среди ночи от едва различимого шепота.

– Я тебе так благодарна, Анечка! – услышал он прерываемый слезами слабый голос тети Клаши. – За всё! Хороший ты человек! Я всегда это знала. Но чтобы так! Взвалить всю мою семью на себя! У тебя же своих-то… И зачем ты на меня так тратишься?! Зачем эту гомеопатку знаменитую приглашала? Сколько же она взяла, интересно?

Анна Георгиевна что-то ответила.

– Ох, бесстыжая! Да я бы знала… век бы ее к себе не подпустила! Как же! Вылечат меня ее шарики! Может, лет двадцать назад, когда все начиналось, тогда бы и шарики сгодились. Помнишь, я тогда с Кешей еще в Кяхте жила. Я все тебе писала: «Что-то со мной не так! Что ни поделаю по дому, голова кружится. И все прилечь хочется…»

Она тихо заплакала. Анна Георгиевна ласково, но осторожно погладила ее по лбу, по лицу.

– Не плачь! Ребят разбудишь. Хотя им уж скоро вставать в школу.

– А как же ты? Сколько ночей уже не спишь? Анечка моя дорогая!

– Тише! Тише! Спи! Тебе силы для больницы нужны.

– Только пообещай мне, Анька! Ты не бросай Кешу с Сережкой! Они такие беспомощные в жизни. Они же погибнут без меня!

«Тоже мне нашлась опора в жизни!» – чуть ли не со злостью и слезами подумал Павлик. И, повернувшись на другой бок, сразу – как только бывает в детстве – заснул…

Нет, Анна Георгиевна никак не смогла бы выполнить наказ младшей сестры. Как выяснилось позже, Сережа к тому времени уже погиб в лагере. Чуть ли не в первые месяцы… То ли характер его – не приведи Господь! – то ли просто проиграли его в карты… Так кто-то говорил, передавал.

После похорон жены и исчезновения из его жизни сына дядя Кеша страшно запил. Чуть не замерз в снегу в двух шагах от своего дома. У него открылось тяжелое двустороннее, крупозное воспаление легких.

Анна Георгиевна весь решающий месяц, когда он был на грани смерти, каждый день, как на работу, ездила к нему в домодедовскую больницу. Практически на весь день.

Как уж они сами существовали? Этого П.П. не помнил…

Месяца через полтора, уже к весне, мать Павлика как-то раз вернулась из больницы, бросила сумки на пол, опустилась на стул и неожиданно для всех разрыдалась. Она отталкивала руки отца, пытавшегося снять с нее оренбургский платок, отворачивалась, почти с брезгливостью, от Павлика…

– Оставьте меня в покое! Все! Все вы… Есть же какой-то предел человеческих сил!

И вдруг Анна Георгиевна почти в голос, по-бабьи, заголосила.

Все смотрели на нее, стоя в отдалении. Павлик совсем затих – он не видел никогда такой матери. Не видел таких ее жестоких, брезгливых глаз…

– Что? Конец? – наконец решился спросить Павел Илларионович.

– Жить будет! Курицы попросил. Пирожков жареных с мясом… Еще чего-то. У меня там записано.

Мать говорила все это на выдохе, расстегивая шубу, снимая оренбургский платок… Потом взяла полотенце и начала вытирать мокрое от слез и позднего снега лицо. И вдруг снова взметнулась:

– А где это я все возьму?! – Ее словно подбросило. – Только на рынке. И мясо! И курица! И масло. А ему еще нутряное сало прописали! Оно, конечно… Очень ему полезно! – Воздев к небесам руки, она то ли заплакала, то ли засмеялась. – Скажите мне – на что?! На какие шиши, как говорит Чародеиха? – Это была ближайшая по расположению соседка и злейший материнский враг.

– Ну ничего, Мася! Ничего… – Отец обнял ее за плечи и как будто сдавил их. – Как-нибудь… Ты же у нас известный министр финансов! Почище Зверева!

– Да… – вздохнула мать. – Опять что-то продавать придется! А что?.. Ладно! Бог подскажет!..

Бедного дядю Кешу с его согласия, данного еще в больнице, быстро женили.

Прилетела – аж из Бодайбо! – подруга его юности. Всю жизнь она была безнадежно влюблена в Иннокентия Николаевича.

Всё Антонина Саватеевна, не чаявшая уже изменить свой статус «старой девы», потеряла в родном Бодайбо – и орден Ленина, на который уже была представлена областным начальством, и звание «заслуженной учительницы», которое ей полагалось по стажу и безукоризненной службе «на ниве народного просвещения». Много еще чем пытались ее удержать местные власти. Но в три дня дочь отважных золотоискателей продала все: и отцовский дом, и мебель, и живность. Все до последнего! И через пять дней мать встречала ее во Внукове с одним, обшитым серой чистой рогожкой чемоданчиком.

Только на Антонину – на будущую жизнь с ней – соглашался выздоравливающий дядя Кеша.

Если он дал слово, то никогда больше его не нарушал. А уж пожалел ли он? Или нет? Неизвестно…

V

Когда П.П. вернулся домой, то успел только вскипятить чайник. Хотел уже было бросить пакетик «Липтона», но чуть не обварился, наливая кипяток, – так громко, даже нервно зазвонил телефон.

– Ты что, по межгороду звонишь? – спросил Кавголов сына.

– Да нет! Из дома, – ответил Антон.

– Звонок был какой-то странный.

– У нас тоже много странного! – Сын был не столько растерян, как сердит. – Заявилась какая-то твоя родственница…

Кавголов замер у телефона.

– Разнос нам тут полный дала! В каком, мол, бардаке живете!

– Ну в этом она права! – не мог ни съязвить П.П.

– Права – не права! Какое ее-то дело?! – Антон явно приглушил голос, чтобы не слышала гостья. – Натащила зачем-то целую гору подарков! Да таких, что даже я в глаза не видел!

– А адрес-то ваш как она узнала?

– Не говорит… Отец! Что же ты молчал, что у тебя сестра в Америке живет? – Голос Антона стал повеселее и погромче.

Похоже, гостья была уже где-то рядом с ним.

– Почему ты думаешь, что в Америке?

– А где же еще! Она один компьютер… такой приволокла с таксистом, что я таких даже на выставках не видел!..

– Богатая, значит, тетка оказалась? – нервно рассмеялся П.П. – Но вы ее хоть приняли? Угостили?

– Еще бы! Нинка мелким бесом вокруг нее вьется. Она ей колье сапфировое привезла. И кольцо такое же.

Ну, в общем, гарнитур от Тиффани. А уж детям всего!.. Девки от нее не отходят!

П.П. вздохнул. Некоторое время даже не мог говорить.

«Узнаю старые повадки мамаши!»

– Папаня? Ты где там? – встревожился Антон. – Ты что, сам не ожидал?

Кавголов представлял, какую радость, какое блаженство, пусть короткое и странное, испытывает сейчас его мать.

Ведь она была лишена при жизни живых очаровательных правнучек! Одну из которых и назвали Аней, якобы в ее честь…

– Папаня! Папаня! – всерьез обеспокоился сын. – Ты где? Скажи что-нибудь! Я, может быть, зря позвонил? Ты сейчас один?

– А с кем я могу быть? – П.П. не смог скрыть своей горечи. – Ладно! Сейчас это не важно…

– А то я приеду…

Кавголов знал, что это не пустые слова.

– Куда тебе! У вас же гостья! Да еще какая! – Старик усмехнулся. – Из Америки! Как она хоть выглядит? На сколько лет?

– На сколько и должна выглядеть твоя младшая кузина…

– Ах, она же мне кузина! – расхохотался Кавголов. – Ну да, конечно! Конечно кузина!

– А то, может, к нам приедешь? Младшенькую давно не видел! Только все хвастаешься, какие у тебя внучки!

– Ничего я не хвастаюсь, – смутился П.П. По правде говоря, водился за ним такой грех.

– Нет уж! Наслаждайтесь в обществе «моей кузины».

Антон был явно в некоторой растерянности. То ли от объяснений, то ли от того, чего не договаривал ему отец.

– Нет, отец, ты все-таки странный… – начал он свою обычную, занудную тираду. Она возникала, когда сыну надо было высказать свое недовольство отцом.

Отличить сыновнее хорошее отношение от мнимого выговора было легко. Если Антон недоволен – значит, идет в ход обращение «отец». Если все хорошо – «папаня». А уж если чего-то выпросить, отканючить, тогда уже «папанечка».

– А она что, действительно кузина? – Голос сына стал еще тише.

– Да, действительно, действительно… – вдруг заторопился П.П. – А где она сейчас?

Антон рассмеялся.

– В ванной комнате! Учит Нинку, как детское белье правильно замачивать…

– Да! Это она у вас далеко зашла! – тоже засмеялся П.П. – И что? Нинка даже не сопротивляется?

– Анна Георгиевна себе в союзники Саньку взяла. А тем лишь бы кавардак устроить. Да еще с новой бабушкой…

– Она им не бабушка! – неожиданно для самого себя сказал П.П. Но произнести слово «прабабушка», да еще в такой странной ситуации, он не смог.

Антон что-то понял и быстро попросил:

– Папаня, ты не отходи. Я сейчас ее позову!

В телефоне раздался стук, и Кавголов услышал голос сына:

– Анна Георгиевна! Вас папа к телефону зовет! Срочно…

Вот это уж зря – никакой срочности не было.

– Дедушка? – ворвался в телефонный провод голосок маленькой Саньки. – А мы тут стираем. Вы когда к нам…

Но внучку быстро оторвали от трубки, и П.П. услышал дружелюбный – всегда ровный с ним – голос невестки:

– Добрый вечер, Павел Павлович. Вы меня слышите?

– Слышу, слышу, – буркнул Кавголов.

– Передаю трубку Анне Георгиевне. Ваша кузина – такая прелесть!

П.П. почувствовал, что сердце упало куда-то в пропасть. В вечность…

Он даже зажмурился, чтобы перевести дыхание. Сейчас он услышит…

– Ты не сердись на меня, Павлуша! Первой я к ребятам твоим решила приехать! Не к тебе…

П.П. не мог вымолвить ни слова. Спазм перехватил дыхание. Слезы сами, непроизвольно, мгновенно залили его лицо… Трубка в его руках дрожала. У него как будто начался приступ, мышцы перестали подчиняться…

– Это ничего, Павлуша! – успокаивающе сказала в трубку мать. И после паузы начала говорить тише: – Внучки у тебя – прелесть! Старшей фотографию видела. А младшая!.. Ты не беспокойся, никто не слышит, я ушла в другую комнату. И жена Антона хорошее впечатление производит…

– Ну… – наконец смог что-то вымолвить П.П. – А ты-то?.. Как?

– Это длинный разговор. Не сейчас… А уж Антон!.. – Она даже задохнулась. – Не реви, Павлушка! Антон – это Антон!

– Похож?

– Дело не в том, похож или не похож… – Она вдруг всхлипнула. – Мы об этом в другой раз поговорим!

– Может… не надо? – попросил Павел Павлович.

– Может, и действительно не стоит, – согласилась мать.

– Он на тебя похож! – выкрикнул П.П. – Не на меня! На тебя! Ты заметила?

Мать рассмеялась таким знакомым воркующим, стеснительным смехом.

– А мне почудилось, что я это выдумала! Конечно! Глаза! И овал лица… И улыбка!

– Откуда ты знаешь, какая у тебя улыбка? – вдруг обрушился на нее П.П.

– Была! – вздохнула мать. – Все было… Да где все это?

– Да здесь же! Рядом с тобой! И в моем парне! И в его семье… Во мне, наконец!

– Кузен… – усмехнулась мать.

И они оба, как заговорщики, тихо рассмеялись. Дело было в том, что Павел Илларионович и отец Анны Георгиевны, хотя никогда и не видели друг друга, но по всем старинным метрикам были троюродными братьями. И когда Павел стал почти взрослым, но все еще подвергался материнским педагогическим атакам, он в полушутку в полусерьез иногда говорил ей: «Мадам! С одной стороны, вы мне, конечно, родная мать… И наша сторона не отрицает этого прискорбного для нас факта!.. Но с другой – неопровержимые документы доказывают, что вы мне не столько мать – сколько кузина. И наша сторона, исходя из этого исторического и юридического казуса, готова скорее рассматривать вас, так сказать, во второй ипостаси! Что дает нам полную свободу от ваших нравоучений! А уж тем более – от рукоприкладства!»

Мать, смеясь, обнимала, целовала Павлика… И, почти обижаясь, оправдывалась: «Когда это я тебя била? Я лично не помню…»

«А у нас все записано. Вот май тридцать девятого года. Избиение младенца возраста одного месяца. Что не мог заткнуться всю ночь!.. Вот школьные годы… Вот студенческие… Правда, другим способом субъекта нельзя было привести в чувство… Нет, у нас все записано! И главное! Уже дрожите? Этот протокол будет учтен при оплате алиментов!»

«Вот такая была счастливая кузина, – подумал П.П. – Даже сейчас ей это помогло!»

– Ну а ко мне-то… когда? – решительно, но тихо спросил П.П.

На том конце трубки было слышно неровное дыхание.

– Поживи пока… еще немного… без меня. – Голос Анны Георгиевны приобрел какие-то незнакомые ему, глуховатые тона. – Ты ведь, Павлик, уже привык жить без меня. Ведь так?

П.П. быстро и резко вскрикнул:

– Нет!

– Повтори… Если сможешь.

– Не научился, нет! Никогда! – Он говорил все быстрее, все горячее. – Ни на один день! Даже во сне! Ты…

Но в ответ – как приговор:

– Увидимся!

Первое мгновение Кавголову показалось, что их разъединили. Но потом понял – разговор закончился.

Закончился… И может быть, навсегда…

Он сидел, опустив руки, у кухонного стола. Над стаканом еще вился парок неостывшего чая…

П.П. знал, что если сейчас наберет номер сына, то там ее не окажется! И Антон не поймет его! «О какой кузине ты меня спрашиваешь? Нет никакой кузины. И не было!» И сын очень расстроится… Подумает о его здоровье. «Это все звоночки! Звоночки!» – помрачнеет Антон.

А уж расстраивать сына ему никак не хотелось. Как никого в жизни!

Кавголов никогда не рассказывал сыну, какой детский, панический ужас он пережил на узком, продуваемом всеми декабрьскими ветрами 49-го года Костомаровском мосту. Они с матерью и Ростиком вышли из инфекционной больницы, спрятанной за блокгаузами, запасными путями, железнодорожными мастерскими. Вдали был Курский вокзал, а под ногами – узкая, грязная, в мазутных пятнах Яуза.

Сам старинный особняк больницы (конечно, увенчанный трудно читаемой чугунной доской: «Памятник архитектуры XVIII века. Охраняется государством»), являл собой зрелище не для робкого взгляда.

Был он весь почти черный, промокший… Вылезала наружу серая пакля. Лепная штукатурка оставалась лишь около высоких, стрельчатых, сто лет не мытых, идеальной формы русского классицизма благородных окон. Со всех сторон дом или подпирался массивными, тоже уже прогнившими бревнами, или по торцам была свежая кладь наспех сложенных краснокирпичных подпорок.

«Дворец графа Гендрикова» – уважительно называли это чудище сами работники больницы. Внутри дом был теплым и, по возможности, обихоженным. Но главное, в нем трудились, помогали и утешали удивительные врачи и сестры.

Поток инфекционных больных после войны еще далеко не стих. Старая больница была буквально заставлена – по всем коридорам, углам, переходам и чуланам старинного графского жилья – койками, кроватями, раскладушками и даже наскоро сбитыми местными плотниками полатями. Они стояли даже в некоторых кабинетах врачей – вплоть до главного. Лысого, усатого, круглого, в пенсне, странного человека, которого отец Павлика, пока еще мог говорить, называл Веничкой…

Во время войны, когда отец был военным комиссаром большого армейского госпиталя, тогда еще худой и кудрявый Веничка работал у него главным инфекционистом.

– Если Веничка скажет: «Хана», значит, так тому и быть! Везите меня к нему, – сказал Павел Илларионович еще каких-нибудь пять дней назад.

– Повторный сыпняк! Шансов никаких! – передавала мать слова Венички, когда Пашка с двоюродным – а практически родным – братом Ростиком стояли на крутом Костомаровском мостике.

Еще утром все трое проходили диспансерную проверку. Их обрили на предмет инфекционных насекомых. Была еще адской температуры баня в недрах той же больницы. Там же они ждали часа два, пока всю их одежду «прожаривали». И наконец, вернули ее скомканной, с каким-то незнакомым, неприятным запахом. От них самих, вымытых жидким карболовым мылом, пахло, наверное, еще хуже.

Смешно было, как вся одежда топорщилась! Она приобрела другую форму: брюки, например, стали где-то круглыми, а где-то их с трудом можно было разлепить. Куртка как будто стала на два размера меньше…

– Ма! А как же я пойду в таком виде в школу?!

– Пойдешь! – огрызнулась мрачная Анна Георгиевна. – Ничего с тобой не сделается! Пойдешь!

Через минуту, устыдившись своего раздражения, объяснила:

– Через пару часов они сами разгладятся… – Она попыталась улыбнуться. – Зато чувствуешь, какие теплые? Я, надев их, даже согрелась! А то совсем продрогла…

Как можно было продрогнуть в адской жаре «гендриковского» подвала, Павлу было непонятно. Хотя с ним происходило тоже что-то странное. С одной стороны, с него лил пот. А внутри был озноб! Как бы в предчувствии очень близкой беды.

– Что бы ни было… – начала мать низким, строгим голосом, уже сообщив самое тяжелое, – ты, Ростик, десятилетку окончишь!.. Продадим, наконец, комнату на Сходне… Продадим там всякие шурум-бурум! – Голос матери стал жестким и одновременно почти спокойным. – Что бы ни было, – повторила она, – но ты, Ростик, получишь среднее образование. А уж с институтом… Все от тебя будет зависеть.

– А еще пишущую машинку можно продать. Ты сама говорила – она дорого стоит! – попытался внести свою лепту в семейные планы Павлик.

Мать снисходительно посмотрела на него. Неожиданно достала из кармана кожаного пальто, что перешили из отцовского американского плаща, который ему выдали еще на фронте, когда он служил в авиации дальнего действия, пачку папирос «Север» и достаточно умело закурила.

Такого, чтобы отец или мать курили, ни Павлик, ни Ростик припомнить не могли!

– А чем же я тогда на жизнь буду зарабатывать? – тихо, но недобро проговорила Анна Георгиевна. И вдруг вспыхнула – почти гневом: – Нет, ты скажи! Если ты такой умный! Ростик в восьмой перешел – так? Ты еще в третьем. С двойки на тройку переваливаешься! А кто же кормить-одевать вас всех будет, а?! Да еще за учебу платить?! – Она отвернулась к перилам, чтобы не видеть наши испуганные лица.

Ребята стояли, продрогшие, на узком, горбатом мосту. По обеим набережным беспрерывным потоком шли огромные, загруженные чем-то тяжелым, наши и трофейные грузовики.

Хотя ночь еще и не наступила, но было так мрачно! И так безысходно на душе у Пашки, что он закусил губу. И еле-еле смог сдержать слезы от внезапного одиночества. Когда нет сил ему помочь ни у умирающего отца, ни у почерневшей от горя матери, ни тем более у еще более испуганного, уткнувшегося в собачий воротник Ростика…

Еще утром, когда они там, в подвале, «прожаривались», когда мать все обещала, что они увидят отца… Павлик об этом не просто мечтал, а надеялся еще и на то, что после этого отец обязательно пойдет на поправку… Ведь так должно было быть! Если бы отец его увидел, он бы, конечно, ожил! Ведь отец его так любил! Да что там говорить, любил – он был частью Павлика. Неотрывной его частью! Которая жила до него и будет жить всегда… Для того чтобы он снова стал здоровым, Павлик был готов отдать все. Все, даже жизнь! Она что у него – такая уж интересная? Школа да двор. Учиться еще бог знает сколько! Чуть ли не пятнадцать лет! Это же с ума сойдешь!.. Он недавно на уроке рисования подсчитал – восемь лет еще в школе. Пять лет в институте – уже тринадцать. А еще какая-нибудь аспирантура чертова!.. Вот тебе и все пятнадцать!

– А ты в ФЗУ пойдешь! – сказала мать Павлику. Сказала просто. «Без выражения», – как говорила их учительница литературы.

– В ФЗУ? – не понял Павлик. – Как в ФЗУ? Это как наш Сережа? Мартынов?

Мать даже сморщилась, как от мгновенной зубной боли.

– Да нет! То было ФЗУ при заводе Лихачева. Его Стессин по блату туда устроил. Там только после семилетки берут. А есть ФЗУ попроще. Есть даже после пятого класса. Например, пищевое училище… Но туда без блата тоже не попадешь!

Она вдруг выбросила папиросу и заторопилась.

– Ладно! Давайте как-то выбираться с этого моста! Что, мы до ночи тут будем стоять? Мне завтра к отцу в больницу надо обязательно! Клюквенный кисель еще сварить – Веничка советовал.

– А откуда ты клюкву ночью возьмешь? – задал совершенно разумный вопрос Ростик.

– Откуда-откуда? Найду!

Она взяла Павлика за руку, Ростика обняла за плечи, и они втроем – грозная сила – пошли на штурм эшелонов. Потом еще полчаса пробирались к станции «Курская». А там до дома уже было два шага. До теплого, родного дома.

Где только не будет их отца.

Нет! Нет! Об этом надо просто запретить себе думать!

– «Откуда-откуда»! – снова передразнила Ростика Анна Георгиевна, когда они уже миновали набережные и были близки к ярким, почти праздничным огням Курского вокзала. – У соседей найдется… На то они и соседи!

Веничка знал свое дело – отец день ото дня шел на поправку. У него обнаружился зверский аппетит, и Анна Георгиевна – не без тайных слез! – продала все старинное серебро. Продала задешево соседке Нюре – жене зав. дровяным складом. (В сороковых годах это была фигура! Саратовский газ – а с ним плиты, конфорки, счетчики – появился у них только через полтора года.)

Отец Павлика выписался из больницы. Павлик с Ростиком смотрели на него и не узнавали. Он был помолодевший, обритый наголо… И такие молодые, горячечные, почти ярко-вишневые глаза! Они их раньше не замечали.

Анна Георгиевна, казалось, сама не узнавала мужа. В первый раз она подумала про себя: «Я же никогда не видела его молодым!»

– Павел Илларионович всегда красавцем был! – авторитетно заявила Мария Никитична, первая гостья в их доме после возвращения отца.

Он рассмеялся на ее слова. Молодо и как-то стеснительно… Павлик заметил чуть настороженный взгляд матери. Сначала на отца, потом – на Марию Никитичну!

Только через многие годы – когда уже ни отца, ни Марии Никитичны давно не стало – мать сама призналась П.П., что ее главная подруга давным-давно – еще до своего замужества – была влюблена в Павликова отца. И призналась еще, что Мария Никитична досталась ей «в приданое» вместе с Павлом Илларионовичем. Он еще с гражданской дружил с мужем Марии Никитичны, репрессированным в тридцать седьмом году.

– Ох, и красавец мужик был этот Озеров! Настоящий волжский богатырь! Синеглазый, широкоплечий, с копной русых вьющихся волос… А улыбка! Во все тридцать два зуба!.. Весельчак! Балагур…

Нет, никак не мог представить себе П.П. – в свои тогдашние почти тридцать – как этот «балагур» мог быть сначала начальником ОГПУ в Самарской области, а потом первым секретарем Средне-Волжского крайкома ВКП(б)!

Когда и отчего ему было веселиться?!

– Андрюша, их сын, был весь в него! Ему так шла лётная курсантская форма! Он ведь был летчиком-истребителем. Погиб так рано. Над Москвой! В сорок первом.

– А что же отец? – задал тогда нелепый вопрос Павел.

– Ну как тебе сказать… – Анна Георгиевна видела, что он уже засыпает.

Они разговаривали ночью, она сидела в изголовье у его тахты. Осторожно гладила уже начинающие седеть волосы сына. Поцеловала его. И тихо закрыла за собой дверь…

А П.П. как раз снова проснулся. И явственно представил себе молодого отца. Почти юную, статную красавицу-волжанку Машу, которую еще никто не называл по отчеству. Наверняка после ареста мужа она бросилась к генералу Павлу Кавголову. К другу мужа? К возлюбленному? Ведь одна осталась с шестнадцатилетним сыном.

За защитой!

Нет, ни к кому она не бросалась! Нельзя было подводить Павла Кавголова под тот же монастырь!..

Слава богу, что Озерова арестовали в Самаре. Органы замели в основном ближнее окружение вчерашнего хозяина края. А если бы в Москве? Мало ли с кем мог общаться в Москве «враг народа» Озеров! Да с самим Ежовым он там мог общаться!

И уехала Мария Никитична со своим Андрюшкой в Кулунду к тетке…

Так спаслась сама и спасла сына.

Арестовали Ежова. Пришел Берия.

Правда, мужа успели расстрелять до нового хозяина МВД по решению чрезвычайной тройки. А жену с «волчонком» как-то упустили. То ли указания менялись, то ли просто бюрократия наша, обычная…

Как всегда, в России наступали очередные новые времена. И заплечных дел мастера любого уровня сами дрожали за свою судьбу. И кстати, не зря! Десятка три показательных процессов на всю страну. Тот же Фриновский, подписавший ордер на арест волжского секретаря, сам улегся в могиле на тысячу двести мест. В Бутово-Вешняках под Москвой, совсем недалеко – через три рва – от старшего Озерова.

Когда геройски погиб в воздушном бою в небе над Москвой Озеров-младший, его молодая вдова с ребенком Лора Озерова как-то сказочно быстро оказалась Элеонорой Васютиной – женой полковника Генштаба с квартирой на улице Горького. С персональной машиной, с личным ординарцем, с пайком и воровкой-домработницей.

Бывшая невестка Марии Никитичны уже к осени сорок второго года выдворила «старую мегеру». Вместе с ней выбросила из квартиры служебную мебель с инвентарными пломбами и за два-три месяца ухитрилась обставить новое жилище отличной «павловской» мебелью. Кабинет мужа Петра Кузьмича – красное дерево. Спальня – карельская береза. Столовая-гостиная – почти полный французский гарнитур розового дерева с бронзой, инкрустациями с фарфоровыми вставками…

Да, в комиссионном магазине на Преображенском рынке редчайшая мебель во времена Сталинградской битвы была поразительно дешева! Как солдатская жизнь…

А деньги? Что деньги! Они всегда есть, когда пятидесятилетний генштабист – полковник на генеральской должности – женится на двадцатичетырехлетней красавице!

Правда, вкупе с полуторогодовалым ребенком! Маленький Коля – херувимчик с рождественской картинки! Золотые кудряшки. Кругленькое, чудесной кожи, ангельское личико.

Если первое – от отца, то второе – от мамы Элеоноры Лионовны Васютиной, в девичестве Эльки Брахман.

Все в доме были готовы Коленьку целовать, носить на руках, дарить все, что он только пожелает. Нянькаться и сюсюкать с ним.

Но за ребенком нужен был просто уход – сменить пеленки, подтереть попку, купать и пеленать. Не спать ночами… На это не было времени ни у самой Элеоноры, ни у полковника Васютина – он дневал и ночевал в бункерах своего Генштаба.

За это время Элеонора уже успела сменить своего первого поклонника майора Лёву Челидзе из Управления снабжения на красавца генерала Верховского. Тот изредка, не чаще раза-другого в месяц, прилетал с фронта и жил в гостинице «Москва». (Его семья оставалась в Алма-Ате.) Так что все было бы очень удобно и красиво…

Но ребенок!

Короче, состоялся крупный разговор с Петром Кузьмичом. Со слезами, битьем саксонского фарфора, примирениями. И слезами радости! А главное – снова как бы канул в Лету Лориной памяти исторический эпизод из биографии Васютина, из-за которого он, подлинный стратег и служака, столько лет оставался полковником. Хоть и на генеральской должности…

И наконец, прямо к победному финалу Сталинградской битвы в Москву – не менее победоносно! – въехала Мария Никитична. Но уже не Озерова, а также Васютина…

Она сразу взяла бразды правления в свои руки. Большая васютинская квартира засверкала под ее крепкими и все умеющими руками.

Но главное – ее внук! Ее чудо! Копия ее погибшего сына. Они так и стояли перед ее глазами – два родных лица. Лица обоих погибших – мужа и сына…

По каким-то самым высшим законам естества они снова начинали жизненный круг. Она прижимала к себе крохотное детское тельце, закрывала глаза и мысленно благодарила Господа…

Когда Павлик смотрел на сидящую у стола дородную, прекрасно одетую – с большими гранатовыми серьгами и старинным, тяжело-золотым, тоже гранатовым браслетом, смеющуюся до слез, то и дело прикладывающую к глазам батистовый платочек, подтрунивающую над Павлом Илларионовичем, обнимающую Павликову мать, то никак не мог понять: почему мать всю жизнь жалела Марию Никитичну?

– Ну как же! Она же совсем одинокая. Ни мужа, ни сына…

– А Коленька, внук?

– Они теперь Марии Никитичне внука только раз в год показывают! Лорка и Кузьмич ее.

Анна Георгиевна не любила ни самого Петра Кузьмича Васютина, ни тем более Лорку. Павлику даже казалось, что мать не жаловала и глупенького, кудрявенького, избалованного Коленьку. Хотя отдавала должное, что Васютин, а вернее, Элеонора выбила бывшей жене врага народа малюсенькую комнату на Первой Мещанской. А потом устроила ее швеей в привилегированное военное ателье.

А уж дальше Мария Никитична сама пошла! Ее золотые руки, умение ладить с людьми да просто талант портнихи и вывели ее «в люди». Закройщица кремлевского ателье – это большой человек!

Мария Никитична рассказывала (конечно, шепотом, взяв слово, что никому-никому!), что от экземы на нервной почве жена Берии вынуждена заказывать все платья только на шелковом шифоне. Да еще с одной примерки! «Прикоснуться к ней – ни-ни! Нельзя ни в каком случае! Хоть что тут делай».

Рассказывала, какие халды дочь и жена Кагановича. Какой фасон им ни предлагай – всё как на корове седло!

П.П., тогда мальчик, не интересовался этими ее рассказами. А ведь она бывала и в квартирах первых лиц. Самых первых! А ему бы схватить кусок пирога со стола и быстрее во двор, к ребятам!

Теперь бы он, наверно, о многом бы порасспросил Марию Никитичну.

В его памяти остался один рассказ – как она приехала к молодой паре. Юной жене привезла два первых наряда. Ее встретил тридцатисемилетний молодой министр – симпатичный и уважительный. Как радовалась первым в ее жизни парадным платьям его жена – почти девочка!

П.П. даже запомнил, что одно было из зеленого лионского пан-бархата. А второе – из французского креп-жоржета с парчовыми вставками.

Юная супруга была в положении. Но все равно – так хороша была в ярких, торжественных, даже роскошных нарядах!

Мария Никитична по привычке даже прослезилась.

– Такие молодые оба! Такие красивые!

«Сам» настоял, чтобы закройщицу доставили домой на его персональном автомобиле.

– Ну никак, никак я не могла отказаться! Уж такой любезный и такой простой!

Она снова приложила к глазам батистовый платочек – набежала новая слеза.

– А через три месяца его арестовали! Где теперь его девочка-жена? Наверное, тоже расстреляли. Родила ли? Успела? И где ребенок?.. Ни от кого не услышим… – Помолчав, она тихо добавила, опустив глаза: – Это Абакумов был. Читали, наверное, в газетах!

В комнате стало тихо-тихо.

Мария Никитична раскраснелась от слез и пошла в ванную комнату… Когда вернулась напудренная, с еще красными глазами, то сразу заторопилась домой.

– Мне же у себя еще двором идти! А уже поздно, темно…

Прощание, поцелуи, запах французских дорогих духов, большая английская сумка с золотым замком… Котиковая черная шуба, легчайший оренбургский платок:…

И грустный, грустный взгляд!

Когда она ушла, Анна Георгиевна сказала… Словно про себя:

– Придет домой, и только четыре стены. Одна-одинешенька!

– Да, одиночество – страшная вещь, – согласился с женой, притом очень серьезно, Павел Илларионович. Нахмурился. Надолго замолчал…

П.П. сидел в глубоком кресле, потушив свет. Только телевизор чуть освещал большую гостиную.

Он не слушал ночные последние известия – их уже не раз повторяли за день.

Почему, когда он становился старше, когда был студентом, начинающим ученым, когда пришли первые большие успехи, то все больше отдалялся, а потом уже навсегда потерял из поля своего внимания почти всех подруг матери? Прелестных и добрейших к нему настоящих фей его детства? Они так любили его и баловали!..

Почему истерлись эти сердечные нити, которые, казалось бы, не были омрачены ничем? Разве только возрастом?

Их, уходящих, уже не появляющихся в их доме из-за болезней, слабости, просто старости, он, П.П., просто отодвинул, забыл, погружаясь в большой – как ему казалось тогда – раскрывающийся перед ним мир дела и крупного успеха. Их уход его просто не волновал! Он был каким-то зверино-естественным…

Пока мать еще была в силах, она изредка, не часто, но навещала своих старых подруг. Рассказывала Павлику, какими их нашла. Но он и тогда слушал вполуха! Всё как у всех… Болезни, дети, внуки…

А теперь он даже не мог вспомнить, как и когда умерла та же Мария Никитична.

На старости лет она сошлась с бывшим директором их ателье. И они, персональные пенсионеры, уже глубокие старики, жили на даче в Журавлевке.

Мать отправлялась туда один раз в году, второго августа, в день Ильи Пророка.

Петр и Павел час убавил, а Илья-пророк два уволок!

Но Илья – так звали последнего мужа Марии Никитичны – был далеко не пророк. А пьяница и старый, вздорный, почти сошедший с ума от водки бывший гэбист…

Он-то и уволок Марию Никитичну на тот свет! П.П. теперь даже не помнил, было ли это до смерти Анны Георгиевны или после?

«Да и зачем мне это сейчас знать? – холодно, даже поморщившись, подумал старый Кавголов. – Скоро и моя очередь!»

В тот вечер П.П. долго не мог уснуть.

Он вставал, сидел на кухне, курил… Не включал света… Даже чай заваривал в темноте. Смотрел в окна, выходящие на широкий, вечно живой проспект.

«Где же она сейчас? У Антона? – думал П.П. – Вряд ли…»

Сыну с женой и дочерьми самим повернуться было негде – даже в приличной трехкомнатной квартире. А уж стеснять их Анна Георгиевна никогда бы не захотела.

По ночному проспекту мчались запоздалые машины. Некоторые на такой скорости, словно спешили на тот свет…

«Я уже думаю о ней как о реальном, живом человеке! – вдруг поймал себя на мысли П.П. – А это же бред! Галлюцинация! Это просто невозможно! Ни по каким законам. Ни по земным, ни по небесным!.. Куда спешат? – Он уперся взглядом в несущиеся с адской скоростью иномарки. – Кто вас уж так ждет? – И сам себе ответил: – Никто… А я отъездился. Стал на прикол».

Большая, гулкая, старая квартира. Железные двери, замки. Поскрипывающая мебель. Картины, книги, книги…

А в общем – пустота!

«Что значит она – эта пустота? Что-то да значит? Отсутствие желаний? Сильных, всепоглощающих, страстных?.. Или отсутствие близости? Самим же им поставленные барьеры с женой, с сыном! С братом…»

Он уж не вспоминал сейчас о коллегах по институту, фондам, Академии.

«Нет! Я исправно отдаю всё, что полагается в отношениях с родными, близкими… Жене – деньги! Сыну недавно купил большую квартиру… У каждой семьи свои законы! Значит, семья сына – не моя семья?!»

П.П. знал, что его моральный авторитет среди коллег незаслуженно высок. С ними он всегда ровен, подтянут. Полон свежих, не банальных идей, которые он, словно играючи, разбрасывает на советах, редколлегиях, симпозиумах… Все – в их руки! Им уже воплощать эти мысли в статьи, диссертации… В программные доклады!

Кавголов всегда отказывался от соавторства книг или статей. И об этом в Академии, в институте все знали. Иногда они сами вписывали его – и подсмеивались над ним, когда вручали ему книгу с его фамилией среди авторов.

Все считали, что САМ пишет какую-то большую, принципиальную работу. И поэтому отнекивается от всяких других, вполне естественных предложений о соавторстве.

Но П.П. отдавал себе отчет, что ничего существенного давно не писал. Не считать же серьезным вкладом в науку изредка подписываемые им письма в правительство или Президенту! Там он ставил свое имя первым только для того, чтобы обратили на сие послание высочайшее внимание.

П.П. в глубине души стеснялся этого своего «правительственного» творчества. Но всегда брал подложенную сотрудниками «слезницу» и ставил свою широкую подпись.

«А что же тогда я делал все эти последние годы?» – спрашивал он сам себя вот в такие одинокие, со стаканом остывшего чая, вечера на темной кухне.

Вставал, включал телевизор, убирал звук. Секунду-другую стоял около экрана.

Драки, револьверы, погони, взрывы… Призраки!

Мир летел к какому-то бесшабашному, неостановимому, фатальному краху. К концу…

Да, все это вроде было только там – в телевизоре. В придуманном, а главное – в далеком от него, от Павла Павловича Кавголова, мире.

Но он-то знал, что этот мир не так далек. Он везде… Рядом! А главное, он, этот разрывающийся кокон жизни, в самой душе его, Павла Павловича.

В такие одинокие, выморочные вечера он осознавал самое тяжкое для себя. Он, Кавголов, ученый, муж, отец, дед… Глава рода! Глава научной школы!.. Просто еще сильный и, кажется, мужественный человек… Только мыслящая песчинка в этом необозримом, никак не подконтрольном ему мире.

Атом! Квант… Ничтожество – по сравнению с тем, на что он должен ответить. Что ему противопоставить?

Хотя бы закричать. Предупредить…

Но не криком научного полудурка, которые тысячами строчат и строчат апокалиптические сценарии конца света, конца человечества.

Нет! Он не из них! Он, П.П. Кавголов, должен найти! Выделить, определить, доказать противоположное…

Если есть вселенский ужас – значит, есть и путь. Выход у человечества!

Только на каких он основах? Среди каких берегов? Где та скала, на которой зиждется спасение? Где тот свет человеческий, в луче которого зарождается, набирает силы, выпрямляется сфера Жизни?.. Жизни новой, проникновенно-ясной, издревле знакомой. Только потерянной, забытой в сутолоке эпох и дьявольской напасти.

Она же была! Есть! Она будет всегда… Всегда!

Но как ухватить, увидеть, проникнуть? Как возжечь в себе пламень этого понимания?.. В его-то старческих мозгах?

Это должен быть взрыв осознания, как догадки Гёте. Где? В чем? Откуда может прийти озарение?

П.П. закрыл глаза и заплакал… Только без слез.

Плакала какая-то самая глубинная суть его жалкого, старого существа. Плакал он один. Молча. В пустой, как каменный мешок, московской квартире…

Машины за окном неслись и неслись… А П.П. сидел, откинув голову. Так, чтобы выпрямился позвоночник. Чтобы расширились легкие. И в них вошло больше и больше воздуха! Чтобы за закрытыми веками было видно ночное небо… Другая, безмерная, вечная… уносящая его в Галактику отзывчивая пустота…

Он знал, как надо работать. И когда!

Он чувствовал, узнавал этот холодный, синеватый дымок вдруг почти бессознательный открытости… К пониманию чего-то самого простого… Но единственного! Распахивающегося перед ним…

Неожиданно раздался необычайно громкий телефонный звонок.

– Ну что, фельдмаршал? Небось спишь?

Голос Ростика был глухой, пьяновато-задиристый. Но все-таки веселый.

– Еще не сплю.

– Значит, один кукуешь, фельдмаршал?

– Что тебе надо? – резко спросил Кавголов. – Почти два часа ночи!

– А я только проснулся. Весь день, кажется, спал.

– Ну и спи дальше! – П.П. уже хотел положить трубку, но Ростик не дал:

– Ты не ершись, фельдмаршал! Я же не просто так звоню.

Кавголов замер.

– Наверное, я уже допился! – почти шепотом продолжал брат. – Но мне кажется…

– Что кажется?

– В моей кухне… кто-то убирается! Я отсюда, из спальни, слышу.

– Ну так встань, посмотри! Может, воры?

– Женщина убирается… Тихо, осторожно… Чтобы меня не разбудить!

– Может, Лёля? – Кавголов имел в виду жену брата, с которой тот уже лет десять, как развелся.

– Лёлька?! – усмехнулся брат. – Она бы, наоборот, такой грохот устроила! Чтобы все черти из квартиры сбежали!

Ростик замолчал. Только слышно было его неровное, сдавленное дыхание. Молчал и П.П.

– Я знаю, – наконец проговорил Кавголов, – кто у тебя на кухне.

– Ты ее тоже видишь? – быстро, шепотом спросил Ростик. И, не дожидаясь ответа, добавил с облегчением: – Ну слава богу! А я уж думал, глюки!

– Значит… не у тебя одного, – почти про себя сказал П.П. – Что ты замолчал?

– Она, кажется, сюда идет!

– А ты испугался?

Минуту-другую в трубке было совсем тихо. Потом издалека, еле слышно, прозвучал голос Анны Георгиевны:

– Сейчас куриный бульон будет готов. Выпей, Ростик, чашечку! Потом, минут через пятнадцать, другую! А потом, Ростик, надо снова спать… Ты не бойся, я никуда не уйду. Посижу тут с тобой.

– Ты… за мной пришла?! Уже пора? Да? – Голос Ростика срывался. У него перехватывало дыхание.

– Ни за кем я не пришла, – вздохнула Анна Георгиевна. – Ты кому звонишь?

– Павлу.

Анна Георгиевна взяла трубку.

– Паша? Это я! Ты не беспокойся. Я побуду с Ростиком. – И добавила глуше: – Сколько смогу.

– А как ты узнала?!

– Да уж узнала! – Она вдруг всхлипнула. – Забросил ты брата! Совсем забросил!

– Он же взрослый человек! Сам творит, что ему вздумается. Вспомни Георгия Федоровича, деда, отца твоего. Одна порода!

– Но ты-то должен понимать!

– Почему именно я?

– Что мы с тобой – всё по телефону? Нам надо наедине поговорить! А пока тоже ложись спать… И за Ростика не беспокойся. Ты же знаешь… Я его поправлю! – И добавила тише: – Хотя бы на какое-то время.

– Только не давай ему пить!

– Это уж мое дело! Ты спи. Спокойной ночи! – И неожиданно добавила: – Павлушенька!

В трубку ворвался громкий, веселый, залихватски-пьяный голое брата:

– Ура, фельдмаршал! Маманя-то у нас гений! Голоса матери и Ростика отодвинулись. П.П. уже еле их слышал.

– Маманя! Где ты нашла этот штоф? Я уж думал, его давно разбили!..

Павел Павлович осторожно положил трубку. И закрыл глаза.

VI

Она понимала, что ей уже давно надо было возвращаться. Анна Георгиевна дала слово. И не просто слово, а поклялась судьбами своих внуков, что только три дня пробудет на старой, грешной, весенней московской земле.

И на что ушли эти дни?

Она не могла отказаться от того, чтобы не увидеть свою дорогую Машеньку Романову. Единственную, наверно, кто еще помнит ее молодой, цветущей, наивной…

Но для этого надо было сделать крюк по времени больше, чем в сорок лет. В самое начало шестидесятых. Да нет! Еще раньше – в пятьдесят второй. Значит, больше чем в полста лет…

Кто же ей простит такое? Кто поймет, что ей хотелось снова почувствовать себя молодой – хотя бы сорокалетней! Снова вернуться в то солнечное, утреннее московское марево, где еще почти нет автомобилей, где звенят редкие трамваи, где толстый и умный Пашка виснет у нее на руке. Уже и большой, и одновременно ребенок – всего тринадцатый год…

А она, Анечка, еще стройная, длинноногая, сильная, притягивает невольно взгляды всех, буквально всех мужчин! Их глаза становятся счастливыми, а уже потом другими – и робкими, и похотливыми, и кокетничающими. Но всегда пораженными!

Нет! Она не жалела об этой экспедиции в свою молодость. Да какую молодость – в пятьдесят втором ей было уже сорок семь лет!

Но Анна Георгиевна знала, что и в те годы она была еще хороша. С высоким бюстом, тонкой талией, с распахнутыми серо-голубыми глазами в темных, густых ресницах. И еще нос – чуткие, прекрасно вырезанные ноздри. Недаром отец, Георгий Федорович, даря ей когда-то арабских кровей, серую, с белой гривой кобылу, приговаривал: «Кобылку – кобылке!» И долго еще звал свою любимую дочь «моя кобылка».

Может, поэтому так доверчиво относились к ней лошади?

Давно, почти перед самой ее земной смертью, когда было ей уже далеко за семьдесят, она протянула руку к статному дончаку по кличке Квадрат… Как напрягся этот сизо-гнедой красавец с пепельной гривой… Как потянулся к ее руке!..

А рука-то была пустая!

Но конь все равно лизал ее своим нежно-красным, сочным языком. Словно сама ее кровь сквозь истончившуюся старческую кожу солонила его губы…

– Мама! Откуда ты так лошадей знаешь? – искренне удивился тогда Павел, привезший ее на ипподром.

– Когда-нибудь, Паша, узнаешь! Все расскажу тебе, – проговорила грузная и уже слабая Анна Георгиевна. Отошла от калитки, инстинктивно ища руку сына.

Да! Да! Все правильно! Она никогда бы не нашла Машеньку Романову в сегодняшнем, таком непонятном ей мире. Так же, как она никогда бы не смогла найти ни П.П., ни собственного отца, ни мать, ни сестер…

Она знала теперь только саму себя.

Свою комнатку – белую, почти пустую, как келья…

Она видела зеленые ветки, бьющие во всегда открытые окна.

Но когда выходила на порог своего жилища – то ли одинокого домика, то ли отдельного выхода из длинного, только угадываемого одноэтажного барака, растянувшегося на километры, никакого сада уже не было…

А был сухой ветер. И в опасной близости шумел – ровно и грозно – океан.

Анна Георгиевна понимала, что это не озеро и даже не море. Там каким-то высшим чувством всегда угадывается – хоть и далеко – противоположный берег. А здесь его не было!

Океан был бескрайний. Всегда осенний. И в меру бурный…

Он не нес опасности. Он как бы только закрывал весь остальной мир. И прошлый, и сегодняшний, и будущий…

Анне Георгиевне иногда казалось, что он даже оберегал их (кого их?) от чего-то худшего, трагического. Что могло ожидать каждого…

Но кто были эти «каждые» – Анна Георгиевна не знала… Ни на пустынном берегу, ни в иногда мерещившемся бараке она никогда никого не видела.

Она даже не могла сказать, чем она питалась! И питалась ли вообще…

Так тяжелым больным дают пищу. И отводят мочу и фекальные массы через специальные зонды. Но здесь ничего этого не было.

Так же, как не было ни больницы, ни врачей, ни сестер, ни лекарств…

Может быть, все это Анна Георгиевна получала через воздух – океанский, плотный, солено-пылящий? Или все происходило, когда она спала?

Ей иногда то ли виделось, то ли мерещилось, что кто-то наклоняется над ее лицом близко-близко… И понимает все ее мысли, страхи, недоумения…

Но, даже заставив себя проснуться, она не только никого не видела, а и не слышала удаляющегося шороха, не ощущала исчезающего запаха только что бывшего в ее комнате существа…

Когда она вставала, умывалась очень холодной, колодезной чистоты и плотности водой, расчесывала остатки своих седых и теперь уже редких волос, то минуту-другую обычно сидела на табурете-треножнике.

Именно в этот момент начала дня (хотя ночи здесь не было, а были вечные светлые сумерки – чуть тревожные и настораживающие) она чувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она не могла сказать – откуда? Сверху? Или из окна? Или из угла? Но кто-то явно присутствовал…

А потом все кончалось. Она снова оставалась одна.

В прошлой жизни, наверное, любой бы сказал, что от такого одиночества легко сойти с ума. Наложить на себя руки…

Но здесь у нее даже не возникало подобных мыслей. Здесь у нее вообще не было ни мыслей, ни желаний. У нее были только картинки… Обрывочные картинки воспоминаний…

И еще была какая-то странная, похожая на восточную, музыка… Она возникала не всегда. Только тогда, когда Анне Георгиевне должно было быть грустно.

Это бывало не часто и ненадолго. Однажды Анна Георгиевна, выглянув в окно, все-таки увидела при странно меняющемся солнечном освещении бесконечный, уходящий за горизонт, многокилометровый барак… Часть которого, оказывается, занимала и ее – не комната, а дом…

Это видение мгновенно растворилось в прибрежном мареве. Ослаб ветер, и распрямившиеся кусты снова закрыли горизонт.

Но Анне Георгиевне все равно захотелось плакать! Плакать, как никогда за все ее здешние годы.

Она жила в бараке! И этот барак что-то очень сильно ей напоминал…

Она пыталась вспомнить и не могла!

Анна Георгиевна открыла дверь и осторожно вышла на крыльцо, ведущее прямо на пляж. И в этот момент вдруг вспомнила! Когда-то она уже видела и этот пляж, и себя, и это крыльцо… Вспомнила даже свое желание быть здесь!

Это было с ней в давней, еще земной жизни. В те дни, когда начиналась болезнь. Она тогда мысленно молила Бога о спасении…

Значит, Он услышал ее. И дал ей то, о чем она, обессиленная, молила? Может быть, это и был ответ на много раз задаваемой самой себе вопрос «где я»? В раю? Или в аду?.. Или мы просто ничего не знаем – ни про то, ни про другое?..

С одной стороны, она жила в каком-то месте, напоминающем отдельный, может быть, анапский курортный, покинутый лагерь. Но пионерский? Или Бухенвальд?

Но с другой стороны, она же сама просила об этом бараке! Об этом крыльце! И о чем-то, напоминающем этот океан.

И была услышана!

Теперь ей надо было возвращаться, и как можно скорей. Что ее удерживало в этом, уже почти незнакомом доме? Около спящего немолодого, пропахшего сивухой племянника Ростика? Сына самого любимого и давно исчезнувшего для всех человека – Коли. Николая Климентьевича Янковского… Блестящего архитектора. Блестящего штабс-капитана образца 1915 года. Мужа ее старшей сестры Марии…

Мария… Тонкая, как свечечка! Узкоплечая, узкотазая, с длинными прекрасными руками. С чуть застывшим выражением лица – словно с китайской дорогой древней гравюры… Рок всей их семьи! А тогда одна из самых богатых и загадочных юных женщин Маньчжурии, Владивостока и даже всей Восточной Сибири… Студентка второго курса юридического факультета Томского университета. Чуть-чуть кокаинистка. Прекрасная танцорка только что пришедшего на Восток шимми и почти неприличного танго… Все ночи напролет пропадающая в ночных ресторанах, барах и кабаре Харбина, Шанхая, Владивостока и даже Киото… Выписывающая наряды только из Парижа, признающая исключительно фирму «Лориган де Коти»…

Маруся Батурина слыла к тому же теософкой. Знатоком буддизма. Свободно говорила на монгольском и японском, не считая русского и китайского…

Сам Капабланка, заехав на гастроли в Мукден, был поражен, что единственным партнером, успешно сыгравшим с ним ночью в турнире на пятидесяти досках, была то ли русская, то ли японка Мария Батурина.

Так что бедненькому, хоть и не без польско-немецкого лоска, Николя Янковскому пришлось приложить немало усилий, чтобы выдвинуться на позиции, которые хоть в малой степени, но придавали ему положение возможного жениха.

Скромный, однако крепкий «фольварк» его отца Климента Янковского, по слухам (в которые не хотелось верить!), все время переходил из рук в руки, от русских к немцам и обратно. Так что все это хозяйство, а также двухэтажный (но смахивающий на крестьянский) дом родителей Николя, а главное, сама их жизнь – всё было под вопросом!

Денег из дома давно не слали.

Сестра – тоже Маруся! – начавшая первый курс химии в Казанском университете, вдруг прислала ему в Иркутск посылку с домашним салом и грубого помола мукой. Эта посылка очень развеселила вообще склонного к некоторому легкомыслию Николя. Во всем – кроме работы, учебы и профессии. Янковский уже в молодые годы был серьезной фигурой среди архитекторов Сибири, Маньчжурии и Северного Китая.

А когда знаменитый миллионер Второв заказал ему проект виллы в предгорьях Кяхты и попросил не затруднять себя вопросом стоимости во имя профессиональных забот и стиля восточного «модерна» (Шехтель или Шпиц на маньчжурский манер!), то Маруся Батурина первый раз провела с ним ночь.

Притом сделала это откровенно. Отослала всю компанию из трех десятков поклонников, родственников, друзей в банкетный зал, где был накрыт ужин, а сама – в платье с глубоким декольте, с треном, лазорево-синего крепдешина – протянула руку только успевшему щелкнуть каблуками юному Янковскому.

Они поднялись, не оглядываясь, по широкой лестнице со старинными китайскими вазами в княжеский номер Радзивиллов.

Десятилетняя Анечка стояла тогда около своей французской бонны, следя за ними и мечтая только об одном – об английском винчестере. Папа привез ей из Лондона. Но он был далеко! Так же как далеко был и сам отец. Он уже полгода как жил в Монте-Карло. Приобрел дом, потом продал его. А скорее всего проиграл…

Но всё это меньше всего волновало его дочерей. А уж тем более десятилетнюю влюбленную Анечку.

Все это были дела «маман», а она была то ли в Троицкосавске, то ли в Кяхте, но собиралась, как писала дочерям, в Петербург. А потом к мужу на Лазоревый берег!

«Что-то Георгий уж больно разгулялся! Пора и честь знать. Все-таки у него три дочери на выданье. Деньги – деньгами, а фамилию тоже надо соблюдать!»

Вот, «соблюдает фамилию» и самый старший из ее внуков – Ростислав Николаевич Янковский. Это его храп раздается по всей квартире – непроветриваемой, давно не убираемой. Забитой старинными картинами, восточными диковинками и прочей когда-то блестящей рухлядью…

Полный генерал от дипломатии, один из директоров ЮНЕСКО, посол в Японии и Бельгии, дважды доктор наук, почетный член международных обществ и Американской академии государственного права валялся на старинном, XVIII века палисандровом диване и, наверное, во сне представлял, что мать… (Для него она была «тетя Аня» и «мама». Даже «мамочка» – так уж сложилась их жизнь.) Да! Что мамочка снова вернулась к своему седому ребенку.

Как она радовалась, когда Ростик поступил в Институт востоковедения! А потом, когда тот расформировали, Ростика, как одного из лучших студентов, перевели в МГИМО… Остальных, большинство, – в заштатные инязы…

После первого курса Ростик уже поехал в Китай. И ездил туда каждый год. Учившиеся с ним китайские товарищи, приходя к нему домой, говорили, что по-китайски он говорит лучше, чем они сами.

«Китайцы всегда были вежливыми людьми», – улыбалась про себя Анна Георгиевна.

Она смотрела на двадцатидвухлетнего Ростика. На своего старшего сына! И племянника… И не могла оторвать глаз от его всегда чуть удивленного, красивого, тонкого лица. Разрез глаз – как у Коли, а цвет темно-вишневый – Маруси… И тот же, какой-то лаковый, восточный, как со старинной гравюры, блеск. Такая же, как с гравюры, неподвижность.

И снова бурная, чуть-чуть картавая, даже захлебывающаяся речь…

Прощальная улыбка та же – Колина! И звонкий, молодой смех…

Анна Георгиевна хватала первую попавшуюся тарелку и вылетала из комнаты, чтобы не расплакаться от какого-то невесомого, божественного, абсолютно женского счастья!

Она, Анна, Анечка, маленькая Анька, на которую Маша долгие годы даже внимания не обращала, спасла, вырастила… все вытерпела! И если можно отомстить счастьем, отомстила им всему миру. Злому, холодному, безжалостному миру революций, войн, теплушек, тюрем, очередей, милиционеров, карточек… Миру ночных обысков, грязных мужицких рук, коммунальных свар и тупой безжалостности! Она отомстила всему этому своими детьми! Обоими! И Павлом, и Ростиком!

«Вы посмотрите на моих детей – так, кажется, сказано в сонетах Шекспира. – Моя былая свежесть в них жива. В них оправданье старости моей…»

«Оправданье» хрипело и пускало слюну во сне.

Он на мгновение открыл глаза:

– Мама! Ты здесь?

– Здесь-здесь, сыночка…

Он вздохнул с таким облегчением, что у нее перехватило дыхание.

– Хочешь еще выпить? – осторожно, с надеждой, что он откажется, спросила Анна Георгиевна.

Но он опустил голые ноги на пол и, запахнувшись в большой, когда-то бывший белым халат, начал то ли говорить, то ли мычать про себя. Только крупная седая голова качалась в такт его внутреннему монологу.

– Значит, допился! До белой горячки, – наконец отчетливо и даже отстраненно произнес Ростислав Николаевич.

– Почему? – искренне не поняла мать. Он усмехнулся:

– Ты еще спрашиваешь?! – И объяснил ей, как ребенку: – Тебя же не может быть. Ты же умерла двадцать три года назад. Я еще прилетал из Вены на твои похороны. Мы с Аленой прилетели, – добавил он.

Анна Георгиевна уже знала, что они с Аленой лет десять, как разошлись. После смерти их сына, ее внука. Который умер так глупо – от банального аппендицита. Через три дня он собирался с сокурсниками по МГИМО лететь в Адлер или в Судак…

Опять МГИМО! Опять двадцать два года!

Ростик был в командировке в США. А когда прилетел, все уже кончилось. Он так и не простил смерти Евгения своей жене. Ушел из дома, несмотря на двадцать с лишним лет прекрасных – конечно со стороны – отношений! Несмотря на умную, талантливую, очень темпераментную и одновременно собранную дочь Ирину. Она-то идеально скроила свою жизнь. Вышла замуж за сына двух профессоров-международников, родила троих детей, сделала мужа – чуть болезненного, но все равно спортивно-воспитанного и умненького красавца – советником-посланником нашего нового посольства в США.

О дальнейшей ее судьбе Анна Георгиевна старалась не думать. Она только поцеловала Ростика в его прекрасную, породистую, седую голову. И наконец поняла, почему он не поднимает к ней лицо… Оно было буквально омыто слезами!

Да, Ростик дорогой! Казалось бы, два раза снаряды в один окоп не попадают.

– Попадают, мамочка! Еще как попадают!

Ростик имел в виду свою внучку Дашеньку. Ей в семь с небольшим уже сделали две операции на мозге. Но она по-прежнему не говорит, не понимает… Только делает левой ручкой непонятные движения.

Опухоль мозга… В два с половиной года ее обнаружили. Однако до сих пор врачи в Вашингтоне, в Москве, в Швейцарии находятся в недоумении – что это такое? Откуда? Злокачественное образование? Генетически-наследственное?

Ничего не говорят. Ничего не обещают. Робкие надежды – на будущее половое созревание.

Может быть еще тысяча самых нелепых надежд – на какой-нибудь метеорит… на чудодейственное лекарство… на волю из космоса! Во всяком случае, китайские, тибетские, тайские, малайзийские врачи от Ростиковой внучки уже отказались.

Все оказались бессильны перед крошечной Дашенькиной тайной. Может быть, только сама она ее и знает. Но не может выразить словами. Всем существом своим видит что-то неопределенно-угрожающее, родившееся вместе с ней. Или даже жившее многие века до нее…

Ведь недаром, когда родился его старший сын Женька, заполошный Ростик чуть не упал без чувств. У маленького человечка, у младенца, была синяя спина! Словно ее выкрасили – пусть неровно, по каким-то нервным узлам краской цвета индиго.

Они жили тогда в Нью-Йорке. Ростик работал в ООН. Они с Аленой обошли всех тамошних светил. И только старая, мудрая еврейка, помнившая еще концлагеря (и сталинские, и гитлеровские), сама-то чудом выжившая, долго и радостно смотрела на младенца. Потом повернула свою улыбку к родителям и, усмехнувшись, как всезнающая Кассандра, чуть снисходительно спросила:

– У ваших предков была старая кровь? Не просто два поколения, а очень старая кровь! Тысячу лет! Больше!

А?!

– Конечно, – как приготовишка, обрадовался и расцвел Ростислав Николаевич. – Даже две. Одна – от древних литовских жрецов. А вторая – от третьего сына Чингисхана Гучита.

– А я что говорила! – хлопнула младенца по попке седая врачиха. – Через пять-шесть месяцев и следа этой синьки не будет.

Действительно, через полгода никто бы не догадался по смуглой гладкой колее изнеженного, но ласкового Женьки, что грозные гены тысячелетий проглянули сквозь его младенческую спинку.

Ушли? Рассосались? Или только затаились в его здоровом, быстро растущем теле?

Он рос быстро, складно. С широкими плечами, длинными сильными руками байдарочника и альпиниста. У него был мощный, но стройный костяк крупного мужчины. Наверно, годам к тридцати, если бы чуть пренебрег спортом, Женька начал бы тяжелеть. Весь был в Георгия Федоровича, в его тучную, сильную громадность.

Но он не успел дожить до тридцати. Так и остался очень симпатичным, как будто вечно загорелым, веселым юношей с большими, раскосыми глазами. С неясным овалом лица, с сильными, большими руками.

Но в то же время… Анна Георгиевна это всегда видела… И не хотела видеть! Гнала от себя… Что-то чуть отреченное, торопящее его жить… Нет! Не надломленное, но что-то чувствующее про себя, а оттого тревожное было в его всегда ласковом, смеющемся и одновременно вопрошающем взгляде.

«Может быть, вы все… И ты, бабуля! Именно ты, как самая старшая, знаешь что-то такое про мое будущее?.. Назови это предчувствием, роком, близостью финала… Я ведь недаром лечу в горы, ухожу в море. Извожу себя тренировками в спортзалах! Чтобы встретить все это во всеоружии!»

Словно тайные союзники, они вдруг обменивались стремительными, вопрошающе-тревожными взглядами. И она понимала! И не хотела понимать…

Она говорила только будничное: «Не гоняй, Женька, на такой скорости на своей „Волге“! В Москве ведь такое движение!»

Какое тогда в Москве было движение?! Анна Георгиевна словно предполагала, выбирала ему самый банальный, самый понятный, самый мгновенный исход…

Но сама не верила в него! Только каждый раз, ой как сердце заходилось, когда Алена по телефону говорила, что Женька с ребятами ушел в горы и вторую неделю ни весточки от него. Или на яхте куда-то в Бокчары – и не звонит. Или с друзьями празднует что-то уже третий день.

Однако всё обходилось. Анна Георгиевна научила обманывать себя – все обойдется! Всё это бабьи глупости! Выжила уже от старости из ума!

Но что она могла – всерьез, по-взрослому прямо – ответить внуку?!

Что ей самой, еще девушке, старый земской врач Иван Дмитриевич Переверзев сказал своим глухим, глубоким, неумолимым голосом:

– Девочка! Никогда не пейте спиртного! Ни много! Ни мало! – И добавил тише: – Иначе сойдете с ума!

– Но почему?

– Такое наследство ваше.

– Но что именно? И от кого?

– Всё от ваших знаменитых монгольских предков. Огромный букет, уж не знаю даже каких, может, давно исчезнувших болезней… А так-то вы здоровы, даже редкостно здоровы!

Анна Георгиевна тогда вспомнила, что была зачата, когда Георгий Федорович проходил военную службу. По какому-то, только ему понятному, капризу он года два вел особый, почти «диетический» образ жизни. Похудел, постройнел… Разогнал собутыльников и прихлебателей… Истово отдавался воинским дисциплинам. Даже делал марш-броски со знакомыми офицерами-топографами по Уссурийской тайге… Чуть не был задран медведем, но вышел с честью из этой схватки. Хотя из оружия при нем был только охотничий нож… Долго еще их легкие английские сани укрывались теплейшей медвежьей попоной.

Неужели и отец? Он тоже?!

Врач понял ее немой вопрос.

– Я же сказал – с монгольской стороны… Это ведь века и века… У них были свои лекарства! Свои мази, свои врачи… Вы же бывали в дацанах?

Еще бы не бывала, когда родной брат Марии Андреевны, Аниной матери, был главным ламой крупнейшего Аринхойского дацана. Мать так любила ездить в этот старинный храм с колоссальными статуями Будды, молчаливыми монахами, бритыми и бронзоголовыми, с тоненькой черной косичкой на затылке.

– И это передастся… моим детям?

– Бог миловал. Вы-то здоровы! – улыбнулся Переверзев. – А восточная медицина, восточные болезни… Вашим предкам более тысячи лет… Они могли подхватить их и в Древнем внутреннем Китае. И в бывшей Хазарии… Они могли быть у народов, которые давно вымерли! Мы не знаем их имена, ибо они были поглощены Великим Моголом.

Он, Иван Дмитриевич, давно уже «болел» Востоком. Поэтому его глаза сейчас сияли – они были туманны и чуть косили… Переверзев понюхал щепотку гашиша на тонко свернутой белой бумаге и заговорил с еще большим воодушевлением:

– Вот – смерть! – Он показал на толстостенную стеклянную банку с гашишем. – Но на Востоке его употребляет каждый третий, старики – особенно. И доживают порой до ста лет. А для Европы – это неминуемая и быстрая деградация. Смерть за два-три года… А в Древнем Китае… И во времена вашего великого предка… Без наркотика – пусть он называется опиум, гашиш, нас, бура, настойка мака или пыльца конопли – не обходилось ни одно обычное застолье, беседа, праздник. Его обязательно клали под седло в Великих походах.

– Но вы ведь тоже чуть не умерли? Так рассказывала мне мама.

Переверзев мгновенно изменился в лице. Даже чуть не прослезился.

– Ваша матушка – святая женщина! Ума, души, кротости голубиной. Может, это и бывает только от смешанного брака двух древних родов… Смешно! Оба – восточный и западный – рода вышли из жрецов и наверняка уйдут через тысячу с лишним лет снова в жрецы.

– Как дядя Арсений?

– Да-да, – быстро проговорил Переверзев. – Ведь именно ваша матушка, когда смерть моя была неминуема, бросила дом, вас, девочек, почти грудничков, и повезла меня в дацан к ламе. К Арсению, вашему дяде. И шесть недель не отходила от меня… Потом ваша матушка вернулась домой, а я еще два года жил в дацане и исполнял все, чему учил меня ваш дядя. – Он вдруг нахмурился, стал серьезным. Откашлялся, выплюнул черную мокроту в специальный широкогорлый флакон. – Я должен жить, чтобы принять ваших детей. И детей ваших сестер. Я должен проследить, хотя бы первые восемь – одиннадцать лет, пока не сформируется их организм…

Переверзев смотрел на Аню серьезно, спокойно. Но как-то отрешенно. Словно знал, какие беды, крушения, болезни и поломанные надежды ожидают эту девочку совсем скоро… Что сам мир, в котором она родилась и живет так счастливо и естественно, уже поехал, сдвинулся, потек, как песок из-под фундамента, который рухнет – и подомнет их, подхваченных гигантским, бесчеловечным, железным, скрежещущим девятым валом.

И полетит в пропасть, в неизвестность, унося судьбу не только этого полуребенка, но и его, старого врача, который станет вдруг бессильным без медикаментов, инвентаря, сестер и санитарок… А главное, без вдруг потерянного знания – зачем нужно обязательно спасать этих людей: в форме и в штатском, мужчин и женщин, стариков и детей? Зачем обрекать их на жизнь, где воцарятся бесчеловечные и звериные души?

Они с Анечкой окажутся лишь двумя из миллионов и миллионов – так светло и спокойно, в рождественских нарядах, встретивших первые годы народившегося, безжалостного, взбесившегося XX века. Каждый из них двоих будет спасаться по-своему. Но оба – с достоинством и… и все равно – с рождественской верой!

«Господи! Сын Божий! Помилуй мя, грешного!..»

С молитвой и мужеством!..

Анна Георгиевна недоумевала, почему ее еще не вернули в ту сиротскую келью. В ту жизнь, к которой она, наверно, даже привыкла. Считала последней из всех выпавших на ее судьбу жизненных пертурбаций…

Правда, это было уже то, что следует ЗА жизнью. Там у нее, казалось бы, уже нет ни собственной индивидуальности, ни своей воли, ни даже четкого – хотя бы в зеркале – изображения. Во всяком случае, она нигде, даже в тазу с водой, в котором иногда мылась, приводила в порядок волосы и ноги, не могла поймать своего отражения. Пусть нечеткого, случайного…

Анна Георгиевна отчетливо помнила то утро, когда она вслух произнесла (конечно, ни на что не надеясь): «Святитель Николай… Крестный мой! Дорогой Николай-угодник, прошу тебя, дай мне увидеть сыновей! Близких своих. Им плохо! Они погибают! Им нужна моя помощь!»

Она заплакала тогда бессильными, старческими, не слышимыми никем слезами. И даже не пыталась их вытирать. Они все катились и катились…

Перед ее глазами стоял только что прерванный, странно реальный сон, который она увидела к утру. В нем не было почти ничего конкретного. Но как это бывает только во сне, чувство глубокой и бессильной тоски по погибающим близким, сама невозможность спасти их, хотя бы чем-нибудь помочь, буквально перехватило ей, спящей, дыхание.

«Спасти! Спасти во что бы то ни стало!»

Она понимала, что ее душа требует и бунтует не только ради Павла и Ростика, но и ради каких-то многих незнакомцев – совсем детей, несмышленышей, за которых она тоже в вечном ответе… Даже здесь – за гранью жизни!

Какие-то странные, острые, нечеловеческие силы – пусть даже злые! – рождались в ее почти бесплотном теле. Она сопротивлялась хищнической хватке чьих-то злых пальцев, каменной тяжести навалившихся на нее существ…

Анна Георгиевна знала, что это не ее тело. Не пальцы, не руки, не почти отсутствующие мышцы напрягаются и растут, сопротивляются и отбрасывают от нее это, почти плотское, ощущаемое наваждение. Это память! Это ее «прапрасущность духа» вдруг начала проступать и требовать – неумолимо и жестко – выполнения чего-то более важного, чем жизнь и смерть! Это был все нарастающий страх – не выполнить свой ДОЛГ!..

Когда она сидела, резко проснувшись, на краешке белой узкой кровати, тогда только она смогла произнести эти слова: «Долг! Мой долг!»

И дальше невольно, уже не отдавая себя отчета, позвала… попросила… взмолилась к Николаю-угоднику…

В тот же момент, совершенно не понимая отчего, она почувствовала, что уже давно не одна в своей келье. Ее взгляд начал метаться по комнате. Но она смогла только заметить то ли тень от широкого рукава, под которым угадывалась рука, поднимающаяся в безмолвной молитве… То, будто на песке (хотя пол в ее маленькой комнате был глиняный, утрамбованный и сухой), на полу вдруг явственны стали следы крупного мужчины. А в неожиданно солнечном утреннем свете с серебряным отсветом заиграл вдруг край седой длинной бороды.

Наконец, когда Аня уже начала терять сознание от всего этого перенапряжения, она вдруг услышала голос.

Приглушенный и непередаваемо чистый – как звук тяжелой и спокойной воды в тенистом водопаде:

– Три дня и три ночи ты будешь со своими близкими! – Пожилой человек, в длинном легком хитоне, с бородой и четками, выходил из ее жилища. – Не испугайся того, что ныне творится на Земле. Не потрать время понапрасну.

– Николай-угодник! Я… Спасибо! Я… – почти запричитала Анечка, уже не старуха, а бесхитростная, пораженная чудом явления Святителя отроковица.

– Нет! Другой жизни тебе не дано! Ты можешь продлить только свою… уже прожитую! Продлить на три дня.

Когда, казалось, Он уже растаял в мареве дня, Анечка услышала его последние слова:

– Найди того человека, который честен и знает, и может спасти твой род. Близких и дальних чад твоих… На долгие времена!

– Я знала его?

– Ребенком.

И наступила внезапная, ощутимая, как глухота, тишина.

Анна Георгиевна почувствовала, что ей не хватает воздуха. Пейзаж за окном, очертания комнаты, самых близко стоящих вещей – стола, табуретки, таза с водой – начали расплываться.

И она…

Чуть не упала с двумя хозяйственными сумками в руках от того, как резко вдруг двинулся состав метро.

– Следующая остановка «Сокол», – раздался по внутреннему радио голос машиниста.

– Вы садитесь! – Анну Георгиевну взял под руку пожилой, крестьянского вида, старичок с садовым инвентарем, укутанным в чистую, но старую холстину. – Мне все равно на следующей выходить.

– Мне тоже! – решительно ответила Анна Георгиевна и невольно увидела себя в большом темном стекле вагона. Еще не очень пожилая, солидная дама. Со слегка вьющимися, напоминающими медь, волосами. Анечка Батурина…

Нет! Нет! Давно уж Кавголова. Лет сорока семи—пятидесяти, уставшая, вспотевшая от городской сутолоки, она смотрела на саму себя из мгновения назад – из другого времени. Из другой реальности…

Она вдруг почувствовала, что это действительно неожиданная, странная, обычная ее жизнь. Она уже когда-то ею жила. Ее переместила власть непроизносимая, но реальная, в сто раз реальнее этих людей в вагоне – стоящих, сидящих, читающих, спящих, тихо переговаривающихся. Не обращающих на нее абсолютно никакого внимания.

– Станция «Сокол».

Замелькали колонны и лестницы, платформа и люди.

– Так вы сходите или нет? – послышалось за ее спиной.

Анна Георгиевна решительно шагнула на платформу. Ее качнуло, но она не упала. Выстояла…

Ее вознесло с потоком людей на лестницу, потом поворот, длинный туннель, снова лестница, тяжелые двери…

И солнце! Забытое, давно уж ею не виденное, земное, ослепительное, невероятное солнце!

У нее закружилась голова. Но она крепко держала обе хозяйственные сумки и сетку. Она знала, что в одной из них большой пергаментный сверток с вологодским маслом – на всю семью, на целую неделю! А в другой – «микояновские» сосиски, которые она так удачно купила полчаса назад в Елисеевском магазине. Жалко, что больше килограмма в одни руки не давали, а два раза отстоять очередь у нее не было времени. Она уже договорилась с Марией Ивановной Романовой, что в два часа будет у нее на Песчаной.

Здесь, на Соколе, всегда нововведения! Вот воздвигли из толстого, промышленного стекла трамвайные остановочки – с навесом, скамеечками и светящейся рекламой какого-то «Мальборо».

Она поставила сумки на скамейку. Вынула из кармана накрахмаленный, надушенный дамский платочек, чтобы вытереть пот. Расстегнула жакет, чтобы остыть, перевести дыхание, как вдруг…

На той же скамейке чуть поодаль сидел грузный, почти седой, очень интеллигентный господин. С тростью с бронзовым грифом-набалдашником. Вот он чуть повернул к ней голову, и она вспыхнула. Удивленная, почти помертвевшая от счастья…

Анна Георгиевна увидела эти очень светлые, беззащитно-добрые, но одновременно такие глубокие глаза сына.

– Паша! А что ты делаешь здесь, на Соколе?! – невольно вырвалось у нее.

Он, казалось, не понял, что она обращается к нему.

Узнал! Окаменел! Лишился дара речи! Его глаза наполнились слезами. Попытался привстать… Но не смог!

А она, Анна Георгиевна, уже почему-то бежала. Проталкивалась сквозь толпу, все время задевая своими сумками прохожих. Ее гнало какое-то потрясение! Чувство непоправимой ошибки – ведь в эти годы Паше, ее сыну, ее собственному ребенку, могло быть не больше двенадцати – четырнадцати лет!

Именно с ним, еще подростком, она должна была прийти к Марии Ивановне – они ведь так и договаривались!

Анна Георгиевна оглянулась. Всё было не так! Не как в пятидесятые годы. Масса больших домов. Тучи машин. Какие-то огромные стенды-рекламы, в большинстве иностранные…

Анна Георгиевна поняла, что попала в другое время!..

Мир, пока ее не было на Земле, безнадежно изменился!

VII

Иван Васильевич Макаров-Романов к своим почти пятидесяти годам превратился в представительного, но все еще моложавого, стремительного в движениях, мыслях и поступках мужчину. На него нередко оглядывались на улице как девочки-студентки, так и женщины в полной зрелости и красе…

Он был поразительно некрасив – в отца мосластый, с чуть асимметричными крупными чертами лица… Но одновременно весь подтянутый, юношески стройный, с очень красивыми, длинными пальцами. Иван был почти воплощением пусть диковатого, но природно-пластичного, даже животного мужского начала. Если бы не глаза!

Глаза у него были как у какой-нибудь Гретхен из старой немецкой пасторали. Подчас молоденькие кокетничающие медсестры обращались к нему почти по-братски:

– Иванушка Васильевич! А вы когда-нибудь в зеркало смотритесь?

– А зачем? – довольно хмуро отвечал Макаров-Романов и, мельком взглянув в большое зеркало, видел только тугие, курчавящиеся вихры, которые не поддавались никакой расческе. Угрюмое, бритое, местами угреватое лицо.

Он не видел самого главного – почти лазурно-голубых, с чисто-чисто белыми веками, бездонных и таких добрых, как будто навсегда изумленных, глаз.

– Вам бы, Иванушка Васильевич, на паперти стоять. Больше бы зарабатывали, чем у нас в клинике.

– Это почему? – искренне не понимал Макаров-Романов.

– А вы как глаза свои на какую-нибудь богатенькую миллионершу распахнете, – смеялась немолодая, черноглазая, бровастая старшая медсестра Оксана, – так она вам сразу кошелек отдаст! Со всеми долларами, рублями и прочим. Да еще серьги и кольца с себя снимет!

– Вы-то откуда знаете? – недоумевая и сердясь, спрашивал Иван.

– Я-то бы уж точно, – вздохнула Оксана, – всё отдала.

– Ине вы одна! – отчего-то развеселились молоденькие – в одинаковых белых халатах, шапочках и бахилах – медсестры.

– Чепуху какую-то порете! – вдруг рассердился Иван. Покраснел и быстро вышел из ассистентской…

Дело было в том, что Макаров-Романов до сих пор был неженат.

Всем заинтересованным была известна его романтическая история… Сразу после блестящей защиты кандидатской диссертации, вызвав гром и молнии на свою голову со стороны собственного учителя академика Соболева, который тут же выгнал его из своей клиники, Иван умчался в Грецию. На сколько? К кому?.. Ничего не было известно…

– Пропал! К чертовой матери! – кричал академик.

Постепенно выяснилось, что причиной резкого поворота судьбы блистательного хирурга и любимца всей Первой градской больницы, стала некая весьма привлекательная особа, уже имевшая семнадцатилетнюю, тоже весьма симпатичную дочку.

Сначала говорили, что он открыл в Афинах собственную клинику. (Возможно, на ее деньги – особа была при какой-то большой нефтяной трубе.)

Потом стало известно, что он учит греческий и должен сдать экзамен на местный врачебный диплом. Все единодушно решили, что при его упертости, способности к языкам ему все это – раз плюнуть! И вообще – любовь!

На второй год своего пребывания в Греции Макаров-Романов, конечно, сдал на греческий врачебный диплом и уже вовсю делал «очень частные» операции в частных, но знаменитых клиниках. Получая за них пятую часть причитавшегося ему гонорара.

А «особа» с дочкой, присосавшись намертво к афинской части великой русской неучтенной нефтяной трубы, купила себе приличнейший особняк, в котором – практически на правах альфонса – и существовало это талантливейшее, честнейшее и чистейшее русское чудо – «Иванушка» Васильевич Макаров-Романов. Сын боевого генерала и Героя Советского Союза, потомок известного из известнейших русских дворянских родов, боковая ветвь которого, в лице его прапрадеда, из-за служения все тому же бедному, простому русскому народу еще во времена Александра Первого порвала со своим двоюродным дядей и уехала учиться в Германию, на медицинский факультет в Гейдельберг…

Вернулся Иван Васильевич в Москву неожиданно, хмурый, никем нежданный. И в общем-то без особых перспектив!

Академик Соболев не простил ему двухлетнего «греческого вояжа» и даже не хотел слышать его имени. Только что грянул дефолт, и врачебная безработица стала реальной. В лучшем случае иди в райполиклинику. Оперирующему хирургу там делать нечего – порезы, ушибы, фурункулы… Да и на зарплату ту прожить просто невозможно!

Кто-то пустил слух, что Иван собирается в монахи, ибо в Греции совершил большой грех – надо отмаливать! Но какой уж такой великий грех мог позволить себе скромнейший Иванушка Васильевич, сначала никто не мог придумать…

А потом пошло: «А дочка „нефтяной трубы“? Осьмнадцатилетняя, ветреная красотка, два года вынужденная жить под одной крышей с таким отчимом?.. Нет! Тут дыма без огня не может быть».

Тем более что сам Макаров-Романов, когда его начинали подначивать насчет падчерицы, уж как-то больно ало краснел, отводил глаза и начинал сердиться. Чуть ли не ругаться! А все кончалось, как правило, громко хлопнутой дверью…

Но по странной людской логике именно эта, почти признанная человеческая слабость только прибавила ему новых доброжелателей… А старых друзей и так хватало!

И наконец, общими солидарными усилиями клиники, кафедры и даже Академии медицины гнев академика был сломлен, и Иван Васильевич снова водворен в хирургическое отделение Первой градской.

После десятка операций, проведенных Иваном Васильевичем, всем стало ясно, какого теперь ранга этот хирург! Оставаясь кардиохирургом, он стал блестящим специалистом по сосудистой хирургии, лейкохирургии и прочая, прочая – несть числа хирургическим профессиям, которыми овладел в Европе этот глазастый и рукастый человек.

Стало понятным и то, почему он вернулся из Греции вроде бы в том же свитерке, что и уехал. Изо дня в день, от операции к операции, Иванушка привозил все новые и новые коробки с совершенно невиданными у нас хирургическими инструментами, с редчайшими лекарствами, цену которым знают только специалисты… Приносил и доставал из бездонных карманов полиэтиленовые пакеты с какими-то хитроумными, подсмотренными, или сворованными, или просто подаренными приспособлениями: сложнейшими иглами, захватами, особой стали тончайшими пилами и прочим, приводящим любого настоящего хирурга в шок и одновременно в эйфорию инструментарием!..

Заведующим отделением он стал как-то естественно и незаметно.

А вскоре случился приступ… Провожали Толика Покровского в ЮАР на ПМЖ. Они с Иваном были друзьями-сокурсниками и выпили в тот день так серьезно, что Толик мог уже навсегда остаться в России. Ивану пришлось приводить его в порядок все в тех же родных стенах Первой градской… Многие заметили, что и сам он в тот день был белее белого. И из клиники ушел чуть ли не последним…

А наутро пришлось выламывать двери в старой, маленькой кооперативной квартире на Первой Песчаной. Сразу было видно, что уже несколько часов он пробыл без сознания.

В тот раз его удалось спасти благодаря любви десятков коллег. Именно любви, а не только профессионализму…

«Но может быть, именно в ней он и нуждался более всего?» – подумала пожилая медсестра Оксана, оглядывая его хотя и чистенькую, но какую-то бесприютную квартиру.

Было видно, что когда-то это была квартира очень старых и очень небогатых русских интеллигентов. А теперь она стала музеем. И Иван Васильевич – вольно или невольно – жил в этом музее.

Иван несколько суток спал. Изредка поднимался, чтобы попить воды из-под крана. Не отвечал на телефонные звонки, на звонки в дверь… И ничего не ел. Сознательно. Это была его старая метода выздоровления голоданием по теории забытого ныне флотского врача, капитана I ранга Нарбекова.

Наконец на шестые сутки, уже почти потеряв ритм ночей и дней, в один прекрасный солнечный миг он проснулся и почувствовал себя снова молодым, но каким-то пустым и звонким… И абсолютно здоровым!

Ему захотелось влюбиться! Целовать и чувствовать на своем лице свежие девичьи поцелуи. Быть глупым и радостным! Юным и бесшабашным! Всесильным и добрым!..

Иван подошел к окну, распахнул его – цвел московский, могучий, громкошумный ветрено-солнечный день.

Вдруг он услышал звонкий, смелый голосок (квартира его была на втором этаже):

– Это вы Макаров-Романов?

Внизу стояла очень юная, очень вызывающая и в одежде, и в повороте головы, и во всем своем царственном цветении шестнадцатилетия темноволосая полудевушка-полудевочка.

– Допустим, я.

– А почему вы дверь не открываете? Я звоню, звоню…

– Я спал, – растерянно ответил Иван Васильевич.

– Так долго?

– Да! – Он расхохотался. Его курчавые волосы торчали во все стороны. – А вы ко мне?

– К вам, к вам… – И она, не дожидаясь приглашения, влетела в дверь парадного.

Не успел Иван Васильевич накинуть рубашку – на нем были только мятые спортивные штаны не первой свежести, – как раздался звонок.

Он распахнул дверь – девушка была уже в роговых очках. Явно стараясь выглядеть старше, она почти строго произнесла:

– Если позволите?

– Прошу! – Иван Васильевич, чуть играя, в полупоклоне широко распахнул перед ней дверь.

– Мы не представлены друг другу, – подняла на него свои «караваджевские» глаза очаровательная гостья. – Я Аня Кавголова.

В голове у Макарова-Романова мелькнуло: знакомая фамилия!

– Ваша бабушка и моя прабабушка были старинными подругами! – объяснила Аня.

– Ах, да! Конечно! – хлопнул себя ладонью по лбу Иван. – Ну как же! Анна Георгиевна? Кавголова! А вы, значит… тоже Анечка? – Почему-то он был готов скакать от радости. – Ну, конечно! Как я мог забыть?! Они совсем недавно тут были у меня…

По напряженному выражению лица девушки он вдруг понял, что говорит что-то не то.

– Ну… я имею в виду, – спохватился Иван Васильевич, – что я их… Во сне обеих видел!

– И давно это было? – как-то слишком заинтересованно спросила Аня.

– Ну… вот в эти дни. Когда я болел… То есть не болел, а спал!

– И сколько же вы спали? Неделю?

– Со мной это бывает! – протягивая руку, сказал Иван.

– Да, мне говорили, что вы очень…

– Что очень?

– Ну, скажем, необычный человек! – почему-то рассмеялась девушка.

– Не замечал! Ничего необычного, – пробурчал Макаров-Романов. – Спал себе и спал! Что в этом такого необычного, если спать хочется?

– Ну, а сейчас? Уже не хочется? – настаивала Анечка, чуть не давясь от смеха от вида этого взрослого, лохматого, ощетинившегося, буркающего что-то себе под нос, громадного и какого-то по-детски нескладного человека.

– Мне уже на работу надо! – невпопад ответил он.

– Вы врач широкого профиля? – опять серьезно, даже с какой-то колкостью в голосе, спросила девочка.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Я хирург.

– А наркоманов вы лечите?

– А кто наркоман?

– Я! – выдохнула девочка и вдруг залилась внезапными, бурными, несдерживаемыми рыданиями.

– Вы?!

Она быстро-быстро закивала головкой.

– Как? Откуда? Почему? – один за другим вырывались у Иванушки нелепые, почти испуганные вопросы.

– Я два раза принимала… наркотик! – сквозь рыдания только и смогла произнести Анечка.

– Какой наркотик? – спросил побледневший Макаров-Романов.

– Не знаю. Я у дедушки его нашла… Обычный белый порошок, – пожала плечами Анечка.

– Так вы что – кололись?!

Анечка с гневом замахала на него руками:

– Что вы! Я просто… в нос! Ну как стрептоцид в порошке…

– И что же… вам понравилось?

Анечка перевела дыхание, вытерла платочком мокрые глаза. И наконец призналась – с трудом:

– Я просто потеряла сознание! – Она вопросительно смотрела на этого взрослого, такого понятного и нестрогого, сейчас даже казавшегося ей ровесником, но все равно врача. – Это… правильно?

– Что правильно? – переспросил Иван Васильевич.

– Так надо принимать… наркотики?

– Нет! Не так! – с какой-то веселой злостью выкрикнул Иван.

– А как?

– А вот как, я вам расскажу. – Он схватил ее за плечо. – Дурочка! Сколько тебе лет?

– Не тебе, а вам, – с неожиданным вызовом и вдруг появившимся правом маленькой женщины управлять мужчиной ответила юная «наркоманка».

– Ну вам. Сколько?

– Шестнадцать! – Уже освоившись, она гордо добавила: – Будет… Через три месяца.

– А что же ваш дедушка? – спросил Макаров-Романов, уже начиная о чем-то догадываться.

– Он меня к вам и послал! – откровенно, словно преподнося подарок, просветила его Анечка.

Иван Васильевич начал вспоминать тучного, седого, но еще могучего старика с тяжелой тростью. Вспомнил и загадочный вечерний разговор с намеками на давнее знакомство их семей…

И тут же Иван отчетливо вспомнил свой недавний сон. Даже не сон, а что-то более живое, конкретное, почти осязаемое!.. Он – совсем маленький, лет пяти, с кружевным крахмальным воротничком поверх бархатного костюмчика… Чаепитие у бабушки – еще совсем не старой, а стройной, по-женски милой. А рядом с ней подруга еще по Шанхаю, Анна Георгиевна. Крупная, светловолосая, смеющаяся. Такая поразительно живая и энергичная. В самом расцвете сил…

«Вашу бабушку как звали?» – услышал он свой голос.

«Анна Георгиевна! Меня в ее честь и назвали…»

Боже! Это же было вчера!.. Он точно помнил, как ярко горел свет в большой комнате. Как сверкал на солнце старинный серебряный чайник, который давно уж запрятан где-то на антресоли. Он потемнел от времени, а отчистить, придать ему прежний блеск все руки не доходили.

– До чайника ли тут было?.. Все эти годы, – вслух произнес Иван Васильевич.

– О каком чайнике вы говорите? – не поняла Аня и тут же замолчала, потому что побледневшее лицо Ивана Васильевича стало каким-то напряженно-болезненным.

– Извините, мне когда-то сделали операцию… нейрохирургическую… на открытом мозге. В Чите. Я еще служил в армии… – Макаров-Романов говорил и говорил. И не мог остановиться: – Майор Братищев сделал. Великий военный нейрохирург. Мы его похоронили лет пять назад. Все-таки спился в своей Чите…

– Так вы больны?

– Нет! Нет! – замахал руками Иван Васильевич. – Операция прошла блестяще! Но она добавила мне… – Он на секунду задумался, глядя перед собой.

– Задели что-то? – еле слышно, одним дыханием, произнесла Анечка. Она была серьезна и тоже чуть бледна.

– Да, да! Что дало мне… какие-то дополнительные возможности! Даже не возможности! Я не знаю, как это назвать…

– Вы стали видеть… что другие не видят? – успокаивая его, проговорила девочка.

– В общем, да! Особенно это помогает мне как хирургу. Я вижу всю картину в целом. Пусть на мгновение! Пусть не каждый раз. Но эту способность я давно за собой замечаю!

– А почему вы заговорили о дедушке? – напряглась Анечка.

– Потому что мне показалось… что он обладает этим в гораздо большей степени! Но он… не хочет! – Голос Ивана Васильевича вдруг перешел почти на фальцет. На задавленный крик внезапно понявшего что-то крайне важное. – Он видит не только человека. Но подлинное прошлое. По дням! По минутам. По секундам. И притом совершенно необязательно какие-то исторические факты… А любой день! В любом месте, в любое время…

– Но у него страшно болит голова, когда он вызывает в себе это видение…

– Не видение, а видение! – Иван Васильевич схватил руки девочки и начал быстро и горячо их целовать. – Поэтому, боясь этих головных болей, он инстинктивно, не отдавая себе отчета… и купил… как бы случайно этот порошок!

– Да, да… После таких сеансов дедушка несколько раз вынимал эти два пакетика, но так и не решился.

– А вы украли их? – глядя ей прямо в глаза, спросил он.

– Да! Да! – почти счастливо выкрикнула Анечка. – Ему нельзя! А со мной ничего не случится…

– Случится, – еще раз поцеловал ее руки Иванушка. – Обязательно случится! Если вы не поставите на этом… – Его голос поднялся и вдруг приобрел неожиданную силу. – Крест! Навсегда…

Она прижалась к нему. К его широкой груди. Как к последней защите. Вздрогнула всем телом, раз, другой… А потом только соленый, прекрасный, неожиданный привкус первого поцелуя остался на их устах.

Потом еще одного! И еще, и еще…

VIII

«Павел Павлович Кавголов». – Он написал свою фамилию, имя и отчество на новом, еще не тронутом листе бумаги, прочитал раз, другой… Словно всматривался в эти три слова, как в какую-нибудь древнюю криптограмму.

«Почему именно такая фамилия? Такое имя… и отчество? Что они должны были значить? И значат ли вообще что-нибудь, кроме случайного сочетания трех слов?»

Он принял их в детстве и никогда о них не задумывался… Имя как имя! Фамилия как фамилия!

«Кому какая фамилия на роду написана? Что называется – досталась от предков».

П.П. подошел к окну, потом снова сел в кресло. Закрыл глаза… Но сон не шел. Так же, как не проходила какая-то душевная дрожь. Почти озноб.

«Я знаю свой род, – думал П.П., – с прапрапрадеда-золотоискателя из Киренска. Это почти рядом с Ледовитым океаном. Его так и звали – „киренский волк“. Он выслеживал матерых, удачливых золотоискателей. Убивал их, а золото брал себе. Разбогател он за какие-нибудь два года, в буквальном и переносном смысле – страшно! Купил дома в Иркутске, Троицкосавске и Кяхте. Держал подвозы по Лене и Енисею.

Могуч был – четверку лошадей мог остановить за заднюю спицу… Но когда настигли его дети убитых им золотоискателей и предъявили свидетельства его злодейства – он не стал сопротивляться. Опустил руки. Дал им забить себя камнями, нагайками и слегами…

Но богатство-то осталось! Все – невестке Вере Афанасьевне. Ибо сын его был слаб и рано умер, оставив четырех пацанят, среди которых был и мой дед – Георгий Федорович. Он был поскребыш – самый последний. Всё досталось ему, так как родился он уже после смерти деда и лицом не походил на него. Вот Вера Афанасьевна и решила, что обойдут его, еще младенца, всеобщие проклятья.

В четырнадцать лет дед стал сиротой. И серьезным миллионером. Статный, светло-русый и очень доверчивый. Настолько, что вся большая и алчная родня постепенно разоряла богатенького наследника…

В шестнадцать дед должен был жениться на четырнадцатилетней девочке. Их отцы – сын „киренского волка“ и старый монгольский князь, прямой потомок Чингисхана Андрей Гучитский, – повенчали детей еще в раннем детстве.

За девочкой давали столь огромное приданое, что даже воровство опекунов Георгия Федоровича оказывалось лишь „тщетными усилиями“.

Женившись, дед через три-четыре месяца сумел прогнать всех своих родственников-опекунов и стал жить собственным домом…

Первой родилась Мария, иначе ее и не могли назвать! Потом Анна. Наконец – мальчик… Только его успели окрестить Павлом, как через полтора месяца он умер.

Была еще попытка. Родилась прелестная, как китаянка со старинной вазы, миниатюрная Клавдия. На этом Георгий Федорович поставил точку.

После 1905 года, словно предчувствуя что-то ужасное, дед начал жить какой-то странной, непонятной жизнью. Месяцами он кочевал по различным странам… Уезжал на месяцы в горную часть Гоби к бурятам. Посетил Индию, Японию, долго жил в Германии… Не пропустил открытия ни одной из знаменитых Нижегородских ярмарок. Был даже представлен Государю Императору! (Впрочем, так же как в Японии – микадо, а в Германии – кайзеру.)

Отовсюду присылал домой подарки – целые сундуки, кофры, огромные посылки то с драгоценным японским фарфором, то с индийскими шелками, то с различными механическими изобретениями, которые довольно быстро оказывались в сарае, забытые и постепенно ржавевшие.

Но главное – Георгий Федорович играл. Играл бешено! В казино, в нарды, на собачьих бегах, на бильярде… просто на пари! Но особенно – на скачках! Держал полдюжины конюшен – от Лондона и Дюссельдорфа до Владивостока и Шанхая.

Проигрывал, выигрывал… Пил! Но расстроить, подорвать свое состояние, пустить его по ветру – был все-таки не в силах.

Когда-то тихая, маленькая его жена, а теперь взрослая женщина с тремя дочерьми, с огромным хозяйством, окруженная грубыми, безмерно жадными – но по-своему талантливыми! – приказчиками, директорами, управляющими, казалось, играючи вела их многомиллионное дело. Никто не мог справиться с ее железной логикой простых цифр. С ее собственной, понятной только ей, бухгалтерией. А главное, с удивительной открытостью и готовностью как к смертельному удару, так и к самому решительному, безоглядному риску.

Казалось – она могла все!

Недаром граф С. Ю. Витте, посетив Иркутск проездом, случайно (но неожиданно надолго!) разговорился с Марией Андреевной на небольшом приеме в доме тамошнего генерал-губернатора Василия Ивановича Селиванова.

В конце разговора он полушутя спросил эту тихую, чуть раскосую молодую женщину в платье от лондонских портних, с уникальными алмазами на шее, в ушах и на тоненьких, еще почти девичьих пальчиках:

– А ведь если бы понадобилось, вы, дражайшая, могли бы и меня заменить? А? На моем посту?

И она ответила, нимало не смутившись, а вполне всерьез:

– А что, Сергей Юрьевич, я могу!

Граф Витте не усмехнулся, а только еще внимательнее посмотрел на нее.

Их разговор поплыл по другому руслу – она представила премьер-министру трех своих дочерей. Они были еще столь юны, что немолодой граф мог поцеловать их только в детские лбы. И лишь тогда он понял, оглянувшись на сияющее материнское лицо своей собеседницы, что ей самой-то еще не было и тридцати лет!..

Мария Андреевна скончалась в 1931 году. Ее сняли с поезда, идущего из Кисловодска, где она пыталась хоть немного поправить свое здоровье. Из всего богатства у нее был небольшой бархатный мешочек с хорошими драгоценностями. Естественно, он пропал к тому времени, когда ее нашла Анна Георгиевна, не получившая от матери ни телеграммы, ни письма.

А я родился только в тридцать девятом, поэтому не знал ни бабушек, ни дедушек…»

Ночь шла уже к третьему часу – стало тихо на пустынном проспекте. Какой-то особый, сумеречный, то ли от редких фонарей, то ли лунный, свет витал в слоистом, непокойном ночном тумане.

П.П. машинально налил в стакан немного коньяка и тут же выпил.

– Ну что ты озираешься? – крикнул самому себе. – Никого нет! И уже не будет!..

П.П. не знал, не отдавал себе отчета – спал он или бодрствовал? Вновь налитый коньяк так и остался нетронутым. Странное возбуждение, мешающиеся мысли – все говорило о том, что ему нехорошо.

П.П. казалось, что в эту ночь с ним что-то произошло. Он был не в силах контролировать себя, свои мысли. Они были как самостоятельные видения. П.П. что-то бормотал, плыли какие-то галлюцинации. Очень конкретные, из самого-самого душевного тайника, о котором он даже не подозревал…

Кавголов вспомнил слова деда Георгия Федоровича: «Вы живите, как хотите! Вы взрослые. А я на жизнь иначе смотрю!»

Так и остался дед один, в Биарице… Фактически нищий, одинокий, больной.

П.П. хотел добавить – старый. Но вспомнил, что дед умер пятидесяти шести лет от роду, а он, его внук, уже на десять лет старше.

«Иначе смотрю!»

Такими словами не бросаются, когда отказываются от последней помощи детей. Почему Георгий Федорович, глава большой семьи, владелец огромного хозяйства: домов, другого имущества, счетов во многих европейских банках, – умер один, практически клошаром? Нищим в буквальном смысле этого слова!

Да, он многое прокутил, проиграл, раздарил. Его обворовывали на каждом шагу, но он не был дауном! Он сам бросал эти деньги, драгоценности… Целое состояние!

Да, революция отобрала у него почти все, что оставалось в России. Но ведь в Европу он уехал далеко не нищим!

Может быть, он повторял пример своего деда – «киренского волка»? Эти деньги, эти ценности – все были «на крови»? На грехе?.. Но какие состояния создаются иначе?..

Почему он практически лишил своих дочерей наследства? Каждая из них начинала с пишбарышни, белошвейки, канцелярской работницы…

И словно сама судьба подыграла ему. Драгоценностей из маленького ридикюльчика Марии Андреевны всем трем сестрам хватило бы на всю жизнь! Недаром она везла их дочерям в Москву. Но везла через Кисловодск…

Мария Андреевна, располневшая, отекшая от тяжелого мерикардита, в Кисловодск заехала подлечиться и звала туда мужа. Когда-то в молодости они были там вместе две недели. И им было хорошо… Две недели – за всю жизнь!

Но Георгий Федорович уже не мог вернуться в Россию.

«Целую тебя, Маша. Навсегда!» – прислал он телеграмму в Кисловодск.

Ждать было больше нечего, Марии Андреевне стало резко хуже. Она отправилась в Москву. И почти доехала… Ее сняли без сознания буквально на вокзале. Очевидно, это был инсульт.

Среди немногих вещей, которые передали дочери Анне, кроме одежды, была только простенькая, наивная чашка с видом на Замок коварства и любви в Кисловодске, на которой когда-то серебряными буквами было выгравировано: «На память старушке Марье от старика Г.Ф. Кавголова о совместной поездке на Кавказ. 18.VII.1908 год».

Замок коварства и любви. Только здесь мелькает это слово – «любовь». А так: «старик», «старушка», «память»… Любовь – это удел Марии Андреевны.

Но и коварство никак не относилось к умному, подчас грозному деду. Каким угодно он мог быть, но не коварным.

Просто слова «любовь» не было в их раннем-раннем венчании. И во всей в общем-то долгой, пусть и безалаберной жизни…

П.П. повертел в руках старую чашку и вдруг увидел у самой ручки прелестный букет. Нелепый, прекрасно сохранившийся, бордово-голубой – в окоеме зелени. Может быть, этот букет и был заменой слова «любовь» в устах, мыслях тогда еще тридцатилетнего деда?

П.П. осторожно поставил чашку в глубину горки для хрусталя.

Неожиданно его словно кто-то позвал. Он оглянулся. Мать сидела за столом и слабым жестом приглашала его подойти поближе.

– Ну… как ты? – словно выдохнула она.

Он опустился на стул, почти впритык к ней, чтобы рассмотреть ее получше. А может, и удержать, если она попытается исчезнуть… И еще для того, чтобы услышать тонкий, пусть сладковатый материнский запах. Запах то ли от ее самой, то ли всех-всех духов, которыми она довольно редко душилась.

– Как ты? – переспросила мама.

– Не знаю, – совершенно открыто, как в детстве, ответил П.П.

– Ну… вроде бы и не изменился. – И тут же поправила себя: – Нет, конечно, постарел. Но не так, как Ростик.

– Зачем ты… – он хотел спросить: «вернулась», но задал другой вопрос: – Тебе сейчас было бы… девяносто восемь?..

– Много, – то ли согласилась, то ли спросила мать.

– Живут и дольше. – П.П. посмотрел на ее сравнительно молодое, лет на шестьдесят, лицо и подумал: «Неужели еще что-то можно вернуть?»

– Нет! – поняла его мысли Анна Георгиевна. – Это и так счастье, что Всевышний дал возможность еще раз… в последний, повидаться… Увидеть своего… мальчика! Одного за всю жизнь выродила. И вот не выдержала, покинула.

– Это я виноват, – поник П.П., вспомнив последние годы их жизни с матерью.

– Нет. Ты взрослел! А я и так уже начинала тебя сковывать! Даже мешать. Это всё естественно… Жизнь!

Она провела своей маленькой, чуть шершавой, такой родной рукой по его лицу. Он только замотал головой.

– Нет! Нет! Конечно, все естественно… Расти, к чему-то стремиться, рожать детей, создавать семью, терять родителей. А для чего?! Только для того, чтобы напоследок остаться одному-одинешеньку?

– У тебя же есть сын! Жена, внучки…

Она говорила это так, что он мог не отвечать. Она все понимала.

– Недавно Антон в сердцах спросил меня: «Сколько же ты, отец, собираешься жить?» Я ему уже мешаю. Он думает, что какое-то жалкое наследство поправит его дела…

– А ты ведь на десять лет моложе меня. Ну когда я… ушла! – Анна Георгиевна достала из сумки платочек, вытерла глаза и неожиданно почти легкомысленно сказала: – Знаешь что, Пашенька? Только пойми меня правильно. Мы все – с Клашей и Марией – тоже как-то не очень заметили смерти своих родителей! – Увидев недоуменный взгляд сына, она только виновато закивала головой. – У каждой из нас была тогда своя жизнь. Я влюбилась в Пашу Кулева, и мне казалось, что если мы будем вместе – большего счастья и представить невозможно. А через три года, когда он разбился на собственном самолете… Он работал у Туполева, и это был его первый самостоятельный самолет… Они его уже сдали Госкомиссии и вшестером решили полетать. Паша, начальник цеха, другие ребята из его команды. Они летели так низко над аэродромом, что даже не могли выброситься с парашютами…

– Это в честь его ты назвала меня Пашей? Мать чуть отвернулась и молча кивнула.

– А как же отец? Павел Илларионович? Мама вдруг всхлипнула – коротко и тихо.

– Он… он все понимал!

П.П. поймал себя на том, что ему трудно говорить.

– Я… я… наверно, так бы не смог!

– Ты другой человек! Ты суше, организованнее… Недаром ты так многого смог добиться.

– Чего?! Чего я добился?! – почти выкрикнул Кавголов.

– Это тебе так кажется, – спокойно, что-то чертя ногтем на скатерти, сказала она. – Ростик мне говорил, что ты всю семью… И его, бедолагу, тащишь! А это уже немало. Это мужской характер. Строгий.

– А как же отец? – снова неожиданно и тихо спросил П.П.

Мать помолчала. Потом ответила, как бы борясь с собой:

– Тогда были другие годы. Он подвергался большой опасности. И он понимал это… – Она вдруг тихо заплакала. – До смерти Сталина… даже до падения Берии… мы с ним были уверены, что его расстреляют. Не посадят, а именно расстреляют!

– Но почему? Почему?!

– Не кричи, – поморщилась Анна Георгиевна.

– Извини. Но в квартире никого нет… Извини, извини, мамочка. – П.П. начал обнимать ее за плечи, целовать глаза, щеки. – Родная! Мамочка! – Словно что-то прорвалось в его душе. – Как ты там? Я не знаю, что можно тебе говорить, что нельзя…

Анна Георгиевна подняла на него счастливые, заплаканные, благодарные глаза.

– Я… я, наверно… еще в чистилище. Это может длиться бесконечно долго.

– В чистилище? Не понимаю!

Анна Георгиевна рассмеялась молодым смехом.

– И я тоже не понимаю! И не хочу понимать. Мне, по-своему, хорошо там! И за это я уже благодарна Богу. – Она замолчала, посерьезнела. Постарела. – А мне ведь пора возвращаться…

Анна Георгиевна как-то ослабела. Стала словно меньше плотью. Плечи ее поникли, и только пальцы еще крепче вцепились в руки сына.

– Ну скажи… скажи мне, сыночка, ты хотя бы счастлив? Ты, сам перед собой… честен? Тебя любят? Да? Сын, внучки? Ну жена конечно…

– Да, да… – поспешно бормотал Кавголов. Он и не пытался вытирать катящиеся по лицу крупные слезы. – Ты… ты любила меня! – вдруг преодолев тяжелый комок в горле, выкрикнул он. – Да отец еще…

– Мы конечно… Мы обязаны были! – Он чувствовал, что мать счастлива от его слов. – Но я и Ростика также любила!.. А вот Павел Илларионович… для него действительно вся жизнь была – только ты! Но он был старый. У него не было накала для такой любви, которая нужна сыну.

– Он не был старый! – закричал Павел Павлович. – Для меня он не был старый! Он ушел из жизни, когда мне было почти тридцать лет! Он всё выстоял! Всё! И я знаю – только ради меня!

– И ради меня тоже… – почти извиняюще проговорила Анна Георгиевна. – Он сильно меня любил! Всё… всё прощал и простил!

– А ты его… нет? – с какой-то судейской строгостью произнес Кавголов.

– Я любила Николая Климентьевича, отца Ростика… И даже сейчас побежала бы к нему, а не к тебе!..

П.П. долго смотрел на мать.

– Ты была женщиной… и осталась женщиной!

– Нет! Теперь я только воспоминание о себе… Но окончательно человек никогда не умирает!

– А отец? Он любил меня и Ростика одинаково?.. И не делал разницы между нами?

– Он всё взял на себя! Усыновить «сына врага народа» – этого было достаточно, чтобы сразу уйти туда, в застенок.

– И он что, не колебался? – усмехнулся Кавголов.

– Подумал до вечера. А вечером за ужином сказал мне: «У тебя, Аня, все документы готовы?» – «Все!» – «Значит, завтра перед работой зайдем в паспортный стол. И все оформим. Усыновление. Всё, что полагается!»

– А Ростик… кажется, так никогда и не оценил по-настоящему, что отец для него сделал? – зло, в сердцах спросил Кавголов.

Мать посмотрела на него, не узнавая.

– Что ты говоришь, Пашенька? Ты ли это?

П.П. долго молчал – он понимал, что у них остаются минуты.

– Ростик сказал, что единственная Дашенькина фотография у тебя…

– Я обещал…

– Ты знал, что я приду? П.П. не отвечал.

– Значит, знал! – Мать начала с трудом подниматься из кресла.

– Сейчас! Сейчас…

Кавголов подбежал к тяжелому пюпитру, за которым обычно писал. В углу его была прикреплена обычная цветная фотография Дашеньки.

Тогда ей было только годочка два – без нескольких дней. Опухоль мозга, паралич, полное непонимание генетической болезни американскими, швейцарскими и русскими врачами – все это было еще впереди!

Сейчас ей уже около восьми. Две операции позади. Китайское, европейское, тайское лечение – все позади. Она не говорит. Непонятно, понимает ли слова, обращенные к ней. Только чуть-чуть двигает пальцами левой руки…

– Что говорят врачи? – услышал П.П. голос матери. Она стояла за его спиной.

– Ничего определенного… Ничего!

Мать отодвинула сына от пюпитра и буквально впилась глазами в фотографию.

– Она похожа на мою маму, Марию Андреевну. На твою бабку. Ты-то ее никогда не видел. – И тише добавила: – Девочка из наших! Из наших… И болезни, проклятия – тоже наши… – Она медленно повернула лицо к сыну. – Теперь я, кажется, понимаю, почему мне разрешили вернуться. Не к вам – к ней! П.П. сделал невольный шаг назад.

– Ты заберешь ее?

Анна Георгиевна покачала головой:

– Кто с тобой живет?

– Я же сказал – никого!

– Но я слышу, как двое поднимаются по лестнице… в твою квартиру!

Кавголов хлопнул ладонью по лбу:

– Господи, как же я забыл! Это Анечка!

– Какая еще Анечка? – напряглась мать.

– Внучка твоя. Нет, правнучка. Дочь Антона – моего сына. Ты не застала ее там. У них сейчас большой ремонт, поэтому Анечка пока живет у меня. Это наименее трудный для меня вариант.

– А кто второй? Молодой человек лет сорока… П.П. только пожал плечами.

Входная дверь начала осторожно открываться, и Анна Георгиевна увидела чью-то очень знакомую мужскую фигуру.

– Дедуля! Ты еще не спишь? Это мы с Иваном Васильевичем…

Анечка показалась на пороге кабинета и только тут увидела пожилую, но царственной осанки даму.

– Аня, – сделала чуть кокетливый книксен девушка.

– А я мать этого… оболтуса! – мягким, оценивающим, бесстрастным голосом произнесла Анна Георгиевна.

Девушка отпрянула, невольно схватилась за плечо Ивана…

– Успокойся! – сказал П.П. Он все-таки был в своем доме. – Такой ты будешь через…

– Энное количество лет! – прищурившись, произнесла прабабушка, заинтересованная теперь правнучкиным спутником. – Молодой человек, а мы сегодня с вами не встречались?

– Макаров-Романов Иван Васильевич! – Он по-гвардейски щелкнул каблуками.

Анна Георгиевна облегченно и радостно рассмеялась.

– Так это же Иванушка! Машин, Марии Ивановны Романовой, Ванечка! То-то мне всё твердили… там про какого-то Ивана! Да я его еще по попе хлопала, прежде чем в купель церковную опустить!

Иван Васильевич покраснел. Анечка невольно улыбнулась! Ну чем не красавица-прапрабабка!..

Удивительная черта у этих новых детей – ничему не удивляться. Всех и всё знать. И везде чувствовать себя как дома. Правда, у деда Анечка всегда чувствовала себя как дома, хотя бы потому, что еще полтора года назад «старый книжный червь и любимый дед» отписал ей в завещании квартиру, машину, дачу…

– Что ты вцепился в фотографию Дашеньки? – почти как окрик прозвучал старушечий голос. – Ваня, ты это должен видеть! Всё!

Только теперь старуха в утреннем свете рассмотрела его, Ивана, лазорево-голубые… слепые, блаженные глаза! Да, он видел! Но не глазами! Он слышал, но это было как отдаленное пение, переходящее в рокот моря… Он чувствовал, однако, не кожу ребенка, а то, что глубже, беззащитнее, но мощнее в безостановочном движении!

Казалось, Иван первый раз соприкоснулся с онтосом всех живых. С тем, что не исчезает и не рождается. А только накапливается и взрывается, опадает и набегает, формирует и сохраняет – все добавляя и добавляя!

Это было то, о чем когда-то грезил полубезумный капитан Братищев!

То, что он сам познавал в своих самых рискованных операциях. О чем кричал по ночам. И снова, и снова задавал себе вопрос: «Где двигатель? Где первопричина этого вселенского, безмерного и неутекающего движения? Движения начала начал?»

«Какие у него глаза! – думала Анна Георгиевна. – Он не мог их получить от Машеньки Романовой! От ее Ляльки, от дурака-генерала».

И вдруг она поняла – у него были глаза Николая Чудотворца! Именно их на мгновение увидела она, когда отправлялась в этот неведомый путь…

Рано утром, в четырнадцать минут пятого, Дашенька проснулась от странного проникновения в ее мозг… От настойчивого, требующего ответа вопроса! Где-то рядом прозвучал женский голос: «Она так похожа на мою маму – на Марию Андреевну».

Огромные сине-лазоревые, живые, мужские глаза придвинулись к ее зрачкам. Но Дашенька была по-прежнему неподвижна. Она знала, что значит любой внешний взгляд. Злые глаза санитарки, вырывающей из ее рук замшевый, бордовый ридикюльчик с их наследными драгоценностями… Нависающий над ней взгляд, когда она в пятый раз со страшными муками рожала. Но остались только три девочки. И глаза были чужими и устремленными не к ней, а от нее…

Жадные, рыжие, почти злые ласки Георгия – ее мужа… Ома была счастлива, когда его уносило по каким-то ярмаркам, путешествиям… Лживые лица адвокатов, управляющих, чиновников и массы людей, среди которых ей нужно было крутиться, считать, ловить, всегда и везде быть начеку. Чтобы семейное дело не шаталось, не катилось в пропасть!.. И оно не шаталось благодаря ей. Оно просто всё рухнуло в 19-м году! С отступлением Колчака. До этого она еще цеплялась за последнее…

Тогда она оседлала одноконку и уехала в тайгу, на заимку. И плакала там дней пять… Плакала по своей жизни!.. Ей уже было все равно, как жить. Куда ехать… Кого спасать… Кому отдавать последнее…

В Кисловодск – так в Кисловодск! К красным – так к красным! К белым – так к белым! Или даже к своей маме, которую она почти не помнила…

Дашенька улыбнулась. Она оставалась в себе, в той давней-давней, другой жизни, которой ей хватило на все, когда-то уже промчавшиеся, пятьдесят два года.

Что от нее хотят эти врачи… родители… близкие?!

Она уже раз изжила себя… Она ведь только футляр когда-то уже прожитой… может быть, в чем-то родной жизни…

Но почему рядом так ясно горят эти живые человеческие, сумасшедшие глаза? Глаза ни бога, ни врача… Кто-то зовет ее? Снова рожать?! Нет!..

«Тогда для чего ты зовешь меня? Не приближаясь и не говоря ни слова? Отчего ты стоишь вдали?..»

Дашенька вдруг, как обычная восьмилетняя девочка, всхлипнула и разразилась облегчающими, покорными великой жизни ярко-синими слезами…

ГОЛОС

Повесть

I

Он снова объелся за ужином в гостиничном ресторане. И заснул… Подобное с Лукой Ильичем часто случалось в последнее время.

Ему было хорошо – река летняя, просторная… Длинный песчаный плес и нестерпимо сверкающее солнце на тихой ряби воды. Ему – двенадцать, не больше! И так хочется жить, что он невольно заплакал во сне.

Лука Ильич чувствовал собственные теплые слезы, катящиеся по лицу, и это было тоже приятно. Он приоткрыл веки и осторожно осмотрелся – кажется, никто ничего не заметил.

За его столиком с чуть напряженными лицами сидела его «троица», его охранник и шофер Вэл, его секретарь – Терентьич и лупоглазый, в сильных очках, Карл Греве – его продюсер. Они-то все видели, но не посмели его тревожить.

– Мороженое? Сыр? – спросил Луку Ильича как ни в чем не бывало Альберт Терентьич.

– Концерт… Завтра? – обратился к Греве Лука Ильич.

– Послезавтра, – встрепенулся продюсер и повернулся к Мордасову своими белыми, большими, словно бараньими, глазами. – А завтра с утра пресс-конференция.

– А потом репетиция, – вставил Терентьич.

– Ну да… – кивнул Мордасов. Достал белый платок и начал вытирать свое большое, быстро сохнущее лицо.

Ничего нового, все как везде… Как в Риме, Штуттгарте, Сиднее, Осаке… Как будто это и не была Москва!

Мордасов не был здесь двадцать шесть лет. Уехал почти сорокалетним – молодым, еще стройным, веселым кудрявым атлетом, полным амбиций, большого честолюбия, жажды жизни, женщин, денег, мировой славы…

Всё, всё, кажется, он получил… Из среднего баритончика московской оперетты Лука стал мировой звездой. Уже лет пятнадцать – двадцать, как имя Луки Мордэ украшает афиши лучших оперных театров, мировых фестивалей, самых престижных концертных залов. Его диски, записи, пластинки, CD-ROMbi раскупаются во всем мире сотнями тысяч экземпляров.

Даже голос Луки Ильича – подлинный его голос! – оказался не баритончик, а редкостный – героический! – тенор… Так поставил ему голосовой аппарат синьор Банелли после трех лет учебы в Вероне. Этот светящийся от старости, неукротимый, вздорный синьор Бонелли истязал его все эти годы, но добился, открыл, переломал всю природу Луки Ильича. И, добившись своего, тихо упокоился на кладбище св. Фредерики в родной Вероне. Его подлинный отец, его созидатель, его учитель и Бог…

Глаза Мордасова снова предательски засверкали… Но он пересилил себя.

– Вэл, в машину! – И, повернувшись к остальным, бросил довольно резко: – А вам – спать!

Лука Ильич попытался поднять из кресла свое огромное, колышащееся тело… И невольно просительно взглянул на охранника.

Через минуту, поддерживаемый стальной рукой Вэла, Лука Мордэ величественно выплыл из ресторана, сопровождаемый своей небольшой свитой. Он чувствовал на себе любопытствующие глаза. Он привык к ним везде – и в Старом, и в Новом Свете. Но все равно они были приятны – и он сам это понимал! – его легкомысленной, даже пустой душе артиста, фигляра, человека публики…

Все трое сопровождающих помогали Луке Ильичу одеваться, Терентьич завязывал шарф на драгоценном горле, г-н Греве держал шляпу-«барсолино» и тяжелую трость наготове. Потом также втроем усаживали маэстро в тяжелый «Линкольн» – кто подавал таблетки, кто укрывал ноги пледом.

Наконец двинулись… Машина выехала на улицу Горького, и Лука Ильич невольно прикрыл веки. Он не хотел смотреть на эту новую сверкающую неоном, подсветками, яркими витринами, безвкусно обильной рекламой, незнакомую ему улицу. Она снова мстила ему. «Мы тоже кое-чего достигли, пока тебя не было!» Она словно умаляла его достижения. Его победу, его триумф, с которым он должен был вернуться в родной город. Триумф, которого он ждал все эти долгие двадцать шесть лет!

Может быть, лишние года два-три он и пропустил. Но ведь график гастролей расписан на три-четыре года вперед. Железный график – нечего смотреть в бараньи глаза якобы стеснительного Карла Греве… Он-то как раз спуску не даст. Болезнь и ту в причину не защитает! Как три года назад из-за гриппа Лука Ильич должен был отказаться от трех выступлений в «Метро»… Сколько проблем тогда возникло… И теперь «Метро» для него закрыто…

«Ну посмотрим еще… Посмотрим!» – пробурчал про себя маэстро.

Лука Ильич уже знал, что ныне Москву никакими мировыми звездами не удивишь. Не то что пять-шесть лет назад. Тогда пялились на любого вышедшего в тираж знаменитого на Западе артиста.

А теперь? Зал-то полный, не знаю, соберешь ли?

– Останови-ка здесь, – обратился он к шоферу.

Вэл осторожно подкатил к тротуару. Выскочил из машины, открыл дверь, помог Луке Ильичу выбраться из автомобиля.

– Иди, иди… Я сам. – Мордасов сделал неуверенный шаг-другой по асфальту. Его большую, в длинном плаще и старомодной шляпе, странную фигуру обтекала вечерняя праздная толпа.

Лука Ильич стоял почти у самого бордюра и смотрел вниз по улице, упираясь взглядом в Исторический музей, угол Кремля, в водоворот красных огней машин, сбегающих вниз от Моссовета к «Националю», Манежной площади.

Он расстегнул плащ, откинул на плечи шарф и, вздохнув полной грудью, вдруг до боли в душе почувствовал, что он в Москве, дома…

Этот особый, пахнущий, несмотря на октябрь месяц, весной, весенней влажностью, чуть острый от гниющей листвы холодок, стремительный, какой-то детский, тревожащий душу, глубоко проникающий в легкие, в самое сердце, словно парализовал старого человека.

Он невольно закрыл глаза – ровный, мерный шум сотен машин, далекие обрывки людских разговоров, чужих голосов, каких-то гудков, свистков, даже бой часов издалека убаюкивали, завораживали сознание.

Ему казалось, что открой он глаза и… И не будет старого Луки Мордэ. А вместо него по этой сотне раз пробеганной им улице будет мчаться куда-то молодой, стремительный, еще чувствующий свое тело, как единое ядро, сгусток мышц, желаний, глупых мыслей или наивных надежд, молоденький московский артист Лук Мордасов. Так его тогда все звали – просто «Лук», «Лучок»… «Лучара»…

Старику вдруг стало так жалко этого молодого парнишку – всегда подвыпившего, кое-как одетого, вечно носящегося с какими-то полубредовыми идеями, с копеечными надеждами, с двумя мгновенными браками и так же мгновенно забытыми, с десятками таких же непутевых, но вечно оптимистических друзей, сотнями приятелей, завсегдатаев актерского ресторана, с парой десяток в кармане…

Со всей жизнью впереди…

Лука Ильич сделал несколько шагов и остановился. Что-то очень знакомое было в этой арке и уходящей в нее улице.

Он не помнил, что точно… Но что-то напоминала ему эта арка, эти сталинские гранитные колонны и сероватый в тени невзрачный дом в стиле двадцатых годов. Он всмотрелся в предвечернюю темноту и увидел несколько мемориальных досок на доме.

Да, да… Он точно бывал в этом доме! Но у кого? У кого?!

Память отказывала ему, и он не стал напрягать ее, зная, что все равно позже вспомнит. Обязательно вспомнит, так теперь часто бывало с ним. Ступор, полное рассеяние внимания, а потом вдруг – бац и все вспоминается как на ладони.

– Может быть, в машину? – услышал он за своей спиной вкрадчивый голос Вела.

Лука Ильич не ответил.

– И надо застегнуться. – Вэл быстро и аккуратно снова «упаковал» его в плащ и шарф.

– Поезжай медленно за мной, – приказал Мордасов и, тяжело опираясь на палку, двинулся вниз по улице Горького.

Он поднял глаза на номер дома и увидел надпись «Тверская, 11».

– Тверская? Почему – «Тверская?» – спросил он сам у себя и невольно оглянулся. – А «Пушкинская площадь» теперь что – «Страстная»?

Пробегавшая мимо девушка в короткой меховой шубке остановилась.

– Дедушка? Вы меня спрашиваете?

– Да, да! – вдруг рассердился Лука Ильич. – Теперь Пушкинская площадь как называется?

– Так и называется – «Пушкинская».

– А не «Страстная»?

– Нет…

– А почему же… Это – Тверская? А не улица Горького.

Девушка смутилась и пожала плечами:

– Я не знаю…

И она поспешила скрыться в вечерней толпе.

Мордасов только увидел, как ее лисья жакетка мелькнула на повороте в переулок со знакомой ему аркой.

Он невольно проследил за ней взглядом… И вдруг все вспомнил.

Ну, конечно… В этом старом доме на первом этаже жил его друг – художник Гриша Гамбург. Это была квартира еще его дедушки – знаменитого виолончелиста. И его мать и тетки тоже были знаменитыми виолончелистками. И сам Ростропович доводился ему то ли кузеном, то ли двоюродным дядей. В общем, сплошная виолончельная семья. И бедному Грише была бы уготовлена та же судьба, если бы в четырнадцать лет он не сжег – в знак протеста – свою маленькую виолончель, только тогда знаменитые родственники отступились от него…

Лука Ильич вошел в арку и пошел по тротуару мимо низких окон первого этажа. Вот второй подъезд – сюда он приходил к Грише.

На его окнах – как он вспомнил – были такие же простые белые занавески в пол-окна. Слабо, где-то в глубине квартиры, горел неяркий свет.

Мать Гриши Галина Семеновна – тогда они жили вдвоем с сыном – давно умерла. Перед отъездом Луки у Гриши появилась новая, кажется, уже третья семья. Они не увиделись с Гамбургом перед отъездом Луки. Что-то, теперь уже забытое, развело их в последние годы перед отъездом.

Как легко они в молодости сходились, дружили, пьянствовали, вдруг уезжали куда-то вместе – то в Ленинград, то на Селигер, то в Тарусу. Их несла какая-то всепобеждающая витальная сила, уверенность в собственном таланте, чувство братской нежности…

Вот сейчас откроется дверь и стремительно, как всегда, выйдет Гриша… Подтянутый, в вечном свитере с высоким воротником, какой-то неуловимо элегантный, стремительный… Подойдет к своему «жигуленку», быстро смахнет снег с ветрового стекла и улыбнется Луке.

– Ну! Садись, старичок…

Они вместе прославились первой постановкой «Порги и Бесс» в Оперетте. Гриша сделал потрясающие декорации, а Лука исполнил главную партию, был вторым режиссером и вообще инициатором всей этой заранее провальной затеи.

Спектакль был сыгран с всемосковским триумфом четыре раза и был снят со сцены властями предержащими, как формалистический и не отвечающий устремлениям советской молодежи.

Но они-то и были советской молодежью! И их спектакль и был их устремлением… Но…

И все-таки тогда – с «Порги и Бесс» они смогли доказать себе и всей Москве, что они что-то значат, что-то могут… Для чего-то серьезного родились…

После последнего спектакля они напились сначала в театре, потом продолжили в ВТО… Потом пили где-то на бульваре… И тогда-то Гриша тихо сказал ему:

– Надо, сваливать, старичок! Обязательно!

И, улыбнувшись пьяной, но почему-то счастливой улыбкой, ткнул пальцем в грудь Луки:

– А тебе, старичок… Все-не-премен-но!

– Почему… мне?

– Ты там выдержишь! Ты все выдержишь. Ты – такой!

Вдруг помрачнел, покачал головой, словно хотел ее вывернуть из шеи.

– Я – нет! Я здесь умру!..

И умер… Три года назад. Лука Ильич узнал об этом там, в Европе.

Говорили, что Гриша Гамбург умер в ванной – уронил в воду какой-то электроприбор. Нелепая смерть…

И еще говорили, что он последние годы, уже став знаменитым русским художником, мало где появлялся, много пил… Но никто пьяным его не видел. Он почти не выходил из дома.

«Значит, вот за этими чистыми белыми занавесками… как в домашней больнице… и закончил свою одинокую, потайную жизнь его Гришенька», – подумал Лука Ильич, стоя перед его окнами.

Он невольно вспомнил раннее утро… Почему-то в столь непривычный час он был у него дома. Галина Семеновна подает им утренний кофе… Гриша в белом халате еще с мокрыми волосами после ванны… Вокруг старая мебель, идеальная, какая-то консерваторская, чистота. Накрахмаленная белая скатерть, лучи майского света отражаются в лакированной черноте «Стейнвея», две огромные древние китайские вазы…

И он, Лук, чувствуя себя и празднично и чуть стесненно, решает сделать комплимент Галине Семеновне.

– Какая прекрасная копия Рафаэля, – кивает Лук на висящую над столом картину.

– А почему же копия? – вдруг замирает Галина Семеновна с кофейником в руках. – Это подлинник!

И Лук, пораженный, только успевает заметить смеющиеся зеленые, блестящие глаза Гриши.

Так и жил Гриша среди подлинников, никогда не говоря об этом никому, не хвастаясь. Наверно, потому что сам был подлинным…

Лука Ильич помнил каталог его выставки в Гамбурге – это был уже поздний Гамбург – резкий, темный, трагический.

Ему сейчас даже показалось, что он вспомнил этот сиротского вида родной дом Гриши – в черно-фиолетовых тонах, с редкими, искривленными деревьями в палисаднике…

Да, да… Именно в таком вечернем освещении – с далеким полыханьем света от огромной улицы рядом.

«Как он жил последние годы? Бедный, бедный Гриша?»

Старик молча и тихо плакал, стоя у дома давнего друга, и от этих слез ему становилось легче, смиреннее на душе.

Вот еще один светлый, родной человек, который встретит его, когда он перешагнет последний свой предел.

От этих, совсем нестрашных сейчас мыслей Луке Ильичу становилось теплее, проще… Он так боялся смерти, что когда мог ее представить себе, как что-то понятное, знакомое, простое, этот страх утихал, отдавая место физической расслабленности, внутреннему утешению и какому-то тихому миру с самим собой. Со своей неминуемой судьбой.

«Бедный, бедный Гриша! Почему мы так и не увиделись больше с тобой?»

Да, Мордасов знал, что Гамбург бывал за границей. Они могли найти друг друга, созвониться, наконец…

Но все думаешь – еще успеется! А когда? Когда успеется…

Вот и стоял он теперь перед этим старым домом, как перед могилой.

Мордасов вдруг понял, что он не может представить себе Гришу старым, поседевшим… Для него он остался таким же – стройным, чуть резким в движениях, смотрящим исподлобья… Молчаливым. Натянутым, как струна.

И всегда неожиданным. Он мог долго слушать, внимательно глядя на собеседника. Потом резко отворачивался.

– Ну хватит! – На середине фразы прерывал он собеседника и тут же вставал и уходил.

Он почти не говорил сам, взгляд его был устремлен перед собой. Это был трудный человек… Способный на неожиданные, иногда необъяснимые поступки.

Когда он расходился с очередной своей женой, – знаменитой балериной из Большого, – он преподнес ей на прощание огромный букет белых роз. Вручив ей цветы на лестничной площадке, он, уже сбегая вниз, успел крикнуть:

– Только смотри – осторожно!

Внутри букета был острейший, старинный испанский клинок.

Он сам, Гриша, был как этот длинный острый клинок. Мордасов постоял еще недолго, неподвижно. Почему-то поклонился на знакомые окна. И перекрестился. Потом еще раз…

Глубоко вздохнул и медленно двинулся в сторону улицы Горького.

Он мог идти, а мог остановиться и стоять посередине тротуара – сейчас это было для него одинаково. Ничто не влекло его в этот вечер. Он был тих и опустошен.

Лука Ильич достал платок, вытер лицо и поднял глаза на открывшееся многоцветное, яркое, живое, бурлящее зарево центральной улицы.

Да, надо жить, если она, жизнь, еще дана ему. Не знаю насколько – на годы?.. На месяцы?.. На часы?

Но глядя на эту массу людей, машин, реклам, этот густой людской водоворот, он снова понял, что ему зачем-то дарована эта жизнь. Это – дар… Дар! Который он должен понимать, ценить, беречь. Быть счастливым от этого бесценного преподношения…

Он почувствовал, как распрямляется спина, ноги наливаются силой, пальцы сжимаются в кулаки. И он, не отдавая себе отчета, вдруг вполголоса взял несколько нот…

Люди невольно оглянулись на пожилого, нездешне одетого мужчину, из груди которого раздались звуки божественного звучания.

Мордасов смутился и поспешил к своему «Линкольну».

Вполголоса он продолжал петь и в автомобиле. Как всегда, ему становилось от этого легче, покойнее…

Пение, свободное владение дыханием, связками – все это было гармонично, чуть таинственно. Весь этот процесс рождался, лился, обретал звучание в нем самом, в его организме и не нуждался ни в ком и ни в чем.

Звук возникал от этого столба воздуха, гонимый диафрагмой, расширенными легкими, освобожденной гортанью, резонировал в высоком нёбе и, освобожденный, понятный, вырывался в мир.

Он пел в «Линкольне» в одну восьмую, в одну шестнадцатую своих возможностей, но уже чувствовал: это его голос слышен на улице. Люди прижимались к окнам машин, шоферы опускали стекла, чтобы понять, откуда летит этот божественный голос… Кто-то притормозил, кто-то высовывался из машины, вертя головой в поисках репродуктора.

– Хватит, Лука Ильич, – осторожно попросил Вэл. – Иначе сейчас начнутся столкновения. Смотрите, вон чуть «Вольво» с «Ладой» не столкнулись!

– Да, да… молчу. – Мордасов запахнулся в плащ и забился в угол машины. – Молчу, молчу…

Некоторое время они ехали молча.

– Смотрите, ваши портреты, – обернулся Вэл.

Действительно, на длинном заборе, закрывающем какое-то строительство, было развешано с дюжину его портретов. «Лука Мордэ. Гастроли в Москве».

Это были старые, десятилетней давности, его фотографии, еще не седого, еще с бородой, с лукавым, почти веселым лицом.

– Они меня, сегодняшнего, и не узнают, – почти про себя проговорил Мордасов.

– Узнают «попа и в рогожке», – рассмеялся Вэл. – Как запоете, так сразу признают!

Вэл был его горячим поклонником. Всегда стоял в кулисе концерта или спектакля, и Лука Ильич иногда видел его побелевшее, растерянное лицо, возвращаясь со сцены.

Охранник и шофер он был безупречный. Он мог бы сделать все ради своего хозяина. Мог бы и убить… Мордасов знал это. Но как-то не хотел об этом думать.

Лука нашел Вэла спящим в мусорном контейнере на базаре в Варшаве. Было это двенадцать лет назад. Вэл оказался без денег, без документов – все это выправил для него профессор Карл Греве. В три дня, которые Вэл отсыпался в номере Мордасова. Получив паспорт и немного денег, Вэл молча и преданно смотрел на Луку Ильича. Ему явно было некуда идти.

– Что можешь делать? – спросил его Мордасов.

– Всего понемногу… – пожал плечами Вэл.

– Шофером можешь?

– Могу…

– Поваром?

– Могу.

– Уколы делать сможешь?

– Могу.

– Нянькой?

– Могу.

– Уборщиком? Посыльным? Строителем? Дом можешь построить?

Вэл поднял на него свои светло-голубые глаза из-под шапки спутанных русых волос и произнес еле слышно:

– Я, барин, все могу. Если поверишь мне… Мордасов отвел глаза.

– Допустим… поверю. – Он снова посмотрел на парня. – А как будем с пьянством поступать?

Вэл снова опустил глаза долу…

– Раз в год – неделю. – И неспешно добавил: – Я заранее предупрежу!

Вот так и взят был Вэл на службу в антрепризу Мордасова. На все перечисленные должности. Он, казалось, умел все – и Лука Ильич не раз мог в этом убедиться.

Неразговорчивый, невозмутимый, неторопливый, Вэл успевал сделать все и даже больше того, что его просили.

Он был одинаково хорош и в цивильном, и во фраке, и в ливрее шофера. Обладал колоссальной физической силой и нечеловеческой выносливостью. Однажды он просидел за рулем автомобиля больше двадцати двух часов, когда они попали в снежную бурю на Пиренеях. Другой раз, на Женевском озере, рядом с домом Мордэ в Сент-Ани, он боролся в январской ледяной воде с волнами больше пяти часов и спас мордасовскую яхту «Елену», которую только что тогда купили.

Вэл один мог поднять и перенести стосорокакилограммовую тушу самого Луки, когда ему отказывали ноги и двое санитаров не могли нести его на носилках.

Он мог сидеть ночами, сутками около больного Луки и был предупредительнее, нежнее, чем профессиональные медсестры.

– Ты откуда Москву так хорошо знаешь?

– Жил когда-то… После флота.

«Алкогольные каникулы» Вэла в первые годы его службы были, как и договаривались, раз в год. С предупреждением заранее и длились ровно неделю. Потом, лет через пять, они стали сокращаться до четырех-пяти дней. В последние шесть лет Вэл не брал «отпуска». И это несколько настораживало всех, особенно профессора Карла Греве.

– А что, если случится в Москве?

– У него что – здесь родственники?

– Нет, кажется, – пожимал плечами профессор. – У него же вся семья на Западной Украине.

Сейчас Мордасов вспомнил этот разговор.

– Если собираешься… в «отпуск»… не забудь предупредить! – строго и неожиданно сказал Лука Ильич.

Вэл молча кивнул.

Автомобиль подрулил к отелю «Марриот».

Ночью Мордасов проснулся и посмотрел на часы. Было половина пятого. Он накинул халат и подошел к окну.

Город жил почти такой же напряженной жизнью, как и днем. Машин на центральной улице было меньше, но мчались они с большей скоростью, чем днем…

«Москва, Москва… – как-то растерянно подумал Лука Ильич. – И чего я тут забыл?»

В глубине души Мордасов все эти дни после прилета ждал какого-то особого настроения, может быть, даже праздника. Ждал не от кого-то, а от себя самого. Но уже на второй день он понял, что праздника не будет… Он даже как-то отстраненно наблюдал за этим знакомо-незнакомым городом, за изменившейся, резкой, напористой толпой на улицах. У большинства были хмурые, озабоченные, а то и просто жестокие, злые лица.

Лука Ильич заметил, что, в отличие от старых времен, на улице нельзя было встретить просто гуляющих, отдыхающих людей. Они исчезли так же, как исчезли деревья с улиц, исчезли удобные московские скамейки для отдыха… Исчезли дети с центральных улиц…

И хотя многие женщины были одеты по-европейски, но лица их были отчужденны и надменны. И еще его удивило, что многие женщины курили просто на улице, на ходу… У него иногда было желание остановить такую, вырвать у нее из руки сигарету, сказать: «Милая моя… Это же неприлично. Успокойся, не волнуйся. Не беги так… с таким озабоченным лицом, словно судорога его перекосила. Давай зайдем в кафе, спокойно сядем, расслабимся… Выпьем кофе, тогда ты и можешь достать сигареты и рассказать мне обо всем, что тебя мучит. А я как-нибудь постараюсь тебе помочь…»

Лука Ильич улыбнулся – конечно, он хотел какого-то простого, случайного, незапротоколированного – не с представителями фирмы, организующей его гастроли, не с людьми из министерства – душевного, откровенного разговора.

Он даже был готов потратить какие-то деньги, просто помочь кому-то, одарить. Стать в своем родном городе этаким неожиданным Санта-Клаусом, Дедом Морозом. Просто добрым заграничным дядюшкой!

Но никто не нуждался в нем… Нет, наверняка нуждались тысячи и многие десятки тысяч. Но его, Луку Ильича Мордасова, и этих тысяч разъединяло совсем малое: они были чужими друг другу.

– Я чужой здесь… в Москве, – тихо произнес про себя старик.

Конечно, в его чемодане лежала очень давняя записная книжка, в которой были и московские телефоны. В первый же день он набрал два номера своих «корешей» и Театр оперетты. По первому ответили, что Стасик умер уже двенадцать лет назад. По второму, что такие-то здесь не живут, кажется, они переехали в Израиль.

Дальше Луке Ильичу расхотелось звонить в прошлое. Да! Двадцать шесть лет – это слишком большой срок. Больше, чем давали при Сталине за самое тяжкое преступление. Даже в царской армии солдаты служили на год меньше и уже никогда не возвращались в родную деревню, оседая среди голытьбы… Или попадая в казенный дом.

Туда – в казенный дом, или в приют для престарелых, или даже в роскошную больницу для инвалидов-хроников под Женевой ему, Луке Мордэ, еще рано… А вот среди мировой vip-голытьбы, кочующей с экрана ТВ на сцены фестивалей, из пятизвездочной гостиницы на палубу океанского лайнера, с первой полосы интернациональных глянцевых изданий на колонки скандальной хроники – вот где после двадцати шести лет триумфов и унижений оказалось его место. Место Луки Мордасова – заштатного актера Московской оперетты.

Ему вдруг стало остро жаль себя… Если вдуматься, открыто, трезво и прямо вспомнить, то все его детство, юность, молодость… Даже более-менее удачные первые годы актерства – все это было долгой цепью унижений…

Или ему сейчас только так казалось?

Родители – пожилые скромные люди, еле сводившие концы с концами. Не очень образованные, но скромные, порядочные – что они могли дать своему единственному сыну? Добрые советы, десятку на праздник, единственный финский костюм.

Они не очень понимали, как в семье скромных и исполнительных чиновников соцобеспечения мог вырасти будущий актер, певец, возможная звезда легкомысленной оперетты. Но они не отговаривали, не перечили, ничего не запрещали своему любимцу…

Лука Ильич закрыл глаза и очень явственно представил себе эту очень старую, очень скромно одетую пару собственных родителей, когда он единственный раз пригласил их на долгожданную премьеру «Порги и Бесс». Они стояли около служебного входа, ожидая его, чтобы поздравить. Сколько бы Лук дал тогда, чтобы они ушли, исчезли, растворились в воздухе… Чтобы на них не оглядывались его празднично разгоряченные коллеги по театру, чтобы не слышать голосов: «Эй, Лук! Тебя родители у служебного ждут!»

Он, наконец, выбежал из театра. Лицо матери прояснилось какой-то боязливой улыбкой, она протянула ему жалкий букетик из пяти увядших гвоздичек…

– Поздравляю, сыночек! От души… От всей души!

И обняла его, потянувшись всем своим маленьким, хрупким телом, чтобы добраться до его витающей в облаках головы!

Отец крепко сжал локоть сына, пока мать плакала на его плече.

– Ну, спасибо, спасибо, – бормотал Лук. – Вам понравилось, да? Ну, хорошо… Мне пора. Я к утру… А может быть, переночую у друзей…

Куда? Куда он тогда рвался? Куда убегал от своих тихих, бесконечно любящих его скромных родителей? К кому…

Мордасов сел на кровать и закинул голову, словно рассматривал что-то на потолке… Он тяжело и прерывисто дышал.

Они, его отец и мать, так же тихо, как жили, ушли из жизни. Один после другого – через три года!

«Надо бы съездить в старый крематорий. В колумбарий, где захоронены их урны. Завтра! Нет, сразу же после концерта».

Лука Ильич сейчас даже не был уверен, а найдет ли он их захоронение.

– Ты был лучше всех! Такой видный, – улыбаясь, призналась ему мать, когда он через два дня гуляний, наконец, оказался дома. И мама просветлела, похорошела, вся помолодела.

Но нет, Лук Мордасов не был лучше других. Он знал, что не вышел ни талантом, ни голосом, ни общей культурой… Да и обаяние у него настоящего, актерского не было… И, вообще весь он – большой, рыхлый не скоординированный – наверно, был довольно жалким зрелищем на сцене среди московской актерской братвы.

Его любили за другое – за умение выпить, травить анекдоты, дать взаймы другу последнее. За доброе сердце и какую-то внутреннюю деликатность, даже стеснительность. При нем нельзя было рассказать особенно скабрезные анекдоты – Лук Мордасов покрывался алой краской…

И еще его ценили, как человека заводного, готового поддержать любую, самую завиральскую идею – от «чеса» с концертами по шахтам Кемерово до постановки «Порги и Бесс» в его родном театре. Вот тут в Луке Мордасове обнаруживалась колоссальная энергия, дипломатичная сверхнастойчивость. Даже какой-то кураж!

Лук был счастлив в такие периоды. Когда идея чего-то сногсшибательного, авантюрного маячила перед ним, он весь преображался, даже, кажется, худел… Он видел, видел, как все это произойдет на сцене, как замрет, а потом обрушится шквалом восторга зрительный зал… И вся, вся, вся Москва будет говорить только об их премьере. Об их триумфе!

Удивительно, но и сам Лук, в той же «Порги…» становился неузнаваемым. Легкий, стремительный, заразительный… Весь какой-то полетный артист. На таком кураже!

Жалко, что было это только на трех генеральных да на четырех премьерных спектаклях…

После снятия «Порги…» Лук так запил, что в конце концов оказался в больнице. Нет, не в «психушке», а в обычной городской… У него нашли микроинфаркт. Говорили даже о клинической смерти, из которой его вытащили врачи.

Выписался он из больницы месяца через полтора. Жить не хотелось. Не хотелось даже вспоминать о театре, о сцене, о коллегах по оперетте. Не хотелось думать об обычных, привычных «халтурах» – массовках на «Мосфильме», на телевидении, на Всесоюзном радио. «Массовки», «групповки», эпизоды, которые ты должен рассматривать как счастье. Лебезить, пить вместе, а иногда и просто унижаться перед ассистентами, вторыми режиссерами… Делиться крошечными гонорарами, угощать их в ресторанах… дарить подарки… Скакать зайцем или медведем на елках по четыре представления в день…

И это все в тридцать девять лет! Оклад в театре вот уже шесть лет был… 110 рублей. Ну, «халтурами» выходило столько же… Слава богу, семьи, детей не было. Родителям он не помогал – они говорили, что им хватает. Сами еще десятку-другую норовили всучить при каждом его посещении.

Была у него комната в коммунальной квартире – от театра получил.

Вот так сидел один Лук Мордасов в своей комнате в Крапивинском переулке. Кругом пыль, грязь, случайная мебель, матрас на кирпичах, покрытый несвежими простынями… Пустые бутылки в углу, много бутылок, очень много! Если все сдать, хватило бы на полную бутылку «Столичной». Но пить ему – смерть. Так, прощаясь с ним, сказали врачи.

«Ну что ж… Смерть – так смерть! Лучше, чем болтаться в петле, на брючном ремне».

А ремень и крюк были уже наготове…

Поднялся Лук с матраса, собрал бутылки и пошел в магазин на Петровку. «А! Была не была»…

Вернулся в свою комнату, налил стакан и выпил.

Замер… Смерти не предвиделось.

Тогда он лихорадочно быстро начал убираться в комнате, вымыл пол, расставил мебель по-новому. Застелил матрас свежими простынями и чешским пледом.

Сел за стол, осмотрелся – комната стала похожа на человеческое жилище!

Он достал рюмку, убрал стакан. Посидел несколько минут, на что-то решаясь. Потом быстро выпил рюмочку водки и вышел в коридор к общественному телефону.

– Нонночка? Это ты? Лук Мордасов. Да, да, собственной персоной. Что случилось? Кое-что… Кое-что случилось. Я приглашаю тебя сегодня ко мне в гости… Ты рада? Даже счастлива? А уж я-то как рад… Как счастлив!

Нонка была «сыриха», одна из немногих Лукиных поклонниц по оперетте… И для нее – может быть, единственной тогда во всем мире – Лук Мордасов был близок к божеству.

…Через два месяца Лука Ильич уехал навсегда из России, как член большой еврейской семьи, выезжающей на ПМЖ в государство Израиль.

Лук искренне жалел маленькую, какую-то всю кругленькую Нонночку, которая хоть два месяца, но почувствовала себя женой самого Лука Мордасова. Но она была умненькая и далеко не наивная.

– Я рада, что хоть такую услугу смогла тебе оказать, – несмело улыбаясь, сказала она, когда прощалась с мужем в Вене. – Береги себя, Лук! Дорогой мой.

И она ушла по Принцент-Аллее, ушла в свою новую жизнь в Израиле, где не будет ни Большого, ни Московской оперетты… И не будет Луки Мордасова, кратковременного ее мужа, мужа на два месяца.

Она даже не обернулась, хотя Лук все надеялся. На что надеялся, он и сам не знал.

Нонна нашла его адрес и написала три письма. В одном она описывала, как хорошо они устроились в Израиле. Во всем тоне ее письма была рабская надежда прельстить его израильскими удобствами. Тогда – во времена этого первого ее письма – он работал разнорабочим на стройке в Германии. Во втором письме – когда Мордэ уже становился знаменитым певцом – были одни восторги от того, что он уже заимел имя, и ее надежды попасть на его концерт, если он будет гастролировать в Израиле.

И последнее, третье письмо – прощальное. Из хосписа. О том, как она его любила. Любит. И с его именем уйдет в могилу…

У Луки Ильича было даже желание броситься к ней в этот ее хоспис в каком-то труднопроизносимом городке, на севере Израиля.

Но… Она уже простилась с ним! Когда еще могла это сделать. И как могла…

Больше ее не было. «Вечные двери» закрылись за ней.

II

Наутро Мордасов встал «не с той ноги».

За завтраком он сцепился с Греве о японских гастролях, которые должны были начаться через двенадцать дней.

– Что мне делать такую уйму времени! – шумел старик.

– Вы же сами просили на Москву две недели, – оправдывался профессор Греве.

Альберт Терентьич этот вечный дипломат, тоже встрял в беседу.

– Лука Ильич, дорогой… завтра концерт. Уже остается десять дней. Три дня отдыха и «Кармен» в Большом. Дня два вы только будете приходить в себя. А там день-другой на встречи…

– С кем встречи? – бросил салфетку Мордасов. – С покойниками?

– И на кладбище надо съездить, – подхватил секретарь. – Ну, там всякие родственники, друзья.

– Нет у меня в Москве друзей! – почти выкрикнул Лука Ильич. – Вымерли! Забыли!

Он хотел еще что-то добавить, но только махнул рукой и отвернулся от собеседников.

– Мы можем… – начал было Греве, но старик резко осадил его, поднимаясь из-за стола.

– Ничего вы не можете!

Начало репетиции тоже было скомкано, аккомпаниаторша опаздывала, Терентьич, как это обычно бывало, сел за рояль, чтобы начать с простейших гамм.

Лука Ильич отвернулся к окну и начал распеваться в четверть голоса.

Он чувствовал, что постепенно успокаивается. Действительно, что он накричал на Греве? Разве тот виноват, что Луке Ильичу неприютно, холодно в родном городе.

Он прибавил звука… Диафрагма набирала все больше воздуха. Столб дыхания свободно тек сквозь голосовые связки в открытую гортань… Резонировал в высоком небе и летел сквозь холодные зубы в рупор хорошо артикулирующих губ.

Лука Ильич, отдавшись ритму мелодии, чувствовал себя как огромные кузнечные меха. Ритмично и плавно выдавал наверх резкий, полный, глубокий легкий звук. Этот процесс завораживал его, как и раньше, уже давно, когда маэстро Бонелли добился от него этого ритмичного чуда игры дыхания, свободного и божественного, ничем не ограниченного полета звучания.

Лука Мордэ пел, прикрыв веки, переходя от одной мелодии к другой. Он не заметил, что за роялем уже давно сидела молоденькая аккомпаниаторша…

Голос его звучал все свободнее, мощнее, шире… Он как бы заполнял все его существо – казалось, пели и его ноги и руки… И щиколотки и пальцы…

Легко и мощно, словно играючи, взяв один за другим три си-бемоли в арии Кавародосси, он услышал аплодисменты и невольно остановился…

Открыв глаза, Мордасов увидел, что хлопают все – и Альберт Терентьич, прижимая платок к глазам, и Карл Греве, и какие-то уборщицы, жильцы отеля, толпящиеся у открытой двери его номера.

Бледная аккомпаниаторша вскочила из-за рояля и захлопала так истово, так восторженно, что Лука Ильич даже удивился ее искренности.

Неужели его пение может вызывать такие эмоции? «Что я особенного сделал? Распевался, работал. Все, как всегда».

Мгновение он был словно в оцепенении…

– Ты – Бог! – тихо прошептал ему Альберт Терентьич и благоговейно, осторожно коснулся его плеча, словно желая удостовериться, живой ли перед ним человек.

– Спасибо, на сегодня все… Приходите на концерт… На другие выступления, – бормотал Мордасов, пожимая руки, кланяясь направо и налево. – Спасибо! Спасибо, спасибо…

Когда они остались втроем с Альбертом Терентьичем и Греве, Мордасов опустился в кресло и сказал еле слышно:

– Простите меня… Простите старого дурака.

– Такое пение! Такой голос… – не мог прийти в себя Греве. – Это… – И добавил что-то по-немецки.

Лука Ильич улыбнулся и вдруг подковырнул продюсера.

– А Москву ты продешевил. За Японию полмиллиона запросил! А с Москвы сколько? Только двести семьдесят тысяч? А?

– Побойтесь Бога! Здесь же только два выступления. Концерт и Хозе в Большом! А Большой – он же нищий театр. Вы просто сами захотели спеть на сцене Большого!

– Захотел! Я захотел – спеть партию Хозе. – Мордасов вздохнул по чему-то только ему известному… – В Большом! Как Марио дель Монако. Я же его видел! Я слышал… Он пел с Архиповой… Я навсегда, навсегда…

И Лука Ильич закрыл свое широкое лицо обеими ладонями. В гостиной большого мордасовского номера стало тихо-тихо…

На пресс-конференцию пришли с опозданием. Луку Ильича было не узнать – он шутил, раздавал налево-направо комплименты журналисткам, красовался перед кино – и телекамерами. Даже послал воздушный поцелуй своим будущим слушателям.

– Я собираюсь спеть в Зальцбурге на Моцартовском фестивале. Потом Ковент-Гарден. Барселона… Сидней… Театр Коло. В Буэнос-Айресе! – Мордасов рассмеялся. – А остальное я уже не помню…

И он показал на продюсера Карла Греве, тот начал нудно перечислять дальнейшие гастроли артиста. В небольшом зале, куда набилось пятьдесят – шестьдесят журналистов, начали шуметь.

– Как вы нашли Россию? – выкрикнул чей-то молодой голос. – После стольких лет отсутствия?

Мордасов отреагировал мгновенно.

– Формидабль! – ответил он по-французски. – И на этом – все! Извините, господа, я уже опаздываю на репетицию!

– Почему вы отказались говорить о России? – уже у выхода из зала спросила его молодая женщина с блокнотом в руках.

– Это вам показалось, – мельком бросил ей артист и поспешил к лифту.

– Извините, Лука Ильич! – Она обогнала его и встала у него на пути.

Мордасов даже опешил от такой наглости. Женщина была хороша собой, со светлыми, стрижеными, рассыпающимися волосами.

– Маэстро! Я должна встретиться с вами… – тихо, но настойчиво сказала она.

На лице Мордасова появилось такое раздражение и даже растерянность, что она вынуждена была объяснить:

– Дело в том, что я… ваш биограф! Я пишу книгу о вас…

– Вы? Обо мне?.. А что вообще вы знаете обо мне? – Лука Ильич был явно обескуражен. – Вы хотя бы слышали меня?

– Естественно. – Лицо женщины стало серьезным. Голубые глаза как-то заметно потемнели.

– В записях?..

– Не только. Я была на ваших концертах в Варшаве, в Париже… Три года назад была на Зальцбургском фестивале.

Лука Ильич внимательно посмотрел на нее. Ей было явно за тридцать. Хорошее, умное лицо… Немного косметики, следит за фигурой… Отчего-то было понятно, что она умна и достаточно закрыта.

– Ваше имя? – неожиданно для себя спросил Лука Ильич. – Представьтесь, пожалуйста…

– Софийская… Елена Аркадьевна.

Мордасов наклонился, чтобы поцеловать ее легко и естественно протянутую руку!

– Очень приятно! И что же вы уже узнали о моей персоне?

– Кое-что… Довольно много! – Она улыбнулась скромно, но многозначительно.

– Обо мне много писали и пишут… – начал было артист. – Правда, это журнальные, газетные статьи. Им вряд ли стоит верить. – И он рассмеялся.

– А я и не верю! – Елена Аркадьевна тоже улыбнулась. – А потом есть ведь живые люди…

– Какие «живые люди», – опешил Мордасов. – Вы имеете в виду?..

Она подняла руку.

– Нет, нет… Я не шпионила за вами!

– Так кого же вы имеете в виду?

– Давайте встретимся… И обо всем поговорим. – И добавила тише: – Я вас очень прошу.

Луке Ильичу вдруг очень захотелось провести вечер с этой удивительной притягательной и, как ему показалось, чуть таинственной женщиной.

Он неожиданно для себя спросил ее:

– Вы сегодня вечером могли бы… уделить мне время? Она вскинула свои прекрасные синие глаза и отбросила волосы, словно принимая вызов.

– Хорошо. Я отложу все свои дела. Назначайте…

– В восемь. В «Национале» на втором этаже? – И добавил чуть тише: – По старой памяти…

– Буду непременно. – Она чуть кивнула и тут же растворилась среди галдящих журналистов.

Репетиция длилась долго – больше трех часов. К концу Лука Ильич уже пел сидя, расстегнув сорочку, сняв пиджак.

– Лерочка, Лерочка… – обращался он к молоденькой аккомпаниаторше. – Давайте еще раз пройдем «Умерших детей», что-то мне не удается поймать… сегодня.

Он имел в виду цикл песен Густава Малера «Песни умерших детей».

– Конечно, конечно. Но на мой взгляд, все отлично…

– Вы устали?

– Ну что вы!

Она выпрямилась, глазки снова засверкали за узкими стеклами очков.

Лука Ильич внимательно посмотрел на нее, словно впервые увидел. Тугой узел на затылке, два завитка каштановых волос падают на открытый, крутой лоб. Строгий костюм, высокая шея, какая-то статность во всей ее крепкой, хоть и худенькой фигурке.

– Сколько вам лет, Лерочка? – неожиданно спросил Мордасов.

– Двадцать семь… – Она подняла брови. – Почти двадцать восемь…

– И давно вы концертмейстер?

– Впервые.

– Как?

Мордасов даже привстал.

– Но вы же прирожденный концертмейстер!

– Нет, нет… Меня просто попросили участвовать в вашем концерте. А так я просто пианистка… концертирующая. И по стране, и за рубежом. В прошлом месяце играла в Будапеште.

Лука Ильич облокотился о рояль и внимательно стал рассматривать девушку.

– Та-ак… Хотите работать у меня?

– У вас?! – Лера даже откинулась на спинку стула.

– Да, да! У меня… В моей концертной фирме… Он посмотрел в зал, ища кого-то глазами.

– Греве! Карл! Где вы?

– Сейчас я его найду! – послышался из темноты зала голос Альберта Терентьича.

– Мой постоянный концертмейстер тяжело болен, – объяснил девушке Мордасов. – Вряд ли уже поднимется. Вот я и приехал в Москву… налегке.

Он рассмеялся, еще раз взглянул на ставшее пунцовым лицо девушки и неожиданно тихо спросил:

– Вы… замужем?

Она напряглась, потом только молча кивнула.

– А дети?

Лера подняла глаза, в них были слезы.

– Двое…

Мордасов задумался.

– Ну это решаемо, – произнес он не очень уверенно.

– Вы меня звали? – раздался из зала голос Карла Греве.

– После репетиции оформи нашу дорогую… Лерочку концертмейстером. Ну, контракт, гонорар, жилье… Все что полагается…

– Хорошо. Будет сделано, – послышался бесстрастный голос продюсера.

Мордасов снова быстро посмотрел на неподвижную, словно окаменевшую фигурку аккомпаниаторши и неожиданно добавил:

– Пока… на шесть месяцев. А там… Посмотрим!

– Шесть месяцев, – как эхо повторил из темноты зала Греве.

Мордасов обошел рояль и осторожно присел рядом с Лерочкой.

– Почему вы плачете? – спросил он осторожно и тихо. – Радоваться надо, а не плакать… А?

Молодая женщина только опустила голову. Мордасов положил ей руку на плечо и понял, что она с трудом сдерживает рыдания.

– Ну, ничего, ничего, – успокаивал ее старик. – Вы плохо живете с мужем?

Она только кивнула.

– Значит, разводиться надо… – Лера не отвечала, словно окаменев. – Надо, надо!

– Он погибнет… без меня!

– Что… Пьет! Сильно? Она часто-часто закивала.

– Лечили? Не получается… да?

Лера подняла глаза, полные слез и легкой, благодарной улыбки.

– Простите меня… Вы – добрый. Вы очень хороший человек. Я это сразу поняла, когда вас сегодня увидела. Еще утром!

Мордасов сидел молча, словно забыв о разговоре. Потом перевел дыхание и еле слышно произнес:

– Я старый человек… Старый, а не добрый.

– Вы хотите мне добра, я же понимаю.

– Что вы понимаете? – вздохнул Лука Ильич. – Муж – пьяница, дети маленькие небось на руках у ваших родителей. Жизнь трудная… Наверно, на двух-трех работах приходится крутиться, чтобы содержать всех?

– На пяти… – тихо призналась Лера.

– И кажется, выхода никакого нет… Так, да?

– Нет… я вообще-то надеюсь, – вдруг горячо, но тихо заговорила женщина. – Я все-таки лауреат двух конкурсов… Правда, это уже пять лет назад было…

Мордасов положил ей руку на плечо и осторожно пожал его.

– Милая моя… В жизни надо рисковать! Никуда за шесть месяцев ваш муж не денется. И дети у родителей не пропадут. А вы… вы можете мно-огое потерять!

Она подняла голову, собираясь ответить ему, но Лука Ильич уже отошел от рояля и направился за кулисы.

– На сегодня – все! Я устал.

Его окружили Альберт Терентьич, Карл Греве, представители московской фирмы.

– Ты известил всех по списку? О завтрашнем концерте! – строго и неожиданно спросил он секретаря.

– Вы меня обижаете! – развел руками Альберт Терентьич. Мордасов неожиданно оглянулся и посмотрел на одинокую фигурку Леры – такую маленькую на огромной сцене.

Поднявшись к себе в номер, Мордасов тяжело опустился в глубокое кресло и наконец почувствовал, как же он устал…

Смертельно устал!

У него не было даже сил раздеться, накинуть халат и прилечь.

Он сидел в удобном, большом кожаном кресле и думал: «Вот и хорошо, здесь задремлю и не выпаду из него».

Лука Ильич машинально перебирал пуговицы на жилете, словно на аккордеоне проигрывал какую-то мелодию. Глаза его были прикрыты и никаких желаний, сил, мыслей не было.

Вот так бы и сидеть, полулежа, чувствовать, как отлетают заботы, дела…

Зачем ему эта девушка? Эта Лерочка?

Но и об этом не хотел сейчас думать. Только улыбнулся, вспомнив ее милый облик… Ну пусть будет около него еще одна молодая, живая, целеустремленная… А главное, благодарное ему человеческое существо!

Лука Ильич любил делать подарки, вообще считал, что суть мужчины быть Гаруном-эль-Рашидом. Осчастливливать людей.

В меру своих возможностей… Конечно, жизнь научила его считать эти «возможности». Мордасов был не бедный человек. Имел небольшое поместье в Швейцарии, в Сент-Ани, большую квартиру в Париже, курортный домик в Португалии. Но всякая недвижимость требовала больших средств для ее содержания.

Были у него и деньги, и акции… Все вместе, наверно, миллионов около двадцати пяти. Ну немного поменьше. А может быть, чуть больше.

Всем этим занимался Карл Греве. А Альберт Терентьич следил за его бухгалтерией. Периодически доносил Мордасову, что, мол, Карл зарвался на бирже. Или – наоборот: упустил шанс выгодно продать акции.

Вот такая двойная бухгалтерия, со взаимной слежкой.

Ну вроде бы она оправдывала себя.

Но даже сейчас, в минуту свинцовой усталости, Лука Ильич помнил о своих финансовых делах, чувствовал укол тревоги, непокоя. К этому приучила его жизнь на Западе. Приучили деньги, которые появились в его жизни, в общем-то, поздно…

Тогда, когда они уже мало приносили радости, естественного удовольствия от владения всеми возможностями, доступными человеку.

Какая для него сейчас главная радость? Вот так полулежать, дремать… И чтобы его никто не беспокоил.

У него нет сил! Все трудно… Трудно просыпаться… трудно принять душ… Мучительно трудно одеваться – иногда даже приходится звать Вэла, чтобы тот помог…

Даже думать о том, что впереди завтрашний концерт, – тяжело, тяжело…

А он и не будет думать! Еще до этого надо дожить! Может, сегодня ночью он заснет и не проснется!

Вот так – выскочит из этого круга обязательств, необходимостей…

Он даже улыбнулся в своем полусне.

Как раньше все было легко! Лететь из-за какой-нибудь ерунды на другой конец города. Вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть на какую-нибудь поездку на дачу с ребятами. Репетировать до часу-до двух ночи внеплановую постановку!

А уж до гулянок! До свиданий! Просто до кутежа по любому поводу… Сколько их было!

Казалось, вся жизнь на них ушла.

Во всяком случае здесь, в России!

И лица. Лица, лица – молодые, глуповатые, красивые или не очень…

Мордасов дернул головой, отгоняя от себя наваждение.

Их нет, этих лиц. А те, кто остался в живых, превратились в карикатуру на себя…

Впрочем, так же, как и он сам! Тяжелый, обрюзгший, с двойным подбородком…

Что? Что в нем осталось от прежнего Луки?

И вдруг он горько, но одновременно счастливо усмехнулся.

– Голос! Голос мой остался…

Лука Ильич взял одну ноту… Другую! Легкие наполнились дыханием, и он машинально спел несколько фраз из «Трубадура».

Как от удара молнии вдруг раскрылась его грудь. Он почувствовал неестественное волнение. Даже мгновенный страх —…да с ним ли его голос? Не исчез? Не пропал?

Нет, его Голос был с ним!

И он вдруг упал головой на руки и беззвучно заплакал, благодарный Господу!

Да, сначала был Голос! Не Слово, а именно Голос. С него началось самовыражение человека. А уж потом он стал артикулировать и превращать Голос в Слово.

Самое божественное, простое, естественное, изначальное – это дыхание и рожденный им голос…

Лука Ильич откинулся на спинку кресла и некоторое время сидел молча… Счастливый… Благодарный.

Он молчал, но чувствовал внутри себя это божественное дыхание. Этот молча звучавший голос Бога, Земли, Воздуха. Голос самой Жизни.

За что? За что он подарен ему Богом?! Не очень образованный, слабый, ленивый, ничем особенно не интересный… Не совершавший ни подвигов, ни падений, ни больших решений ради людей или какой-то высокой идеи! Нет! Ничего особенного вроде бы не было в его жизни.

Жил, как мог, – спасался от бед, от нищеты, от опасностей, от позора.

Да, пришлось ему хлебнуть немало, когда оказался за границей. Сидел и в ночлежках, и в лагерях для перемещенных лиц, и даже в пустых домиках на пляже. Работал и посудомойкой, и разнорабочим на стройке, и собирал яблоки в Австрии и Испании, преподавал русский в Италии, выгуливал собак в Швейцарии, был помощником кельнера в Германии, убирал туалеты на Мальте, был охранником канатной дороги. Кем только не был! За что только не брался, чтобы выжить, заработать на кусок хлеба…

Но всегда у него была какая-то неясная надежда, что его услышат, его поймут… его найдет Провиденье!

И когда он, чиня водопроводную трубу в Вероне, у небольшого, увитого плющом домика, пел про себя русские песни… И у него получалось – он же сам слышал, как освободился, окреп, свободно полился его голос… Открылось окно на втором этаже, и седой, пухленький старичок позвал его по-итальянски.

Он сначала подумал, что это обращаются не к нему, и даже оглянулся – кого зовет старичок?

– Ты! Ты! Зайди-ка ко мне. Поднимись…

Это и был несравненный синьор Бонелли. Самый главный человек в его жизни. Святой! Просто живой Святой!

Он сидел за старым пианино, долго смотрел на Луку, потом нахмурился почему-то и сказал требовательно:

– Повторяй за мной! И начал играть гаммы.

Лук сначала осторожно, а потом все смелее повторял за ним ноты.

– У тебя хороший слух! – буркнул про себя старик. – А можешь взять выше?

Лук смог, даже почувствовал какое-то облегчение от более высокой тональности.

– Почему ты пел баритоном? – словно рассердился на него Бонелли.

– Не знаю, так учили.

– Где? Кто?

– В Москве.

– А? Ты – русский?!

И старик начал играть в еще более высокой тональности.

– Ну! Ну! – прикрикнул он.

Лук почувствовал, что это сложно для его голоса.

– Отпусти мышцы в горле. Свободней, свободней дыши!

И чуть надтреснутым, но еще чистым и сильным тенором Бонелли показал, как нужно брать ноту.

Лук, словно попугай, повторил за ним. И у него получилось. И выше! И выше!

Ему стало так легко – голос сам летел из груди. У него раскрылась гортань, ожили зажатые мышцы глотки. Казалось, он мог петь так легко и свободно бесконечно, что нет предела его новому вырывающемуся из самых глубин существа мощному, свободно звучащему дыханию.

– Молодец, русский! Давай, русский!

Старик сиял и смеялся. Он играл гаммы все выше и выше по тональности.

И Лук не отставал, сам не веря, что это происходит с ним.

Что это его голос! Его Голос!

– Да у тебя почти три октавы! – не веря сам себе, глядя то на Лука, то на клавиши, закричал старик Бонелли.

– Не знаю… кажется! – боясь поверить, смущенный, растерянный и ошалевший, мокрый от выступившего пота, пробормотал Мордасов.

– Как же тебе могли так ставить голос? – только качал головой синьор Бонелли. – Ай-ай-ай… Настоящие варвары. Ты же классический тенор. Притом не сладкий, лирический, а настоящий… Ты понимаешь, ты – настоящий, героический тенор. Ты можешь спеть Отелло! Ты хоть сам это понимаешь!

Синьор Бонелли перевел дыхание и несколько минут не мог успокоиться.

– Это судьба. Это сам Господь послал мне тебя! Чтобы я мог на старости создать что-то великое. – И вдруг зорко и почти гневно посмотрев на Лука, произнес шепотом: – Ты понимаешь, сколько нам нужно работать? И как работать!

– Кажется, понимаю… – также шепотом еле выговорил потрясенный Мордасов.

– Нет! Ты еще только поймешь это… – Глаза старика сверкнули каким-то дьявольским огнем. – Я буду делать из тебя… артиста! Как Марио деле Монако! Как Марио Ланци… – Его голос взлетел. – Как Карузо! Как Таманьо!

И добавил чуть тише:

– А может быть, и выше!

Старик опустил голову и закрыл глаза. Лук смотрел на него, не понимая, что происходит, и только через минуту понял, что синьор Бонелли молится…

Молитва благодарности Господу.

Луке Мордасову было тогда сорок четыре года.

А это очень серьезный возраст для тенора. Пусть даже и «героического». Многие в эти годы уже сходят со сцены. А он только начинал…

Через три года он первый раз вышел на сцену Опера ди Верона. Потом сразу же на оперную сцену Венеции – еще до знаменитого пожара.

А еще через полгода он спел Отелло в самой Ла Скала. Да, это был триумф! Его имя в течение пары месяцев не сходило со страниц газет, журналов, ТВ… О нем сразу же сняли фильм на Би-би-си…

Открылись все сцены мира…

Лук чувствовал себя тридцатилетним, да что там – он был снова юношей, вырвавшимся на мировую сцену.

…Все это было как вчера. А ведь прошло больше двадцати лет. Все стало обычным, рутинным – жизнь по раз и навсегда заведенному расписанию. Гастроли, спектакли, записи, переезды из страны в страну, из города в город. С материка на материк… И так далее, и так далее…

Вечная, бесконечная гонка… С короткими неделями отдыха – иногда в домике на португальском берегу, около океана… Здесь ему очень нравилось – сидеть часами на пляже, под тентом и, закрыв глаза, слушать и слушать мерный шум набегающей волны.

Здесь он чувствовал себя не оперной примадонной, не одним из пяти лучших теноров мира, не звездой теле-и киноэкранов, не любимцем толпы от Парижа до Сиднея, от Стокгольма до Буэнос-Айреса, а просто Лукой Ильичем Мордасовым, Луком, Лучарой. Сначала пожилым, потом очень пожилым, а теперь уже почти стариком.

И в движении солнечных пятен на мерных колыханиях воды, в тишине пустого пляжа, в полете птиц – по осени – на него находило такое умиротворение, желание раствориться в этих просторах океана, бескрайнего неба, пустых пляжей, что он иногда думал, как хорошо бы так и умереть. Тихо, в согласии, в тепле, в покое…

И он невольно напевал про себя «Ave Maria» и плакал наедине с собой.

Уже много лет не было на земле синьора Бонелли, его второго отца… Давно затуманились и расплылись воспоминания о молодости, о России, о тогдашних друзьях, молодых безумствах и о великих планах.

Некоторое время он жил с племянницей Боннели – Франциской. Это была тихая итальянская женщина, которая знала только церковь, кухню, свой дом… Она не родила ему детей, не дала страстной любви, но была надежным и честным человеком. Одиноким… Так же, как одинок был и сам Лука. После смерти Бонелли он посчитал своим долгом жениться на единственно близком ему человеке – Франциске. И она согласилась.

Ни он, ни она никогда не жалели об этом. Обязательно – раза два в месяц – Лука Ильич заезжал в Верону к своей жене, в старый двухэтажный домик на окраине Вероны. И ему было хорошо здесь – покойно, светло и тихо. Звонили колокола поутру в соседнем храме, и он просыпался на крахмальных простынях, чувствуя еще запах Франциски, недавно ушедшей на раннюю заутреню.

Лука Ильич долго лежал, глядя на ветки абрикосов, вламывающиеся в окна, смотрел на игру солнца на подоконнике… И думал, думал.

Его отделяла от жизни какая-то незримая пелена, за которой он скрывался. Он был сейчас никто… Просто пожилой человек, дни, минуты жизни которого идут и идут – столько, сколько им отмерено Богом. А Лук Мордэ – это было что-то постороннее, даже случайное, какое-то приключение, которое случилось даже не с ним, а с тем стройным, бесшабашным, честолюбивым Лукой Мордасовым, парнем из Московской оперетты.

Нет, это был не он.

Он уже один раз бежал от того сумасшедшего, тщеславного, бешеного русского парня на Запад. Он уже один раз сломал ему шею, уничтожил его самомнение, тщеславие, буйный нрав…

Европа пригнула, поставила на колени, заставила харкать кровью… Она тяжело и методично учила Луку Мордасова. Она выбила из него горькую гордость, страстные страдания о своей особой судьбе в этом мире.

Она научила его быть Никем… «Ты – никто и ничто». И он уже вроде бы смирился с этим…

Лука Ильич вздохнул, снова попытался уснуть… А колокола все звонили и звонили…

И в этот момент Лук понял, что он снова, в третий раз должен начать новую жизнь.

Если хватит сил.

– Я ухожу, – заявил он в тот же день жене.

– Совсем? – не сразу спросила она.

– Не знаю…

Она посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Ему показалось, что она все поняла.

Франциска осторожно поцеловала его и тихо произнесла:

– Я буду молиться за тебя.

Тем же вечером Лук уехал в Англию, в курортный городок Брайтон. Не зная отчего, он давно мечтал поселиться там.

Он снял небольшой коттедж, целыми днями бродил по пляжу. Вечерами посещал местный театр…

Первую неделю он чувствовал такую радость от свободы, словно школьник, сбежавший с уроков.

Он послал телеграмму продюсеру, что отказывается от гастролей по болезни и сообщит о себе не раньше, чем через два месяца.

Никто не знал его адреса, ни одна душа на земле даже не подозревала, где его можно найти. Он словно растворился в огромном мире.

Первые недели газеты и разного рода журналисты – от ТВ до таблоидов строили самые нелепые догадки по поводу его исчезновения – от самоубийства до похищения, от потери голоса до загородной любовной авантюры. Но довольно скоро все постепенно умолкло, ушло в тень других сенсаций и Луку Ильича оставили в покое.

Через некоторое время он покинул Брайтон и, пересекши Поле-де-Кале, обосновался в маленьком рыбацком городке в Бретани.

Была уже поздняя осень, и в местной гостинице он оставался единственным туристом, а во всяком городке – этакой белой вороной, непонятным приезжим.

По вечерам он сидел одиноко за бутылкой местного крепкого вина и редко кто подсаживался к нему. Когда Лук чувствовал, что нагрузился уже достаточно, он с трудом поднимался на второй этаж в свой номер и валился прямо в одежде на постель.

Здесь, в Бретани, он впервые почувствовал, что ему не нужны люди. Вообще не нужны… Он не испытывал к ним никаких чувств – ни неприязни, ни любопытства, ни раздражения, ни интереса.

Одной, двух!.. Иногда трех больших бутылок вина было ему достаточно, чтобы уйти в свои мысли, в покой, отделиться от этого городка, местных жителей, вечернего гостиничного ресторанчика.

Ему казалось, что и он не нужен и не интересен никому. «Да, мсье», «Пожалуйста, мсье», «Будет сделано, мсье»…

В дни светлой, но поздней осени он бродил по бесконечному берегу, запахнувшись как молжно плотнее, чтобы сберечь горло. Он останавливался и подолгу смотрел на воду. Особенно нравилось ему, когда начинали подниматься серо-зеленые мутные пенистые волны. Что-то в душе просыпалось, какое-то волнение охватывало все его большое, еще сильное тело, и он вполголоса начинал напевать. А потом, забыв про осторожность, пел уже в полный голос, и ему в этот момент казалось, что голос его стал глубже, гибче, свободнее! Нарастал ветер, и его голос словно спорил со стихией, и неизвестно, кто иногда побеждал в этом споре.

Однажды, когда в такую минуту морского волнения он пел во всю свою мощь арию Радамеса из «Аиды», Лука почему-то оглянулся и увидел, что на почтительном расстоянии его слушают, молча и сосредоточенно, серьезные, удивленные, притихшие местные жители.

Он осекся, замолчал. Молчали, пораженные, и жители городка.

Лук не знал, что делать, и почему-то поклонился им. Они начали хлопать. Сначала осторожно, потом все сильнее, горячее… С пригорка сбежала молодая, просто одетая женщина и неожиданно расцеловала его.

– Я никогда такого не слышала. Это потрясающе. Вы певец? Да? Певец?

Его окружили и другие спустившиеся к берегу жители городка – рыбаки, шоферы.

Он плохо понимал их восторги на бретонском наречии и только кланялся и благодарил.

Вечером, в ресторанчике, собралось полгородка. Все молча сидели и смотрели на него, как на чудо.

Лука Ильич не знал, куда деваться от этих многочисленных глаз.

Он налил в стакан вина, но тут же отставил его, понимая, что ему все равно придется сегодня петь.

Неожиданно зазвучало старенькое пианино. Немолодая женщина с седыми букольками вдруг заиграла «Марсельезу». Нестройные голоса подхватили мелодию, и все невольно смотрели на Мордасова.

Он улыбался смущенно, потом вполголоса начал подпевать им. Но уже через минуту встал и запел во весь голос.

В мощи его звучания сразу же исчезли слабенькие, дребезжащие, неотесанные голоса бретонцев.

Лук вдруг почувствовал такое вдохновение, такое единение с этими чужими, странными для него людьми, что пел уже во всю мощь своих легких.

Но бретонцы не отставали от него. Возбужденные, с сияющими глазами, пританцовывая в такт мелодии, хлопая в ладоши, они пели вместе с ним.

Пели гимн Великой Франции.

Голос Луки Ильича покрывал весь хор, заполнял все здание гостиницы, вырывался на простор улицы, летел над океаном.

Никогда раньше Лук Мордэ не чувствовал, не знал, не догадывался, какой мощи, какой красоты, какой свободы голос был подарен ему Богом.

Он пел весь вечер, до поздней ночи… И не устал, не чувствовал предела своим возможностям.

Возможностям своего Голоса.

В тот поздний, осенний, бретонский вечер он был счастлив. Так же, как были счастливы все жители Па-ле-Труа, набившиеся в тот маленький ресторанный зальчик.

Ранним утром он уехал из Бретани. Покинул ее навсегда…

III

В «Националь» Лука Ильич опоздал на двадцать минут. Его встретил возбужденный Альберт Терентьич, раздел, провел к уже накрытому столику в глубине зала.

Елена поднялась навстречу Мордасову, протягивая руку.

– Ради Бога, простите старика, – заурчал улыбающийся маэстро, – заснул! Неожиданно заснул… Да так сладко, век бы, казалось, не просыпаться…

– Ну, и спали бы дальше… А мы бы с Альбертом Терентьичем…

– Нет, нет! – замахал на нее руками Лука Ильич. – Как же я могу пропустить ужин со столь прелестной дамой. В кои-то веки…

Лука Ильич был сама галантность, угощал гостью… Сам ел усердно и с аппетитом.

– Вы так вкусно едите… – засмеялась Елена, – что у меня тоже невольно разыгрался аппетит.

– Ну и слава богу! Еда… – вздохнул, улыбаясь, Мордасов, – …это, кажется, единственное оставленное мне удовольствие. Я уже не пью, не курю! За женщинами… чисто платонически!

Он развел руками, словно извиняясь перед Еленой.

– Ну уж не скажите. – Она погрозила ему пальчиком. – Я ведь ваш биограф. Сколько раз вы были женаты?

– Четыре! Четыре!.. – воскликнул Лука Ильич, словно сам не веря своим словам.

– Где четыре, там и пятая найдется, – улыбнулась молодая женщина.

Сегодня она была в блестящем, лазоревого цвета, костюме, и он очень шел к ее светлым, густым волосам.

– Ах, как вы хороши! – искренне залюбовался ею Лука. – Где мои тридцать лет!

– С вами! С вами, Лука Ильич, – смеялась Елена. – Видели бы вы сейчас свои глаза.

– Это все вы! Вы! Я от вас заражаюсь молодостью! – Он поднял бокал: – За вас! За вашу юность! За ваши горящие глазки…

– Но вы же не пьете?!

– Ну бутылочку-другую за ужином, – подмигнув ей, рассмеялся Мордасов.

Они выпили и продолжили ужин.

– Ну как вам новый «Националь»? – больше для поддержания разговора спросила она.

Лука Ильич огляделся, потом пожал плечами и почему-то замолчал.

– Вы же так давно здесь не были! – настаивала Елена.

– Средний австрийский ресторан. Может быть, даже венский…

– Он и принадлежит австрийцам, – поддержала его журналистка.

– Вот, вот… – буркнул про себя Лука Ильич. И вдруг, бросив салфетку на стол, сказал резко и неожиданно горько: – Я ничего… ничего не узнаю в Москве! Я даже себя здесь не узнаю… Я… я не тот парень, который приходил сюда тридцать лет назад! Взъерошенный, счастливый… В компании таких же шалопаев, как сам! Напивался, танцевал до одурения… Кричал какие-то горячие слова о будущем, о том, как мы посадим весь мир на кол. Что все в мире будут знать наши имена!

Елена осторожно положила пальцы на его руку.

– Лука Ильич! Успокойтесь… Но ведь ваше имя действительно знает весь мир!

– Что? – не понял он.

– Вы… Вы – Лук Мордэ, один из самых известных в мире теноров. Мирового класса. Звезда первой величины. Один из трех… Ну из пяти лучших певцов планеты…

– Ну да… конечно, – словно удивился ее словам Мордасов. – Похоже, что так…

– Так что теперь вам нечего это кому-то доказывать. Вы – уже Лук Мордэ. Вы случились… Состоялись!

Лука Ильич серьезно и даже чуть обиженно посмотрел на Елену.

– А что же теперь? Что дальше?

В его голосе была такая, почти детская, растерянность, что ей действительно стало жалко его.

– Скажите… – настаивал он.

– Наслаждаться достигнутым… наверно, – не очень уверенно ответила она. – Продолжить…

Он налил себе в бокал вина и залпом выпил.

– Я завидую себе, тогдашнему, – тихо, с волнением произнес он. – Только в России может быть такая молодость. Нищая, святая, с горящими глазами, с великими планами. Сама эта земля рождает новые идеи! Новые цели… Новые горизонты…

– Но сколько этих молодых гениев здесь и гибнет, – осторожно произнесла Елена.

– Большинство! – резко и безоговорочно бросил Лук. – Никого не осталось… А кто жив… сломлен, потерялся в жизни.

Он отвернулся, и она заметила сверкнувшие слезы в его глазах.

– Зачем я приехал сюда? Зачем?! – глухо, но страстно проговорил – почти про себя Мордасов. – Ведь почти тридцать лет я боялся вернуться… в Россию. Нет, черт дернул! На старости лет…

Он улыбнулся извиняющейся улыбкой.

– Простите меня, старика. Расчувствовался некстати. Елена прощающе улыбнулась ему.

– А я так много собрала о вас… материалов. – Она осторожно, словно боясь спугнуть его, достала из сумочки толстую свернутую тетрадь. – О вас – тогдашнем. Еще в России. Ведь вы были знаменитый здесь человек!

– Я?! – чуть не отпрянул от нее Лука Ильич. – Знаменитый? Здесь? В России?..

– Да, да… Вы! Именно в Москве… Десятки людей называют вас одним из самых талантливых людей вашего поколения.

Мордасов молча и недоверчиво смотрел на нее несколько мгновений и потом произнес:

– Разве что пьянством своим… был знаменит?

– И этим тоже! – рассмеялась Елена. – Много пили?

– Практически каждый день… – как бы про себя произнес он. – В России пьянство – почти религия. Во всяком случае раньше так было.

– «Быль молодцу – не укор». – Журналистка развернула тетрадь. – Много… Ой, как много о вас вспоминают!

– Не надо! – остановил ее Мордасов. – Они вспоминают… а я о них – нет!

Он сумрачно огляделся. В зале ресторана было сравнительно тихо, разговоры вполголоса, звон бокалов…

– Не узнаете бывшего «Националя»? – спросила она.

– Нет! К этому времени здесь бы такой гвалт, шум был бы… Кто-нибудь уже бы песни пел… – Неожиданно он почти строго посмотрел на нее и продолжил совсем тихо: – Да, Россия – это чудо! Открытое, распахнутое для всех ветров. Распахнутое пространство. Для всех идей. Для Запада, для Востока, для Америки… Теперь даже для Африки. Сколько за эти дни я видел черных лиц здесь…

Он помолчал, подумал и, вздохнув, продолжил:

– Я вот говорил, что все мы, тогдашние, мечтали о великом… Были готовы создавать что-то сверхъестественное, поражающее мир. Сам воздух России был таков… Так во всяком случае мне помнится.

Он замолчал, глядя в тарелку перед собой.

– А чтобы с вами было, если бы вы не уехали? – осторожно спросила Елена.

Мордасов ответил не сразу.

– Не знаю…

– Вы не хотите говорить об этом?

– Почему же… – Он пожал плечами. И неожиданно, почти зло, ответил: – Спился бы наверняка!

Взял себя в руки, неожиданно потянулся к ее сигаретам, закурил… И снова замолчал надолго.

– Ну, почему обязательно… спился? – несмело вступила в разговор журналистка. – Могли бы стать режиссером… Беллетристом… Просто продолжать карьеру?

Мордасов резко повернулся к ней и, ткнув пальцем в тетрадь, гневно выпалил.

– Никто… никто бы из них не вспомнил меня, если бы я не стал Лукой Мордэ! Ни одна душа бы не вспомнила. Сколько я помню ребят – талантливых, энергичных, красивых, в сто раз лучше меня, которые исчезли без следа. Растворились… канули в Лету… Просто замерзли под забором. И я бы мог быть одним из них. Я уж был одной ногой…

– Но вы же выбрались?! Смогли? Именно вы!

Он быстро взглянул на нее молодыми, горячими глазами и произнес почти жестоко:

– Россия рождает гениев. А Запад усыновляет их. Пусть он в сто раз хуже, преснее, скучнее, невыносимее России… Но только Запад ставит печать на русских гениях. Возьмите целый двадцатый век. От дягилевских сезонов – до Ростроповича и Барышникова, от Рахманинова – до Тарковского и Неизвестного…

– Но сейчас…

– А сейчас еще хуже! Нет ни одного крупного оркестра, где не было трети российских музыкантов. Все более-менее приличные русские голоса поют на Западе. Я уж не говорю об ученых, программистах, о биологах…

– Вы, наверно, правы, – попыталась успокоить его Елена. – Но вам грех жаловаться на судьбу!

– Что вы знаете! – в сердцах ответил Мордасов. – Что вы знаете…

К их столику вкрадчивой походкой подошел метрдотель.

– Я рад приветствовать вас, мсье Мордэ, в нашем ресторане.

Лука Ильич что-то буркнул ему в ответ. Лощеный, с легкой сединой мэтр, словно не заметив его неприязненного тона, чуть наклонился к певцу.

– Маэстро! Глубочайшая просьба гостей нашего ресторана что-нибудь исполнить для всех нас в этот вечер.

Мордасов откинулся на спинку кресла и, побагровев, ответил резко:

– Я не пою… в кабаках!

– Это не кабак, маэстро. Это клуб достойнейших людей, которые мечтают услышать ваш божественный голос. Очень прошу, не откажите!

Он поднял голову, посмотрел в глубину зала и оттуда послышались разрозненные, но многочисленные аплодисменты.

Мордасов оглянулся на зал и чуть привстал, чтобы разглядеть, кто аплодирует.

Аплодисменты стали громче и дружнее. Лук плюхнулся обратно в кресло.

– У меня высокий гонорар! – сначала тихо, а потом распаляясь, почти выкрикнул певец. – Понимаешь, любезный! Я беру большие деньги.

– Этот вопрос можно решить, – неумолимо настаивал метрдотель. – Сколько вы хотели бы получить?

Мордасов почти со злобой глянул на него и выпалил наугад:

– Пятьдесят тысяч. Долларов. – И добавил: – За три вещи.

Мэтр на секунду словно осекся, потом вежливо поклонившись, отошел от их столика.

– Ну, слава богу! – в сердцах выговорил Мордасов. – Отшил я его наконец.

– И вы бы стали петь? – Она сейчас смотрела на Луку Ильича как на совершенно незнакомого человека.

– За пятьдесят тысяч?! Конечно!

Мордасов расхохотался от души. Как от очень удачной шутки.

– Я же – европеец! Француз! Немец! Швейцарец! Я ценю деньги! Я знаю им цену… Я, дорогая моя, уже не русский. Нет! Нет! Не – русский!

– Если так… – осторожно произнесла Елена, – тогда пойте!

– И буду! Если только они найдут за полчаса такую массу денег. Здесь, в этом зале.

– Найдут, – почти печально произнесла она.

– Почему вы загрустили? – настаивал Мордасов. – Стыдно стало за меня?

– Почему стыдно… – пожала плечами журналистка. – Это ваша профессия, ваш труд.

– Да бросьте вы об этом думать, – махнул рукой Лука Ильич. – Давайте лучше выпьем за вас.

– Я бы хотела выпить за другого человека…

– За кого же? За меня?

– Нет… – Она подняла бокал и посмотрела ему прямо в глаза. – Вы помните такого… Олега Овсянникова?

Мордасов даже переменился в лице от неожиданности.

– А он жив?

– Да… Жив. Пока…

Лука Ильич замолчал, нахмурился.

– Он – гений… Был во всяком случае. А что с ним случилось?

– Ничего. Живет себе… Работает. Он очень хотел бы вас видеть.

Мордасов оживился.

– Пусть приходит на завтрашний концерт. Я все организую…

– Вряд ли он сможет. – Елена отвела глаза.

– Почему? Он в больнице?

– Нет, дома… Но он уже год не выходит на улицу… – И неожиданно страстно выпалила: – Пообещайте, что вы встретитесь с ним.

– Ну, конечно! Конечно… – попытался успокоить ее Мордасов.

Он внимательно посмотрел на Елену, а потом тихо спросил:

– А вы кто ему будете?

– Жена… Бывшая. Мордасов замолчал, погрустнел…

– Обычная история… – Она как-то беззащитно пожала плечами.

– А почему все-таки… бывшая?

Елена сидела молча, словно забыв про собеседника.

– Ну что ж, давайте выпьем за Олежку… – попытался оживить стол Лук. – За гениального русского композитора. Так, во всяком случае, раньше все считали.

– А сейчас о нем забыли… – тихо произнесла женщина с вдруг постаревшим лицом. – Ему никто не нужен… Ни я… Ни друзья… Ни издатели… Ни поклонники… бывшие.

Они чокнулись и молча выпили.

– Что я могу для него сделать? – осторожно, обращаясь к ней, как к больной, спросил Мордасов.

– Не знаю… – Она пожала плечами. – Наверно, он вам сам скажет.

Мордасов сидел несколько мгновений молча, ушедший в себя.

– А если я не… не смогу… не будет у меня сил? – Он не договорил, но она всё поняла.

– Я же не могу приказать вам… Решайте сами, – она отвернулась и достала из сумочки пудреницу.

Мордасов молча и сосредоточенно смотрел, как она у всех на глазах приводит себя в порядок.

Наконец она убрала пудреницу и снова улыбнулась ему почти светской улыбкой.

– Не берите мою просьбу близко к сердцу, – улыбнулась Елена.

Мордасов ответил не сразу.

– Вы поймите, девочка, – начал он раздумчиво. – Я уже так давно живу в другом, чем Россия, мире, у меня возникли другие ценности… Другие, достаточно жестокие представления о мире…

– Какие же, например? – спросила она почти кокетливо.

Он вздохнул и ответил не сразу.

– Например, знание… Для нелегко работающего артиста, что вокруг меня… Во всем мире существуют лишь группировки, мода, популярность, снобы, наглецы и дураки. Прошло время, когда вас покупали только за то, что вы стоите: по большому счету. Теперь вы должны удовлетворять всем этим понятиям. Во всем музыкальном мире царствует шесть-семь группировок… В основном еврейские… Их всего-то в мире сорок, сорок пять человек. И они делят весь мировой рынок. Они заказывают моду, создают популярность, держат рынок записей. Да, они снобы, наглецы и дураки…

Мордасов раскраснелся и даже начал стучать указательным пальцем по столу.

– Но они держат в своих руках мир музыки, славы, денег… И поэтому…

Она перебила его:

– И поэтому Олегу нет среди них места? Так, да? Он неуверенно пожал плечами. Ей стало даже жалко Мордасова.

– Но вы же сами сказали, что он – гений?

– Был… – выпалил Лук. – Был!

К их столику подошли торжествующе улыбающийся метрдотель и невозмутимый Альберт Терентьич.

– Прошу вас, маэстро, – обратился к Мордасову мэтр. – Гонорар уже выплачен вашему импресарио.

Альберт Терентьич с невозмутимым видом кивнул и чуть похлопал ладонью по кейсу из крокодиловой кожи.

Лука Ильич на мгновение стал серьезным. Кивком попросил прощения у своей спутницы и решительным шагом направился к небольшому оркестру в глубине зала.

Он минуту-другую пошептался с пианистом и вышел вперед…

В зале раздались аплодисменты.

– Великий Лук Мордэ!.. Приветствуйте прославленного нашего гостя!

Голос метрдотеля был звонок и торжествующ.

Лук начал итальянскую песню вполголоса, но уже через несколько тактов его голос окреп, развернулся, как звучащий ветер, и слушатели невольно почувствовали озноб от этого божественного, свободного священнодействия.

Сто раз слышанные мелодии вдруг открылись таким глубоким драматизмом, что казалось, это не затрепанные песенки из «золотого песенного репертуара», а почти трагические арии великого Верди или Пуччини.

Одна за другой мелодии были наполнены такой свободой и мощью голоса, что казалось, ничто и никто больше не существует в этом ресторанном зале, кроме этого творящего чудо вокала артиста.

Мордасов поклонился, вспыхнули несколько фотовспышек… Оцепеневший зал через мгновение разразился овацией, криками «браво», даже женским визгом.

Лука Ильич раскланивался, благодаря и улыбаясь, успевал только подписывать автографы… С него лил пот, но он был счастлив. Он знал, что он победил и сегодня. Победил себя, аудиторию… Лука Ильич понимал, что в этот вечер первый раз пел в России.

– Спасибо, спасибо… Я тоже рад… Приходите завтра на мой концерт… Спасибо… Всем! Всем…

Когда Лука подошел к своему столику, он был пуст.

– Она ушла, – услышал он за своей спиной тихий, настороженный голос Альберта Терентьича.

* * *

Лука Ильич проснулся от сильной боли в груди. В глазах мелькали какие-то блестки. Кружилась голова… Предательская слабость обняла всю левую сторону тела…

Ему казалось, что он умирает.

– Ерунда… Ерунда, – шептал он про себя, пытаясь найти взглядом часы.

Было без десяти три.

На какое-то мгновение ему стало легче, но боль не уходила. Мысли путались.

– Ну, вот и все, – прошептал Мордасов. – И ничто уже не важно… Ничто!

Левая рука была бесчувственна. В голове нарастал какой-то прерывистый шум.

Он лежал, не в силах двинуться, не в силах позвать кого-нибудь.

«Бедный, бедный старик… – пронеслось у него в мозгу. – Один… в холодной, чужой постели. Так тебе и надо».

Лук набрался сил и, протянув почти бесчувственную руку к лекарству на тумбочке, достал пилюли. Положил две штуки под язык и снова закрыл глаза.

Все неслось в голове под закрытыми веками.

Он попытался приподняться на подушке, и это ему удалось. Глубоко вздохнул – раз, другой…

Головокружение вроде бы прекратилось.

Лука Ильич лежал в неудобной позе, опираясь на локоть правой руки.

Наконец он спустил ноги и сел в кровати. Голова сама упала ему на руки. В груди громко и часто, как загнанная лошадь, билось его слабое, натруженное сердце.

Но сидя ему было легче. Дыхание стало более спокойным и глубоким.

Он мог бы позвать Вэла, который спал в соседнем, смежном номере, но у него не было сил набрать номер телефона.

Так и сидел Лука Ильич, обхватив голову ладонями, неизвестно сколько времени.

Почему так получилось в жизни, что он уже давно один? Его постель никем не согрета. Нет рядом близкого человека… За что ему такое наказание? Он ведь уже старик, которому нужны и забота, и ласка. И просто чтобы кто-то родной был рядом!

Переезды, гостиничные номера, холодные простыни… Один засыпаешь, один просыпаешься… Так и умрешь где-нибудь в чужом городе, в чужой* постели…

Недолго уж осталось!

Да, были у него жены… Четыре! И все ушли… Или он ушел от них? Бросил, уехал. Оставил позади?

А куда же он рвался из каждого дома, что строил. И в Вероне, и в Португалии, и в Париже?

Страстная любовь никогда не посещала его жизнь. Была страсть к творчеству, может быть, к Славе… Страсть к совершенству… Хотя бы к совершенству его Голоса. Его, свой Голос он любил, кажется, больше всего на свете. И боялся, что он, Голос, оставит его… Когда-нибудь…

Но ведь так и произойдет! Ему уже шестьдесят пять! По всем законам природы дольше семидесяти он петь не сможет…

А что же тогда?

Лука Ильич всегда гнал от себя эти мысли. Одиночество. Полное одиночество в этом безумном, безжалостном, безграничном мире.

У него не было детей – во всяком случае, он не знал о таковых. Уже восемь лет он был холост…

Три его сотрудника – продюсер, секретарь и охранник – найдут себе другую работу… А он останется один.

Один-одинешенек…

Лука Ильич услышал, как осторожно открывается дверь спальни. Он поднял глаза и увидел на пороге фигуру Вэла.

– Лука Ильич, вам плохо? Мордасов не ответил.

Вэл быстро подошел к столику, вынул шприц из эмалированной коробки, быстро сломал ампулу и, решительно взяв его руку, умело и точно сделал укол.

– Лягте, пожалуйста… Лука Ильич! – Голос охранника был строг.

Лук поднял на него глаза.

– Откуда ты узнал, что мне плохо? Вэл отвел взгляд.

– Не знаю… Почувствовал что-то… Ложитесь, ложитесь, Лука Ильич.

– Нет! Сидя мне легче.

Вэл осторожно накрыл его плечи халатом.

– Садись, посиди со мной, – попросил Мордасов. От укола ему стало горячо в груди, запунцовели щеки, и дыхание стало свободным и глубинным.

От присутствия Вэла, от действия лекарства, от прошедшего страха смерти ему стало хорошо до легкого, приятного головокружения.

Луке стало так жаль и себя, и всю свою жизнь, и этого преданного, верного, простого парня, что он почувствовал, как по лицу в темноте полились облегчающие душу слезы.

– Ты посиди, Вэл. Посиди…

– Я сижу! – Голос парня был озабочен и чуть растерян. – Может, врача вызвать?

Мордасов только покачал головой.

– Вэл… Ты останешься со мной? – Голос Луки Ильича чуть дрогнул. – Ну, если что случится?

Парень даже привстал на стуле от того, каким жалким, просительным тоном был задан вопрос.

– А что может… случиться?

Мордасов пожал плечами… И снова закрыл ладонями свое большое, обмякшее лицо.

– Вы мне… – осторожно начал Вэл, – как отец… Как родной отец. Поэтому пока я вас… Пока вы…

Лука Ильич ждал продолжения, но Вэла как заклинило – он не мог найти слов от волнения.

– А как же твоя семья? Ну, там, в Карпатах?

– Я им деньги отсылаю. Они довольны…

– А ты… Тоже доволен?

Мордасов поднял глаза на своего помощника.

– Да, да… Доволен, – затряс головой Вэл. – Я бы всю жизнь мечтал так жить. Чтобы вы пели. По разным городам. Чтобы я был при вас. Всегда…

– А остальные? – спросил маэстро – Греве и Альберт Терентьич.

Вэл на мгновение замялся, но потом ответил достаточно решительно:

– И они – тоже…

– Оба?

– Оба! – уже горячась отвечал Вэл. – Греве Карл – он хоть и немец, но толковый, преданный… Преданный вам человек. И порядочный очень… Ни цента налево не пустит. К его рукам ничего не прилипнет! Парень даже рассмеялся.

– Вы не знаете. А я ведь слежу! За всеми слежу…

– Ну, и что ты выследил?

– Терентьич тот… Душа, конечно, человек. Но ловкач… Вот ему я бы свой кошелек не доверил!

– Я знаю! – Мордасов махнул рукой. – Отдал он вчера Греве деньги из «Националя»?

– Я проследил! – засмеялся Вэл. – Буквально за шкирку Терентьича до Карла довел. Всё при мне – копеечка в копеечку – оприходовано.

Мордасов долгим, неожиданно заинтересованным взглядом рассматривал Вэла. Мощная, ладная фигура… Большие руки… Светловолосая крупная голова с высоким лбом… Франтоватая пижама под белоснежным гостиничным халатом. Чисто выбрит, хороший крепкий одеколон.

А все равно чувствуется крестьянин. Бывалый, умный, цепкий… Но недоверчивый крестьянин.

– Где же ты всему научился? – тихо спросил Мордасов. – А, Вэл?

Тот чуть напрягся, но ответил быстро и коротко:

– На флоте! Я же старшина первой статьи.

– А… кашеварить где?

– Денщиком у командира крейсера – два года. Ну там как накрыть стол, как подать, какую посуду… Ну и все остальное.

– А уколы делать? Массаж? Ты ведь и в медицине что-то понимаешь?

– При корабельном лазарете полгода служил… – все больше воодушевлялся Вэл. – Потом на промысловом судне служил… На траулере… В Варшаве таксистом работал… Санитаром тоже был. – Он махнул рукой. – А! Много чего вспоминать надо было бы…

Вэл встал и подошел к кровати.

– Вам уже отдыхать надо… Сейчас только давление вам померю…

Пока Вэл доставал аппарат и быстро мерил давление, Мордасов незаметно, искоса, словно в первый раз наблюдал за его движениями. Они были неторопливы, точны, как-то надежно профессиональны. Откуда, из каких глубин его судьбы или крестьянского происхождения была в этом парне такая надежность, такая внутренняя уверенность в правильности всего, что он делает.

Именно он, этот покой простого человека передавался сейчас ему, Луке Ильичу Мордасову, знаменитому артисту, жалкому истерику, не чувствующему под собой ни корней, ни дома, ни земли, ни близких.

– Спасибо тебе, – тихо произнес Лука.

– Пожалуйста, пожалуйста… – убирая приборы, Вэл протянул ему на своей широкой крепкой ладони две таблетки. – Вот это надо еще выпить.

Мордасов послушно выпил лекарство.

– И спите! Спите спокойно, – укрыл его одеялом Вэл. – Я дверь в вашу спальню оставлю открытой…

Мордасов остановил его движением руки. Тот замер на пороге.

– А домой… К семье тебя тянет? Парень замер в раздумье.

– Оно конечно… Но ведь я там за год не заработаю, что здесь за неделю получаю…

– Но все-таки дети без тебя там растут! – повысил голос Лука Ильич. – Ты хотя бы съездил к ним.

– Надо бы, – неуверенно ответил Вэл. – Но я же и здесь нужен! Куда ж вы без меня?!

– Я что, я уже… так немощен? Так стар…

Вэл сделал пару шагов к Мордасову и не смог сразу ответить.

– Я себе в жизни никогда не прощу… если упущу вас. Если что с вами случится! Так что хотите или не хотите… а я буду с вами… Около вас! Оберегать… Чем могу… Как могу! И не спорьте со мной!

Он подошел к двери и, оглянувшись, бросил напоследок:

– А дети – они всегда дети! У них еще вся жизнь впереди.

И вдруг выпалил каким-то горячечным, неестественно высоким голосом:

– Вас вчера вечером какой-то парень… Ну, молодой человек спрашивал. Говорит, ваш сын!

* * *

Завтрак этим утром подали прямо в номер. Аппетита у Луки Ильича не было. Он поковырял омлет, выпил пару чашек кофе и отодвинул поднос.

Он чувствовал себя не в своей тарелке. Так бывало почти всегда в день выступления, но сегодня неприятное, тягостное волнение было каким-то особенным. То ли сказывалось ночное недомогание, то ли разговор с Вэлом.

То ли…

«Нет! Не может быть у меня никакого сына! – гнал он от себя все возвращавшиеся мысли. – Лет восемь назад в Париже тоже объявилась какая-то лжедочь. Но с ней быстро разобрались тогда…»

Вскоре пришел доктор, вызванный Альбертом Терентьичем.

Мордасов с неохотой позволил этому мрачному, заросшему черными с сединой волосами, молчаливому профессору снять кардиограмму. Тот долго выслушивал его легкие, мял живот…

– Ничего страшного я у вас не нахожу, – подвел он итоги, складывая свои инструменты.

– Но я же ночью чуть не умер?! – возмутился Мордасов.

– И все-таки не умерли, – пожал плечами профессор, – а вообще помните: все мы смертны…

– Так что же со мной все-таки было?

– Ничего особенного. Возрастное…

– Что значит «возрастное»?

– То и значит, что вы не мальчик. Пора беречь себя. Гнать волнение, стрессы.

И добавил, уходя:

– Я оставил вам успокоительное.

Мордасов почувствовал себя обманутым. В глубине души он всегда считал себя очень здоровым человеком.

Но сегодня он втайне надеялся, что у него найдут что-то серьезное. И главное – дадут возможность отменить сегодняшний концерт.

Он страшился его. Своего первого выступления в России.

Когда он сел к роялю, чтобы одному, наедине вполголоса распеться, в гостиную влетел Карл Греве. Он был радостен и непривычно возбужден.

– Поздравляю, маэстро! Вы сделали чудо вчерашним выступлением в ресторане…

– Какое чудо?! – нахмурился певец. – При чем тут ресторан?

– Вы сделали больше, чем все рекламы. Все телевидение, интервью и афиши!

Греве буквально не мог перевести дух.

– Да что случилось-то? – рявкнул на него Мордасов.

– Слух о вашем пении в этом…

– В «Национале»…

– Да, да, в «Национале»… Он пронесся по всей Москве. С утра звонят и звонят… Просто шквал звонков… Кассы Большого зала забиты народом. Раскуплены все самые дорогие билеты. Те, что по две тысячи долларов! Это уже успех! Звонили даже от премьер-министра… Из посольств. Возможно, будет даже президент!

Он выпалил все это на одном дыхании и буквально упал в кресло.

Мордасов сделал вид, что все это его не взволновало, и продолжал распеваться.

– Вы оформили бумаги… для концертмейстерши? Греве ответил не сразу, приходя в себя.

– Я подготовил контракты. – И замялся. – Но там есть некоторые проблемы с ее семьей.

Мордасов не хотел сейчас продолжать эту тему.

– Завтра! Все завтра… – И он махнул рукой, давая понять, что хочет остаться один.

Когда Греве вышел, Лука Ильич закрыл крышку рояля и некоторое время сидел молча, глядя перед собой.

Сегодня, в день выступления, он должен отдохнуть. Полежать, поспать, побыть одному. Так всегда было перед большими концертами.

В номер к нему были закрыты двери. Строжайший приказ. Даже его сотрудники не должны у него появляться.

Он прошелся по номеру, подошел к окну. И вдруг услышал какой-то шум около двери. Лука Ильич словно ждал его…

Мордасов бросился к двери, распахнул ее… В коридоре перед его номером шла какая-то возня…

Вэл пытался удержать немолодую, полную, плохо одетую женщину, которая, как заклинание, выкрикивала только одну фразу:

– Я должна увидеть Луку! Я должна увидеть Луку… я должна…

– Вэл, отпустите ее… – тихо сказал Мордасов и почувствовал, как мурашки пробежали по телу.

Женщина, высвободившись из рук охранника, вдруг замерла и сделала невольный шаг назад.

За ее спиной Лук только сейчас разглядел в полумраке коридора длинную фигуру худого молодого человека.

– Я должна… была увидеть… тебя! – почти шепотом проговорила маленькая толстая женщина и стянула с головы несвежий линялый платок.

– Вы же приказали никого не пускать… – начал было оправдываться Вэл, но Мордасов не слышал его.

Он смотрел на странного цвета волосы этой знакомой ему женщины… Они были двухцветные – у корней седые, а сверху крашенные яркой хной…

Она перехватила его взгляд и попыталась прикрыть голову.

– Я к вечеру успею… покраситься как следует… – извинилась она, – к твоему концерту! Я понимаю, мы не вовремя. – Она оглянулась и рукой подозвала молодого человека. – А это… главный мой тебе… подарок! Ты узнаешь? – У нее перехватило дыхание и на глазах выступили слезы. – Ты понимаешь? Да?

Мордасов глянул на лицо юноши и тут же отвел глаза.

– Заходите… – медленно и тихо сказал Лука Ильич и распахнул перед ними дверь своего номера.

Он узнал ее.

В этой постаревшей, толстой, дурно одетой женщине, не закрывающей рта, раскрасневшейся и слегка напуганной неожиданным успехом своей затеи, Лука Ильич узнал Галочку Комолову.

Галчонка! Травести из ТЮЗа, миниатюрную, талантливую, по-своему уникальную актрису на роли мальчиков. По-своему обаятельную – очень некрасивую, с носом картошкой, аляповатым лицом и бездонно-прекрасными синими глазами.

– Ты прости, Лученька! Прости меня… Я, конечно, не вовремя, – тараторила она, прыгая вокруг Мордасова, все время пытаясь подпрыгнуть и поцеловать его. – Но я не могла не увидеть тебя!

Она наконец достала губами до его подбородка и чмокнула его, одновременно улыбаясь во все свое щекастое лицо и заливаясь слезами.

– Нет! Это – ты!! Лученька… Такой же статный! Красивый!

И вдруг выкрикнула…

– Великий Лука Мордэ! А для меня все тот же ласковый застенчивый Лученька.

Она залилась слезами и отвернулась, сморкаясь в мятый платок.

– Мама! Мать…

Лука Ильич посмотрел на Галиного сына, обнявшего мать за плечи. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и невольно краснел.

Парень был высокий – что особенно подчеркивал его длинный синий щегольской плащ, – худой, с длинными руками. Мордасов невольно обратил внимание на его пальцы музыканта.

– Стас! Посмотри на Луку… – снова подняла глаза женщина. – Я ведь столько тебе о нем говорила. – И она подтолкнула сына к Мордасову.

– Стас, – коротко кивнув, представился сын Гали Комоловой.

У Луки Ильича внезапно перехватило дыхание. На него смотрели те давние иссиня-яркие глаза той девушки… девочки из ТЮЗа.

– Да, да… Очень приятно, – ничего не значащим тоном проговорил Мордасов. – Ну, вы угощайтесь, что ли.

Лука Ильич пододвинул гостям большую вазу с фруктами.

– Нет! Нет… Мы увидели тебя и сейчас же уходим… – заволновалась снова Галя Комолова. – У тебя сегодня концерт. Тебе надо подготовиться.

– Ну, как ты… живешь? – не зная, что сказать, проговорил Лука Ильич.

– Все хорошо… Все хорошо! Мы уходим, но завтра ты у нас! И не вздумай отказываться! Нам надо о многом поговорить…

Она быстро взглянула на сына.

– Ты же понимаешь? – И многозначительно взглянула на хозяина. – Ты обязан завтра… И бабушка ждет! Вот адрес… Я все понятно написала. И никаких отговорок…

Она снова прослезилась, глядя на Мордасова каким-то по-собачьи преданным, беззащитным и все равно прекрасным лучистым взглядом.

– Лученька мой… Все, все! Мы уходим. Завтра! На обед! Ждем! И обязательно! Всенепременно…

Она снова бросилась на Мордасова, и он невольно наклонился, чтобы подставить ей щеку.

Она облобызала все его лицо, приговаривая какие-то нежные, неразличимые слова. И наконец, отступая к двери, обхватив сына за талию, отчего казалась совсем девочкой рядом со своим длинным сыном, выкрикнула напоследок:

– Ты – гений! Я всегда это знала, Лученька. Ты посмотри, Стасик… Это подлинный, настоящий гений!

– Спасибо. До завтра, – чуть ломающимся от волнения голосом попрощался с Мордасовым сын.

– Ну, возьмите хоть груши… на дорогу! – с неожиданным для себя порывом бросился к ним Лука Ильич.

Галя сначала отпрянула от вазы, потом, смутившись, пожала плечами.

– Разве что для бабушки!

Она достала из сумочки пакет, и Мордасов буквально насильно высыпал в него полвазы…

…Сколько же лет сейчас ее сыну? Стасу? Наверно, лет двадцать пять… Двадцать семь…

Мордасов, оставшись один в гостиной, медленно опустился в кресло и начал рассматривать бумажку с Галиным адресом.

Она жила все там же… На Красносельской. Это за тремя вокзалами. Большой дом НКПС, в нем служил ее старик-отец…

Что же, он был когда-то увлечен этой некрасивой, не такой яркой, но такой искренней… Такой нелепой девочкой-травести! Их было три подружки. Одна с Кавказа, теперь она, кажется, стала в России знаменитостью, давно играет в «Современнике». Третьей он совсем не помнил.

А Галя Комолова… Безудержно страстная и в жизни, и на сцене… И в постели! Раза три он переспал с ней – раз на Новый год на чьей-то большой даче. Один раз там… на Красносельской. А третий раз, он не помнил, где…

В памяти осталось только обезображенное судорогой страсти ее ставшее вдруг прекрасным лицо, маленькое, но такое крепкое тугое тело, высокие груди… И вечный экстаз в глазах. Даже ночью, в темноте они светились у нее, как у волчицы.

А потом, утром, ее святая уверенность, что теперь-то, после всего… они навсегда будут вместе. Ведь так? Да?

Господи, почему он тогда сбежал? Не подходил к телефону, избегал ее на театральных сборищах, прятался от Гали, когда она поджидала его у театрального подъезда.

Даже оскорбил ее, накричал, ругался матом, когда они месяца через два столкнулись в одной компании. Она смотрела на него своими сияющими, потрясенными глазами, вся в слезах, и не могла вымолвить ни слова.

А он, схватив пальто, вылетел на улицу и бежал несколько кварталов, как будто за ним гнались. Руки и ноги у него дрожали, он задыхался и был готов броситься под машину…

Чего он боялся? Откуда был этот ужас возможной семьи? Какого-то – пусть жалкого, но вполне нормального по тем временам семейного быта, простых отношений, родственников своих и Галиных…

Для него это было дико, просто – дико!

Он хотел только одного – бежать от подобной жизни. Бежать куда глаза глядят. Хоть в могилу… Хоть на край света… А ведь ему было уже сильно за тридцать…

Вот и убежал…

И бежал еще не один раз, как только жизнь как-то складывалась… Начинала напоминать обычную человеческую семью…

Он вставал и уходил. Как с той же самой Франциской. Да и с другими – которых сейчас не хотелось вспоминать – то же самое…

Чего он так жаждал? Неприкаянности? Желания каждый раз начинать сначала? Свободы…

Да, да, наверно, именно ее…

Он не должен принадлежать никому. Ни одному живому существу на свете!.. И что в итоге?

Лука Ильич открыл глаза и огляделся. Все в гостиной стояло на своих местах – овальный стол со стульями, рояль, диван, висели картины, бра, люстры… Очень дорогой ковер во всю огромную комнату.

И тишина… Всеобъемлющая, мертвая тишина, как в доме покойника.

Он хотел что-то сказать… Попробовать голос, но не смог. Голос не слушался его.

Легкая испарина выступила на лбу. Но он решил не сопротивляться – поддаться этой тишине.

Откуда он появился – его Голос? Ведь он дремал в нем чуть больше сорока лет. Чего он ждал? Ведь нельзя же было назвать пением те жалкие попытки на сцене Московской оперетты?!

Но он, Голос, всегда был внутри него… Это же так! Он таился в глубине его существа, как самое драгоценное… Как его судьба… Его Божественное предназначение!

Он – Голос – мог бы и умереть с ним, так никогда не объявившись на свет, если бы Лука променял его предчувствие на быт, сутолоку жизни. На обыденность мирских радостей семейного покоя, пропитание и воспитание детей…

Но Лука всегда догадывался, что ему уготована какая-то другая судьба… На этом огромном прилавке жизни, где разбросано такое огромное количество приманок, как деньги, любовь, дети, удовольствия, покой, тщеславие, безделье, наркотики или власть над людьми… ничто, ничто не прельстило Луку!

Долгими днями, месяцами, ночами он метался – из страны в страну – в поисках смутного своего предназначения.

Лука знал, предчувствовал, буквально плотью осязал, что в нем заключена какая-то тайная свобода, которая вознесет его над миром.

И вот он объявился… Голос… Голос его свободы! Голос его Победы! Орган Божественного звучания.

Он чувствовал себя не человеком, а Инструментом, на котором звучит и играет Господь…

Да, Господь. Но и другие явления природы – такие, как ветер, гроза, весна, полет птиц, шум моря, звон колоколов, дождевая капель…

И само человеческое сердце!

Нет! Не только его. А сердца многих и многих тысяч людей. Может быть, даже миллионов страждущих, счастливых, молящих о пощаде, просящих милости и восторга человеческих сердец.

Он был только их Голосом – свободным, мощным, как людские страсти, стремительным, как молнии, поражающие людские сердца в мгновения преступления, конца света и беспросветного отчаяния.

Голос жизни… Жизни!

Голос Господа…

Жалкая свирель, вырезанная зачем-то Богом из человеческого материала – из его, Луки Мордасова, коротенькой жизни, – для развлечения, утешения и упрека людского. На каких-нибудь пятнадцать – двадцать лет. А потом свирель потеряет Голос, и ее выбросят.

Значит, в этом его крест! Который надо нести до конца. До последнего его дня…

Лука Ильич невольно глубоко вздохнул и вдруг до боли в сердце почувствовал такую неизбывную жалость к себе, к такой короткой, обкраденной кем-то собственной жизни… к давно умершей матери… к себе, юному и глупому, но счастливому и дерзкому… ко всей, всей… жизни… что невольно уронил голову и тихо-тихо, как-то по-собачьи завыл, прерываясь только короткими, но шумными всхлипами.

Ничто! Ничто в жизни не принадлежит человеку. Ни право на рождение… Ни право на Родину… Ни право на судьбу… Ни даже на любовь к детям своим…

А уж тем более не подвластна человеку сама кончина его…

Все в чьей-то власти!

Лука Ильич знал в чьей, но боялся не только произнести это имя вслух, но даже отдать себе в этом отчет…

И в этот момент его никак нельзя было назвать счастливым.

IV

Концерт прошел триумфально – одних «бисов» было более пятнадцати.

В артистической набилось столько народа, что даже ТВ и фотокорреспонденты были задавлены этой толпой знатных и именитых поклонников и с трудом могли подобраться к маэстро.

Наконец, к Луке Ильичу подошел премьер-министр, сравнительно молодой человек, симпатичный, улыбающийся. Поздравил, чокнулся шампанским, сказал теплые слова.

Карл Греве сиял, Альберт Терентьич то тут, то там возникал в праздничной толпе… Вэл – в смокинге и бабочке – возвышался за спиной Луки Ильича… Лера, аккомпаниаторша, сияя и краснея от счастья и выпитого, познакомила Мордасова со своим очень красивым – миниатюрным и нервным, похожим на хорошенького француза – мужем.

– Мне необходимо посоветоваться с вами, – обратился он к Мордасову. – Только тет-а-тет.

– Всенепременно, – ответил Лука Ильич, увлекаемый другими гостями.

Среди них были и знакомые когда-то Мордасову лица. Он только не мог вспомнить их имена, чем они были славны, когда и как он почти тридцать лет назад с ними был знаком.

Но на всякий случай он громко приветствовал их, с кем-то даже целовался, обнимался, тряс протянутые руки. С лица его не сходила широкая улыбка, и голос гремел среди бестолкового и праздничного шума.

Он почувствовал, как кто-то осторожно, но властно взял его за локоть. Лука Ильич взглянул и увидел вблизи серьезное и напряженное лицо Елены.

– Мы с вами должны уйти отсюда, – горячечным, чуть безумным шепотом проговорила она.

– Как… уйти? – не понял Мордасов.

– Я должна отвезти вас к Олегу Овсянникову, – продолжала она с тем же тихим, но горячим напором. – Он очень просит. Ему плохо! Это нужно… Нужно сделать!

Мордасов отстранился от нее.

– Как же я могу? Здесь же люди… Банкет!

– Он может умереть! – раздельно, по слогам проговорила женщина. – Он просит… Я прошу вас…

Лука Ильич не знал, что делать. Он не хотел куда-то ехать… Покидать этот праздник. В конце концов, его большой праздник.

– Нет… Нет! Я не могу сейчас! – Он вырвал свой локоть из ее пальцев. – В конце концов, я устал! Я – старый человек…

– Вспомните… Он же ваш друг! Мордасов разозлился.

– Да я и не узнаю его сейчас! Друг! Тридцатилетней давности! – Он показал на толпу. – Вот! Все они мои друзья… оказывается! Только где они все были тридцать, двадцать… даже пятнадцать лет назад!

Елена снова развернула его к себе.

– Вы поняли, что я сказала? Ему плохо… Он может умереть сегодня!

– Но я же не врач! – почти выкрикнул Лука Ильич. На них начали оборачиваться. К маэстро придвинулась тень Вэла.

– Подожди, – остановил его Мордасов и снова повернулся к Елене. – Завтра… Давайте завтра?

Публика начала двигаться к банкетному залу. К Мордасову подошли Греве и какие-то еще администраторы торжества.

– Завтра будет поздно! – выкрикнула оттесняемая ими Елена.

– Ну тогда позже. Позже! – успел только бросить ей через плечо Мордасов. – Подойдите ко мне. Позже…

Оглянувшись, Мордасов успел только заметить ее горячечного блеска глаза и что-то говорившие ему губы в кроваво-красной, как сочащаяся рана, яркой помаде.

Но он не понял… Не захотел ни понять, ни услышать ее слов.

«Нет! Нет! Не хочу я видеть никаких умирающих друзей!»

Массивная, обитая кожей дверь приоткрылась, и Мордасов увидел какую-то странную толстую, седую фигуру в пальто.

– А ты, сука, иди к себе! – взвизгнул старик, обращаясь к Елене, стоявшей за плечом Луки Ильича. – Убирайся!

И старик ткнул женщину в грудь.

– Хорошо, хорошо, – согласилась та, подталкивая Мордасова вперед.

– Ну, приехал! – распахнул руки хозяин, оглядывая Мордасова. – А-а… В смокинге, в бабочке… Как полагается…

Растерянный Лука Ильич вглядывался в этого обрюзгшего, седо-курчавого толстоватого старика и никак не мог разглядеть в нем того обаятельного молодого Олега Овсянникова с яркими карими глазами, который помнился ему.

– Дай я тебя обниму!

Овсянников закрыл за Мордасовым дверь и поволок его за рукав в комнату.

– Садись, сейчас выпьем… Как раньше! А? – заглядывал ему в глаза Олег.

В комнате было много мягкой мебели, огромный концертный рояль, везде стояли початые или пустые бутылки, еда в разнокалиберных тарелках.

– Ты почему в пальто? – смог только спросить Мордасов, все глядя, узнавая и не узнавая Овсянникова.

– А удобно, – рассмеялся Олег. – Я как Плюшкин. Пальто на голое тело!

Он распахнул полы – под ним была длинная, ниже колен, тельняшка.

– Мне сказали, что ты… плохо себя чувствуешь? – осторожно спросил Лука Ильич, беря протянутую Овсянниковым большую рюмку водки.

– Ну, будем! – как-то нелепо передернув плечами, почти выкрикнул Овсянников и залпом выпил. С шумом выдохнул воздух и минуту сидел выпучив глаза, словно прислушиваясь к своему организму. – А-а… Это она тебе сказала, что я умираю? Да? Я умираю…

Он вдруг хихикнул, и глаза его молодо, ярко сверкнули.

– Уже третий месяц… как умираю! «Белочка» у меня… – И тут же пояснил. – Ну, белая горячка!

Мордасов смотрел на него с некоторой настороженностью. Олег и раньше любил поерничать, устраивать розыгрыши, лицедействовать.

– Что-то не похоже, – ответил Лука Ильич.

– Я утром… днем умираю. А ночью пью! Звоню всем! Бужу! Вот гостей принимаю. Вроде тебя! Ты же у меня в гостях! А, дорогой?!

– Да ну тебя! – оттолкнул его и отодвинулся Мордасов.

– Ага! – расхохотался Олег. – Не хочешь старого панибратства. Ты же теперь ого-го-го! Миллионер небось? А?

– Это не важно…

– А что важно? – наступал Овсянников. – Что поешь ты по всему миру? Голосишь и голосишь… Это меня не волнует.

Овсянников снова разлил водку по тяжелым, старого стекла рюмкам.

– Думал, приедешь ты или нет, – вдруг тихо, почти про себя сказал Олег. – Пришел! Один-ноль в твою пользу! Значит, что-то человеческое в тебе еще осталось. Не всё доллар или как там его – евро! Выжрано в тебе! За тебя… За встречу!

И, не дожидаясь гостя, сам выпил водку залпом.

– А это вот… грамота! Указ о том, что я – народный артист России! Видишь? А это одна Государственная премия… Еще СССР! А это вторая – уже от Ельцина!

Он потянулся к рамкам с указами, но потерял равновесие и упал, ударившись подбородком о край буфета. Улыбнулся чуть сконфуженно и развел руками.

– А вот ты не народный! А? Нет… И не лауреат! Еще у меня где-то орден есть… За заслуги… перед Отечеством!

Он начал открывать одну за другой ящики буфета и рыться в них.

– Хочешь… я тебе его подарю?! А? Бери… Овсянников отвалился от буфета и снова упал в широкое кресло.

– А жить не на что! Вот… – Он широким жестом обвел разгромленную комнату. – Кому нужны мои симфонии?! Каким-нибудь Березовским, что ли? – Он на секунду замер, потеряв нить мысли, помрачнел… – Сдохнуть хочу! Лучик! Серьезно…

И поднял на него неожиданно наполнившиеся слезами блестящие карие глаза.

– Веришь?

Мордасов перевел дыхание и ответил еле слышно:

– Верю…

Овсянников запахнулся в пальто, словно ему стало холодно, и заговорил горячечно-быстро:

– Просрал я свою жизнь! Просрал… Всю от начала до конца! А все потому, что в Него никогда не верил! В Творца… Все думал – это мой мозг, мои мысли… Моя музыка! Мои синие горы… А это все Его было! Его! Когда что-то получалось. Когда я свою музыку к толстовским фильмам писал… Когда «Евангельские хоры». Когда симфонию «На поле Куликовом»… Это же не я… Нет! Он мне диктовал… Мне только оркестровать… Услышать да записать оставалось… А меня все ржа какая-то ела… что-де есть другая музыка. Не от Него… А моя… Моя музыка. Вот эта, например…

Олег бросился к роялю и неожиданно стремительно, бурно и самозабвенно начал играть.

Мордасов сначала не мог понять, что он играет. Казалось, это – было просто детское вколачивание клавиш, без системы и мелодии…

Но через минуту-другую он понял, что нет… Это было что-то очень небезынтересное, атональное, но полное экспрессии и безумного композиторского риска.

Олег так же неожиданно, как и начал, захлопнул крышку рояля и снова бросился к бутылке.

– У тебя дети есть? – неожиданно спросил он.

– Не знаю… – Мордасов отвернулся.

– А у меня нет! Точно…

Овсянников задержал наполненную рюмку в руке и тихо сказал:

– Давай выпьем за нерожденных! Несчастными они были бы, имея таких отцов.

Он быстро повернулся к Луке и испытующе посмотрел на него.

Мордасов сидел не шевелясь.

– Или думаешь иначе? – с прежним напором спросил Олег. – Думаешь, какой-нибудь ген гениальности передался бы им все-таки…

– Не знаю…

– А моя Елена все пытается родить от меня. Какого-то доктора нашла. Искусственное осеменение. Так-то я уже ни на что не способен. Допился… Старик стал. Полный ноль в этом смысле.

Олег говорил это с какой-то странной, растерянной улыбкой.

– Давай выпьем за эту суку! – с веселым отчаянием вдруг заторопился Овсянников. – Это ведь она меня содержит. Вот книгу обо мне написала…

Он вытащил из стопки книг на столе довольно увесистую брошюру и протянул ее Мордасову.

На обложке была фотография молодого, лукавого и очень обаятельного Овсянникова.

– А теперь о тебе собирается писать! Я ей это подсказал… – Олег пересел поближе к Мордасову и положил ему руку на плечо. – Я много о тебе ей рассказывал. Ночами напролет… Напьюсь, лягу и говорю, говорю… А она сидит в изголовье и только по волосам меня гладит.

Олег вдруг всхлипнул, попытался сдержаться, но слезы взяли свое.

– За Елену! – решительно произнес Лука Ильич и громко чокнулся с дрожащей рюмкой Овсянникова.

Тот залпом выпил и, откинувшись на спинку дивана, запрокинул голову и затих.

Его глаза были открыты и устремлены в потолок.

– Спасибо, что приехал… – еле слышно произнес Олег. – Спасибо. Напоследок надо было мне тебя увидеть… Просто так – как оживший сон.

Мордасов смотрел на его крупную седую, еще кудрявую голову, на сбившееся пальто, на вылезшую наружу тельняшку, на голые ноги в стоптанных тапочках… На дрожащую руку, с трудом удерживавшую рюмку.

Но у него не было жалости, а уж тем более презрения к этому необычному, бурному, непредсказуемому человеку.

Он просто не знал, что сказать… Как утешить этого, в общем-то уже незнакомого ему, человека, который тридцать лет назад был его другом.

Была уже полная ночь. За окнами стояла тишина, изредка доносился отдаленный шум одиноких машин.

Где-то недалеко (в соседней квартире?) бодрствовала Елена, ожидая, чем кончится их встреча.

Внизу, в машине, ждал его Вэл… Мордасов достал сотовый телефон и набрал его номер.

– Слушаю, Лука Ильич, – тут же отозвался охранник.

– Не спишь? Я уже… Еще немного побуду здесь… Олег резким, быстрым движением выхватил у него из рук мобильник.

– Рано еще собрался! – выкрикнул он чуть ли не с угрозой. – Может, последний раз видимся…

И вдруг, почти нежно улыбнувшись, попросил Луку тихим голосом:

– Посиди со мной! Еще немножко… Еще чуть-чуть, – пропел он последние слова.

Мордасов пригнулся, облокотился руками о колени и вдруг тихо произнес:

– Я столько лет ждал… чего-то подобного. Ночь, бутылки, полутьма. И мы сидим вдвоем. Наедине, как раньше!

У Луки Ильича уже чуть кружилась голова от выпитого, от усталости после всего этого долгого дня, концерта, банкета, обилия людей, разговоров, поездок, неожиданностей… Он расстегнул сорочку, снял бабочку, сунул ее в карман. И вдруг глубоко, облегченно вздохнул…

– О, Господи! Как хорошо!

– Что – хорошо? – как эхо спросил Олег.

– Хорошо… что я первый раз в Москве почувствовал себя дома. Дома!

Лука протянул руку к опустевшей бутылке, но Овсянников вспрыгнул, как на пружине, и, бросившись в угол комнаты, обернулся с двумя полными, водочными бутылками.

– Ага! Думал – последняя, – неистово хохотнул он. – У меня там целый ящик!

Мордасов мигом сорвал колпачок с одной из бутылок, и расплескивая, налил им обоим по рюмке.

– Олежка! Дорогой мой! – Он обнял Овсянникова за плечи и прижал к себе. – Слава богу, что я застал тебя… Что ты здесь! Живой, талантливый! Знаменитый! Не сдавшийся! Куролесишь, как хочешь! Дай я тебя поцелую.

Он сгреб Овсянникова в охапку, и они горячо, истово расцеловались, путаясь в слезах, соплях и расплескивая водку!

– За нашу молодость! – крикнул во всю мощь своего голоса Мордасов. – За великую нашу молодость! За бессмертную нашу молодость! За наши живые души! За таланты наши… За гениальность… За русские наши характеры!

– За тебя! – вытирая слезы, кричал Олег Овсянников. – За тебя, Лук Мордэ! За величайшего певца всех времен и народов.

– За тебя, Олег Овсянников! За гениального русского композитора!

– А ты больше, чем Собинов, чем Лемешев! Чем Карузо!

Они кричали, перебивая друг друга, вцепившись руками, обнимаясь и целуясь. Наливали одну за другой, пока наконец не упали на диван, смеясь и плача светлыми слезами, с трудом переводя дыхание.

– А ты знаешь… – начал Мордасов, тыкая пальцем в Олега. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? Я сразу подумал, когда тебя увидел. Ты на Мусоргского похож с репинского портрета. Ну из Третьяковки. И так же одет – только пальто вместо халата. И взгляд тот же – безумный.

И он расхохотался очень довольный собой.

– Смерти боишься? – вдруг, странно дернув шеей и мгновенно потемнев лицом, бросил ему Овсянников.

Мордасов даже опешил от столь прямого вопроса.

– Отвечай! Боишься? Трясешься по ночам? И, не дожидаясь ответа, горячечно продолжил:

– А я трясусь! Потому и пью по ночам! Днем как-то забываешься… Свет, солнце… Вид из окна городской, а ночью хоть в петлю лезь. Чтобы не дожидаться!

Он налил себе и Луке водки и, заглядывая старому другу в глаза, переспросил:

– А ты? Ты… Небось снотворное глушишь? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – А мне не помогает! Ничто не помогает! Вот только она – одна, родимая…

Олег залпом выпил рюмку, глаза его покрылись какой-то масляной поволокой.

– Тороплю ее… сам! – выдохнул он. – В шестьдесят восемь лет какие-то крохи жизни у Бога вымаливать? Нет! Это не для меня.

– Но ты же работаешь! – показывая на разбросанные ноты, попытался успокоить его Лука Ильич.

– А-а… Все это – старческая блажь! – замотал головой Овсянников. – Это уже не музыка! Одно отчаяние! Дрожь души.

Он подскочил к роялю и начал быстро-быстро перебирать ноты, что-то наигрывать, перескакивая с одного текста на другой.

Сначала Мордасов не мог разобраться в этих отрывках, пока Олег не остановился на одном из них.

Это был хорал, удивительно скупая, строгая, почти классическая мелодия прощения и в то же время удивительно светлая музыкальная линия рассвета, надежды, почти детской простоты и свежести.

Мордасов напряженно слушал – так удивительна и стройна была эта музыка. Так величава в прощании и почти плачуще откровенна в ощущении… в предчувствии счастья. Начало жизни… Детство…

Олег словно забыл о своем госте. Он играл уже не по нотам, но импровизируя, расширяя ткань хорала, полностью отдаваясь мелодии.

Лука, почти незаметно для себя, начал сначала тихо, а потом все громче и свободнее подпевать основному мелосу.

Он оказался рядом с композитором и, заглядывая ему через плечо, все увереннее и свободнее тоже начал импровизировать по овсянниковскому тексту.

Голос Мордасова уже гремел, явно не умещаясь в пространстве комнаты, он вырывался через открытое окно в ночную городскую тишину, и, казалось, это было как приход Архангела в свободной темной мгле города.

– Хватит! – вдруг захлопнул крышку рояля Олег. – Все… Кончились концерты! Финита ля комедия.

В его глазах стояли слезы.

– Текст есть какой-нибудь на этот хорал? – осторожно спросил Мордасов.

– Библейский… Есть! У Елены… – почти про себя прошептал Овсянников и, вдруг резко повернувшись к Мордасову, выкрикнул: – Ты когда… когда стал таким… певцом? Почему ты раньше… в России не был им? Тебе что… Не давали? Мешали? Рот затыкали?

Он вскочил, и казалось, сейчас бросится на Луку с кулаками.

– Такой дар… Такой голос… Такое божественное пение… Увезти куда-то в Европу?! Там спрятать… Сколько же мы могли бы с тобой сделать… Здесь, в России! Ты же понимаешь, если бы ты был здесь… рядом! Я бы только и писал для тебя. Оперы! Хоралы! Романсы… А он приехал через тридцать лет…

– Ну и пиши! Пиши сейчас, – попытался улыбнуться Лука.

– Когда? Когда я уже рухлядь… Когда… от меня уже даже не песок… а труха осталась! – Он закрыл лицо руками и затрясся в пьяных рыданиях. Но все равно потянулся к бутылке.

– Может, хватит? – попытался урезонить его Мордасов, но тот, не в силах выговорить ни слова, только мотал головой.

Лука Ильич вынужден был снова опуститься на диван. У него все плыло перед глазами. Он только покачал головой и отстранил налитую Олегом новую рюмку водки.

– Это у меня цикл хоралов… – отдышавшись, наконец выговорил Овсянников.

– И все такие? – осторожно спросил его Мордасов.

– Такие! Такие… – блеснул прежним молодым злым глазом Олег. – Не веришь?

– Верю… верю, – задумчиво ответил Мордасов. Овсянников даже подпрыгнул в кресле от пьяного нетерпения.

– Ну что? Берешь?! Все? Двенадцать?

Мордасов поднял на него глаза и долго смотрел на старого друга.

– Ты для этого меня к себе затащил? Овсянников опустился в кресло, запахнулся в старое пальто и только что-то промычал.

– Для этого Елену ко мне подсылал?

Олег мотнул головой, словно его что-то душило. И выкрикнул снова, но уже бессильно и почти просительно…

– Возьми! Покажи им там, что в России еще есть настоящая музыка! Что мы не сдохли! Что нас рано на растопку в печь бросать!

Мордасов сидел, насупившись, почти ничего не чувствуя, кроме все еще звучавшей в душе мелодии хорала… Она была неотвязна и легка, покойна и возвышающа…

– Зимой… В Зальцбурге… на фестивале… спою весь цикл! – выдохнул наконец Мордасов. – Только чтобы ты был в зале, чтобы был жив!

Овсянников сорвался с кресла и уже повис, – маленький, толстый, небритый, седой – на шее вскочившего Луки Ильича.

– Я аккомпанировать тебе буду! – заорал во всю мощь своего старческого тенора Олег. – Я сам! Сам буду играть… Тебе! С тобой… – И тут же бросился в коридор с криком: – Лена! Елена… Где ты?! Ну, вечно она куда-то девается! Эта сука… Ленка-а-а!

* * *

Под утро Луке Ильичу приснился странный сон. Как будто он в ночной длинной рубахе бежит по полю к колоссальному песчаному обрыву, за которым вдалеке раскинулось лазурное солнечное море.

Он бежит, раскинув руки, спотыкаясь о полы длинной рубахи, и вот-вот готов прыгнуть с обрыва. Но чем быстрее он бежит, тем больше отдаляется край обрыва.

Он спешит, размахивает руками, пот катится с его лба, но до обрыва все-таки далеко.

И тут Лука понимает, что он бежит на месте – кто-то держит его сзади, спеленывая рубахой…

Он кричит, пытается отпихнуть кого-то, кто все туже связывает его… Оттолкнуть своего врага ему наконец удается, и вот уже заветный край обрыва близок…

Сейчас он прыгнет вниз… Туда, где катятся лазурные волны… Но страх охватывает его на краю пропасти. Она так высока, так далеко внизу прибрежные песчаные отмели, что он понимает: он разобьется насмерть…

Он на миг замирает, смотря вниз… И видит сидящего там на стуле перед пюпитром Олега Овсянникова в своем старом пальто, который не смотрит на него…

До Луки доносятся звуки флейты, на которой играет Олег… Но эти звуки так слабы, так далеки, он только угадывает, что Овсянников играет вчерашний хорал.

Лука Ильич понимает, что он должен спуститься вниз, к Олегу, что должен подхватить эту мелодию, но в то же время знает, что погибнет, если бросится вниз, к морю.

Тогда с диким криком он подпрыгивает вверх, как будто в прыжке…

И вот уже летит, летит, подхваченный то ли силой ветра, то ли мелодией флейты. И понимает, что должен следовать этой мелодии. Он открывает рот, чтобы запеть… Но вместо привычного мощного, поставленного, летящего голоса из его груди вырывается безобразный, панический, отчаянный крик…

Крик падающего человека… Весь страх смерти, ужас Конца, отчаяние от собственного бессилия – все слилось в этом почти животном, паническом крике…

…Мордасов проснулся в поту, с бешено колотящимся сердцем. Он попытался сесть в постели, но руки не слушались его – они были как ватные!

Что все это значило – этот сон? Такой явственный, напряженный и одновременно пугающий?

Мордасов закрыл глаза, вздохнул… Но только воспоминание о вчерашней хоральной мелодии открылось его душе.

Конечно, это была мелодия прощания с жизнью. Такая неземная красота открывается композитору только на последнем дыхании, на выдохе жизни.

Но почему и его, Луку Мордасова, так заворожила эта мелодия? И почему он не пел, а кричал? Лука довольно часто видел сны, когда он пел во сне. И иногда так пел, как никогда ему не удавалось в жизни. Его голос во сне был безбрежен, божественен и идеально гармоничен…

В такие ночи Мордасов чувствовал себя не просто счастливым, а избранным, неземным, всемогущим поющим существом. Именно органом, созданным Господом для открытия людям ангельского пения. Небожителем чувствовал в таких снах себя прежний Лука… Лучара Мордасов.

Он просыпался в такие утра с солнечным ощущением детства, колыбели, благодарности Богу за все… За все – дарованное ему.

Что во сне… Что в жизни.

Он плакал в такие утра детскими слезами счастья… И молился, молился…

Но сейчас, в это утро, он был растерян и растерзан. В ушах по-прежнему звучал этот его панический животный страшный крик…

Он замотал головой, начал стучать по ушам ладонями, чтобы избавиться от наваждения. И на мгновение оглох.

Он попытался попробовать голос, но горло перехватил спазм.

Лука попытался откашляться, но что-то тупое и твердое застряло во рту.

Выпив воды, он спустил ноги с кровати и попытался сделать дыхательную гимнастику…

Потом, босой, прошел к роялю. Открыв крышку, долго смотрел на бело-черный ряд клавиш, как будто видел их впервые.

Он взял несколько аккордов… Лука боялся набрать воздух в легкие и взять первую ноту. И она не получилась…

Он попробовал снова, но будто спазм, задержка дыхания перекрывал подачу голоса.

Он прокашлялся, закрыл глаза… Внутренне сосредоточился на дыхании… Но диафрагма тоже была скована и даже чуть-чуть дрожала.

Мордасов опустил голову на руки, ослабил мышцы брюшного пресса и затих на мгновение.

Что это было?

Ему показалось, что тот ночной предутренний крик по-прежнему звучал, не отпускал его. Он проглотил слюну, но сухости в горле не было.

Луке Ильичу стало страшно… Неужели он потерял голос? Этого не могло быть! Нет! Нет… Только не это!

Он встал, отошел от рояля, постарался забыть об утреннем уроке. Сделал несколько шагов… и, не отдавая себе в том отчета, вполголоса начал напевать мелодию хорала. Ему стало легче.

Мордасов чуть увеличил силу звука, и весь его голосовой аппарат послушно зазвучал.

Он подбежал к роялю и начал на слух аккомпанировать себе. Голос слушался его. Почти как раньше!

Мордасов снова и снова повторял основную мелодию хорала, и вот уже она звучала в полный, летящий, привычный голос певца.

Уходила дрожь диафрагмы, столб воздуха наполнял легкие, звук привычно и полно ударялся в купол нёба и летел со все нарастающей силой…

Он был счастлив! Все… Голос… Жизнь… Будущее возвращалось к нему.

Мордасов вдруг услышал аплодисменты. Это тихо вошедшие в гостиную Карл Греве и Альберт Терентьич стояли с цветами у дверей.

– Что вы такое новое поете? – спросил Карл Греве, вручая Мордасову цветы. – Я не помню, откуда эта ария.

– Я тоже не знаю! – всплеснул руками, как всегда одновременно восторженный и озабоченный Альберт Терентьич.

Мордасов не ответил и только хитро подмигнул им.

– Ну как? Нравится?

– Это гениально! – вскричал Альберт Терентьич.

– Божественное… – развел руками невозмутимый Карл Греве. – Вы что-то раскопали у старых мастеров?..

– Современный! Современный композитор… Из наших, из России… Это цикл хоралов, которые он подарил мне этой ночью!

Мордасов усадил гостей за стол и, откупорив бутылку шампанского (которую тут же выхватил у него Альберт Терентьич), продолжал:

– Буду петь на фестивале в Зальцбурге. Этой зимой.

– Надо успеть подать заявку! – отметил себе в блокноте Карл Греве.

– Это будет мировая премьера! – шумел Мордасов, поднимая бокал. – Надо собрать прессу… Презентации… В общем, всё… Всё! Договориться с основными телестудиями об одновременной трансляции на Японию, США, Скандинавию. Ну а Европа сама подключится!

– Это будет… – замялся Карл Греве, – стоить!

– Ну сколько? Сколько будет стоить?

Альберт Терентьич и Карл Греве быстро начали подсчет, потом переглянулись и замерли, глядя на маэстро.

– Ну! Говорите! – рявкнул Мордасов.

– Три… – осторожно вымолвил Альберт Терентьич…

– Три с половиной миллиона… долларов, – как приговор, объявил Карл Греве.

Мордасов исподлобья посмотрел на одного, потом на другого…

– А вернется… сколько?

Карл Греве пожал плечами и осторожно вымолвил:

– Смотря какой будет успех…

– Успех будет! Будет! – рявкнул Мордасов. – Это я вам говорю!

– Да, да, конечно… – быстро согласился с ним Карл Греве. – Всё за это!

– Ну, так в случае успеха…

– Миллионов пять… Может быть, с половиной, – осторожно, покачивая головой и как бы уверяя себя в будущем успехе, выговорил Карл Греве.

– Бери спокойно… шесть, – вдруг поднялся с бокалом шампанского Альберт Терентьич. – А потом продадим права на записи… Мировое турнэ опять же…

– А кто композитор? – неожиданно осторожно спросил Карл Греве.

– Мой друг… Олег Овсянников. Лауреат… Народный артист! – захохотал довольный Мордасов.

Лицо Карла Греве исказила гримаса, как от легкой зубной боли.

– Его же надо раскручивать… В Европе… В Америке! Везде! Его же никто не знает…

– Как не знает? У него были знаменитые фильмы!

– Когда? Тридцать лет назад! Ни этих фильмов, ни его имени никто уже не помнит!

– Я же помню! – еще сопротивлялся Лука Ильич.

– Он – ваш друг! – развел руками Карл Греве. – А потом, если бы он был молод… Восходящая звезда, новое поколение русской музыки! Поверьте, это было бы легче! А так… Забытый всеми… старый консерватор… классическая школа. – Карл Греве развел руками.

– Я тоже старый консерватор! – набычился Мордасов. – И тоже классической школы!

– Нет… Я ничего не говорю! – замахал руками Карл Греве. – Деньги делают все!

Мордасов вскочил. Хотел сказать что-то резкое, но только опустил кулак на стол.

– Вот так-то лучше. Это мой композитор! Это мои деньги! И я… я так хочу!

– Значит, так и будет! – воссиял Альберт Терентьич, вскакивая следом за маэстро.

Карлу Греве ничего не оставалось, как тоже подняться и третьим чокнуться за новую прихоть своего знаменитого хозяина.

– Кстати, Лука Ильич, – начал, чуть сконфузившись, Карл Греве. – Вы помните обещание петь «Кармен»?

– Когда? Когда я обещал?

– Вчера! Директору Большого… – Карл Греве был уже явно растерян.

– Ничего не помню! – пожал плечами Мордасов. – И когда же я должен петь?

– Через три дня, – вставил Альберт Терентьич. – Ну партия у вас готова. Одна-две трактовые репетиции и…

– Да не буду я петь Хозе! – всплеснул руками от возмущения Лука Ильич. – Вы посмотрите на меня?! Какой я Хозе?! Ста сорока килограммов?!

Он повернулся вокруг себя, демонстрируя свою раздавшуюся талию… А потом похлопал по лицу по брылям.

– Я старик! Толстый старый птеродактиль! А не двадцатитрехлетний солдат! – И вдруг, подмигнув Карлу и Терентьичу, спросил в лоб: – Полмиллиона за Хозе они дадут?

Оба отвели глаза, а Терентьич даже замахал руками:

– Да что вы! Откуда у них…

Карл Греве сделал серьезное лицо и произнес:

– Они считают это выступление для вас престижным!

Мордасов ударил кулаком по столу.

– Престижным? Для меня?! Оно было бы престижным лет тридцать назад. Когда Большой был Большим! А я был никем! А сейчас все наоборот!

Он плюхнулся в кресло и жестом попросил себе шампанского. Выпил и начал переводить дыхание.

– Сейчас – это клоака. Отстойник… пародия на самого себя.

Он снова глотнул шампанского и выкрикнул:

– Престиж! Для меня! Для меня и Метрополитен уже не престиж… Зальцбург – да! Ковент-Гарден? Иногда…

Его выметнуло из кресла, и он начал мерить широкими шагами гостиную.

– Какой это был театр! Действительно – Большой. С великими мастерами! С великими дирижерами. А какой хор! Он, правда, и сейчас остался.

Альберт Терентьич остановил его, протянув свой бокал, чтобы чокнуться с маэстро.

– Значит, вы уже были в Большом? В эти дни? – И сам тут же расхохотался.

Мордасов развел руками и тоже рассмеялся.

– Грешен! В первый же день сбежал от вас… И еще утренник один…

– Значит, все-таки была идея спеть «Кармен», – поднялся Карл Греве.

– Воспоминания! Одни воспоминания! Они так живы. Я буквально задрожал, когда вошел в этот божественный зал. Через двадцать семь лет. У меня руки дрожали! Ноги не слушались…

– Говорите! Говорите, Лука Ильич, – раззадоривал старика Альберт Терентьич.

– А когда заиграл оркестр… Это еще было ничего… Не помню фамилию дирижера… Погас свет… У меня выступили слезы… – Мордасов глубоко вздохнул и только махнул тяжелой рукой: – А потом… Как начали петь… Виолетта… Каким-то кошачьим визгом. Альфред… «Травиату» давали! У Альфреда такой «звучок» – словно ему кто-то коленом на горло наступил. Типичная русская теноровая школа. Гортань зажата, горло сдавлено, чтобы си-бемоль выкрикнуть! Это еще от Козловского пошло… Но тот хоть гений был… а эти… Он снова махнул рукой.

– Жермона вообще не слышно! Это при такой-то акустике!

Мордасов перевел дыхание и молчал несколько секунд.

– А я ведь помню дель Монако на этой сцене. С Архиповой и Лисицианом. Вот с кем бы сравниться! Поспорить с покойником. Да уж, верно, поздно! Лет десять бы назад!

– Да у вас голос сейчас лучше, чем десять лет назад! – почти гневно выкрикнул Альберт Терентьич.

– Лучше, – мрачным голосом подтвердил Карл Греве.

Лука Ильич посмотрел на одного, потом на другого и, наконец, произнес задумчиво:

– Голос… может быть… и лучше. Да я сам – хуже! – И махнул рукой, останавливая их протесты: – И не спорьте! Что вы про меня… знаете?!

V

Квартирка была маленькая, с двумя миниатюрными комнатами и крохотным коридором, в котором Мордасову было не развернуться.

Пока Мордасов вручал Гале Комоловой цветы, огромную коробку шоколада и еще какие-то пакеты, Стасик и бабушка вынуждены были отступить в коридорчик, ведущий в кухню.

– Ой, зачем же так много! – улыбалась, благодаря, Галя. – У нас все есть. Ну спасибо, конечно. Спасибо!

Она подпрыгнула, чтобы поцеловать Луку Ильича.

– А это наша бабушка Калерия Викторовна. Теперь она с нами живет.

Бабушка – строгая, прямая женщина с папиросой в руке – подала Луке Ильичу руку для поцелуя. Лицо у нее было напряженное и пунцовое.

– Очень приятно, – проговорила она прокуренным голосом. – Давно мы вас ждали…

– Мама! Что ты такое говоришь! – вспыхнула Галя. – Ну проходи, проходи, Лученька!

И она подтолкнула Мордасова в большую комнату, во всю длину которой был накрыт стол.

Мордасов оглянулся и увидел пристальные глаза Стаса.

– А с тобой-то мы не успели поздороваться!

Он протянул свою большую руку молодому человеку. Тот как-то полувоенно шаркнул ногой и коротко кивнул, пожимая руку гостя.

Их взгляды встретились, и Мордасов увидел, как напряжены его синие – в мать – чуть встревоженные глаза.

– Садись! Садись вот сюда. На главное место, – суетилась Галя. – У нас все по-простому. По-русски! И селедочка под шубой. И огурчики солененькие… И квашеная капустка. Все со своего участка. Помнишь наши шесть соток знаменитые? Мы втроем там все лето вкалываем! Вот только бабушке нельзя наклоняться…

– Галина! Гостю это совершенно неинтересно! – пробасила Калерия Викторовна.

– А я болтаю невесть что… От волнения! – рассмеялась Галочка. – Ты же понимаешь меня, Лученька?

– Понимаю! Все понимаю… – улыбнулся Лука Ильич.

Все расселись. Стол действительно ломился от разных салатов, овощей, каких-то домашних заготовок, соленых помидоров, тертых сыров с зеленью, аппетитных маленьких огурчиков, домашних баклажанов, мяса, заливных из рыбы и курицы и прочая, и прочая… Стояли графины разных калибров с водкой, настойками, винами и бутылка дорогого коньяка.

– И твое… И твое поставим сюда же…

Галя с трудом находила место для принесенных Мордасовым бутылок виски, джина, тоника и шампанского.

Стас вошел в комнату с огромным букетом в старинной хрустальной вазе и не знал, куда его поставить.

– А ты на буфет поставь! – крикнула ему Галочка и потянулась, чтобы помочь сыну.

– Мама, я сам… – покраснел Стас и водрузил это пиршество цветов над сидящими. От обилия роз, лилий, зелени в комнате стало так нарядно, празднично, что все, невольно переглянувшись, заулыбались.

– Ой, а картошечка! – всплеснула руками хозяйка. – Она же выкипит!

– Я сам, мама! – остановил ее сын и поспешил на кухню…

– Смотри! – заглянув в глаза Мордасову, почти выкрикнула Галя. – Помощник! Золото парень! А красавец какой, а?

– Глаза-то твои… – полуобнял ее Мордасов и поцеловал в щеку.

– Да у меня уже не глаза, а гляделки! – смеясь, махнула рукой Галочка.

– Мужчине всегда виднее, – заключила Калерия Викторовна и поднесла огонек к папиросе.

– Ой, мама! Ну что ж ты куришь-то! За столом!

– Я за своим столом курю! – парировала бабушка. И хотела еще что-то добавить, но в этот момент вошел Стас с большой супницей, в которой дымился отварной аппетитный картофель, посыпанный зеленью.

– Вот, молодец, что укропчик и петрушку не забыл, – улыбнулась сыну Комолова.

– Я еще и кинзу бросил, – пробасил сын, устанавливая картошку в середине стола.

– Ну, разливаем! Кто что хочет? Ты что будешь, а, Лученька?

– Я – водочки, однако… – почему-то засмущался Мордасов, и сам потянулся к старинному, тяжелому хрустальному графину.

– Я – тоже!.. – выкрикнула Галя. – А-а, была не была…

Мордасов огляделся – все налили себе водки. Полные рюмки…

Он вдруг почувствовал себя так легко, словно прорвалась в душе какая-то плотина, отпустила судорога, щемившая все последние дни его сердце.

– За вас… – поднял он свою рюмку. – За всех вас… Дорогие мои. Мордасов почувствовал, что у него невольно навернулись на глаза слезы.

Он опустил их вниз, и в комнате воцарилась тишина.

– Хорошо, – тихо произнесла Галя. Голос ее дрогнул. – Давайте за нас… всех… – Она коротко всхлипнула, смахнула невольную слезу и с трудом выговорила: – Мы так… все… давно тебя ждали… – И после короткой паузы добавила: – Думали, что уже не дождемся!

– За вас, Лука Ильич, – дрогнувшим голосом проговорила бабушка. – Спасибо, что пришли. Не погнушались…

– Да что ты такое говоришь?! Бабушка! – вдруг вскочил Стасик. Его прекрасные глаза сверкнули гневом.

– Сядь, Стас… – тихо сказала его мать. – Лука Ильич ведь здесь… с нами! Он за нас хочет выпить.

Она положила руку на плечо Мордасову.

– За нас… – Она заглянула ему в глаза. – За нас? «Дорогих»? Ты так сказал?

– Да… – не поднимая глаз, кивнул Лука Ильич. – За вас… дорогих!

И стремительно повернувшись, обнял Галю Комолову, потом сгреб в охапку и расцеловал Стаса… И потянулся через весь стол с рюмкой к бабушке…

– Ну уж со мной можно обойтись и без поцелуев, – поджав губы, чокнулась с ним Калерия Викторовна.

– Вечно вы, мама! – всплеснула руками Галя. Все выпили.

– Ты бери, бери картошечки! Вот икорки тоже… Она протянула Мордасову маленькую розетку с красной икрой.

– Что это я! Тебя такими деликатесами не удивишь. Галя даже покраснела.

– Давай, давай. Я все… все попробую! – пришел ей на помощь Лука Ильич.

– А баклажаны вы любите? – осторожно посмотрев на него, спросил Стасик.

– И баклажаны тоже… – Тарелка Мордасова была ужа полна до краев. – Спасибо…

– Это вам спасибо, – замявшись, ответил сын Гали.

– Ну, рассказывай, как ты живешь? – заглядывая ему в глаза, спросила Галя-хозяйка. – Интересно, наверно, живешь? Рассказывай, рассказывай…

Мордасов пожал плечами, не зная, что ответить.

– Ну живу… Гастроли! Из города в город. Через пять дней должен быть в Осаке. В Японии.

– А потом? – с искренним интересом спросил Стас.

– Потом Австралия. Мельбурн, Сидней…

Галя, вдруг пригорюнившись, посочувствовала ему:

– В общем, все время в дороге! Устаешь, наверно. Мордасов на мгновение задумался, не зная, что сказать.

– Старому человеку… И такие гонки! – вступила в разговор Калерия Викторовна. Она явно не одобряла образ жизни гостя.

– Какой же он старый? – искренно возмутилась Галочка. – Смотри, какой еще молодец! Тебе сколько сейчас, Лученька?

Он вздохнул и только махнул рукой.

– Ну шестьдесят-то есть? – настаивала Галя.

– Что ты, Галя, гостя нашего, как собачку называешь? – вспыхнула неудовольствием бабушка. – Лученька да Лученька. У него имя-отчество есть. Лука Ильич.

– Да я по старой памяти и зову! – зарделась Галя. – Ведь ты не в обиде?

– Старая память – она давно состарилась, – продолжала Калерия Викторовна. – И ты не девочка, и он не мальчик!

Мордасов отодвинулся от стола и ответил неожиданно резко:

– Когда мы с Галей встретились, я тоже был уже не мальчик. Тридцать восемь лет мне было… – И продолжил, отведя глаза: – А сейчас мне уже шестьдесят четыре. Шестьдесят пять через месяц будет!

Бабушка, резко чиркнув спичкой, закурила папиросу и с вызовом бросила:

– Все правильно! Стасику в этом году уже двадцать семь будет!

Лука Ильич увидел, как зарделся молодой человек.

– При чем тут это… – буркнул себе под нос Стас. – Было… Будет!

– А Лука Ильич прекрасно понимает – «при чем»! – парировала Калерия Викторовна. Она покрылась красными пятнами и смотрела в глаза Мордасову.

Тот, не выдержав ее взгляда, повернулся к хозяйке.

– А ты-то, Галочка, ведь совсем еще молодая. Ты же на восемь лет меня моложе…

Он коснулся рукой ее мягкого плеча, и она щекой уткнулась в его ладонь.

– Какая уж молодая! Пенсионерка… Ведь мы, травести, вообще в сорок на пенсию выходим. – И вдруг, расцветши, выпрямившись, обратилась ко всем: – Давайте выпьем… – Она кинула взгляд на Луку Ильича. – За да-авнюю любовь! За тебя, Лука! И я хочу, чтобы все за этим столом тебя любили, как я тебя люблю. И всегда-всегда любила! И ты, Стасик, должен любить Луку Ильича… Будешь его любить, сыночек… А ну, ответь.

– Буду, – тихо, преодолевая себя, ответил сын.

– И ты, мама. Тоже должна любить Луку Ильича!

– Уж я-то тут совсем ни при чем! – спрятавшись в облако папиросного дыма, пробасила бабушка.

– Нет, при чем! Потому что… – Галочка не могла найти слов. – Потому что он единственный, кто вспомнил о нас! Кто приехал к нам! Кто любит нас!

Лука Ильич увидел ее расширенные, залитые слезами глаза рядом со своим лицом, всю ее рвущуюся к нему… И не мог не ответить:

– Люблю… Действительно, люблю… Галчонок! «Что это со мной? – пронеслось у него в голове. – Я же не пьяный! Чего это я так расчувствовался?»

Но другой голос из самой глубины его души подсказывал ему: «Все правильно! Ты давно ждал этой минуты!

Этого дома! Этих людей! Ты действительно любишь их! И жалеешь, ты правильно расчувствовался… Этого тебе и не хватало так много лет!»

Не отпуская из объятий Галочку Комолову, Мордасов вдруг почувствовал, что кто-то обнимает его сзади, чье-то лицо заглядывает и тянется к нему сбоку.

Он повернулся и увидел те же прекрасные, заплаканные, но молодые глаза.

Это был Стас… Стасик – сын Гали Комоловой. И…

В квартире уже все спали, а на кухне Мордасов с Галей все не могли наговориться.

– Ой, а сколько Стасик болел! – Она прижала ладони к раскрасневшемуся лицу. – Слава богу, все это еще при советской власти было… А сейчас никаких бы денег не напаслись! Вон маму три дня назад из больницы взяли – нечем платить. Да и незачем уже.

– А что у нее?

– Рак легких… – как о чем-то само собой разумеющемся сказала Галя. – А она все курит, курит… Ну, теперь это уже все равно.

Она только махнула рукой.

Лука Ильич смотрел на нее и видел очень постаревшую, раздавшуюся, раскрасневшуюся, но все-таки прежнюю обаятельную, не сдающуюся Галочку-травести. Только волосы хоть и подкрашенные, но в корнях совсем седые… Да руки опухшие, красные, с остатками маникюра…

Она поймала его взгляд и, смутившись, улыбнулась.

– На маникюр уже времени не хватило. Мы же двое суток к твоему приему все втроем готовились! А ты так ничего и не поел!

– Что ты! – замахал на нее руками Мордасов. – Видишь, живот, как барабан.

И он рассмеялся, чувствуя, что ему не хочется уходить. Что ему давно так не было хорошо, как в этом доме.

– Ну давай еще коньячку выпьем? – Он потянулся к рюмкам.

– Ой, я уже совсем пьяная! Только не от вина… Она внимательно посмотрела на Луку Ильича.

– Скажи правду… Ведь не чужие мы тебе? А? И я, и Стасик… И мама. Ведь не чужие?

Она смотрела на него без улыбки, а как-то настороженно.

– Правду? – вдруг так же серьезно переспросил Мордасов. – Правду, значит…

Он помолчал, потом один выпил коньяку, не чокнувшись с ней!.. И потянулся к сигаретам.

– До сегодняшнего дня… До этого вечера… я просто не думал о вас. Знал, конечно, что ты где-то есть. Про Стасика я же ничего…! Ни от кого!

– Тебе сейчас трудно, – кивнула Галя. – Ты же всегда был человек порядочный!

– Хорош, порядочный, – усмехнулся Мордасов. – В общем, я буду помогать… Вам! Всем…

Он сам почувствовал, как фальшиво прозвучали его слова. Не этих слов ждала Галя Комолова.

Она только опустила голову, по-прежнему держа в руке рюмку с коньяком.

Мордасов налил себе снова и потянулся к ней.

– Давай выпьем за то, что сегодняшний день был… что я оказался в вашем доме. Что узнал всех вас…

– И меня… Снова узнал?

– Конечно, снова… – Он пытливо разглядывал ее лицо, плечи, руки. – Ты стала совсем другой… Галочка! – Это обращение к ней вдруг прозвучало даже для него неожиданно ласково, проникновенно… И он повторил: – Га-лоч-ка!

Неожиданно наклонившись, взял ее руку и приник к ней долгим поцелуем.

– Я ведь, кажется, уже прожил жизнь, – начал Мордасов тихо, говоря будто только с самим собой. – И за всю мою жизнь я… так получилось… ни о ком не заботился. Разве только о своем Голосе. Как он сегодня? Как вчера, как у Голоса прошла ночь? Не простыл ли он? Голос? Удобно ли ему в этом вороте или надо пошире… – Мордасов замолчал, задумался. – Вся моя жизнь – это мой голос. И скоро он покинет меня. Я останусь совсем один. Да, с квартирами, с деньгами, со всякой этой дребеденью, которая в старости уже не так и нужна.

– Но твой Голос! Это же дар… – так же тихо, как и он, заговорила Галя. – Ради него можно от всего отказаться.

– Вот я и отказался, – вздохнул Мордасов. – Я сам стал приложением к своему Голосу. Его хранителем! Его футляром… Средством передвижения для Голоса… по всем странам мира.

– Значит… Это – твоя судьба, – значительно и все понимая, проговорила она. – И ты забудь обо всем! Кроме него!.. Кроме Голоса.

Он положил свою большую руку на ее голову и привлек к себе.

– До этого дня я и забывал… Обо всем! Обо всех! И мне было достаточно… Его!

– А ничего не изменилось! – сквозь слезы улыбнулась Галя Комолова. – День этот прошел… Скоро ты уйдешь, и все пойдет по-старому. Ты должен нести свой крест. А мы – свой…

Она прижалась лицом к его открытой ладони, и он почувствовал, как она почти сразу стала мокрой.

– Не плачь. Галочка! – попросил он ее. – У тебя прекрасный сын. Еще мама жива. И ты сама полна сил, надежд. Ведь ты – прежняя, Галчонок, травести из ТЮЗа.

В ответ она только отвернула лицо и бурно, но тихо разрыдалась.

Ее полные плечи вздрагивали, голова уперлась в красные руки, и все ее маленькое пухлое тело колыхалось от неудержимых рыданий.

– Я так ждала этого вечера! – наконец смог разобрать ее слова Лука Ильич. – Ничего особенного… просто тебя ждала. Как ты войдешь! Как сядешь за наш стол… протянешь руку. За чем-нибудь. Ведь так могло бы быть! Если бы ты не уехал! Если бы жизнь сложилась по-другому! По-обычному. Все как у всех! И Стасик звал бы тебя «папа». И не стеснялся бы тебя! А ты его называл бы «сынок»… Как все отцы на земле…

– Но ведь почти так и было? – Он попытался отвести ее пальцы от заплаканного лица. – Разве нет?

Галя выпрямилась, вытерла слезы и, вдруг улыбнувшись светло, какой-то чистой, словно промытой слезами улыбкой, сказала с благодарностью:

– Да! Почти так и было! Почти…

* * *

Через два дня Лука Ильич Мордасов вылетел первым классом японской авиалинии в Осаку.

В экономическом классе летели его менеджер Карл Греве, а также секретарь Альберт Терентьич и охранник Вэл.

Мордасов заказал себе виски и долго распробовал его – оно показалось ему с каким-то японским привкусом. Он попросил целую бутылку «William Crants» и остался доволен им.

Лука Ильич пытался заснуть, но скрытая, тщательно спрятанная тревога заставляла его бодрствовать…

На следующее утро после посещения дома Комоловой он узнал о внезапной смерти Олега Овсянникова. Он словно ожидал этого известия и не очень удивился. В душе он понимал, что то была последняя их встреча. Что он отдал дань старой дружбе… что навестил больного, спившегося, когда-то очень талантливого музыканта…

Он принес свои соболезнования жене покойного, послал венок, но сам на похороны не поехал.

Елена хотела передать цикл хоралов лично ему в руки, но Мордасов отослал ее по телефону к Альберту Терентьичу.

За час до выезда Лука Ильич позвонил Гале Комоловой и поблагодарил за прекрасный вечер в ее доме. Передал привет Калерии Викторовне и Стасу.

Сказал, что он еще свяжется с ними… На этой открытой ноте он, с облегчением положив трубку, понял, что покончил со всеми делами в этом городе, с Россией… что выполнил свой долг – перед самим собой…

Он страшно напился в последний вечер в гостиничном ресторане. Заснул и уже не помнил, как его сотрудники доставили его в номер.

Проснулся он среди ночи в ужасе от того, что потерял Голос – такой ему приснился сон.

Он попробовал взять несколько нот… Голос, казалось, стал еще лучше, гибче, свободнее, сильнее…

«От водки бас крепчает!» – вспомнил он знаменитые шаляпинские слова.

«Но ведь у меня не бас!» – вздохнул он про себя и подошел к окну.

Перед ним расстилались серо-красные разновысотные крыши города. Вдали виднелись какие-то старые высотки, шпили, новые небоскребы…

Это был один из сотен городов, которые он посетил и еще посетит за вторую половину своей жизни…

Особенно по утрам, когда еще город не проснулся, он всегда ощущал себя чужаком среди этого нагромождения камня, первых автомобилей, подземок, ранних прохожих, спущенных жалюзи, поливальных машин, позеленевших от старости неизвестно кому поставленных памятников и открытых пространств площадей.

Утром города казались ему покинутыми навсегда людьми, как после какой-то вселенской катастрофы, которую они не смогли пережить…

Да, он чужак и там, откуда ушел, и там, куда попал… Просто прохожий. Фланер. Его дело прогуливаться, шататься, слоняться без цели по городам и странам, глазеть по сторонам, примечая, но уже ничего не запоминая…

А по вечерам изредка давать волю живущему в нем духу… зверю… волшебству – своему Голосу!

До того последнего мига, пока он, Голос, не покинет его, Луку Мордэ. Или он сам не закончит свои дни то ли во сне, то ли наяву, то ли на больничной койке или в какой-нибудь зловещей авиакатастрофе…

Лука Ильич налил себе еще виски… И, выпив, начал тихо засыпать… Через минуту он уже спал мертвецким сном.

Январь – март, 2004 год

КОМПАНЬОН

Повесть

Он наконец получил то, о чем мечтал всю жизнь. И все вокруг стало бессмысленно. Жить было больше незачем!

Надо было куда-то уехать – одному, затеряться среди незнакомых людей… Почувствовать настоящее одиночество… Может быть, смотаться в Турцию – сейчас там уже мало русских, пансионы пусты – два-три постояльца. Турки, немцы, бельгийцы. Почти пустые пляжи, пусты и кафе и улицы, в магазинах одни скучающие продавцы, которые уже не верят, что ты что-нибудь у них купишь в конце сезона.

Через три дня он вылетел в Анталию, наскоро побросав в чемодан первые попавшиеся летние вещи… Долго выбирал книгу с собой для четения. Наконец положил в чемодан «Житие Серафима Саровского». И, невольно перекрестясь, отправился в путь.

Всю ночь перед отъездом болело сердце, голова была тревожной, чугунной, и ему казалось, что он вообще не сможет встать… Но, не разлепляя глаз, он с трудом доплелся до ванной комнаты и пустил почти горячий душ. Вода хлестала его, обжигая грудь, плечи, волосы… В голове зашумело, и он переключил воду на почти холодную…

Перед глазами поплыли круги, но все вокруг вдруг прояснилось до детской ясности. Он еще и еще раз пускал контрастный душ и наконец почувствовал себя нормальным, энергичным, даже почти молодым.

В самолете он занял, как всегда, пустые два кресла в конце ряда, попросил сухого красного вина… И, вздохнув глубоко, облегченно, начал смотреть в окно… Самолет плавно оторвался от Земли, и она, Земля, – со всеми своими неожиданно грустными лесами, домиками, нитками железной дороги, автомобилями на пустынном еще, утреннем шоссе – начала заваливаться куда-то вправо и вниз. Плотные, но светлые, прилизанные утреннем солнцем облака мчались наперегонки с самолетом, то открывая слепящее солнце, то укутывая в плотную темнеющую прядь предгрозья…

«Такие же облака летели и при царе Дарии», – почему-то подумалось ему, и он почувствовал, что неожиданно глубоко и безвольно впадает в глубокий, отдохновенный сон.

Сначала он не отдавал себе отчета, что было во сне. Обрывки осенних пейзажей, потом тьма, потом какие-то бесконечные лица – то ли полузабытые, то ли вовсе не знакомые. Наконец мелькнуло лицо Андрея Тодлера, его самого близкого друга молодости… Но он умер уже больше тридцати лет назад!

Они начинали работать вместе, и Андрюша был первый среди них двоих. Платону Васильевичу надо было нагонять и нагонять его… Но всё это было естественно, весело, легко, по-братски.

Во сне Платон Васильевич видел раннюю, влажную весну, и они, вдвоем, бегут вверх по Тверскому бульвару, перекрикиваясь, улыбаясь, гогоча над чем-то кажущимся им смешным…

И Андрей, такой тонкий, высокий, белокурый с весенними, сияющими глазами.

Потом почему-то ресторан «Арагви». Низкие потолки, масса народа за столиками – едящих, пьющих, как-то недобро хохочущих.

Андрей первым открывает высокую тяжелую, красного дерева, дверь и оборачивается к Платону, протягивая руку, чтобы остановить его.

– Андрей? – недоумевает Платон.

Лицо Андрюшки Тодлера чуть темнеет, и он говорит, почти извиняясь, но решительно – словно бы прощаясь:

– А тебе сюда нельзя. Тебе еще рано. Тяжелая дверь плавно и тихо закрывается за ним.

«Андрей не пустил весну за собой… Туда!» – просыпаясь, как всегда, когда он видел этот сон, машинально подумал Платон Васильевич.

«Как всё это было давно!» Больше тридцати лет назад. Его неожиданная смерть, ночные бесконечные звонки, голос его шурина: «Андрей умер…»

– Как умер?

– Умер.

Платон надолго запомнил лицо Андрея, с закрытыми глазами, с потными, вьющимися волосами на висках.

И еще Платон навсегда запомнил свой крик… Крик раненого зверя – не его, не Платона, а чей-то чужой, который он услышал как бы со стороны.

Он и сейчас слышал этот крик. Так никогда больше не кричал он в своей жизни. За все прошедшие годы!

Он сидел почти один в зале, смотрел на коньяк, и руки не поднимались налить его в рюмку. В груди бешено колотилось сердце, но голова была странно ясна и будто подмороженная. Мысли словно застыли в его голове…

«Андрея – нет! И больше никогда не будет! Кончилось… что-то кончилось… Он навсегда теперь будет один…» – медленно осознавал Платон. И чуть кивал головой в такт своим словам.

– Молодость… Легкость… Праздник – кончился! Он выпил рюмку коньяка и вдруг резко успокоился.

Словно размякли все натянутые мышцы. И он повторил вслух:

– Праздник закончился! Детство, юность, молодость… Прошли. Ушли вместе с Андреем! Прощай… Андрюха.

Он выпил еще рюмку, и ему захотелось плакать. Он закрыл глаза, но ресницы его были сухи, так же как сухо, пусто и ветрено было в его опустевшей, казалось ничего не чувствовавшей душе.

…Платон Васильевич жестом попросил проходившую рядом стюардессу еще стакан вина.

– И лед! – добавил он ей вдогонку.

Почему он вспоминал о смерти Андрея Тодлера именно сейчас? Притом так остро, так близко? Может, это был какой-то знак для него, для Платона Васильевича?

Мало ли людей близких, очень близких – мать, отец, другие ближайшие люди ушли из жизни за это время. Но душа уже как-то привыкла к их уходу, жизни без них.

Платон Васильевич почувствовал себя нехорошо, зависимо от той давней смерти. У Андрея уже есть взрослые двое внучат – девочка и мальчик.

Каким бы он был сейчас? Обрюзгший, полысевший? За те последние два года, он сильно сдал, как-то внутренне опустился. Стал много пить… Один! Да и смерть его была связана со спиртным… Так, во всяком случае, было написано в медицинском заключении: «Смерть от передозировки этилового спирта».

Платон Васильевич с еще одним близким приятелем получили заключение в больнице и, прочитав его, посмотрели друг на друга и молча разорвали бумажку.

Они последние месяцы редко виделись, почти не работали вместе. Так… доделывали старые, начатые когда-то работы. Потом заканчивал их Платон. Внедрял, добивался их воплощения, был тараном. Андрей Тодлер молча присутствовал на всех заседаниях, кивал головой, делал серьезное лицо… часто оборачивался к окну, и тут Платон Васильевич видел слезы на его глазах… Он был благодарен Платону – он словно еще жил в этих старых их работах и невольно радовался, что они находили свое воплощение. Но дальше, оставшись один, Андрей был пуст… Растерян… На грани распада…

В последний раз, когда Платон видел Андрея Тодлера живым, они вышли на улицу после Большого Совета, и Андрюшка, оживленный удачей, вдруг спросил его:

– А если я умру, меня в Большом зале положат? Или в Малом?

Платон почему-то разозлился на него и резко бросил, садясь в такси:

– Ты сначала умри! А там разберемся…

На секунду Платону показалась в глазах Тодлера какая-то детская растерянность. И даже обида. Больше он не видел его живым.

Платон пил принесенное ему стюардессой вино, смотрел в окно, где, кроме тяжелых облаков, ничего не было видно, и почему-то ему стало обидно за самого себя. За эти тридцать лет, прошедших после смерти Андрея.

Что произошло за эти годы? Работа, работа и еще раз работа… Женитьба… Вторая… Дети… Теперь уже взрослые – вряд ли он был уже нужен им? Один в Лондоне, другая – замужем за славистом, живет в Кёльне. Он поднимался по научной лестнице – степени, звания, лауреатство, книги, доклады на международных симпозиумах, форумах, конгрессах.

И наконец, месяц назад присвоение Европейской премии – равной Нобелевской в их профессии.

Круг замкнулся, точка поставлена. А стоила ли эта точка тех сил, волнений, интриг, просто каждодневного труда, который иссушал все эти главные годы его жизни. Он ничего не открыл, не выдвинул новой системы, нового взгляда, а просто дотошно и въедливо классифицировал всех европейских и русских специалистов с краткой аннотацией их деятельности. Не без блеска, не без сарказма, не без таланта мумификатора, собрал полный мораторий давно или недавно умерших талантливых людей… С их ошибками – на этом Платон Васильевич резвился… В общем, складывалось у читателей ощущение, что Платон Васильевич Струев знает что-то такое высшее и неземное, что дает ему право не обидно похлопывать по плечу и гениев, и честных работяг, и просто европейскую профессуру по плечу.

Получилось два солидных тома, которые попали в струю всеобщей Европейской интеграции и были встречены, как серьезный вклад в их науку. Эти тома вышли на семи основных европейских языках. Платона Васильевича выбрали в почетные доктора наук десяти наиболее уважаемых старых Европейских университетов… И наконец вчера – еще недавно столь желанная – Большая премия Европы в четверть миллиона евро. Все! Финиш!

Так от чего такая глухая тоска в душе? Даже зависть к покойному Тодлеру, который не потратил тридцати лет своей юной жизни на эти картонные страсти?

«Что теперь об этом спрашивать? Андрея Тодлера нет…»

Нет нигде в мире! Мало кто даже помнит о нем… «А ты жив… Летишь к морю… Впереди какой-нибудь десяток лет! И их надо как-то прожить».

Платон Васильевич невольно закрыл глаза и подумал, засыпая: «Каждому свое… И никто ни в чем не виноват! Никто, кроме Всевышнего…»

Легкая дрема незаметно перешла в глубокий, почти обморочный сон, какого не было у Платона уже несколько месяцев.

Он почувствовал, что все мышцы его тела расслаблены, и он словно падал и падал в какую-то бесконечную глубину, где были только покойная тьма и полное растворение самого себя… И сознания… И ощущения тела… И малейшего желания.

Платон испытывал только счастье… Может быть, счастье распада… Безволия… Отсутствие себя!

Платон помнил, что когда маленьким начал ходить, то держался обеими руками за мочки ушей – для баланса. Один шаг, другой… на пятом он уже пошел уверенно, самостоятельно и всем своим видом показывая взрослым, чтобы они убрали руки и не мешали ему. Так, держась за уши, он ходил почти месяц, а потом отпустил их и огляделся… Мир вокруг него стал ближе, доступнее… Он сделал самостоятельный, свободный шаг и взялся за огромное кресло, попытался влезть на него, но оно было слишком высоким. Повернулся и увидел совсем близко – шагах в трех – высокий стол, с которого свисала скатерть с бахромой. Он попытался взобраться на него, схватившись за скатерть, но она поехала на него, упали какие-то стаканы, загремела посуда, посыпались на пол ложки-вилки…

Его подхватили на руки, смеясь и укоряя маленького Платона. Но он не испугался. Не заплакал… Он только с высоты маминых рук смотрел на разгромленный порядок на столе, льющуюся воду, перевернутую посуду и невольно задал себе вопрос: «Это я… Я! Сделал?»

Он вообще редко плакал в младенчестве и почти никогда в раннем детстве.

– А он у вас вообще нормальный? – спрашивали маму соседки. – Ребята подбегут к нему, кепку сбросят на землю. А он молча поднимет и сидит такой, как будто его это не касается.

– Да вроде бы нормальный! – отвечала мать, улыбаясь и беря его на руки. – Ох, и тяжел ты стал, Платоша!

А не плакал Платон потому, что он сам и все вокруг – ребята, дома, корова и даже огромный злой бык по имени Цыган, которого все боялись, – были в его понимании как бы отдельно. Его мир и мир вокруг не были едиными. Все, что происходило в его душе, во снах, в воображении, не перекрещивалось с миром, окружающим маленького Платона.

Так было и когда бык Цыган как-то подошел к нему и долго смотрел на мальчика своим иссиня-черным глазом. Ему не нравилось, что мальчик не отводил глаз, что он не боялся его, что он чувствовал себя равным грозному животному…. И тогда Цыган нагнул голову, рогом зацепил мальчишку за пояс и метнул его через голову, через хребет куда-то назад – чтобы не видеть больше его вызывающе-спокойных глаз. И замычал грозно, устрашающе…

К лежащему на земле Платону бросились соседи, ребята, выскочили мужики с дрекольем. Отогнали быка, подняли ребенка на руки.

– Господи, как же Цыган не пропорол ему живот?

А бык просто зацепил рогом за жесткий пояс – «из чертовой кожи» – и метнул тело мальчика, как камень из пращи…

Платоша, потерявший на время полета сознание, очутился на руках соседей и вдруг ойкнул. И не мог перевести дыхание. Он не мог зареветь. Не мог вздохнуть и только судорожно открывал и закрывал рот…

– В больницу!.. В больницу его надо! – раздавались крики вокруг.

Прибежала мать и, схватив Платона на руки, прижала к своей груди. И тут он тихо-тихо заплакал… И задышал свободнее… Что-то странное – из того, параллельного с ним мира, осталось позади. Но оно ворвалось в его сокровенную душу и сломало вечную преграду между его тонким маленьким миром и всем опасным, непонятным, далеким миром вокруг него…

И Платон вдруг зарыдал во всю силу легких. Это был не плач, это был детский неостановимый, захлебывающийся вопль протеста, прощания, разлома мира.

Он понимал, что этот мир опасен для него. Что ничего хорошего ему нельзя ждать от этого не его – большого, грозящего ему – мира. Что он заберет – одно за другим – все, что составляло его, Платона, сокровенный мир… Заберет мать, отца, покой, сон, гармонию и тихое течение его малой, сокровенной жизни, что было его сутью все годы, что он помнил себя… Пять с половиной лет… Заберет солнце, ночь, его покой, дыхание, сны… Отберет наслаждение жизнью! – Жизнью, которую он так чувствовал, впитывал с каждой секундой своего бытия… ее огромность… разноцветность, внутренний покой и согласие с ней.

Он стал беззащитным перед чужим миром… И от этого кричал, захлебывался в слезах, до потери сознания, в безмерном отчаянии…

…Зажглись надписи «Пристегнуть ремни…». Самолет заходил на аэропорт Анталии.

Платон Васильевич тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение то ли короткого сна, то ли глубокой задумчивости.

Зачем он летел на южный берег Турции? Он вряд ли мог на это ответить… Наверное, отдохнуть. Или просто выпала свободная неделя-другая.

Сейчас он выйдет на знакомое поле анталийского аэродрома… Заплатит двадцать долларов за визу в Турцию… Дождется багажа. И на такси – в маленький городок Кемер, в котором он был уже раз пять… Тихий, благоустроенный, не слишком шумный… С прекрасным морем, пляжами, открытыми, светлыми горизонтами… С удобными гостиницами-пансионами, с добрыми, по-крестьянски простодушными горничными… Полупустые в этот октябрьский, еще солнечный и очень теплый по-турецки месяц…

И, оставив багаж в уютном маленьком – но со всеми удобствами! – номере, переодевшись, пойти к морю.

Сначала налево – по короткой зеленой улочке, мимо кабинета дантиста, маленькой страховой компании на первых этажах двухэтажных кремовых коттеджей, утопающих в густой зелени с открытыми террасками… Мимо уже пустующих к осени одинаковых апартаментов, из которых уже съехали шумные летние гости… Потом свернет на короткий, но очень широкий и очень прибранный бульварчик, перейдет оживленную дорогу и по торцовой части большого прибрежного отеля выйдет на широкую набережную.

Впереди, во всю ширину взгляда, будет по-южному светлое, гостеприимное, все в потоках солнца, ослепительное Эгейское море.

И он вздохнет – глубоко, спокойно, словно сбросив с плеч всю накопившуюся усталость, напряжение и вроде бы беспричинную тоску…

…Он бросил одежду на лежак, развел руки, глубоко вздохнул и медленно встал в чистую, показавшуюся холодной, светлую воду. Все тело его вздрогнуло, но тут же почувствовало родную, свежую, манящую стихию. И он поплыл – с удовольствием, с наслаждением, чувствуя себя в родной среде. С каждым гребком оживали его мышцы, забытое умение хорошего пловца давало наслаждение от каждого движения, от струй воды, обтекающей его стремительное тело. Сквозь мокрые ресницы он видел расплывчато-радостное солнце над головой и чувствовал себя счастливым, таким, как в пионерлагере, когда их водили на маленькую речушку… «Три минуты! Только три минуты – и на берег!» – слышался голос вожатой. Наслаждение от воды, от легкого холода, обнимающего его тело, от неожиданной свободы в речной неге были так сильны, так опьяняюще-радостны, что Платон визжал, кричал от счастья, от совершенно нового, непривычного головокружительного счастья!

«И это все было только в три минуты! А если бы их было пять? Десять?»

Платон Васильевич плыл долго, давно позади остался пляжный буй… Впереди и позади, казалось, была только вода с небольшими волнами.

Он перевернулся на спину и закрыл глаза. Сквозь веки все равно слепило солнце. Чувствуя приятную усталость, переводя дыхание, он снова оглянулся… Берега было почти не видно – только не высокие белесые горы и холмы маячили вдалеке…

Вот тебе и наслаждение… – то… детское! – от холодящей, чистой, в барашках волн, морской воды.

Платон Васильевич вздохнул, выплюнул струйкой воду и понял, что у него, нынешнего – почти семидесятилетнего, – нет сил доплыть до берега…

Об этом состоянии – между жизнью и смертью – мечтал он всего неделю назад, когда проснулся ночью и понял, что жизнь его кончена, просто кончился завод, как у остановившихся часов… Когда не было никаких желаний… Никаких сил… Никаких привязанностей…

Душа была пуста, как заколоченный дачный домик с покосившимся крыльцом.

Он упал головой в подушку и закрыл глаза. Платон Васильевич почувствовал на щеках теплые слезы. Теснило грудь, и дыхание стало прерывистым. Он машинально накапал себе лекарство и выпил его в темноте. Осторожно встал, накинул халат. И побрел на кухню. Сел у окна и посмотрел на улицу. В огромном доме напротив не горело ни одного окна – было четыре часа ночи…

Платон Васильевич закурил и, зябко поежившись, закутался в теплый махровый халат. Он был один в этом безмолвном, безлюдном, ночном мире, и на мгновение ему показалось, что так будет всегда… Что он один после какого-то фантастического мирового крушения. Что не будет ни рассвета, не наступит утра, не зажгутся огни в окнах, не помчатся по шоссе утренние автомобили…

Всплывающие в памяти лица… были лица знакомых, даже близких, но ушедших, умерших… Лица давно покинувших его людей…

Он сидел один, ни о чем не думая… ничего не чувствуя… Словно потеряв сознание. Оцепенев…

Ему уже давно (может быть, с юности?) не приходила в голову мысль – а зачем жить? Зачем? Ведь конец – один!

Он усмехнулся своим детским мыслям. Но до конца еще надо дожить! Дотянуться! Доползти… И не уронить себя!..

Но как? Как это сделать?

Дети? Сына он не видел двенадцать лет, да и что ему отец? У него биржа, семья, прибыли – убыли…

Дочери в Кёльне важнее ее парфюмерные страсти, дизайнеры, новинки кремов, гелей, тушей для глаз, краски для волос… И еще трое детей от разных браков. Сейчас она снова одна.

Он вырастил их бойцами нового мира, гражданами XXI века, в котором ему самому вроде бы и нет места. Или наоборот – весь этот новый век уже не нужен ему, Платону Васильевичу.

Его телефонная книжка полна зачеркнутых номеров. Осталась треть – еще живущих, но где они все? Многих он не видел по десять лет. А на некоторые фамилии смотрел подолгу, не в силах вспомнить, кто эти люди? Что их связывало? Откуда они появились в его записной книжке?

Последние семь лет Платон Васильевич целиком был занят своим библиографическим словарем, его пополнением, комментариями, организацией столь крупного европейского издания… Потом пиаровские компании, бесконечные переговоры по изданию на разных языках Европы. Переезжал из одной столицы в другую… Не по своей вине втянулся в дела Большой Европейской Гуманитарной премии… Победа! Победа?! Победа…

И через неделю он был уже никому не нужен – полетели другие сенсации, другие заголовки, другие герои стремительного века…

За последние три дня в Вене раздалось два звонка – и то по чисто техническим делам. Уточняли его счет в банке… И подтвердили заказанное купе в экспрессе «Вена—Москва». За все это время у него накопилось мало багажа. Ну и еще почти пятьсот экземпляров монографического справочника. Он вез их в Москву.

Дома, на Белорусском вокзале, его никто не встретил. Пришлось воспользоваться такси и двумя носильщиками, чтобы добраться до дома.

Когда Платон Васильевич открыл дверь своей квартиры, ему ударил в нос пряный и душный запах отцветшей, умершей герани…

В первую же неделю он разослал больше тридцати книг коллегам… В институты, в специализированные журналы… Наконец тем немногим ученым, которых он сам уважал…

Через полтора месяца раздался звонок от очень старого академика N, который дребезжащим голосом поблагодарил за внимание… Но о книге, которую он уже вряд ли прочтет, хотя бы из-за своего почтенного возраста, не было сказано ни слова.

Через три месяца Платон Васильевич понял, что его работа окружена заговором молчания. Какие-то намечавшиеся обсуждения откладывались, а потом вовсе отменялись. О его знаменитой на всю страну премии было напечатано петитом в паре изданий… О нем самом, о его триумфальном возвращении в Россию – ни слова.

Родина не приняла его труд… И даже словно осудила молчанием его высокое европейское признание.

Обедая как-то в очень нынче дорогом ресторане Дома литераторов, Платон Васильевич встретил там своего старого приятеля, как всегда немного навеселе, Савву Непомнящего. Выпили за встречу, что-то вспоминали из прошлого. Но Савва весь в окладистой бороде вдруг заторопился уходить…

– Что же ты ни слова о моей книге не сказал? – остановил его Платон Васильевич.

Савва снова опустился на стул. Коротко глянул на него и вдруг выпалил раздраженно:

– А что тут говорить? Высшим судьей себя вообразил?! Вся русская литература тебе нехороша! Кого ты там милуешь? Разве что Платонова… Из Булгакова одну «Белую гвардию» привечаешь. Юру Козакова похлопываешь по плечу… Ну еще пару писательшик! А всех остальных – в одну кучу – жалких, пригнувшихся, с кукишем в кармане – роботов тоталитаризма. А борьба со всякими диктатурами Ленинами-Сталинами, Хрущевыми и Андроповами – вообще не дело для писателя! Так, что ли, по-твоему?

– Так, – тихо ответил Платон Васильевич.

– Ну и иди ты… со своими одеждами!.. – Савва встал и хлопнул ладонью по столу. – К такой-то матери! Оболгал… Оболгал ты всех нас! И себя – тоже!

Он повернулся и, резко дернув плечом, пошел к выходу. Платон Васильевич долго смотрел ему вслед, будто тот сказал что-то выдающееся.

Почти неделю Платон Васильевич сидел со своей книгой. То открывал ее посередине, то начинал читать сначала, то заглядывал в конец…

Да, все было так, как сказал ему Непомнящий! Он, Платон Васильевич, отрицал практически всю советскую литературу XX века! Больше того – он издевался над ней, над ее согбенностью перед властью… над ее жалкими попытками распрямиться перед ее безжалостным идеологическим гнетом… Убежать от него в двусмысленность, в недалекую фантазию, в описание природы или древней истории…

Везде и всюду Платону вещал несчастный замордованный, сдавшийся русский писатель. В лучшем случае рыдающий над своим народом и собственной судьбой.

И все это вряд ли заслуживало его сарказма, холодного отдаления, какого-то иезуитского равнодушия автора. Это была трагедия. Одна из самых великих литератур мира… И его трагедия – тоже. Как русского интеллигента, как литератора… Просто, как человека, прожившего этот век со своим народом, с его историей, которая включила в себя и его судьбу.

Почему же так произошло? Что подвигнуло его на эту холодную безжалостную книгу? Где не было ни героев, ни воителей, ни святых?.. А были одни лишь жертвы… И рабы!

Платон Васильевич не мог спать эти ночи. Он никому не звонил, и ему не звонили тоже. От него отвернулись… Его не хотели замечать – нет ни его… ни его книги!

Он не чувствовал себя предателем – он только понимал, почему его книга высоко была оценена на Западе! Почему ее так поднимали, тиражировали… Откуда появилась столь высокая Европейская премия! И столько университетских мантий…

Наверное, ему нужно было уехать навсегда из России и преподавать там, коротая остаток жизни на чужбине…

Такие мысли все чаще приходили в голову. В Москве, в России ему нечего было делать. Сейчас, во всяком случае…

Недаром говорится: «В России надо жить долго…»

Но что-то останавливало его… А пока ему захотелось тепла, моря, отвлечения от своих навязчивых дум… И он в два дня собрался и полетел в Анталию…

Ему был нужен этот незамысловатый курорт на… турецком берегу.

Платон Васильевич не помнил, как он доплыл до берега. Ему казалось, что последние метры кто-то сильный и умелый поддерживал его на воде. Наконец он почувствовал землю под ногами и, с трудом одолев еще три-четыре шага, буквально рухнул на горячую гальку. Сердце его словно рвали на части, дыхание было прерывистым и пульсирующим. Глаза, мокрые то ли от слез, то ли от морской воды, ничего не видели, кроме солнечного марева.

Кто-то большой и сильный наклонился над ним, и он почувствовал во рту знакомый вкус валидола.

Он на мгновение словно потерял сознание, а когда снова открыл глаза, то почувствовал, что силы возвращаются к нему.

– Спасибо… За помощь, – кивнул он в сторону стоявшего над ним молодого – за тридцать с небольшим – сильного, белокурого человека. – Большое спасибо!..

– Вы лежите, лежите, – остановил пытавшегося подняться Платона Васильевича его спаситель. – Может, в больницу?

Старик покачал головой и только усмехнулся:

– Нет-нет… Еще не время!

– Мне откуда-то знакомо ваше лицо? – спросил молодой.

– Давно болтаюсь на этом свете, – отмахнулся Платон Васильевич и поднялся на ноги. Головокружение уже прошло.

– Молодой человек, проводите меня до моего лежака. Он, кажется, недалеко. Кстати, как вас зовут?

– Антон… Антон Андреевич, – молодой человек с интересом смотрел на старика.

– Так идемте… Идем!

Платон Васильевич шел впереди – с каждым шагом все увереннее. Иногда он оборачивался, словно боясь потерять спутника.

Наконец они дошли до места Платона Васильевича. Он быстро достал из сумки портмоне и протянул вместе со своей визитной карточкой банкноту в сто «евро»:

– Это вы… Мне? – чуть опешил Антон.

– Вам, вам… За все в жизни надо платить. А уж за спасение – тем более, – отрывисто, почти зло бросил старик.

Антон посмотрел на купюру, потом на визитку и как ни в чем не бывало сунул их в задний карман шортов.

Платон Васильевич, нисколько не опешив, проследил за действиями молодого человека.

– А вы… Кто? Извините… – спросил старик, пристально вглядываясь в лицо Антона, но так не придя ни к какому выводу. – Вы здесь с семьей?

– Один, – коротко ответил молодой человек.

– А на второй вопрос ответа не будет… Антон пожал плечами:

– Поживем… Увидим.

Что-то необычное прозвучало в его голосе – почти угрожающее.

Платон Васильевич внимательно посмотрел на него. Пристально, не торопясь, разглядывал всего его как витрину.

Он был ладно скроенный, мускулистый, явно следящий за своим телом, с ухоженной, длинной прической, ногтями, одеждой… сравнительно молодой человек. Лет тридцати… трех… Примерный рост сто восемьдесят пять сантиметров. Даже смазливое лицо, только с неуловимым, все время меняющимся выражением глаз. Они были то почти детские… То усталые и старообразные… То улыбчивые и угодливые, то презрительные и жестокие.

В нем было что-то наигранное, ненастоящее – то ли от шулера, то ли от жиголо.

Но несомненно он явно притягивал к себе.

– Значит, ваша фамилия – Струев? – чуть усмехнувшись, спросил Антон.

Платон Васильевич не ответил. Он по-прежнему смотрел прямо в глаза молодого человека.

– Я слышал эту фамилию! – поднял бровь Антон. – И где-то совсем недавно…

– Спутали со Сроевым…

– Может быть… – пожал плечами Антон. – Ну, ладно… Увидимся – городок-то маленький… За деньги – спасибо. Они очень мне сейчас кстати!

– Материальные трудности?

– Чао! – лихо улыбнулся молодой человек и пошел к выходу с пляжа. Около ступенек оглянулся и крикнул Платону Васильевичу: – А насчет фамилии… Я не ошибся!

И улыбнулся молодо, лучезарно… Почти профессионально.

«Земля равнодушна к человеку, так же как и небо». Недавно прочитанная фраза всплыла в памяти Струева. Он лежал на одеяле под струей кондиционера. «Так же равнодушно море…»

Его бил озноб – море все еще не отпускало Платона Васильевича.

Он чувствовал, как по его щекам лились редкие слезы.

«Сожалел он о своих прожитых годах? О том, что ему осталось так мало?»

Нет, сейчас он не думал об этом.

Легкая тень счастья, полноты жизни наполняла все его существо… У него стало глубже дыхание, расширилась грудь… Все тело налилось легкой, влажной силой… Даже пальцы на руках чуть шевелились в такт то ли каким-то стихам, то ли еле слышной мелодии.

Но он плакал и не стыдился этого… Невесомая, но ощутимая полнота жизни властно и неуемно заставляла его ощущать само счастье этой минуты… Ожидание, как в детстве, большого подарка судьбы, на который он уже давно не рассчитывал.

Платон Васильевич улыбнулся сквозь слезы! Надежда на чудо торжествовала в его старой душе. Нет, только не старой! А в том, уже знакомом ему всегда, порывистом, безумном, почти по-детски доверчивом и легковерном сердце… Которое чуть-чуть щемило… Только для того, чтобы он ощущал, что он еще живой!

Он проснулся около восьми вечера. Все тело его ныло… Суставы ломило… Голова была темной, словно во время сна ему не хватало кислорода.

Платон Васильевич распахнул балконную дверь и сразу же почувствовал прозрачную прохладу. Он глубоко вздохнул раз-другой. Легкие жадно ловили южный, пряный, чуть удушливый воздух с легкими порывами холодного, дующего с гор, предгрозового ветра.

Ему захотелось выйти в город, спрятаться в каком-нибудь кафе… Пить прохладное пиво и чтобы вокруг в южной полутьме бурлила по-восточному говорливая толпа… Люди, люди, люди…

Он быстро оделся и вышел из своей маленькой гостиницы, чувствую всем телом только этот принятый холодный душ. Ему было свежо… Радостно… И молодо!

Через путаницу полутемных переулков Платон Васильевич вышел на главную, ярко освещенную, полную людей улицу.

Она была единственная, полноценная улица городка Кемера, идущая от автовокзала до яхт-клуба.

Одна витрина сменяла другую. Около каждой стояли молодые люди, – громко говорящие, смеющиеся, оживленные… Машин на улице не было, и прямо на асфальте люди сидели за досками с нардами, за столиками с шашками и шахматами.

В толпе взрослых грациозно и ловко сновали мальчишки, неся в одной руке подносы с узкогорлыми чашками чая…

Жители узкой улицы перекрикивались словами из окон домов напротив…

Каждая девушка или молодая женщина громко, весело и беззлобно обсуждалась хохочущими парнями, толпящимися тут и там на тротуаре!

К Платону Васильевичу, резко выделяющемуся в толпе своим белым американским пиджаком и толстенной палкой с бронзовым набалдашником, подбегали и чуть ли не хватали за рукав и зазывали продавцы из дорогих магазинов ковров…

«Но зачем ему были их старинные, бесценные ковры?»

Также ему были не нужны ни ювелирные магазины, ни дорогие бутики с кожаными изделиями.

Он только отмахивался от назойливых, зазывал своей внушительной палкой… Но приветливо улыбался и качал головой.

Через три минуты его уже оценили, как явно «не покупателя» и оставили в покое. Он влился в улицу, как равнодушный, праздношатающийся ее обитатель. Он чувствовал удовольствие от ее легкого оживления, от доброжелательства, от улыбок, которые обращались к нему и которыми он одаривал направо и налево.

Это было правило восточных улиц – улыбки, подмигивания, короткий смех, обращенный, каждому и никому… Необязательный, но дающий ощущения праздника, почти карнавала.

Платон Васильевич спустился на два квартала вниз и увидел малюсенькое, давно знакомое ему кафе: здесь почти все столики стояли прямо на асфальте и в маленьком дворике за углом кафе. Его содержали давно знакомые ему турки, которые, узнав его, бросились к нему с приветствиями:

– О, господин профессор! Как вас давно не было! Старик – хозяин, бывший военный, еще прямой и крепкий… Жена, его явно из хорошей турецкой семьи, изъяснялась на отменном английском и немецком. Два сына – Сарджит и Вовк, были чуть моложе и чуть старше тридцати, – помогали родителям.

– Мне пиво «Туборг». И вашу знаменитую печенку!

Народу в кафе было много, и хозяева, быстро обслужив его, могли только на бегу одаривать Платона Васильевича улыбкой.

Он выпил залпом полкружки пива и почувствовал себя счастливым. Над головой было по-южному черное небо. И простор его был высок и велик. Луна быстро плыла в разрывах грозных облаков, и только выстреливало дальними предгрозовыми раскатами.

Платон Васильевич отодвинулся под полосатый тент, нависающий над половиной двора, и был готов к любому дождю, шторму или даже потопу.

Но никто на улице словно не замечал приближающейся грозы – весь городок, казалось, радовался своему обычному вечернему празднику – без оглядки на заботы, дела, на обманчивую южную погоду.

Платон Васильевич остановил на бегу Сарджита, они перебросились парой слов. Парень зимой опять был в Англии, играл в оркестре «металлистов», был доволен судьбой, но работы было много, и они договорились поболтать попозже, когда поток посетителей схлынет.

Вовк, аккуратный и немногословный, сказал, что скоро женится, и показал на белокурую толстушку в большой компании русских, – то ли студентов, то ли просто туристов.

Отец прошествовал мимо Платона Васильевича и щелкнул по-военному каблуком в знак приветствия.

Его жена, зачесанная на тугой пробор, только улыбнулась издали и жестом показывала: «сколько посетителей! Куда я их буду усаживать!»

Платон Васильевич закурил в одиночестве, наслаждаясь всем этим покоем и оживленной атмосферой, как увидел кампанию из четырех явно русских курортников, присматривающихся, достаточно ли респектабельно для них это оживленное и явно пользующиеся успехом заведение?

В центре стояла очень крупная, очень эффектная дама, немного за сорок, с пышными формами, в ярком, но дорогом наряде, с обилием золота на груди, руках и пальцах. Она явно была здесь главная и только что-то бросала своему квадратному, насупившемуся спутнику, который поражал своей какой-то гипертрофированной мускулатурой под белейшей, явно дорогой трикотажной безрукавкой. Здесь же была длинная, анемичная дочка лет восемнадцати с отсутствующим выражением лица… И последний, кого заметил Струев, был Антон. В белом пиджаке и вообще при параде, который стоял к нему вполоборота. Платон Васильевич не видел его выражения лица, но по всему – по его позе, по его неучастию в решении вопроса, – Антон был явно в этой компании не на первых ролях.

– Публика приличная, но кормят здесь, наверное, как в наших «Черемушках», – услышал он чуть брезгливые высказывания гранд-дамы. – Ты смотри, что люди едят!

Она дернула за плечо своего мрачного мужа, чтобы он повернулся к столикам.

К ним подскочил оживленный Сарджит, что-то объяснял по-английски, показывал на свободный – зарезервированный как бы для них – столик.

– Да не лопочи ты не по-нашенски! – только рассердилась русская дама. – Ишь, волосища-то отрастил! Да еще резинкой перехватил.

– Папа, пойдем в яхт-клуб, – протянула с кислым выражением лица дочка. – А то вот-вот гроза начнется… А здесь мы только вымокнем!

Действительно, первые редкие, но очень крупные капли дождя упали на головы посетителям.

– В яхт-клуб – так в яхт-клуб! – обняв дам за талии, выкрикнул, как бы решая вопрос, Антон и потянул всех за собой вниз по улице.

Когда он обернулся за квадратным мужем, Платону Васильевичу показалось, что Антон увидел его, но ничем не показал, что они знакомы.

– Яхт-клуб всегда… Сегодня… И завтра будет, – проворчал, поспевая за компанией, мрачноватый, с кислым выражением лица, глава семейства.

«Откуда вообще ему был знаком этот молодой человек? Этот Антон? Кого-то он ему напомнил!» – подумал Платон Васильевич, но через минуту он думал уже совсем о другом.

Странное сочетание покоя и взвинченности овладело снова Струевым. Так это бывало с ним последнее время не раз. Он закрыл глаза, распустил мышцы шеи, плеча, позвоночника… И постарался впасть в полудрему… Расслабиться совсем, настроиться на отвлеченные, философские мысли… Тугой комок воздуха не давал ему спокойно и глубоко дышать.

«Что я делаю здесь? В этом маленьком турецком городке… В столь поздний вечер? – думалось ему».

А за ними шли другие невысказанные мысли: «…В свои шестьдесят семь лет, за несколько лет до смерти. До конца… Чего я еще ищу? Что меня держит на этой земле?»

Платон Васильевич не заметил, как ожидаемый покой и чуть насмешливое раздумье уже овладело его душой и ему стало хорошо, светло… Глаза его закрылись, отделяя его от этого неуемного восточного вечера. Перед его внутренним взором мелькали какие-то лица давно умерших людей… Он сам молодой и весенний… Какие-то пейзажи… Лицо матери – в молодости и пред самой смертью.

«Почему их нет, а я еще жив?» – спрашивал он сам себя, не ожидая ни от кого ответа…

«…Значит, зачем-то еще нужен Господу на этом свете? Значит, что-то еще обязан сделать… или что-то увидеть… Может быть, в назидание себе и потомкам… А может быть, мне еще необходимо нести свой крест… Три… Пять… Десять… Или даже – двадцать лет?»

Он закурил, заказал еще бутылку пива, но налил в стакан совсем немного… И долго смотрел на пенящийся напиток.

Платон Васильевич сидел тихо, словно потерявши ход мыслей… Ему в этот момент было и так все ясно – жизнь, сама жизнь держала его на этой земле… И он покорился, не бунтуя, ее властной… И такой нежной, надежной, ее материнской силе.

– Спасибо… Спасибо тебе… – прошептал он почти беззвучно, не обращаясь ни к кому. – Спасибо тебе за это счастье.

– Жить! Чувствовать, мыслить, ждать рассвета… Надеяться… Добиваться и радоваться самому малому – весенней зелени, глубокому вздоху, безбрежности сна… И испытывать и печаль, и радость… И чувствовать Бога в себе… Его вечное присутствие, дарующее тебе и Любовь, и Веру… И упорство – таинственной принадлежности Высшему Знамению и Высшей Любви над тобой…

«Как ты мал… И как ты велик», – усмехнулся сам над собой очень немолодой человек Платон Васильевич Струев и огляделся вокруг, словно вернувшись к жизни. Он начал жадно, с откровенным наслаждением пить полный стакан пива. Оно было холодное, терпкое, и он даже передернул плечами от этого плотского наслаждения.

«Кого же напоминал ему этот мальчик? Этот Антон. Но точно, на кого-то он был очень похож?! Из той давней юношеской жизни?!»

Гроза налетела так внезапно, бурно… Налетела мгновенным потоком, что казалось, ее никто не ждал. Люди бросились врассыпную – в подъезды, арки, магазины. Некоторое время только царство воды затопило улицы. Платон Васильевич вынужден был встать, прислониться с кружкой пива к стене, потому что половина его стола была в воде…

Все были оживлены. Раздавался женский визг… Смех мужчин… Всеобщее движение.

Но потом дождь как внезапно налетел, так внезапно и закончился… Край вечернего неба над невысокими горами просветлел розовым цветом… Упали последние крупные капли, и воздух наполнился неожиданно терпкими, влажными запахами – от мокрых листьев, деревьев и, казалось, от самой розоватой мокрой земли и камней…

Все снова пришло в движение, люди снова заполняли улицы… Смотрели на небо, отряхивали одежды и снова стремились куда-то в путь по центральной, в парах и туманах от дождя улице.

Платон Васильевич тоже вышел из своего укрытия, свернул в полутемный переулок и вышел к набережной…

Море было неожиданно спокойным, и только длинные тягучие волны с тяжелым шумом ровно набегали на черно-лоснящуюся гальку берега.

Он медленно шел по низкой набережной, и на душе у него было легко, но неспокойно… Он пытался глубже и глубже дышать, но только чуть закружилась голова, и он замер.

В вечернем воздухе оставалась какая-то тревога, непокой, и Платону Васильевичу пришлось сесть на длинную, белую скамейку.

Некоторое время он сидел с закрытыми глазами. Ничто, кроме шума волн, не улавливал его слух… Но это было только мгновение… Неожиданно он услышал шум драки, глухие, тяжелые удары… Брань, какие-то тупые, зверские, хоть и сдавленные выкрики.

Когда он встал, чтобы разглядеть, что происходит, то увидел, как за невысоким забором яхт-клуба низкий, но тяжелый человек зверски избивал другого, в чем-то светлом, который уже почти не сопротивлялся…

Пока Платон Васильевич добрался до дерущихся, то увидел только, лежащего на земле, а второй, квадратный и тяжелый, уже скрылся за поворотом у входа в яхт-клуб.

– Что с вами? – наклонился Струев над лежащим, в грязном, порванном светлом пиджаке молодым человеком.

– Вам помочь?

Когда он перевернул тело на спину, он не увидел, а скорее догадался, что это был избитый Антон. Он был без сознания…

Платон Васильевич достал чистый платок и вытер ему лицо. Оно было все в кровавых подтеках.

– За что же это… Он вас? – спросил он Антона. Тот открыл один глаз… Медленно узнал его и с трудом проговорил, еле слышно усмехаясь:

– За продажную любовь!

И, тихо застонав, снова потерял сознание. Платон Васильевич долго стоял над раскинувшимся телом молодого человека, пока не услышал его сначала тихий, а потом явственный храп… Храп крепко спящего и очень пьяного человека.

Антон перевернулся во сне и, подложив руку под голову, удобно устроился на еще теплой морской гальке.

«Ну, пусть спит, – подумал Струев, глядя на безмятежную фигуру пострадавшего. – Пьяный проспится – дурак – никогда!»

И старик медленно побрел по пляжу по направлению к своей маленькой гостинице. Когда он оборачивался, то видел смирно спящего Антона, но вскоре, в наступившей темноте, белое пятно его пиджака стало не различимо.

Чем он мог помочь этому странному молодому человеку? Этого Платон Васильевич не знал.

На следующее утро Платон Васильевич увидел его в патио своей гостиницы, за столиком, где посетители пили свой утренний кофе.

Антон был в свежей рубашке, с двумя пластырями на лице, с мокрыми, после утреннего душа, тщательно расчесанными волосами.

– Я пришел к вам, – с усилием, кривя разбитый рот, произнес молодой человек, кивнув на сумку, из которой была видна его наспех сложенная одежда.

– И что… Стряслось? – не сразу спросил Струев.

– Меня прогнали! Совсем…

Он поднял на Платона Васильевича серьезные виноватые глаза.

– Мои наниматели… Боссы!.. Хозяева! – Он выпрямился, откинулся на спинку стула и закурил с облегчением человека, который наконец-то закончил свои дела. Он даже помолодел в эту минуту. Попытался слабо улыбнуться.

– Вот так! Дорогой мой старший друг!

– В каком смысле… наниматели?

– Они привезли меня сюда на две недели… На тур… Бойфрендом их дочери. А практически я должен был удовлетворять прихоти ее мамаши. Вы же ее вчера видели. Она – подполковник милиции… На очень хорошей должности. Муж ее… сержант Чемоданов… Этот квадратный ублюдок… Ну и я… Украшение всего этого премилого сообщества! Как вам подобный рассказ?

Платон Васильевич взял кофе и начал медленно пить его.

– Кроме вас, я никого не знаю в этом проклятом городишке! – начал было снова Антон, но Струев перебил его.

– Меня это все… В общем, не касается… – Платон Васильевич помолчал. – Хотите в Москву? Или берите номер – хотя бы в моей гостинице. Я думаю, вам не впервой оказываться в подобной ситуации!

Платон Васильевич чувствовал, что начинает злиться, попав в эту нелепую, грязноватую ситуацию.

– У меня нет денег! – резко повернувшись к нему, почти выкрикнул Антон.

– И вы думаете, что я их вам дам?

– Думаю… – после паузы ответил снова отвернувшийся от него молодой человек.

– Почему же вы так решили? – не сразу спросил Струев.

Антон помолчал, ища нужные слова… Потом коротко глянул на Струева и произнес другим, спокойным и даже задумчивым голосом.

– Потому что вы стары… И одиноки!

– Допустим, – спокойно признался Платон Васильевич. – Но при чем… тут вы?

– Фамилия моего отца была Тодлер.

«Так вот кого он напоминал Струеву!.. Этот молодой немолодой человек!»

– Вы сын Андрея? – не сразу спросил Платон Васильевич. – Хотя, да, да… Вам тогда было что-то около двух лет.

– А сейчас тридцать четыре! – раскланялся молодой Тодлер.

– Хорошо… – Струев достал бумажник. – Вот вам деньги. Встретимся на пляже.

Платон Васильевич резко встал… Почувствовал, как у него закружилась голова…

Он открыл глаза. В больничной одноместной палате была по-южному светлая ночь.

Платон Васильевич почти не чувствовал своего тела. Он с трудом приподнял руку, и она сама, без его участия, упала на легкое одеяло.

«Как же я? – Он подыскивал слова. – Опростоволосился! Один в Турции… Без страховки… И в такой болезненной слабости?! Как же я… Вытащусь из смерти?»

Слова «смерть» и «я» как бы стали друг против друга. И словно смотрели одна другой в глаза…

«А может, это только сон? – мелькнула минутная, спасительная мысль… – Нет… Это не сон…» – молча покачал головой Струев. Но движения головы были еле-еле заметны… Наверное, только глаза чуть-чуть закрылись в такт мысли.

И он закрыл их, так как веки устали держать глаза открытыми…

…Когда он снова проснулся, то увидел сидящего на кровати молодого, спортивного вида врача со стетоскопом на груди. Он держал больного за руку и слушал пульс. Лицо его было напряженно и бесчувственно.

– Ну как, доктор? – еле слышно произнес по-английски Платон Васильевич.

– О'кей – машинально, думая о своем, ответил врач. – И добавил: – Сегодня мы должны вас выписать. У вас заплачено только за сегодняшний день. – И на удивленно-изучающий взгляд больного ответил: – Вам нужны настоящий госпиталь, настоящая техника. Мы же маленькая больница.

Платон Васильевич не верил его словам – больница, как он знал по предыдущим помещениям Кемера, была новенькой и оборудована по последней моде европейской медицины.

– Но как я доберусь до Москвы? – невольно вырвалось у Платона Васильевича.

– Мы дадим вам укрепляющих средств. Транспортируем до самолета. А в Москве вас встретят!

– Кто? – невольно вырвалось из уст Струева.

– Ваш племянник сказал, что все устроит!

– Кто? Какой племянник? – растерянно, почти в панике, произнес Платон Васильевич.

Доктор легко, пружинисто встал, и на его лице мелькнула радость от того, что он скоро освободится от этого почти безнадежного, старого русского.

– Он за дверью… Ваш племянник, – и, улыбнувшись во все тридцать два зуба, врач быстрым, неприятным для больного, здоровым, молодым шагом вышел из палаты.

У Платона Васильевича даже закружилась голова: «Какой племянник? Нет у меня никакого племянника!»

И в этот момент открылась дверь и в палату, на ходу набрасывая на плечи халат, ворвался улыбающийся Антон. В руках у него была литровая бутылка запечатанного гранатового сока.

– Ну? Платон Васильевич? Очухались? – Он присел на табуретку у его кровати и, зубами открыв крышку бутылки сока, начал наливать его в чашку.

– Племянник? Это – вы?..

– А кто же еще? – почти во весь голос расхохотался молодой человек.

– И давно я здесь?

– Второй день! Когда вы грохнулись в гостинице без сознания, вас на «скорой помощи» доставили сюда. Вы же мне сами деньги дали… Я и заплатил за два дня! В гостинице искали-искали вашу страховку – ее не оказалось.

– Да ее и не было, – кивнул головой Платон Васильевич. – Но в номере еще были деньги?

– Вы мне их не давали! И никаких распоряжений по поводу них тоже, – погрозив пальцем больному, почти строго произнес Антон. – Так что эти два дня в больнице вы лежали за мой счет!

И он расхохотался. Улыбнулся и Струев. Ему только сейчас стало легче и не так безнадежно, как было с утра. Теперь он понимал, что он не один. Что этот большой, сильный, белокурый парень… Сын его Андрюшки Тодлера… Действительно, ему почти родственник… Во всяком случае, родная душа, хоть и знал он его всего два дня.

– Вы можете встать? – осторожно спросил Антон.

– Сомневаюсь… – испуганно ответил Платон Васильевич.

– А вы попробуйте! Попробуйте… – И он протянул Струеву свою руку.

Платон Васильевич спустил ноги на пол и, решившись, попытался встать. Какой-то горячий, почти огненный шар заполнил его грудь, но он оперся на руку Антона и все-таки не упал.

– Стойте… Стойте так! Сейчас будет легче! – Антон приблизился к нему и буквально заглянул ему в глаза.

Струев оперся двумя руками ему на плечи и ему стало легче.

– Ну, вы совсем молодец! – смеясь Антон, поддерживал его за талию. – Так мы с вами и до Москвы доберемся!

И несмотря на все, Струев только почти жалобно выговорил:

– Я хочу домой. В свою постель!

– Вот! Вот это мне и было нужно! – расхохотался Антон.

– Но как… Как все это сделать? – еле слышно выговорил Струев.

– Я уже почти все решил, – уложив его снова в постель, делов и оживленно начал Антон. – Отсюда до самолета вас доставят на карете «скорой помощи». В самолет я внесу вас сам. Там вы примете снотворное и проспите до Москвы. А уж в Москве…

Он мечтательно закатил глаза и тонко улыбнулся.

– Там нам сам черт не брат!

– Но как же всё… Билеты?.. Самолет? Местные врачи?.. – бормотал про себя уставший Платон Васильевич.

Антон встряхнул его, да так, что снова горячий шар наполнил всю его грудь.

– Вы осторожнее! У меня, наверное, инсульт! – почти испуганно проговорил старик.

– Нет у вас никакого инсульта! У вас был тяжелый спазм сосудов головного мозга. Сейчас он купирован.

И пока есть эта пауза… А второй спазм весьма возможен, вам надо переменить обстановку. А главное, избавиться от страха. Не беспокойтесь, он естественен… Но это скорее психологический фактор, а не физиологический…

Струев смотрел на серьезное, молодое, убежденное лицо Антона и невольно подумал: «Это Андрей Тодлер послал мне его в трудную минуту… Своего сына! Спасибо, Андрюшка!»

– Ну вот видите, у вас уже и глаз стал осмысленный, а не как у дохлой рыбы!

– Вы это поосторожнее… Насчет «дохлой рыбы»! – неожиданно прикрикнул на него Платон Васильевич.

– Вот! Вот! Что и требовалось доказать! – развел руками, словно готовясь его обнять, молодой человек.

– Так… Отлет – через два часа! Билеты у меня в кармане. Чемодан с вашими вещами здесь же. Все документы ваши и виза тоже здесь…

Он похлопал себя по внутреннему карману куртки.

– Я сейчас ненадолго выйду к главному врачу. Всякие там выписки из болезни. Разрешение на перевоз больного… Ну, кое-какие лекарства в дорогу…

Он замолчал, как будто стукнулся о какую-то перегородку.

– А откуда вы на все это взяли деньги? И на что собираетесь меня везти в Москву?

Антон на секунду замолк, потом снова улыбнулся и ответил, распахнув руки:

– То великая тайна есть! И открою я ее вам, когда вы будете лежать в Москве… В собственной постели! И мурлыкать, яки кот!

Оставшись один, Платон Васильевич осмотрелся в поисках своих вещей. Ничего не было, кроме легкого французского спортивного костюма.

– Вот в нем я и поеду, – сам себе сказал Струев и начал медленно надевать его. Ему это далось нелегко – капли пота капали со лба.

Он сидел на кровати и пытался упорядочить дыхание. Незаметно он то ли задремал, то ли потерял сознание.

Платон Васильевич видел себя в вагоне поезда, везшего их семью из эвакуации. Ему было не больше пяти лет. Его посадили на чемоданы, тюки, баулы – сторожить. А мама и старший брат побежали на станцию, – что-нибудь купить в дорогу.

Напротив мальчика сидела темная старуха с небольшим фибровым чемоданом. Она периодически открывала его и таким острым, как стилет, ножичком отрезала от большого каравая домашнего хлеба тончайший кусок и отправляла себе в рот…

Платоша, как завороженный, смотрел на это священнодействие. Ему хотелось есть, ему хотелось пить. Но надо было сидеть на вещах и никуда не двигаться. Блатных и воров в поезде было много… Некоторые вскакивали в вагон на станции и стремительно пробегали по набитому людьми, вещами, какими-то тюками вагону.

– Если что, ты кричи! Кричи как можно громче, – напутствовала его мать перед уходом. – Мы быстро…

Платоша, как ему казалось, на минуту закрыл глаза и тут же увидел чью-то молодую тень, вырвавшую из рук старухи ее чемоданчик.

И услышал ее пронзительный, беспомощный, старушечий крик. Молодой вор уже метнулся к выходу, выскочил на перрон и побежал… А старуха все кричала что-то бессвязное и жалкое.

Струев вздрогнул от услышанного им самим собственного крика. Это был скорее стон, тихий вопль отчаянья. Он и та, давно умершая старуха, слились в его сознании в одно.

Он огляделся и увидел стоявшего перед ним испуганного Антона.

– Что с вами? Вам плохо? Струев только покачал головой:

– Сон… Старый сон… Из детства, – еле слышно проговорил он.

– Ну так… Едем?

Платон Васильевич поднял на молодого человека пораженные глаза и впервые понял, что между ними пролегла пропасть. Еще утром они были люди одного порядка – нормальные взрослые люди. А сейчас – это вдруг рывком понял Струев: «Один был здоровый, молодой еще человек… А второй… То есть я?! Уже старик… Жалкий, беспомощный старик, которого можно только жалеть…»

Он глубоко вздохнул… Земля и небо начали уходить куда-то влево и вдаль… И Платон Васильевич понял, что жизнь уходит от него. Он попытался сопротивляться, сжимал зубы, но сознание его уже отлетало, жизнь покидала Струева. Он еще слышал короткий вскрик врачей, уколы шприцов, крик чаек, их когти рядом с его лицом. А потом все исчезло, смолкло, и он потерял самого себя. Его не было – даже для самого себя!

Прошло больше двух месяцев, как Струев оказался у себя дома в Москве. Позади был перелет в Россию, почти двухнедельная… кома, долгое лечение – слава богу обошлось без операции – и наконец-то уже дней десять как он спал на своей кровати, осторожно ходил в халате по своей обширной квартире, а вчера даже вышел на улицу.

Он был еще слаб, шумело в голове, плохо слушались ноги, но главное, что ощущал Платон Васильевич, что он был жив… Жив! И будет жить еще какое-то (пусть подольше!) количество времени.

Приезжала сестра через день с уколами, посещал врач – старый его знакомец! – профессор с ассирийской бородкой… Подбадривал его: «Да у вас просто замечательные показатели! Не сравнить с тем, что вы к нам попали!»

Но сам Платон Васильевич был как-то внутренне смят, растерян, и только огромная жажда жизни была для него опорой.

Иногда он чувствовал себя совсем прилично, как в старое время, и в эти отрезки он сам себе задавал вопрос: «А что будет дальше? И сам себе отвечал: Сегодняшний день пройдет хорошо, и уже слава богу… А завтра – будет завтра!»

На кухне тихо шебуршалась его старая домработница Инна… Телевизор был включен, но Платон Васильевич не обращал на него внимания. Он сидел в глубоком старом кресле, и его мысли были далеко отсюда.

Струев почти явственно видел перед своими глазами отца, мать, их старую большую комнату в доходном доме на Казенном переулке и себя, двенадцатилетнего, склонившегося над школьной тетрадкой. Из его глаз на страницу падали крупные слезы… Они были почти беспричинны. Он просто представил себе всю огромную площадь внизу, которую предстояло ему пройти… Пройти одному, постепенно теряя на этом пути и своих родителей, и эту родную огромную комнату… И самого себя, двенадцатилетнего, еще маленького мальчика – доверчивого, втайне радостного, до боли любящего все, что его сейчас окружало. Всё это изменяется, исчезает, и он не в силах ничего с этим поделать!

Он почувствовал руку отца, осторожно и ласково гладящего его голову. Потом мягкий и нежный поцелуй в самую макушку.

– Ничего, Платоша! Все будет хорошо… Должно быть! – Голос отца был тих, но отчетлив.

Отец словно знал, чувствовал все его мысли… Весь страх перед жизнью, смятение и безысходность, царящие сейчас в душе его ребенка.

Платон понимал, что его отец уже стар – он был поздним ребенком. И хотя отец был сед как лунь и скорее напоминал его дедушку, чем отца… Что он воевал на всех войнах – на Японской, Первой мировой, Гражданской, Финской, и в Великую Отечественную, но и сейчас в свои шестьдесят три года он по-прежнему был подтянут, строен какой-то военной выправкой и оставался еще очень сильным мужчиной… Не боящимся никого и ничего…

Платоша прижался щекой к его большой теплой ладони, лежащей у него на плече, и еле слышно проговорил:

– Па… А тебе было страшно?.. По-настоящему?

– О-о… Сколько раз в этой жизни!

– И как же ты…

– А ничего! Сожмешь зубы и через «не могу», через «не хочу»… Навстречу страху… И в конце концов ты победитель. И все останется позади! В прошлом… Весь твой страх и все сомнения…

– Я боюсь… Сам не знаю чего…

– Ты растешь, Платоша! Твои фантазии, предчувствия… Твое будущее пугает тебя. В России иначе и не бывает!

Платон повернулся лицом к отцу, и тот обнял его за плечи.

– Это не предчувствия, – тихо сказал Василий Арсеньевич. – И еще… Уж прости меня! Это мои страхи за всю жизнь передались тебе. Хочешь ты этого или нет. Мои, мои…

Он стоял, прижав к себе своего младшенького сына, и просил Бога, чтобы он дал ему хотя бы десять лет, чтобы поставить Платона на ноги. Ведь в двадцать два – он уже будет почти взрослый…

И Арсений Васильевич закрыл глаза от счастья, предчувствуя, как будет расти его единственный ребенок.

А Платон, уткнувшись в грудь отца, почувствовал почти обморок от нежности, от удара любви, которая, как оказалось, будет сопровождать его всю жизнь. Это было что-то неопределимое, что невозможно выразить в словах… Это, наверное, и было само счастье, которое он забыл, запамятовал, встав взрослым, но к которому он неосознанно стремился всю жизнь. А оно, оказывается, было, цвело, наполняло все его существо самых малых лет… И вот только сейчас, на склоне лет, он вдруг вспомнил… Вздрогнул и очнулся в этом состоянии – поглощенного до глубин души – отцовской властной и нежной зависимости от другого человека. Все, все доброе, сильное, трепетное передавалось ему, дарилось, оберегало его и не требовало ничего взамен, будучи счастливым уже от самого факта его существования на земле…

Когда отец умер в 1968 году, восьмидесяти двух лет от роду, Платон Васильевич через два дня после похорон зашел… в его комнату и почувствовал легкий, привычный, теплый, какой-то кедровый запах отца… У Струева невольно навернулись слезы, хотя он уже был взрослый, педантичный, целеустремленный человек… Ему уже поздно было плакать, ему надо было учиться жить без отца. Платон Васильевич сел на кровать, на то место, где обычно спал он, и вдруг ему захотелось лечь и повторить позу спящего отца.

Он головой коснулся подушки, ноги невольно вытянулись, и Платон вдруг ощутил осязаемую силу и тепло умершего человека… Он лежал с закрытыми глазами и вдыхал привычные запахи, тепло постели и чувствовал еще что-то неопределенное, невозможное понять… Он как будто чувствовал какие-то живые, добрые силы, приходящие в его плоть, в его сознание, во всю его будущую жизнь…

Платон лежал на кровати, ощущая живое тепло и нежность, как будто он лежал на почти горящей земле, откуда только что убрали головешки только что горевшего костра.

Платон закрыл глаза. И в этот момент его пронзил как бы слабый удар тока… Это было приятное, но странное ощущение. Словно Платон Васильевич почувствовал тот момент, когда отец умер. Его последнее усилие – сопротивление смерти… Напряжение всех его сил. Но они были последние, не способные победить уход жизни из тела. Он почувствовал, как бешено закрутился вихрь отцовского сознания, какие-то картины… Лица убитых, ушедших. Умерших… и внезапная тьма, в которую погружался сейчас и он, его сын. Платон, Платоша, Платик… Он невольно закрыл глаза и почувствовал, что он то ли теряет сознание, то ли глубоко засыпает. И Платон Васильевич в тот исчезающий момент исчезающего сознания вдруг озаренно понял страдание отца, который был вынужден убивать, расстреливать, приводить в исполнение смертные приговоры на своих бесконечных войнах…

И что эти грехи не покидали его страдальческую душу. Они жгли его память, не старея и не отделяясь. И единственное противоядие, прощение, искупление за всех них, погубленных его руками, была тяжелострастная, иногда до невидимых миру слез, облегчающая порой его бедную душу любовь к сыну. Само присутствие его здесь, рядом, чистого, как ангел, светозарным ликом, его непорочного, безгрешного Платона. Самим своим присутствием, своим детским, а потом юношеским, а позже молодым образом – сын был дан Господом в искупление бесконечных и тяжких грехов.

А теперь в последнюю минуту Василий Арсеньевич был в растерянности, как он будет там, перед Господом, без сына… А он, Платоша, как он останется один на этой грешной земле – без его любви и заботы?

Отец ушел в восемьдесят два года. Тридцать восемь лет назад, но для Платона Васильевича это было как вчера. Он не хотел вспоминать последние дни отца, когда он был в беспамятстве. Сын помнил только отцовские слова: «До восьмидесяти лет мужчине думать о смерти – несерьезно!» Так он и жил, до этого срока – несгибаемый, крепкий, уверенный в себе. И только в последние два года начал рушиться. Но даже когда в последний раз его на «скорой» отвозили в больницу, он отказался от носилок. Сам, одетый, спустился к машине… Как оказалось – навсегда.

Платон Васильевич встал, подошел к его небольшому, еще дореволюционному портрету… Усики, высокий воротник, задумчивые, как бы отдаленные глаза… Да, это был и в молодости человек, рассчитывающий на долгую жизнь. А в его-то, Платона, шестьдесят лет он был еще совсем не старым, целеустремленным, надежным мужчиной…

Струев почувствовал в этот момент какую-то зависть и даже обиду!

«Ничего, мы тоже… Еще что-то можем!»

Он услышал глухой, тяжелый стук падающего тела в гостиной и быстро направился туда.

Посреди комнаты лежал спящий Антон. Даже падение с дивана не разбудило молодого человека. Было очевидно, что он с вечера еще не протрезвился… Его платье было разбросано по всей комнате, и он в одном белье пытался согреться, укрывшись в край упавшего с дивана английского пледа.

– Зачем вы ему даете ключи? – услышал Струев за своей спиной голос Инны. – Так и дом обчистить недолго!

Платон Васильевич оглянулся и посмотрел на свою старую домработницу… Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, она была по-прежнему крупна, полна сил, спокойно передвигала его старинную мебель.

– Ну что с ним делать? – проворчала Инна. – Положить его обратно на диван? Или будить пора? Да выставить из дома?

Платон Васильевич еще раз посмотрел на растерзанного, полуобнаженного Антона и сказал не сразу: «Дайте ему еще поспать… Пусть на полу, только укутайте его пледом…»

Он вышел из гостиной и на секунду потерял направление к своему кабинету.

Вид больного, какого-то беззащитного молодого человека вдруг остро кольнуло его в сердце. Вот так же пьяным, невменяемым, жалким, он много раз видел и помнил его отца – Андрея… Но тогда он мог сам поднять его на руки, уложить в кровать, успокоить, дать рюмку, сидеть около него… Иногда часами.

Струев побрел к себе в кабинет и вкус невольных, нежелаемых слез почувствовал он на своих губах. Андрей умер в тридцать пять… Его сыну было уже тридцать два!

Из своего кабинета Платон Васильевич слышал, как вскоре зашумела вода в ванной, как послышался неуверенно бодрый голос Антона, напевавший что-то бравурное… Слышал он, как ворчала на кухне Инна и с грохотом передвигала чугунную посуду – готовила завтрак…

И несмотря на то что все везде было в это утро враскоряк, Платон Васильевич от разных – вроде бы враждебных друг другу звуков – почувствовал непривычно-домашнее, уже почти забытое ощущение покоя, не одиночества, присутствие в его доме, как когда-то, единой семьи. Или чего-то похожего на нее.

Антон вошел в кабинет уже гладко выбритый, с тщательно расчесанными, еще влажными волосами.

– Ничего, что я воспользовался вашим халатом? – с полунаклоном и с ехидством в наглых глазах спросил молодой человек.

– Он тебе короток! – бросил ему Струев.

– Сейчас так носят, – Антон уселся в глубокое кресло и осторожно, с наслаждением начал прихлебывать кофе, который принес с собой.

– Ну и что все это значит? – начал Платон Васильевич.

– Просто я отдыхал в эту ночь в двух кварталах от вас и решил заглянуть на часок. Но так как вы уже спали…

– Видно, крепко отдыхал! – Платон Васильевич начал злиться на самого себя – он уже давно ждал появления Антона и недаром вчера на ночь снял цепочку с двери.

– Да ничего особенного! – поджал плечи Антон. – Обычная тусовка… Правда, я… Да и денег на такси у меня не было.

И он добавил, чуть смутившись:

– И возвращаться, кроме вас, мне было некуда…

– А как же твои жена, дочка?

– Там уже давно другие ночуют! И других мужчин называют папой, – попытался поднять себе дух и снова перейти на легкий тон молодой Тодлер. – А потом там квартирка-то с собачью конуру, только задницами толкаться. Да еще черт знает где – в Чертанове. И вообще с вашими хоромами не сравнишь!

Платон Васильевич бесстрастно наблюдал над гаерством Антона и спрашивал сам себя: «А может быть, он, Платон Васильевич Струев, обязан этому стручку, этому непутевому, молодому человеку своей жизнью? Что не умер он в затерянной турецкой больничке, один среди черных людей, бессильный, пораженный каким-то Божьим наказанием?»

Он тряхнул головой – «почему Божьим?».

«А потому, – отвечал он сам себе, – что у него всегда было сильное, тренированное сердце. Что ничего не предвещало подобных сердечных ударов. Именно „удар“, который нанесли ему под дых, и он полетел с катушек, без сознания, без сил, без воли, без малейшей возможности сопротивляться…

Нет, только Бог мог нанести ему такой удар! Мстя, наказывая его за что-то… Безжалостно и страшно, зовя его к себе – на Высший суд!»

В глубине души Платон Васильевич суеверно верил, что все это было именно так, Божья десница вырвала, на два месяца, его из привычной, размеренной, такой рассчитанной, машинальной жизни…

Но только за что? За что… Всевышний потребовал его к себе?! И почему все-таки отпустил, даруя ему еще какое-то время…

– Платон Васильевич, немного поправиться можно? – спросил Антон, сложив руки, как перед иконой.

– Ты взрослый человек… Сам знаешь, где взять, – отвернувшись, тихо произнес Струев.

Антон стремительно подскочил к бару, налил себе коньяку, выпил, тряхнул головой и так стоял спиной к хозяину. Потом налил себе еще полбокала и, выдохнув облегченно, повернулся к старику:

– Вы великий психолог! Платон Васильевич. – Он сел в кресло и снова вздохнул, расплываясь в блаженной, почти счастливой улыбке.

– Ну… Что будем делать? – нахмурив брови, коротко спросил Платон Васильевич.

– Жи-и-ить! – только развел руками Антон.

– Где? На что? С кем?

В кабинете стало тихо. Антон отвернулся к окну – в его горле как будто застрял ком. Потом он коротко покачал головой и тихо произнес:

– Не знаю! Не сейчас…

– В общем, это не мое дело… – после долгой паузы сухо произнес Струев. – Ты сам должен решать свою судьбу…

Антон вдруг горячо и страстно перебил его:

– Решите ее за меня! Я так устал… От всей моей неопределенности. От своей слабости! Что хоть в петлю…

Последние слова были произнесены так естественно, так искренне, что у Платона Васильевича пробежали мурашки по коже.

– Успокойся! – слабо поднял голос Струев. Он не знал, что говорить, на что решиться.

– Что вы скажете… то я и сделаю! – тихо, но решительно, окончательно произнес молодой человек.

Они оба молчали, не зная, на что решиться. Платон Васильевич понимал, что ждут его ответа… Его решения. Он вдруг вспомнил, как давно, много лет назад отец Антона почти также просил его: «Хочешь, я брошу Ирку? Хочешь, я перестану пить? Завяжу – насмерть… Только давай дальше с тобой работать! Только не бросай меня!»

Правда, Андрей Тодлер тогда был моложе, и в тот момент сильно пьян… Но все же… Все же…

Почти те же самые слова. Та же интонация. Словно давний его друг ожил и спрашивает, просит его о собственной судьбе.

«Что же тогда он, молодой Платон, ответил ему?» Он не помнил…

– Как вы себя чувствуете? – осторожно спросил Антон.

– А ты? Сколько вчера выпил? – ответил недовольный Струев. – Бледный…. Круги под глазами.

– Ничего! «Отвисится»! – И он похлопал ладонями себя по лицу.

– А где ты прописан? – неожиданно спросил Струев.

– В своей однокомнатной. С женой и дочкой.

– А где ты жил. Эти два месяца, когда исчез из моего дома?

– У милых двоих дам! У кого денек-другой. У кого неделю-другую… – Он рассмеялся почти искренне. – Люблю я свое занятие! С ранней молодости.

– Прекрати! – повысил голос Платон Васильевич. – Ты хоть у врача бываешь? Проверяешься… Ну на эти там всякие… СПИДы, гонореи?

– Позавчера посетил… сей скромный уголок. Все о'кей. Я же осторожный, предостерегаюсь…

– И на том спасибо, – вздохнул старик.

– Пожалуйста, – поклонился ему не без шутовства Антон.

– А где вещи твои? – неожиданно озабоченно спросил Струев. – Ну, там чемодан, сумка какая-нибудь…

– Сумка в прихожей! Остальное по многочисленным адресам…

Антон залпом допил коньяк и встал, якобы прощаясь.

– Я тебя не отпускал! – коротко бросил Струев. Антон сел обратно в кресло. – Ты очень много для меня сделал… Там, в Турции. Да и в Москве… Больница, врачи, твое внимание.

Струеву было трудно говорить…

– Деньги ты отказываешься брать… Сколько ты у меня пожил, после моей выписки из больницы? Дней десять – не больше!

– Я жил ровно столько, сколько я был вам нужен! Сколько вы не могли обойтись без меня, – тихо произнес Антон.

– А потом ты исчез… Почти на два месяца! – почти выкрикнул Платон Васильевич.

– Дела! – развел руки Тодлер. – Поиски работы, пристанища… Ну и большие или малые страстишки.

– Не юродствуй! – выкрикнул Струев. – Какая работа? Жиголо несчастный!

– А что? Профессия как профессия…

– Ты что кончал? Какой у тебя диплом?

Платон Васильевич как-то потерял нить разговора. Молодой человек только пожал плечами – мол, это неинтересно, какая у него профессия.

– Ты зачем, вообще, живешь? – от растерянности выпалил Струев. – Тебе уже за тридцать… Ребенок… Семья какая-никакая. К чему ты стремишься?

Антон опять пожал плечами и довольно равнодушно посмотрел на старика. Потом плеснул себе в бокал немного коньяка и долго держал его перед собой.

Платон Васильевич понял, что он не станет отвечать на его вопросы.

– Ты отца-то… Андрея? Помнишь?

– Смутно. Мне трех лет не было, когда он умер. Да он уже и не жил с нами. У него другая семья была.

– А где его архив?

– Не знаю. Наверное, у вдовы. Если она его не выбросила…

– Как… – выбросила?

– А может, и не выбросила? – Антон снова пожал плечами. – Я ее почти не знаю. Раза два в жизни видел.

Платон Васильевич еле сдерживался от его тупой скуки.

– Ты можешь найти архив Андрея?

Антон поднял на него глаза – в них наметилась заинтересованность. И пока тот не ответил, Струев повысил голос:

– Не будет отдавать так… Предложи деньги! Выкупи, наконец!

Он ударил кулаком по подлокотнику кресла:

– Но только не жди. Так… Как амеба! Действуй, двигайся!

– Что? Прямо сейчас? – растерялся Антон. Он был еще явно не в форме.

– Завтра! Завтра с утра!

Струев встал и подошел к молодому человеку.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу! – Он запустил пальцы в его слегка вьющуюся шевелюру, чтобы оттаскать его за волосы, но получилось, что Платон Васильевич только бережно потрепал его голову.

– Ничего, в жизни и не такое бывает, – неожиданно тихо произнес он. – То вверх, то вниз… В жизни надо многое пережить…

Антон чуть прижался головой к его руке и произнес тихо:

– А вот отец… Не пережил!

Платон Васильевич отдернул руку и чуть не произнес вслух: «Господи! Неужели все сначала?»

Прошло тридцать с лишним лет, как Тодлера не стало. А он, Платон, прекрасно помнит последние два года Андрея… Вечно пьяный, растерзанный, что-то бормочущий про себя. Его нужно было отвозить к себе домой, отпаивать бульоном, гороховым супом… По маленькой рюмочке давать водки… Слышать по ночам его хриплое дыхание, видеть его виноватую улыбку… Отвозить, через неделю домашнего восстановления, в больницу, ждать, когда его там примут… Получать его вещи и на минуту видеть в коридоре больнички его длинную, худую фигуру в непомерно коротких штанах и в больничном застиранном выцветшем халате. И снова, как удар бича, эта его извиняющаяся, пытающаяся быть бодрой улыбка…

И вот его увозят в палату… И у Струева внезапно возникла мысль: «Что я сделал? Что я делаю?! Я же отдаю его на путь смерти. Еще один очередной шажок».

Когда-то давно мать Струева, мудрая, много повидавшая в этой жизни женщина, сказала ему:

– Платоша! Никогда не лечись! Не передоверяй свою свободу в руки другого человека… Твой организм будет навсегда надтреснутый. Ты сам должен со всем справиться. Я знаю – у тебя есть характер, сила воли, ты со всем справишься сам!

И, глядя на то место, где еще минуту назад стоял Андрей Тодлер, Платон почувствовал, как его горло перехватывает спазм…

Так было не раз и не два… С перерывом в пять-шесть месяцев… От него уже давно ушла первая жена с сыном… С Антоном.

Тодлер в перерывах между запоями женился второй раз. Родилась девочка – прелестная Танечка. Вдруг бы и дела пошли в гору. Но ничто уже не могло остановить Андрея. Платон же, как бы передоверив его судьбу новой жене, постарался забыть об этой проблеме… Просто не видеть ее в упор. Общаться с Андреем в те редкие недели, когда он был трезв и разумен.

Струеву тогда показалось, что всё в конце концов войдет в свою колею…

Во всяком случае, это уже не прямая его забота! Ну а чем это кончилось – известно.

Все это было давно, очень давно, и неужели все надо начинать сначала – теперь уже с сыном Андрея.

Струев посмотрел на него – опухшая физиономия, расслабленная фигура подвыпившего человека, тоска и загнанность в припухших голубых глазах…

Нет, Платону Васильевичу все сначала было уже не под силу.

– Можешь переночевать сегодня… – начал было Платон Васильевич, но осекся: – Ты на что надеялся – поселиться у меня?

Антон напрягся, лицо его покраснело.

– Ну, хоть на какое-то время?

– В качестве кого? Сиделки? Камердинера? Помощника в делах? Мне все это не надо.

Струев отошел к окну, замолчал.

– А как же с архивом отца? Выкупать? Или не надо? – услышал он голос молодого человека.

Платон Васильевич не мог решиться.

– Вот тебе пятьдесят «евро»… Если сможешь за эти деньги…

– Хотя бы сто! – взмолился Антон.

– И пятидесяти хватит за никому не нужные бумаги… Все-таки – это больше полутора тысяч рублей! – рассердился сам на себя Струев.

– Я подумал… – не сразу ответил Антон. – Что я вам все-таки нужен…

– Что ты знаешь о сегодняшней моей жизни, – взорвался Платон Васильевич. – Смог с утра подняться – уже слава богу! Опростал желудок раз в пять дней – счастье! Не упал под душем – большая радость!

Он захлебнулся в своем гневе, в своей беспомощности… Но через секунду заговорил тише:

– Я уже ничего не делаю… Не работаю! Кому нужна вся это моя писанина. И не только моя… Отмерла литература… Пусть на время, а может, и навсегда… То, что сейчас печатается, – позор перед нашими… Перед Толстым, Пушкиным, Чеховым… Весь XX век псу под хвост. А последние пятнадцать лет – вообще клоака…

Он сел и тяжело вздохнул:

– Или я вообще ничего не понимаю! Выжил из ума! Старческое слабоумие…

Он бросил короткий, гневный взгляд на Антона:

– А теперь еще ты с архивом Андрея!

– Это не я! Это вы предложили выкупить его! – взмолился разгоряченный Антон.

– Я!.. Ты! Он! – махнул бессильной рукой Платон Васильевич. – Ладно, вечером… Или завтра поговорим!

Антон проспал до вечера. Когда он вошел в кухню, хозяин уже доедал ужин, оставленный на плите Инной.

– Садись, – предложил Струев. – Бери еду, закусывай.

– С огромным удовольствием! – Антон радостно хлопнул в ладоши и потянулся после долгого крепкого сна. Ел он с удовольствием, если не жадно, то с аппетитом, и все никак не мог наесться. Наконец отвалился от стола и закурил.

– Можно я кофе сделаю?

– На ночь? – удивился старик.

– На ночь самое кофе! Потом, я большой спец по приготовлению кофе!

– Делай, если хочешь! Только – себе, я не буду. Аромат кофе, приготовленный Антоном, был такой пленительный, легкий, что Платон Васильевич разрешил и себе налить маленькую чашечку.

Ужин удался на славу – Антон шутил, балагурил, пел какие-то полуприличные, но остроумные куплеты, рассказывал анекдоты… Платон Васильевич смотрел на него размягченно, а сам думал: «Посмотреть – вот человек, который живет в свое удовольствие… У такого человека нет и не может быть никаких проблем».

«Ах, молодость, молодость! – вздохнул про себя Струев и вдруг почувствовал, что он немного устал от веселого гостя.

„Хорошо, если завтра его уже не будет, – невольно мелькнуло в его голове. – Хотя, конечно, нехорошо так думать!“

– Все! – хлопнул ладонью по столу Антон и поднялся. – Спасибо за хлеб-соль! За компанию! Простите, если что не так…

Он вдруг немного сконфузился, и его ставшее на секунду виноватым лицо вдруг пронзительно напомнило Платону Васильевичу лицо его старого друга – Андрея…

– А ты похож на отца, – невольно вырвалось у него…

– Нет! Это вам только кажется! Вам просто хочется так думать! – покачал головой Антон.

– Почему… – хочется? – не понял Струев.

– А иначе как вам себе объяснить, что вы носитесь с его сыном… Привечаете его!.. Волнуетесь за сына старого друга. Давным-давно ушедшего из вашей жизни!

Платон Васильевич замер и несколько мгновений не знал, что ответить…

– Ничем я не привечаю! – наконец выпалил Струев. – Я просто благодарен тебе, что ты не бросил меня, полуживого, в Турции…

– Ну, сделал бы каждый человек…

– Каждый да каждый… И в конце концов – это мое дело!

Платон Васильевич поднялся, давая понять, что ужин окончен, и, чем-то рассерженный, пошел в спальню.

Ложась в постель, он слышал, как Антон в кухне моет посуду, расставляет ее по полкам. Потом услышал его осторожный голос около двери: „Спокойной ночи!“

– Спокойной ночи, – еле слышно ответил Платон Васильевич и потушил лампу около кровати.

Он закрыл глаза и на мгновение словно ослеп от ночной темноты.

„Чему же он так рассердился? – думал Струев. – Действительно, что ему этот мальчишка? Кто он ему? Невольный свидетель его болезни? Ну да… Он помог ему! Проявил искренность, заботу, внимание… За все это надо платить. Ну до какой же степени? Что он должен теперь усыновить его? Сделать членом своей семьи. У него свои есть сын и дочь – чуть ли не старше Антона…“

Платон Васильевич открыл глаза и вдруг явственно понял то, что не хотел понимать уже многие годы… Его сын, и дочь, живущие в Кёльне, у которой он был раз-другой, когда работал над книгой в Европе, – совершенно чужие, далекие ему люди. Что они, да и он тоже, тяготятся друг другом. Что те почти двадцать лет, как они уехали после институтов в Европу, сделали их совершенно другими людьми… Не российскими, что ли?!»

Одна-две открытки – в день рождения и на Рождество – вот и все, что связывало их уже больше десяти лет. И сын и дочь преуспевали, имели свои хорошие дома, по двое-трое детей, солидные деньги. Сын, так тот вообще, миллионер. И это по-английски, а не по-американски. Что не нужны им его жалкие гонорары, старые, зашарпанные, московские квартиры, его мебель – старинная, любовно и тщательно собранная Платоном Васильевичем и уже давно умершей его женой…

Так же, как не нужен, вычеркнут из их размеренной, плотно занятой европейской жизни семидесятилетний старик.

…Окажись бы он в Европе, на их попечении, они бы – и сын Герман, и дочь Вероника – упекли бы его в дом престарелых.

«Наверняка! Да, это так…»

Платон Васильевич закрыл глаза и вдруг почувствовал тепло его собственного дома, своей постели, привычного теплого и легкого одеяла. Ему стало так хорошо, так уютно, свободно и радостно. Что он невольно заулыбался. В другой комнате спит Антон – этот странный, как будто посланный кем-то ему, старику, компаньон, молодой друг, воспитанник.

«Кем? Кем посланный? Андреем, не иначе»…

Струев попытался представить наяву своего старого друга, но так и не смог. Какие-то отдельные картинки всплывали в мозгу… Вот он на вокзале в шестьдесят первом году… Они уезжают отдыхать с ним в Прибалтику… Точеный, с худыми руками, но высокий… Еще яркий блондин с голубыми, небольшими, близкопоставленными глазами. И такой молодой, озабоченный, желающий казаться взрослее… Андрей мог показаться тогда почти сыном Антона.

Андрей не вспоминался Струеву в последние годы жизни – располневшим, с чуть опухшим лицом, с двойным подбородком.

Он словно прятался в памяти Платона в своих юношеских годах, стремился оказаться до Антона, до сложной и в общем-то оказавшейся трагической его взрослой жизни.

Платон Васильевич повернулся на бок и постарался закрыть глаза – «Все это было так давно… И если забылось, то и слава богу».

Он давно начал замечать, что без особых эмоций воспринимает известия о смерти когда-то близких ему людей. «Да, да, конечно жалко…» – говорил он сам себе. Но где-то в глубине души мелькала малодушная мысль: «Вот он умер… а я жив. Живу! И буду жить…»

Струев никогда особенно ничем не болел. Сердце у него было вроде нормальное, без срывов… Рака вообще не было в его роду, сколько он помнил. Диабет или почки, печень или сосуды головного мозга были всегда в норме, поэтому он никогда – до срыва в Турции – не мог себя представить по-настоящему больным.

Но именно в Турции его настиг почти инсульт… И именно там появился Антон… Словно посланный кем-то, чтобы спасти, вывезти из Турции… Вырвать из лап болезни. А может быть, и смерти.

Платон Васильевич вздохнул облегченно и подумал с почти детской легкомысленностью: «Все так случилось и слава богу! Все хорошо… Все хорошо…»

И на этой волне добра и умиления он и уснул.

На краю сна он еще видел Андрея, как бы удаляющегося в небытие… Доброго, милого, молодого… «И слава богу! Слава богу… – мелькнуло в тающем сознании Платона Васильевича. – Завтра уйдет и Антон… И будет он жить по-прежнему – тихо, в своих занятиях, в своих привычках… Как раньше, как многие годы назад…»

Но вдруг какой-то первородный, щемящий сердце ужас вдруг объял все его существо. Он почувствовал такое одиночество, такой мрак своего одинокого, никем не защищенного будущего, что Платон Васильевич, весь в поту, сел в кровати.

Он помотал головой, чтобы стряхнуть с себя эту пелену ночного кошмара… Бросил под язык таблетку нитроглицерина, но его внутреннее, все растущее отчаянье, вселенский страх не отпускали его…

Платон Васильевич спустил ноги с кровати, нащупал тапочки… Потом надел халат и потянулся было к двери, но ноги вдруг не слушались его…

«Остановить! Остановить Антона… Пусть он останется… Хоть на время!» – слышал он в своей голове чей-то чужой, но все-таки его панический голос.

Струев некоторое время сидел на кровати в темноте, и постепенно мысли его начали приходить в какой-то относительный порядок…

«Да, да… На некоторое время надо удержать Антона около себя. Пусть работает секретарем… домашним помощником… Компаньоном, как говорили раньше… – выстраивалось в голове Платона Васильевича решение. – Я еще болен… Я не могу остаться один… Инна? А что Инна? Она старше меня… У нее своя семья… Другой дом. Позвонить детям? Кому? Герману или Веронике? Кому первому? Конечно, они тут же примчатся в Москву на два-три дня…

Но здесь ли в России… или там, в Европе, его ждет только дом для престарелых!» Он это знал точно!

«Тогда лучше смерть, чем казенный дом, в котором ему суждено умереть!»

Платон Васильевич покорно опустил голову и сидел некоторое время опустошенный, тихий… И неожиданно спокойный…

«Господь, возьми меня к себе, – вдруг мелькнула совершенно не испугавшая его мысль. – Господи, спаси и сохрани… Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь. Аминь. Аминь», – прошептали неслышно его губы.

Платон Васильевич был сейчас так спокоен, отрешен и тих, что, кажется слышал, малейший шум в квартире, на проспекте… Он слышал даже любое движение внутри своего организма – тугое свое дыхание, медленные толчки сердца, ток крови…

«Давно пора передать свою судьбу в Его руки… Отдаться Его Промыслу… Почувствовать Его дыхание над твоим существом… – кивал головой в такт своим словам старик… – Почему я никогда не отдавался Ему всем своим существом? Все сердцем? Каждым своим дыханием? Я же только Его произведение, дело Его рук и помыслов. И мое начало – теперь уже давнее… и сегодняшнее – в старости – бренное, слабое, еле живое существо?»

Платон Васильевич истово крестился и тихо плакал слезами радости, облегчения и некоторого опустошения…

«Все… Все в Твоих руках, Всевышний! Подскажи, поведи меня на твои вечно-зеленые луга… В твою светлую обитель… Вот моя рука…»

И Струев протянул руку в темноте, словно видел протянутую к нему чью-то руку…

Платон Васильевич вздрогнул… Его рука, повисшая в темноте, вдруг оказалась в чьей-то теплой крепкой мужской руке. Он почувствовал дрожь и непонимание, кто взял его за руку.

– Вам что-то нужно? – услышал он тихий голос. Сначала от неожиданности он не узнал его…

– Не знаю… Нет… Да… – смятенно произнес старик, вглядываясь в темноту.

– Я помогу вам встать, – тихо произнес мужчина.

– Да… Да… – покорно соглашался Платон Васильевич и, поддержанный крепкой мужской рукой, поднялся с постели.

Струев шел по коридору, не открывая глаз, чтобы продлить, не упустить это мгновение чуда, которое явилось к нему и вселило в душу новые силы и ясность будущего.

Они подошли к туалету… Потом свернули на кухню, где уже горел небольшой ночничок.

– Я поставлю чайник… – так же тихо, словно боясь что-то вспугнуть в старике, сказал молодой человек.

Наконец ясность зрения вернулась к Струеву, и он, усаживаясь к столу, все-таки повернул голову к говорящему: «Это был Антон… Антон Тодлер… Сын Андрея!»

– Вы стонали во сне, – тихо сказал Антон. – Я услышал и пошел к вам.

– Неужели я так громко стонал? – спросил недовольный старик. – Мне казалось, что я даже не спал.

– Спали, спали… Посмотрите на часы, уже полтретьего…

Антон разлил чай по чашкам, пододвинул одну из них Струеву. Сам уселся напротив… Вздохнул с облегчением.

– Как хорошо! А, Платон Васильевич? – спросил он, сияя светлой улыбкой. – За окном тьма, морось, ветер, а мы с вами вдвоем на кухне… За крепким чаем!

Он улыбался и казался еще моложе.

Струев отвел глаза, ему почему-то не хотелось показывать, что ему тоже уютно, легко… Что какие-то надежды оттаивают в его сердце.

– Вы позвольте мне какое-то время пожить около вас, – тихо, но настойчиво попросил Антон. – Я так давно мечтал об этом!

– Мечтали? – поднял брови Платон Васильевич.

– Отца я не помню… Мне же трех лет не было, когда его не стало… У матери были разные… увлечения. Потом жил в Таллине… у бабушки с дедом. Дед умер. Он был контр-адмирал. Всё прочил мне службу во флоте… В Нахимовское хотел отдать. Потом и бабушка умерла. Вернулся я в Москву, в квартиру матери, а она в Таллин уехала… Поменялись мы вроде… Рано женился, разошелся… Потом еще раз – ребенок появился. А у меня к нему никаких чувств. Даже поразительно… С женой тоже нелады, вот она и другого привела в мою однокомнатную, но…

Антон замолчал, только махнул рукой.

– Ничего особенно радостного за свои тридцать два года в своей жизни и не было. А все потому, что без отца-матери рос. Кто мне что вложить в душу мог? Направить, любить, как отец…

Он снова замолчал и потом начал осторожно:

– Мне мать моя давно, еще лет с пяти говорила: «Есть на земле самый большой друг отца… Да, он очень большой человек… Платон Васильевич Струев. Они с твоим отцом как братья были… Только не звонит, не интересуется…

– Неправда! – вырвалось у Струева. – Я звонил… И не раз! Она сама бросала трубку.

– Это когда уже у вас семья появилась. А у матери какое-то романтическое представление, что друг покойного мужа должен был жениться на ней, воспитать сына покойного друга… выполнить какой-то высокий долг!

– Всегда с придурью была! – махнул рукой разволновавшийся Струев.

– Конечно, она очень не уровновешанная, – согласился Антон и, раскрасневшийся и чуть смущенный, вдруг признался сам: – А я ведь вас лет пять назад пытался найти… Не знаю для чего? Просто посмотреть на вас… Поговорить.

– Ну и что же – не нашел?

– Вы уже за границей в это время жили!

– А теперь, значит, нашел? – с усмешкой спросил Платон Васильевич. – Сидишь напротив меня и чаи гоняешь… Глубокой ночью!

– Нашел! – выдохнул Антон и как-то сник.

– Ну, и зачем я тебе нужен? – прямо спросил Струев. – Усыновлять тебя уже поздно.

– Поздно, – согласился молодой человек. – Я долго у вас не задержусь – день-другой…

– Я тебя не гоню… Живи! – махнул рукой Струев. – Ты одинок… Я одинок в общем-то… Может, и сгодимся друг другу зачем-либо?

Он посмотрел на Антона, словно ища в нем черты своего старого друга.

– А на Андрея ты мало похож… Разве что глаза – такие же голубые и близко посаженные. А крепостью, широкой костью ты не в него.

– В дедушку! В адмирала, – поддакнул ему Антон.

– Ну, в дедушку так в дедушку! – вздохнул Платон Васильевич и вытер большой холодной ладонью свое разгоряченное лицо.

– Вы пейте чай, пейте! – пододвинул к нему чашку Антон.

– Да уже напился, – ответил старик и внимательно посмотрел на него. – Завтра забирай свои вещи и переезжай ко мне. Долго ли, коротко ли будешь здесь жить – это один Бог знает! Но если я тебе нужен, то…

И старик сделал широкий жест, приглашая гостя в дом.

– Живи! Я тебе нужен, и ты мне не лишний! Не чужой… Один раз спас меня, может, и еще раз спасешь!

Платон Васильевич закивал головой, словно пряча невольно навернувшиеся на глаза слезы.

Антон соскользнул со стола и оказался на коленях перед стариком.

Струев попытался отдернуть руку, но Антон крепко держал ее и целовал, целовал струевскую, уже старческую длань.

Платон Васильевич перестал вырывать ее из рук Антона, погладив Антонову голову по волосам, вдруг осторожно и бережно, несмело поцеловал его в лоб.

– Все будет хорошо… Сынок! Все как-нибудь да устроится!

Через два дня Платон Васильевич сел за письменный стол. Он не работал уже много месяцев – после выхода книги в Европе. Да, и честно говоря, у него было убеждение, что его писательский срок закончился. Не было ни идей, ни замыслов, да и просто желания творить какой-либо текст…

Струев положил небольшую стопку бумаги, написал число и месяц начала новый работы и попытался сосредоточиться…

Из кухни были слышны оживленные голоса Инны и Антона, их смех, звон посуды. То и дело хлопала входная дверь – это Антон отправлялся за чем-либо в соседний магазин… Тогда, оставшись одна, Инна негромко напевала что-то бравурное и легкомысленное. Они – Инна и Антон – очень сблизились за эти несколько дней и понимали друг друга с полуслова. Снова хлопнула входная дверь – этот вернулся Антон из магазина, и их, слышимый Струевым, диалог довольно бурно возобновился.

В прежнее время Платон Васильевич вышел бы из кабинета и достаточно грозно оборвал бы весь это шум, чтобы не повадно им было… Но сейчас Струеву не хотелось этого делать – ему были приятны их голоса, звуки приготовления обеда, их добродушное подтрунивание друг над другом… Его дом как будто ожил, стал человеческим, шумным… Живым!

Он сидел перед чистым листом бумаги и понимал, что не важно, сколько страниц он напишет сегодня (а он обычно писал не менее трех страниц от руки!), важно другое… Внутренний позыв к письму, желание выразить в слове что-то неопределенно волнующее его все последние годы… Последние месяцы… Дни…

Он спрашивал себя, о чем будет его следующая книга? И сам инстинктивно, шепотом, отвечал себе:

„О жизни! О твоей жизни! И удачной… и дурацкой! Противоречивой, несшейся скачками, с привалами, падениями, высотами… и в общем-то уже прожитой…“

„Нет! Нет! Только не прожитой!“

Струев даже замотал головой: „Что такое шестьдесят восемь лет?! Это еще пятнадцать, двадцать лет сознательной жизни. Это еще даже не старость! Это последняя часть мужской, писательской зрелости!“

Он почувствовал какой-то внутренний жар, энергию… Почувствовал легкость во всем теле и вдруг сам для себя поверил, что он духовно, да и физически вполне молод, здоров, силен… Что у него ясная голова и твердая рука… Крепка походка и зорок глаз!

Он откинулся в кресле, и рука его сама вывела первую фразу на снежно-чистом поле белой страницы…

„Первая жизнь дана человеку для урока…“

Только к концу земного существования ты понимаешь, что жить надо по-другому. Не ту специальность выбрал, не на той женщине женился. И во второй раз тоже – не так воспитывал детей. Не те задачи себе ставил, не тем идолам и идеям поклонялся…

„Ну и что же остается? Посыпать голову пеплом и стенать на весь мир?“

Платон Васильевич писал не много – одну-две страницу в день! Больше сидел за письменным столом и вспоминал – юность, молодость, зрелые годы. И все они казались ему сейчас очень коротенькими, суматошными, без начала и явного конца… Ему, нынешнему, они представлялись как беганье по лесу какой-то охотничьей собаки, легавой или борзой, по полю. Любой новый запах увлекал его по другому следу.

„Что вело его по жизни? Жажда успеха? Денег? Славы? Карьеры?“

Все это присутствовало, что и говорить… Но было еще что-то важное в глубине души… Наверное, жажда уважения, душевного удовлетворения?

Но, думая об этом, Струев понимал, что достигал его он очень редко – раза два-три в жизни… А чем же другим была занята остальная, огромная часть его уже долгой жизни? Вот она-то провалилась куда-то, даже не могла вспомниться – только отдельные эпизоды, какие-то командировки, пьянки, посиделки, мечтания о лучших временах… Ненужные дружбы, необязательные романы, долгие месяцы глубокой депрессии… Халтуры, делавшиеся ради в общем-то небольших денег… Ну, и конечно, почти двадцать лет службы – то в журнале, то в институте, то в академическом учреждении… Интриги, продвижения, заказные радости и в конце концов свободная профессия… Уже почти в пятьдесят лет! Книги, которые он писал одну за другой… Не хуже, чем у людей… Но и не лучше! Все старался попасть в либеральную струю, показать свое свободолюбие, словно он старался крикнуть всем: „Я – свой! Я – ваш! Я – единомышленник ваш!“

А получалось, что ничего нового он и не сказал… все его откровения были уже давно всем знакомы – говорены-переговорены…

Нет, его хвалили, поощряли, награждали… похлопывали по плечу.

Но сам Платон Васильевич понимал, что его книги и его жизнь, его сокровенные мысли были ой как далеко друг от друга.

Сейчас он понимал, что дело писателя не пропагандировать те или иные идеи, не поддаваться им, не погружаться в их жесткие структуры, а, наоборот, развеивать, разоблачать, вскрывать их догмы и прельщения!

Суть писательства определялась неукротимой, бурно изменяющейся жизнью, с ее свежестью, непредсказуемостью, с ее трагедиями и вопросами. Вот за ней-то и надо бежать писателю, чувствуя поминутно, что она отражает, ускользает, летит вверх и вдаль…

– Платон Васильевич! Обедать… – появилась на пороге кабинета раскрасневшая, улыбающаяся Инна.

– А сколько же времени?

– И так час с лишним пересидели! Обед переварится. А уж мы так старались.

И она подошла к Струеву, с улыбкой показывая, что сейчас силой вытащит его из-за письменного стола.

Обед был действительно Лукуллов! Чего только не стояло на столе.

– А что у нас сегодня, какой-нибудь праздник? – удивился Платон Васильевич.

– Как же! – всплеснул руками сияющий Антон. – Святой Макарий…

– Ну и что? – не понял Струев.

– Если на Макария на дворе светло, весна будет ранняя! – расхохотался молодой человек и показал на окно.

На улице вовсю сияло солнце.

– Значит, с ранней весной вас, родимые! – перекрестилась Инна. – Ну, под закуску можно и рюмашечку!

Антон разлил всем по рюмкам водку и поднялся, чтобы помолиться перед обедом. Он шептал что-то из молитвы, но делал это тихо, про себя.

Наконец приступили к богатой трапезе.

– А это не грех чревоугодничества? – спросил его Платон Васильевич, видя, как с аппетитом, почти жадно ел Антон.

– Я и молитву творил, чтобы простил нам Господь этот грех, – серьезно, не прекращая еды, ответил Антон.

Обед был действительно очень обилен и вкусен. Обычно евший без аппетита, Струев на этот раз тоже ел много и с явным наслаждением.

Он искоса посмотрел на молодого человека и вдруг в первый раз за последнее время заметил, что он по-весеннему осунулся, появились круги под глазами, и стал явственно виден худой, но мощный скелет под легкой рубашкой.

– Ты не болел… А, Антон? – вдруг тише обычного спросил его Платон Васильевич.

– Я? – преувеличенно распахнул глаза молодой человек. – Господь с вами! Разве вы не видите, что я выгляжу… как персик! – И он возвел глаза к потолку.

– Надо бы тебя Артуровичу показать… – буркнул про себя Струев.

– А что это за персона?

– Врач… Профессор! Алкоголик… Очень солидный врач, – продолжал Платон Васильевич. – Он практикует меня уже лет семнадцать!

– Ты его не видел, потому что он был в запое… Когда Платон Васильевич из больницы вышел, – Инна накладывала мужчинам второе – очень аппетитную жареную рыбу.

– Ах, какая прелесть! – невольно вырвалось у Антона при виде розово-белой семги.

– Платон Васильевич, как всегда, слепой! – продолжала ворчать Инна Спиридоновна. – Ты что же, не видишь, что парень еще не оттаял. Ты посмотри, как он спит… Как ест! Сколько в туалете сидит!

– Ну, Инночка! – сконфузился молодой Тодлер.

– Я уже сколько десятков лет Инночка! – подняла голос домработница. – Но глаза-то мои видят. Устряпался ты вконец… Как ты жил? С кем ты жил? Кто за тобой ухаживал? Один черт тебя знает!

Платон Васильевич смотрел на пикировавшихся между собой соседями по столу, а сам вдруг почувствовал давно забытое, горячее чувство сердечного беспокойства, живой толчок крови в потеплевшем сердце… Ему так давно не было боязно за здоровье кого-то другого… Тем более молодого, дорогого для него человека. Казалось, это горячее, отцовское радостное беспокойство осталось давным-давно, когда его дети еще были маленькими. Полного сердечного трепета ощущение абсолютного собственного бессилия и, с другой стороны, желания тут же что-то сделать, кому-то звонить, куда-то бежать… Просто прижать больное тельце к своей груди и укачивать его, согревая своим теплом.

Платон Васильевич усмехнулся про себя, несколько отрезвев от своего порыва…

„Да! Эдакого ребенка… под два метра… не поднимешь на руки! И не прижмешь к груди“.

Он улыбался своим мыслям.

„Скорее он может поднять меня на руки и убаюкивать на своей груди… Так ведь и было недавно – в Турции!“

Струев вдруг увидел добрые, чуть сверкающие глаза Инны, устремленные на молодого человека… Ох, Инна, Инна… Сколько же материнской любви и живого сердца осталось в этой старой женщине. Большая, сильная, громкоголосая еврейка из Белоруссии, вырастившая двух своих детей, похоронившая уже сравнительно давно своего любимого, шебутного, сильно поддававшего мужа… С десяти лет стоявшая у станка… Единственная женщина в большой мужской бригаде на оборонном заводе в Тушино… А сейчас уже сильно за семьдесят, она почти двадцать лет царила в моем доме, да и пяти-шести других – таких же стариков, как я… И вот сейчас с такой неизбывной нежностью смотрящая на еще одного беспутного подкидыша судьбы.

– Давай я тебе еще рыбки подложу! – Не обращая внимание на его сопротивление, она подкладывала Антону в тарелку.

– Да я же лопну! – взмолился он.

– Лопайся, лопайся! – смеялась Инна. – А мы посмотрим… Посмеемся! Так, Васильевич, а?

Струев нахмурился для приличия и неожиданно сказал:

– Антон! Тебе надо на работу устраиваться… Ты уже не маленький! Не больной! И не…

– И не тунеядец! – подхватила Инна, по-прежнему улыбаясь.

Струев неожиданно внимательно посмотрел на нее и произнес с некоторым недоумением:

– А ведь это слово сегодня куда-то делось! Давно я его не слышал!

– Слово-то не слышали, а „тунеядцы“ остались! – вдруг мягко улыбнулся Антон. – Вот и я из таких!

– И слушать не хочу! – замахал на него руками Струев.

– Да, да… Надо на новую работу… – Антон на какое-то время задумался, а потом произнес неожиданно тихо: – Только прежде надо постараться… Со старой уйти!

Струев понял, что речь идет о его милицейских знакомых, которых он видел с Антоном еще в Турции.

– А разве с этой… дамой у тебя не покончено?

Антон коротко глянул на него и отвел глаза. Он что-то не хотел говорить.

И вдруг вся благостная, уютная, покойная атмосфера домашнего обеда развенчалась… Словно порыв холодного снежного ветра сквозь широкие окна сталинского дома прорвался в комнату. И всем – пусть по-разному… стало зябко… Какая-то дрожь пробежала по коже.

Платон Васильевич встал и сказал нарочито спокойно:

– Обо всем… этом мы после поговорим, а пока иди спать. И пару дней не выходи из дома!

Следующий день у Платона Васильевича выдался трудным. Сначала университет – его обычные две лекции… Потом издательство – переговоры о переиздании его знаменитой книги… Дальше институт – заседание ученого совета… И к вечеру ужин у бельгийского посла… И там снова переговоры, переговоры…

К концу дня Струев чувствовал себя вымотанным. Дело было не в его физическом самочувствии, а в некой нервной неустойчивости, перепадах настроения…

Он даже уже привык отгораживаться от сути разговора, от настроения, лести или уколов своих партнеров. Возраст и положение его, как европейски знаменитого ученого, давали ему возможность, словно через стекло, воспринимать все, что могло бы его взволновать еще пятнадцать – двадцать лет назад. Если сначала он сам давал себе установку на невозмутимость, на чуть скептический настрой по отношению ко всему, что он слышал от других людей, то уж лет пять назад это стало его усвоенной, укоренившейся привычкой – системной и само собой разумеющейся.

Но именно сегодня Платон Васильевич почувствовал какую-то, пусть сначала и почти незаметную трещину в своем отстранении от других. Утром, в университете, он услышал две колкие реплики от студентов и вынужден был дать вначале довольно мирный, а во втором случае достаточно решительный отпор. А так как он был блестящий и достаточно злой полемист, то он почувствовал, а потом и услышал говорливый шум одобрения аудиторией. И, о, ужас, он обрадовался, как молоденький аспирант, своей легкой победе… Он почувствовал, как покраснел от волнения и ощутил легкую испарину на лбу от естественного волнения.

В издательстве он, укорив себя за происшедшее в университете, попытался быть предельно невозмутимым, но все-таки к концу разговора разволновался и дал понять заместителя главного редактора, что он недоволен сроком выпуска книги. И еще пригрозил, что может сдать свою всем известную книгу в другое, всегда соперничающее с ними издательство!

– Платон Васильевич! – всплеснул руками полный, краснощекий, радостный по натуре редактор. – Я не узнаю вас! Что с вами?

Онемевший от этого вопроса, Платон Васильевич вдруг закрыл глаза… Замер… И сам себе задал то же самый вопрос: „Что с вами, Платон Васильевич?“

Он не смог ответить сразу… Побоялся самой мысли. А ведь все было очень просто… У него снова билось молодое сердце, все его существо чувствовало прилив жизни, поток крови убыстрился… У него снова была…

Платон Васильевич замер, чтобы произнести такое важное для себя слово „семья“. Ему хотелось жить нараспашку, бороться, отстаивать свое место в мире…

„Нет, это все пустые слова…“

Платон Васильевич просто снова почувствовал себя живым, сильным… Мужчиной в расцвете сил… Ему было кого защищать… За кого бороться!

Он извинился перед редактором, наговорил ему массу самых горячих комплиментов и, почти счастливым, вышел из издательства.

На ученом совете Струев сначала попытался взять себя в руки и сидеть с подобающим видом „мэтра“, но вскоре бросил одну реплику, другую… Кто-то рассмеялся, кто-то посмотрел с удивлением на нового Платона Васильевича. Но Струев словно не замечал этих взглядов и в конце ученого совета взял слово… Все замерли…

– Дорогие коллеги! – обвел он глазами залу. – Ну что же… Сегодня было высказано много интересных суждений. Но для меня важнее другое…

Он поднял палец над головой и усмехнулся:

– В наше время, когда большинство людей вынуждено бороться за жизнь… Пьянствовать, безобразничать, терять просто человеческий вид… В погоне за последним рублем. А мы обсуждаем, горячимся, ищем новых путей литературного процесса… Это просто гениально! Мы просто Божьи избранники! Мы – счастливцы судьбы!

Платон Васильевич улыбнулся чуть заговорщически и закончил тихо-тихо:

– Над нами ангел пролетел! Вы слышите? Слышите?

И осторожно сошел с кафедры. В зале была абсолютная тишина. Потом кто-то захлопал. А дальше грянул гром аплодисментов. Ученые поняли его, и Платон Васильевич закрыл лицо руками.

К нему подходили, хлопали по плечу, жали руку. И все это делали или тихо или совсем молча, словно боясь обидеть его…

– Спасибо, спасибо, – только кивал он головой. „Ну, что он такого сказал? – размышлял он. – Вроде даже сначала хотел вначале подтрунить над коллегами. А в конце… Когда про ангела! Какой-то божественный трепет вырвался из его души… И все почувствовали, прониклись его словами… Его волнением. И все все поняли!“

Только глубокое поражение всех сил, словно ухнуло все вниз, чувствовал в это мгновение сам Платон Васильевич. Словно сам ангел забрал у него с собой все его силы.

…Перед посольством надо было заехать домой переодеться, но времени уже не было…

„Ничего, узнают попа и в рогожке!“ – подумал Струев и посмотрел на часы – он успевал минута в минуту. Он терпеть не мог куда-нибудь опаздывать…

Лохматый, с распухшим портфелем от скопившихся за день бумаг, книг, рукописей… с оторвавшейся верхней пуговицей на сорочке, он предстал перед чуть удивленными глазами посла, советника по культуре и пары чиновников пониже рангом.

Когда подали кофе с печеньем, Струев вдруг почувствовал, как он голоден. Ведь маковой росинки не было за день в его желудке. Он пододвинул к себе вазу с печеньем и начал есть его – одно печенье за другим…

Разговор шел о предполагаемом месячнике бельгийской литературы в Москве. Посол хотел в частном порядке проконсультироваться со Струевым, как, когда и вообще уместно ли сейчас подобное мероприятие.

Платон Васильевич что-то бурчал себе под нос, рот у него был занят очень вкусным бельгийским кондитерским изделием. Он понимал, что ведет себя не слишком аристократично, и, наконец, отодвинул от себя вазочку, когда в ней осталось всего лишь одно печенье.

Советник по культуре молча дал знак прислуге, чтобы заменили вазу, и Платон Васильевич, отстранившись от всего остального взглядом, наблюдал, как уносили его последнее лакомство.

– Мсье Струев! Так как же все-таки ваше мнение? – попытался вернуть его к реальности посол – сухощавый, начинающий седеть, спортивного вида, чиновник с умным, хотя и с чуть туповатым от профессиональной вечной настороженности, лицом.

– Я абсолютно согласен с вами, – рубанул, не очень помня, о чем говорил посол, Струев.

– А в чем именно… вы согласны? – вкрадчиво, не без ехидцы, спросил советник по культуре.

– Во всем, что говорил его превосходительство! – отмел коварный вопрос Платон Васильевич.

В это время внесли вазу покрупнее, и печенье в нем было другое, побольше и поаппетитнее. Струев и советник невольно глазами проследили, как ее устанавливали на стол…

– Вы, мсье Струев, как почетный доктор Левенского университета… Нашего старейшего университета… – начал снова посол, незаметно пододвигая к Платону Васильевичу вазу с новым печеньем. – Вы, может быть, как никто в России знаете нашу отечественную литературу. Мой вопрос к вам прямой – может ли она заинтересовать ваше российское культурное общество?

Платон Васильевич не ответил… Он мучился – взять или не взять из новой вазы новое печенье. Потом – „Была не была!“ – все-таки потянулся за ним и одновременно нарушил нависшую паузу.

– Нет! Не может… – И с облегчением начал хрустеть отчаянно вкусным кондитерским изделием. – Вот если бы вы представили выставку-продажу подобных этим чудо-фуров… Вообще бельгийских кондитерских изделий! Притом настоящих, привезенных из Брюсселя. Я бы вам гарантировал месяц славы Бельгии…

Он рассмеялся счастливо. Он как будто отплатил за угощение и теперь уписывал одно печенье за другим…

– А литература? Бельгийская литература? Нет! Нет, нет, нет… Я не вижу оснований для подобного месячника!

– Но почему? – повысил голос чуть покрасневший советник по культуре.

Струев резко развернулся к нему и ответил прямо в глаза:

– А потому что ее… бельгийской литературы – просто-напросто… нет! Ее не существует в природе… Как всемирно признанного культурного явления…

Когда Платон Васильевич поздно вечером вернулся домой, ему открыла дверь Инна.

– Он ушел… – сказала она с каменным лицом. – Забрал все свои вещи и ушел.

– Когда? – растерянно спросил Струев.

– Часа два назад. Около восьми.

Платон Васильевич опустился на стул и, не раздеваясь, просидел так – с ощущением печали, закрыв глаза – несколько минут.

– Он ничего для меня не оставил? Записку какую-нибудь?

Инна только молча покачала головой.

– Ну, и черт с ним! Пусть катится на все четыре стороны! – вдруг почти выкрикнул старик.

Он быстро разделся, захватив свой пухлый портфель, направился к себе в кабинет.

– Ужинать будете? – крикнула ему вдогонку домработница.

– Нет… Чаю только принеси мне! – И он захлопнул за собой тяжелую дверь.

Минут сорок в квартире было тихо. Платон Васильевич, уже в халате, сидел в своем любимом глубоком кресле и осторожно отхлебывал крепкий, до вишневого цвета, чай.

Сердце его постепенно успокоилось. День, проведенный так бурно и так нелепо, отходил куда-то в сторону… И, задавая себе вопрос, что же было главное в нем, Платон Васильевич мог ответить себе только одно: он сегодня почувствовал себя снова молодым! И это произошло само собой… Но он не мог не понимать, какую роль в этом порыве всего его существа сыграло присутствие в его доме, в его семье… в его сердце, наконец, Антона…

А кто он ему? В общем-то почти посторонний человек! Да, да, посторонний… Да, сын когда-то бывшего ему близким другом, давно умершего человека. Андрея Тодлера.

„Андрюшка…“ Или, как его иногда называл в минуты дружеского расположения, „Рюшка…“

– Рюшка, а ты что думаешь?.. Рюшка, ты слышишь меня?..

И словно в ответ на эти произнесенные вопросы, Платону Васильевичу показалось, что, как эхо, он услышал голос Андрея.

– Слышу! Я все слышу…

Платон Васильевич решительно потряс головой… Прислушался – стояла абсолютная тишина…

„Что это – галлюцинация?“

Конечно… Он просто очень устал за день.

Платон Васильевич вздохнул и потер холодной ладонью, сильными пальцами, свой горячий лоб…

„Да, встреча с Андреем еще впереди… Может быть, и очень скоро! А может, и не будет никакой встречи. Не будет вообще – ничего…“

Он вздохнул глубоко, во всю силу своих легких…

„Что гадать? У кого спросить? Никто еще оттуда не возвращался!“

Но сейчас ему не хотелось думать об уходе из жизни. Он чувствовал себя – каждой своей клеточкой, зрением, слухом, ощущением всего своего тела, – здесь на земле, в своей большой, теплой, уютной квартире…

И надвигающаяся темнота ночи – с начинающейся метелью – успокаивала, баюкала его, как подростка… Как только начинающего жить человека…

Нет, не прошло светлое волнение сегодняшнего дня… Сердце его билось наполненно, плечи распрямились, и Платон Васильевич весь словно помолодел, словно сама молодость вернулась к нему.

Он открыл форточку, и тугой порыв ветра, с крупными снежинками, ударил свежо и пьяняще в его лицо с такой силой, что он вынужден был закрыть глаза и невольно улыбнуться…

Платон вспомнил что-то похожее – такой же снежный ветер и ощущение пьянящей свежести бытия – давно, очень давно… Когда ему было лет четырнадцать.

И сейчас Платон Васильевич почувствовал себя подростком, стоящим перед огромной будущей жизнью.

„Или перед огромной пьянящей смертью?“ – мелькнуло у него в мозгу.

– Не бойся ни того ни другого, – услышал он за своей спиной явственный голос Андрея. – Не бойся ни будущей смерти… Ни прошедшей жизни… Центр – это всегда ты сегодня! Сейчас, сию минуту».

Платон Васильевич хотел оглянуться, но словно чья-то рука помешала ему это сделать.

– Это… Ты, Андрей? – еле слышно проговорил Платон Васильевич.

– Это я… Но только в твоем сердце! В твоем мозгу… В твоей душе…

– Значит, я говорю сам с собой?

– Я не знаю, – ответил ему голос Андрея. – Это была Его воля, чтобы я мог сказать тебе несколько слов… И слушай меня, ибо время нашей встречи кратко…

– Да, да… – прошептал Струев, чувствуя, как ему становится все холоднее от ветра из открытой форточки. Его начал бить озноб, но поднять руку и закрыть ее у него не было сил… Он был весь как будто парализован.

– Помоги моему сыну, – голос Андрея как бы приблизился к нему и теперь звучал уже почти у самого уха.

– Но как помочь? Чем? – почти выкрикнул Платон.

– Любовью своей! Душой своей… Примером собственной жизни. У Антона кончается молодость… Идут последние дни… Все прелести юного легкомыслия, авантюризма, последние радости необязательности молодости уходят! Впереди трудная, никем не поддерживаемая взрослая жизнь, которую он боится, как пропасти, в которую ему надо шагнуть…

– Но ведь ты тоже боялся этого шага? – осторожно, почти шепотом, спросил Платон.

Андрей, было слышно, вздохнул и наконец ответил:

– Я всегда знал, что у меня есть… ты! За твоей спиной я не боялся ничего… Но когда ты сделал шаг в сторону от меня, то я…

Платон Васильевич напрягся, словно получил пощечину, и поднял голову…

– Никуда я не исчезал! Просто возникли новые знакомые, новые возможности…

– Я не видел тебя целую неделю перед смертью! – спокойно, но напряженно ответил Андрей. – А в последнюю ночь ты просто выключил телефон…

– Я знаю…

– Наше время кончается… – голос Андрея стал взволнованнее и говорить он стал чуть быстрее. – Я не виню тебя… У тебя твоя жизнь… Но юность, молодость наша была общая… Я просто знаю, что умер я от того, что ты недостаточно любил меня… Что я стал твоим прошлым и ты отказался от меня, как от чего-то уже ненужного.

– Что я должен сделать? – закрыв глаза, спросил Платон. – Что?!

За его спиной было тихо, и ему показалось, что Андрей уже ушел, когда он услышал ответные его слова:

– Отдай ему… Если оно у тебя еще не растаяло… Ту любовь, которую ты задолжал мне! Прощай! Прости…

Платон Васильевич опустил голову в знак невольного согласия. Он резко оглянулся… В большой, темной комнате не было никого…

Нервный озноб бил все похолодевшее тело Струева. Он обхватил себя двумя руками и крепко сжал свое тело… Непривычные мысли скачками бились у него в мозгу.

– А кто обо мне… Позаботится? – еле слышно проговорил он. – Кто?

Никто не ответил ему.

Платон Васильевич медленно разделся, лег в постель под теплое, старинное одеяло, но озноб не проходил…

– Бедный, бедный старик, – то ли прошептал, то ли подумал он о самом себе. – Наказание Господне настигло тебя, и через столько лет! Если бы я по-настоящему любил своего друга, я бы не дал ему умереть…

Струев шептал эти слова и все больше верил в их правоту.

– Да, да, я… только я виноват в его ранней смерти. В сиротстве его детей… В неприкаянности того же Антона…

Он закрыл глаза и вдруг явственно увидел лицо молодого человека, словно он стоял над его кроватью…

– Да такого ли уж молодого? Еще год, и он достигнет возраста Христа!

Платон Васильевич почувствовал волну тепла, прошедшую по всему его телу, и вдруг он понял…

– Это последнее испытание, которое Господь дал ему! Спасти душу… Спасти судьбу… Спасти Человека!

А что у него для этого есть? Он что – Ангел Господень? Князь мира сего? Царь Мидас? Сам – святой и безгрешный?

Платон Васильевич кивнул головой в ответ на свои же вопросы: «Да, для Антона, и святой Князь и, может быть, даже Ангел, посланный ему в роковую минуту…»

И старый человек вдруг понял, что все это так! Что он готов на все. И тело его еще сильно, и мозг светел, и мысль быстра и прихотлива…

Засыпая от невольной усталости, от потрясений, от полноты – избыточной и тяжкой прошедшего дня, – Струев чувствовал себя молодым, собравшимся, сконцентрированным, каким был лет сорок назад… В двадцать восемь – двадцать девять лет… И все мускулы его старого тела были налиты молодой, свежей силой.

Наутро и в следующие два-три дня Платон Васильевич жил как раздавленный какой-то высшей силой. У него, казалось, не было возможности поднять руку, встать с постели, умыться, завтракать… Садиться за письменный стол…

Он все это делал по внутренней инерции, почти не отдавая себе отчета, как он проделывает то или иное движение. Даже, когда он оказывался за письменным столом и исписывал страницу за страницей, он вряд ли понимал, что он писал…

Первые три дня все его существо было нацелено на звук открываемой двери… На возможный телефонный звонок.

Но… Антон не приходил и никак не давал о себе знать.

Как-то к вечеру, откинувшись от письменного стола, Платон Васильевич неожиданно ясно, трезво и беспощадно задал сам себе вопрос: «А что главное… Сейчас, в эти дни, в этот час… Что для него главное? Что не дает успокоиться его сердцу? Отчего так быстро меняется его настроение? Что свербит в его душе, отнимая покой и ровную радость бытия?»

Струев некоторое время сидел молча с несколько смятенным сознанием, но постепенно начал чувствовать, почти мышечно осязать, как от головы, через плечи, через грудь, дыхание сердца, вниз к ногам стекает, отпускает его напряжение, уходит внутренняя тревога, страх. Его покидает почти физическое ощущение оцепенения…

В душе его стало легко и просторно…

«Антон? Да нет, все это нервы, галлюцинации… Ночные разговоры с давно умершим человеком. Все это бред, результат усталости и воображения…»

Платон Васильевич потянулся к сигаретам, от которых он давно отказался, но все-таки взял одну и закурил. От глубокой затяжки его сознание, как это бывает, чуть поплыло, и это было приятно, хотя и почти забыто…

Что главное в его сегодняшней жизни? Работа, которая лежит перед ним, только что начатая? Дети, которым можно позвонить в Европу? Здоровье, которое нужно поддерживать? Забота о собственном реноме – все эти интервью, участие в конференциях, присутствие на посольских приемах, премиях, презентациях, юбилеях?

Да, да, конечно и все это… Когда есть настроение и силы. Но что главное в его такой немолодой жизни? Ожидание смерти?

И от этого не уйдешь… Все это так… Но что же еще, то острое, именно его чувство, которое было знакомо ему так давно… С раннего детства.

Он вспомнил. Как в четыре года, в эвакуации в Минусинске, он заболел тяжелой формой детской болезни «корь». У него была больше сорока градусов температура… Лекарств не было, он метался на высокой деревенской кровати… В одной постели с соседской девочкой Лялей, у которой тоже была корь, и чувствовал, как уходит жизнь… Как горло заполняется чем-то похожим по вкусу на горячую глину! И еще мгновение, и он задохнется – навсегда…

Потом он потерял сознание и очнулся только через два дня на руках у матери, которая баюкала его и что-то неумело напевала.

– Доктор! Он открыл глаза! Он – жив! – как будто, издалека услышал он голос матери и вдруг свободно, без глины в глотке, глубоко вздохнул.

И ему представилось так ясно, так поднебесно-широко, какая огромная, солнечная жизнь ждет его впереди…

Да! Жить! Это самое главное – «жить»… Как можно дольше. И как можно свободнее и радостнее… Ничего нет более важного, чем жить… Жить! Жить!

Голова Платона Васильевича в радостных слезах упала на скрещенные на столе руки, а он все повторял и повторял, улыбаясь…

– Жить! Жить! Во что бы то ни стало…

И только краем памяти он ярко понял – сейчас уже давно забытое, – что соседская девочка Лялька, с которой он горел на одной хозяйской постели, тогда умерла…

Как давно это было! Как намертво все забыто – и людьми, и временем, и только он сейчас вспомнил о той далекой, маленькой смерти.

Платон Васильевич больше никогда в жизни не видел Антона и ничего не слышал о нем. «Был человек – и нет человека!»

Просто неприветливая, непредсказуемая, уже не очень понятная Струева жизнь вдруг навсегда поглотила его возможного сына.

2007 год

РЕШЕНИЕ

Повесть

I

Он вышел из дома и понял, что забыл, куда ему идти. Улица была запружена народом, все куда-то спешили, лица были сосредоточены, они обгоняли друг друга, иногда сталкивались, извинялись на ходу и спешили дальше…

Только Сергей Александрович стоял у парадной двери своего дома как вкопанный…

Он не помнил – зачем вышел из дома?

Корсаков осмотрел себя – нарядные туфли, деловой костюм, короткий английский плащ, суковатая трость с медным набалдашником… Значит, он ехал по делу?

Но куда? К кому?

Он медленно снял тонкие очки в золоченой оправе, не спеша, с усилием потер переносицу… На мгновение все поплыло у него перед глазами…

Нет, он не мог вспомнить! Снова надев очки и глубоко вздохнув, он сделал решительный шаг на тротуар.

Через минуту он уже шел в толпе. Его обтекали люди, так как Корсаков двигался не торопясь, глядя по сторонам, узнавая и не узнавая улицу, на которой жил уже больше двадцати лет.

«Ну хорошо… – думал Сергей Александрович, – значит, ничего серьезного у меня на сегодня нет…»

Он не хотел признаваться себе в провале памяти. Это было обычное его отношение к любым болезням. «Колет сердце – пройдет… Болит спина – надо полежать… Болит голова – прими аспирин и постарайся не думать об этом».

Главное – никакого страха! Это же его организм! Это – он сам. А сам он с собой всегда разберется…

Неожиданно Сергей Александрович увидел у тротуара свободное такси и замахал ему рукой.

– Вам куда? – спросил чуть удивленный шофер. «У такого солидного дяденьки должна быть своя машина».

Сергей Александрович быстро взглянул на него, явно не зная, какой адрес назвать.

– Так куда вам ехать?

– Мне? – Сергей Александрович на минуту закрыл глаза и неожиданно произнес, словно вспоминая что-то совсем давнее, почти забытое. – Малый Казенный переулок… Дом шестнадцать! – И чуть тише добавил: – Квартира двадцать.

– Это где же?.. – Шофер включил таксометр.

– Рядом с Чкаловским домом.

– На Земляном валу?

– Да… Да… Так, кажется.

И Корсаков прикрыл глаза. В его мозгу возникли еще цифры «К-7-74-55».

Такой телефон он запомнил с детства.

– Здесь направо и вот около первого большого дома подождите меня!

Корсаков легко выпрыгнул из машины и остановился перед могучим семиэтажным «доходным» домом 1911 года постройки, из серого гранита, с большими окнами, эркерами, балкончиками, высоким крыльцом.

Это был дом его детства, его молодости. Он уехал отсюда в двадцать три года. Больше сорока лет назад.

Сергей Александрович закинул голову, чтобы разглядеть свой пятый этаж, но он был по-прежнему так высоко, что у него чуть не свалилась тирольская шляпа с головы.

Он перевел дыхание… Он волновался, и руки его начали дрожать.

«Ну что я тут делаю? Все изменилось! Ни одного знакомого лица! Вот и парадная дверь стала другая. Куда подевались огромные, с хрустальными краями стекла? Разве что огромная медная ручка, надраенная, отмытая, сияющая, на месте!»

Корсаков стал медленно подниматься по высоким восьми ступенькам и, только поднявшись на последнюю, понял, что дверь заперта – серьезно, наглухо, с глазком, с двумя камерами слежения.

Он не знал, как ему поступить. Может быть, повернуться и уехать назад? Но тут он заметил большую медную кнопку вызова. Он невольно потянулся к ней… И дверь тут же открылась.

На пороге стоял пожилой, но еще вполне крепкий мужик с военной выправкой.

– Вы к кому? Вам назначено?

Сергей Александрович на секунду замер, разглядывая охранника, его элегантную, но строгую форму.

– Ну так… вы к кому? – повторил страж дома. Корсаков сделал «государственное лицо» и ответил тихо, но весело.

– Мне в двадцатую квартиру! – И сделал шаг внутрь вестибюля.

Охранник не посмел остановить столь солидного, уверенного в себе посетителя.

– Пятый этаж, – подсказал он.

– Я помню, – еле слышно ответил Корсаков и начал подниматься по широкой – в шестнадцать ступенек – парадной лестнице, ведущей на верхний вестибюль к лифту.

– Там сейчас голландцы сидят, «Эйнхорд лимитеэ», так что квартиры двадцать там нет! – снизу крикнул ему охранник.

Корсаков молча кивнул, у него не было сил отвечать. Его била мелкая дрожь.

Да, это был тот же вестибюль, только свежеотремонтированный, с широкой ковровой дорожкой, с обновленными мраморными панелями, с медными поручнями, перебранным сияющим наборным полом, с новым широким и бесшумным лифтом.

Но все равно это был его дом, его ступени, на которых он когда-то рассаживал ребят и давал им концерт, подражая Валерии Барсовой… Во дворе его так и звали «Соловей».

Сюда они с мамой и братом вернулись после эвакуации в 43 году. Он, четырехлетний, не в силах был открыть огромную парадную дверь и ждал какого-нибудь взрослого, чтобы прошмыгнуть в тротуар. В тенистый тихий, полный новых запахов, – особенно после того, как дворник Абдулл – щедро и весело – польет тротуар из шланга. Направо, чуть вдалеке шумело Садовое кольцо, переходить которое было строго-настрого запрещено матерью, а слева – казенный горбатый переулок, вся левая сторона которого была застроена такими же, как его, доходными, могучими домами, которые казались особенно громадными потому, что на другой стороне переулка стояли одноэтажные домики института им. Мечникова… Дальше большой парк, в глубине которого была желтая, какая-то веселая девчоночья школа… А еще дальше облупленная дворянская усадьба, где располагался Институт труда и профессиональных заболеваний.

Там посредине центральной клумбы стоял незаметный памятник какому-то странному человечку. На фронтоне было написано: «Спеши творить добро».

А еще ниже – два слова: «Доктор Гааз».

Но эти слова он прочтет позже, через несколько лет, когда пойдет учиться в старую Елизаветинскую гимназию в соседнем, параллельном переулке – Большом Казенном…

В школу № 330 со знаменитым директором Афанасием Трофимовичем Мостовым.

Как все это было давно! Никого из его учителей уже нет в живых, давно, еще когда Корсаков кончил школу, умер и громогласный заслуженный учитель, кавалер ордена Ленина – Афанасий Мостовой.

Да и среди его школьных друзей, просто одноклассников, тоже уже мало кого осталось.

А вот он, Сергей Александрович Корсаков, живет! Живет назло всем врагам и болезням.

Так же как жив и его дом. Только ставший совсем другим. Не осталось ни одной коммунальной квартиры, ни одного из соседей. Дом приватизирован, отремонтирован и сдается внаем, в основном иностранным фирмам под небольшие офисы.

С парадной стороны, выходящей в переулок, всегда были шестикомнатные квартиры – с ванной, кухней, темной комнатой для прислуги и черным ходом.

Квартиры с другой стороны, выходящие во двор, были четырехкомнатные – тоже с ванной и кухней, но без комнаты для прислуги и без выхода на черный ход.

Все, наверно, перестроили, убрали кухни, темные комнаты пустили под небольшие склады… Что же сделали с ванными комнатами?

Корсаков усмехнулся – а ему-то сейчас какое дело? Ему-то здесь уже не жить!

Лифт остановился на пятом этаже, и двери бесшумно раскрылись.

* * *

Не успел Сергей Александрович прикоснуться к кнопке звонка на массивной, свежеотлакированной двери голландского офиса, как она раскрылась и, распахнув короткие толстые руки, увешанные золотом и камнями, его чуть не бросилась обнимать маленькая, крашенная хной, пухлая немолодая, но очень живая женщина явно восточного типа.

– Мистер Лихкут? – почти выкрикнула она с порога и широко распахнула двери перед Сергеем Александровичем.

– Я… Я тут оказался, – начал что-то бормотать Корсаков, но женщина, схватив его за рукав, полуплача, увлекала Корсакова в глубь его старой квартиры.

Нет, это был уже не его дом. Не его старое, мрачное, заставленное сундуками и корытами, вешалками и велосипедами жилище.

Он не успевал отвечать на поток непонятных слов (наверно, по-голландски). Но все-таки успевал замечать зеркала, кресла, металлические полки с разноцветными корешками дел, «Ресепшн» за высокой деревянной стойкой…

Корсаков продолжал улыбаться своей словоохотливой хозяйке и отвечал что-то по-немецки нейтральное.

Наконец он освободил руку и открыл высокую, с матовыми стеклами дверь в комнату… В свою комнату!

В ней сидело человек восемь клерков за стеклянными перегородками, и они не обратили на его появление никакого внимания.

Да! Это была главная комната в их квартире! Двадцать восемь квадратных метров, четыре с половиной метра высоты, с огромным и глубоким эркером.

Но сейчас она показалась Корсакову какой-то мертвенного цвета больничной палатой… То ли от светлой окраски стен, то ли от белых матовых стекол, разгородивших клерков, то ли от безжалостно-яркого света четырех, во всю длину комнаты, узких плафонов.

Это было мертвое место…

Такими же мертвенно-застывшими показались ему и лица работавших здесь людей, одетых в одинаковые темные костюмы, крахмально-белые рубашки и бесцветные галстуки.

Теперь они все повернули к Корсакову лицо и смотрели на него без интереса, без эмоций…

Сергей Александрович поклонился и поздоровался со всеми по-немецки. Шелест – негромкий, непонятно на каком языке – был ему ответом.

– Мистер Лихкут! – снова вцепилась в его рукав хозяйка и спросила его что-то на голландском.

Корсаков осторожно снял ее руку, поцеловал и извинился.

– Я не мистер Лихкут.

Она вопросительно и почти оцепенело уставилась на него и наконец разразилась новым потоком, теперь уже вопросительным.

– Я вспомнил одну шутку, – спокойно ответил ей Корсаков. – Голландский язык – это не язык, а болезнь горла.

Она замолчала, словно что-то поняла из его немецких слов, и теперь смотрела на Корсакова с удивлением и даже подозрением.

Сергей Александрович еще раз внимательно осмотрел огромную пустынную, чужую комнату и потом ответил ей как можно спокойнее и даже печально:

– В этой комнате я родился.

Она нахмурила брови, чтобы что-то понять из того, что говорил этот респектабельный, седой джентльмен.

– В этой комнате я родился. И прожил детство, юность и почти всю молодость, – Сергей Александрович проговорил эту фразу на английском.

На ее лице начало проясняться понимание.

И для пущей убедительности он повторил то же самое по-французски.

Один или двое клерков, поняв его, встали в своих стеклянных клетушках, и в их глазах был уже какой-то интерес к его персоне.

– О! Так вы были хозяин этого апартамент? Так, – наконец произнес по-английски один из них, ярко-рыжий, с веселыми зелеными глазами.

Корсаков улыбнулся и ответил коротко:

– Я был здесь ребенком… Мальчиком. Молодым человеком…

И, резко повернувшись, еще раз поцеловал руку своей спутнице.

– Извините! Произошло недоразумение. И быстро вышел из комнаты.

Он шел к входной двери, опустив голову, чтобы никто из столпившихся сотрудников не мог заметить слезы, которые подступили к его глазам и вот-вот сами польются по его нахмуренному лицу.

Корсаков перешел на другую сторону переулка и, облокотившись о решетку, опоясывающую школу, снова посмотрел на окна своей квартиры.

В начинающем смеркаться дне они были ярко освещены мертвенно фосфоресцирующим, неестественным светом.

Сколько раз в детстве, в юности он, подходя к дому, в вечерней полутьме искал свой эркер, свой пятый этаж. Теплый свет – несильный, спокойный, уютный – своего дома, своей комнаты, своих родных.

Корсаков опустил голову и дал волю скопившейся в душе слабости – слезы так и брызнули, наконец, и залили его лицо.

Он понимал, что это, наверно, глупо, по-детски, недостойно взрослого мужчины, пожилого человека, почти старика, но ничего не мог с собой поделать. Он чувствовал, как тряслись от рыданий его плечи, вытирал платком лицо, пытался успокоить дрожавшие пальцы, потом дал себе волю и, закрыв глаза, все плакал и плакал… От жалости к себе, своему детству, к давно умершим родителям, к тем светлым, восторженно-радостным дням, которые прошли здесь более полувека назад. Прошли в этом переулке, в тихих глубоких дворах, на соседних улицах, в проходных лазах, в вестибюлях этих старых домов.

Он открыл глаза и посмотрел на школу в глубине сада. Здесь он учился последние три класса – с того года, когда их объединили с девчонками.

Сергей Александрович сквозь слезы в сумерках сначала не понял, что же случилось со школой.

В одном углу она была по-прежнему пятиэтажной, а ближе к тому месту, где он стоял, от нее остались три-четыре, а к краю один этаж.

Школу сносили! Поэтому так было тихо в обычно шумном пришкольном саду. Ни одно окно не было освещено… Только развороченные балки, битый кирпич, вывороченные рамы были видны Корсакову с его места.

Он осторожно пошел вдоль ограды, и теперь ему стали видны забитые досками парадные двери, снесенные пионерские скульптуры, сломанные деревья, что стояли ближе к разрушенной школе.

Сергей Александрович смотрел и не мог понять – у кого могла подняться рука на старую, еще довоенную школу.

Но потом угодливая мысль подсказала ему – детей стало меньше, чем было раньше.

Ведь на маленьком пятачке в годы его детства были четыре школы. Две в Лялином переулке, одна в Большом Казенном (Елизаветинская гимназия) и вот эта самая домашняя, с огромным садом, спортивными доморощенными полями – 334-я школа, которую он, Корсаков, и закончил с золотой медалью.

А где же доска медалистов? Мраморная, с золотом выведенными фамилиями. «1956 год – Корсаков Сергей Александрович». Ее же не могли просто разбить!

«Могли! Все могли!» – ответил Корсакову тихий, уже покорный внутренний голос.

Двери в парк были забиты крест-накрест, ограда была высокая и недавно кем-то укрепленная.

«Кем-кем? Новым застройщиком! Такой кусок земли в самом центре! Это ого-го сколько стоит! Небоскреб возведут с подземными гаражами, офисами, казино, с „бутиками“, развлекательными центрами, ресторанами, бассейнами».

И вдруг ему захотелось, чтобы хотя бы на дно одного из этих бассейнов положили ту мраморную плиту, где когда-то золотыми буквами были выбиты его фамилия, имя и отчество.

Чтобы хоть так он остался в своем переулке… На этой когда-то счастливой земле… Чтобы от этой плиты слышался по ночам его юный смех, возникала легкая, стремительная фигура десятиклассника… Отсвет его первой любви и первой большой награды.

Чтобы осталась его юная, пьянящая, светлая энергия, которой всё подвластно…

Хотя бы в мечтах…

Для него всегда оставалось загадкой, почему так тяжки, тягостны, черны были первые его годы в школе, – особенно в 5 – 7-м классах, и откуда взялась эта легкость, ясность, способность понимать все предметы, когда он перешел в эту, «девчоночью», женскую школу?

Может быть, само присутствие девочек, женщин подстегнуло, выправило, распахнуло его способности.

«Да, да, говорят, половое созревание творит чудеса!» Но было что-то еще…

В этой школе его полюбили, начиная от старенькой директрисы, Марии Сергеевны Чистовой, кончая юными учительницами, самими девчонками.

Но он изменился и сам. Вырос за полгода на пятнадцать сантиметров. Из пухлого угрюмого толстяка превратился в сильного, ладно скроенного юношу. Его тело стало легким, гибким, словно летящим.

Недаром на него стали оборачиваться – и в школе… и на улице… и в районной театральной студии, где он пропадал весь восьмой класс.

Так долго не дававшаяся ему математика, когда он пришел к Софье Павловне Дембовской и показал ей нетривиальное решение довольно сложной задачи, она, чуть зардевшись, сказала ему: «А я о таком решении даже не догадывалась!» И он спросил ее: «И это – все?» – «Все!»

С этой минуты вся математика, физика, тригонометрия, химия стали ему по-детски легкими, пустяковыми.

И он только облегченно, радостно рассмеялся.

– Тогда это все ерунда! А я-то думал!

И он неожиданно чмокнул тридцатилетнюю замечательную математичку в щеку и вылетел как на крыльях из класса.

Софья Павловна долго смотрела ему вслед, и лицо ее было растерянно-счастливым…

А он, Сережка Корсаков, слепой от счастья, вдохновенный, несся бегом по коридорам, и всё расступалось перед ним.

II

…Почему же Сергею Александровичу Корсакову казалось его детство таким мрачным, тягостным, буквально безвыходным?

Он помнил эти годы – от девяти до четырнадцати лет – как один бесконечно тянущийся, стылый, черный день. Ему не вспоминалось ни лето, ни весна, ни солнечные дни – только сплошной мрак. Может быть, потому что все эти годы летом его отдавали в пионерский лагерь, на две смены, где он чувствовал себя одиноко, неуютно. Мучался от дурацкой пионерской муштры, от всех этих линеек, костров, походов. Он был толстый, неуклюжий, мрачный и в то же время агрессивный. Он находил себе на территории лагеря какой-нибудь укромный – в самой чаще – уголок и целые дни проводил там один. У него не было друзей – ни одного за многие годы. Он даже не участвовал в драмкружке, чем обычно баловался в городе. Только иногда – очень редко – его упрашивали сыграть на пианино… Нет, не в концерте, а так, для себя. Он обычно долго отнекивался, бурчал что-то злобно про себя… Но потом быстро подходил к инструменту и буквально набрасывался на клавиши. Играл он всегда только Листа, Брамса, – с их виртуозными пассажами, каденциями, яростью романтических взлетов. А заканчивал, уже смягчившись, Шопеном.

– Вы в ЦМШ учитесь? – однажды уважительно спросил его какой-то интеллигентный тип из отдыхающих в соседнем санатории.

Сергей взглянул на него и только бросил:

– Нет! Дома! У матери. И тут же убежал…

Муштрованная маета летом сменялась школьной муштрой, домашней муштрой…

Занятия в школе начинались в восемь, и вставать надо было без пятнадцати семь. А так мучительно-нечеловечески, до обморока, хотелось спать.

Будил его отец, мать и старший брат еще спали:

– Сереженька! Пора вставать… Уже без шестнадцати…

Корсаков только что-то мычал во сне, не в силах проснуться, открыть глаза.

– Ну хорошо, поспи еще пару минут. – Отец осторожно гладил его по всклокоченным волосам. Он стоял, нагнувшись над Сережей, и нежно смотрел на него. Отец у него был старый, седой как лунь, вечно болеющий, молчаливый.

И снова из обморока сна Сергея вырывал шепот отца:

– Сереженька! Уже без четырнадцати!

Это был уже приговор. Корсаков садился на кровати, еще не разлипая глаз, а отец набрасывал ему на плечи вафельное, колючее, холодное полотенце, поднимал его из кровати и шлепком посылал в ванную комнату. Отец уже посмотрел в коридор – там было свободно…

Сережа не помнил, как он одевался, что-то ел (кормил его тоже отец), надевал ботинки, пальто с рваным рукавом, шапку. Отец застегивал ему, полуспящему, пуговицы, завязывал тесемки шапки под подбородком… Целовал в лоб, отправлял в школу.

На улице была страшная темень, сугробы, ветер… Дрожь сразу же пробирала до самых костей… И он побыстрее сворачивал в проходной двор, где не было такого сильного ветра.

Уже была видна боковая сторона его Елизаветинской гимназии – вся в огромных, горящих окнах… Уже мелькали вдалеке такие же маленькие, как и он, фигурки школьников с портфелями. Их тени были все ближе, их становилось все больше, хотя снег и ветер гасили их голоса, звук их шагов.

И тут-то, посредине проходного двора, Сережу вдруг всего передергивало. Что-то подкатывало к горлу, и его начинало тошнить – выворачивало наизнанку до самых кишок.

Это происходило не всегда, но обязательно, если сегодня была контрольная по геометрии.

Перед его глазами всплывала грузноватая, неторопливая – с каким елейно-издевательским лицом – фигура Василия Петровича Грабенко.

– А ты, Сереженька, как всегда ничего не понимаешь? Не знаешь? И никаких надежд?

Он только махал рукой и, отвернувшись от Корсакова, величественно уплывал в учительскую.

Мама ходила к нему на беседу, возвращалась вся нервная, в красных пятнах, с ненавистью смотрела на сына… Потом, схватив какую-нибудь кастрюлю, тут же уходила на кухню, так и не сказав сыну ни слова.

Сергей не плакал. Он просто каменел от неразрешимости трагедии.

Ну, он же все писал, делал… Старался, как другие…

Однако в четверть Василий Петрович Грабенко выводил ему тройку, задав неожиданно общий простой вопрос, и ставил за него «5». Вот и получалось после бесконечных колов и двоек – тройка в четверти.

Не лучше были дела и с другими предметами, кроме гуманитарных. Так что Сережа Корсаков был, как говорили учителя, «способным», но «заторможенным мальчиком».

И в какое-то мгновение он махнул рукой на себя… До конца школы было еще пять лет… потом пять лет института, потом еще два-три года какой-нибудь аспирантуры – всего тринадцать лет учебы!

Тринадцать! Целых тринадцать лет каторги! А ему-то было тогда всего одиннадцать… Двенадцать будет только через три месяца.

Так что будь что будет!

А дальше началась библиотечная горячка. Школьную и детскую библиотеки Сергей проглотил за несколько месяцев и, наконец, решился явиться во взрослую, районную – на Покровке.

– Тебе что, мальчик? – спросила его полная, усатая тетка.

– Мне… «Гаргантюа и Пантагрюэль», – выдохнул Сережа.

– Мы детей не записываем. Тебе сколько лет? Он покраснел и еле вымолвил:

– Четырнадцать скоро будет.

Библиотекарша с сомнением рассматривала этого серьезного бутуза, еле видимого из-за библиотечной стойки.

– Ну, хорошо… Давай заполним формуляр…

Пока она писала, Сережка начал хватать одну книгу за другой, лежавшие на прилавке. Все – от «Кавалера Золотой Звезды» до темно-зеленых томов Диккенса – казались ему таинственными, притягательными и желанными.

– Только «Гаргантюа и Пантагрюэль» на дом дать не можем! – И на испуганно-вопросительный взгляд мальчика ответила: – Читай в читальном зале… Он до девяти работает. Сейчас народа немного, а к вечеру места не будет. «Вечерники» набьются. Так что занимай место…

И она, уйдя в пространство между стеллажами, наконец вынесла Сереже толстенную старую книгу.

– Читать нужно в любом возрасте. И в двенадцать, и в восемьдесят! – улыбнулась она мальчику.

– А можно эти две книги я еще домой возьму? – расхрабрился покрасневший Сергей. – Вот этого «Кавалера…» и Диккенса.

– Эти – бери. Сейчас только запишу.

Корсаков занял место за столиком на двоих у окна. За стеклами спешили обычные люди с сумками, авоськами, какими-то кулями. Шел мелкий снег с ветром, и люди прятали от него лица. А он, Сережа Корсаков, сидел в тепле, за светлыми занавесками, среди культурных людей и перед ним лежала знаменитая, старинная книга.

Сергей почувствовал себя новым, почти взрослым человеком. Какое-то сладкое волнение пробежало по всему телу. Он знал, что у него уже пылали щеки, и ему стало жарко. Он снял пальто, положил на свободное место рядом с собой – хорошо, что он надел в библиотеку перешитую из отцовского старого френча вполне приличную курточку.

Он раскрыл книгу… И начал читать… Сначала он ничего не мог понять – старинный изящный слог словно не подпускал его к смыслу читаемого. Потом он понял, что это не просто роман, а игра писателя с ним, с читателем. Здесь и ирония, и подковырки, и фантазии. И гипербола – так называется по-взрослому преувеличение.

Прочитав страниц пять, Сережа почувствовал усталость и начал рассматривать картинки… Это были гравюры Доре. Их было много, они были и смешные и странные. И даже… неприличные.

Сережа хихикнул, и тут же услышал голос библиотекарши:

– Тишина в читальном зале!

И она как-то по-свойски, как ровесница, подмигнула Корсакову.

…Сергей вывалился из библиотеки одним из последних. Читальный зал был к вечеру забит взрослыми дядьками, склонившимися над кучами учебников… Почти все они были в бывших военных френчах без погон, в старых шинелях.

Они старательно морщили лоб, хмурились от умственного напряжения.

Это все были «вечерники», оканчивающие вечернюю школу, или учащиеся первых курсов вечерних институтов.

Когда-то, через много-много лет, Корсаков наткнулся на запись в дневнике В. Вересаева: «Вы никогда не замечали, что на портретах у гениев всегда очень глупые лица. А знаете почему? Потому что им было легко думать. Не нужно было привлекать к умственному процессу лицевые мышцы».

Сергей Александрович тогда рассмеялся, вспомнив нахмуренные, испитые от напряжения лица своих взрослых сочитателей по вечерним занятиям в библиотеке.

В тот первый вечер Сережа вернулся домой чуть усталый, но довольный, как после полноценного трудового дня.

– Где ты пропадал столько времени? Мы уже поужинали! Опять разогревать надо. – И мать ушла на кухню.

– Это что за книги? – поинтересовался Слава. Брат был старше Сережи на шесть лет.

– Библиотечные! – не без тайной гордости ответил Сережа.

– Ну, «Кавалер Золотой Звезды» – это полная мура, – отбросил он на диван красивую красную книгу. – А Диккенс? Не рано ли тебе его читать?

– Я уже «Гаргантюа и Пантагрюэль» прочитал, – с гордостью ответил Сережа. – Девяносто страниц целых!

– Ну, и что понял? – съязвил старший брат.

– Что нужно, то и понял! – Сережа аккуратно сложил свои библиотечные книги в стопку к школьным учебникам и пошел мыть руки.

За ужином он заснул. Сережа не помнил, как разделся, лег в кровать и быстро заснул. Только в последние мгновения перед его глазами все мелькали озорные, веселые, толстые, подмигивающие лица с гравюр Доре. Он улыбнулся во сне от прилива какого-то нового, надежного, безбрежного счастья, что ждало его впереди!

Через полгода Корсаков был уже записан в четырех окрестных библиотеках. Сначала носил книги в школьном портфеле, потом пришлось пользоваться большой материнской сеткой-авоськой.

С чувством гурмана, сладким и тревожившим все его существо, приходил Сережа домой, усаживался в кресло с ногами и раскладывал вокруг себя новые сокровища. Гладил их, читал названия, предисловия, ласкал свои приобретения.

Он читал всё: исторические романы серии ЖЗЛ, классику, иностранную литературу, книги Куна о древности, самые последние новинки в свежепахнущих типографской краской и клеем толстых журналах… Сережа не просто глотал книги, он входил в какой-то транс, в другую жизнь, в другие времена… И когда его звали ужинать, он словно выходил из другого мира и снова видел обыденное – спящего отца, склонившегося над письменным столом брата, изучающего китайский язык, мать с тарелками и сковородками…

Ему нужна была минута-другая, чтобы снова вернуться в свою комнату.

– Ты уроки-то выучил? – подозрительно глядя на Сережу, спрашивала мать.

– Выучил, выучил… Еще до библиотеки. Удивительно, но Корсаков начал лучше учиться, хотя занимался теперь гораздо меньше.

Он стал тише, задумчивее. Часто, идя по улице, он играл сам с собою в Александра Македонского или Коловрата, был Оливером Твистом или королем Лиром. Только финалы этих прочитанных историй были у него другие – счастливые – без смертей и предательств.

Сергей пытался читать и в школе – под партой, но был пойман тем же самым Грабенко и усажен на первую парту.

– Ну, посмотрим, что же вас интересует в тринадцать лет, милостивый государь? – Грабенко отобрал книгу и вытянул ее на руке, прочел название – медленно и с некоторым удивлением: – Гюстав Флобер… «Мадам Бовари». Ну-ну…

И он впервые посмотрел на Корсакова с удивлением и интересом.

– И что же вы поняли, милостивый государь, из этого шедевра мировой литературы.

– Многое понял! – набычившись, ответил Сергей. Грабенко еще раз посмотрел на книгу, снова на мальчика и наконец решил:

– Я не могу отбирать такие книги у учеников. Но на уроке ее читать не следует. Это не рассказы о майоре Пронине. – Он протянул Сергею Флобера, как-то мягко погладил переплет и добавил: – Как-нибудь поговорим с вами об этой даме. Хорошо? – вдруг улыбнулся Василий Петрович, но тут же строго приказал: – А теперь на первую парту, чтобы я видел тебя все время. Видел, чем ты занимаешься!

Первое время Сережа чувствовал себя крайне неудобно, сидя прямо перед учителями, под их неусыпным взором. Но потом он научился машинально записывать все, что они диктовали. А через некоторое время он начал дремать во время урока – с открытыми глазами. И что удивительно – даже когда ему казалось, что он почти спал, он машинально запоминал все, что они говорили. Дома ему было незачем читать учебники.

Хуже было с задачами, которые они писали на доске, – в это время его глаза слипались и он не чувствовал логики их решения.

– Ну, где ты витаешь? – вдруг дергал его за плечо Василий Петрович. – Глаза открыты, а сам спишь!

– Нет, я все понимаю! – стряхивал с себя обморок полусна Корсаков.

Василий Петрович искоса посмотрел на Корсакова, потом сказал тихо, вроде как самому себе:

– Понимать-то понимаешь, только выразить еще не можешь!

Но дома, решая задачи по математике, Сережа все чаще начинал догадываться о какой-то железной ее логике, глубинной простоте… И даже – красоте!

Странно, но это понимание приходило из книг, из их построения, из любовных и исторических романов, из жизнеописания великих людей. Там тоже были задачи, трудности, трагедии, в которые попадали они… Но герои же находили выход… Решение… Победу!

Все переплелось в голове юного Корсакова, и в какой-то момент учеба стала игрой, а чтение не просто следованием за героем, оно приводило к решению – им, Сережкой – задач, поставленных автором (и даже Историей) перед полюбившимся образом.

Также стали непонятнее, сложнее его отношения с одноклассниками. Он сразу же отвел две трети класса – несмышленыши, примитивные ребята, интересующиеся бог знает чем – от футбола до просто пустого времяпрепровождения.

А к остальным он впервые за шесть лет совместной учебы начал осторожно присматриваться.

И вдруг он понял, что они очень непросты… Особенно отличники или крепкие хорошисты… И каждый из них прятался под маской, – кто юмориста, кто тихой мышки, кто заядлого спортсмена. А кто – вроде него! – просто держался на расстоянии от всех.

Так получилось, что за все годы учебы в Елизаветинке у него не появилось ни одного близкого друга. Он приятельствовал с десятком ребят, играл с ними в шахматы, в театральном кружке, ходил в недальние лыжные походы. Но друга – настоящего, единственного – у Сергея так и не было.

В доме он тоже казался чужаком. С братом была слишком большая разница. С матерью у них шла вечная, домашняя война – об оценках в школе, о том, где он всегда пропадает, почему не слушается.

А с отцом? Сергей любил его, казалось, больше всех из семьи… Но отец только изредка гладил его по голове, еще реже осторожно целовал… Он был очень старый и больной человек. Отец, как иногда догадывался Сережа, просто любовался своим поздним сыном и никогда не делал ему никаких замечаний.

Корсаков до сих пор помнил отцовский взгляд, изредка пойманный им, тогда еще мальчиком. Сколько же нежности, любви, осторожности было в отцовских глазах, устремленных на сына. Сколько веры в него! Простой надежды на его счастье!

Бедный, бедный папа! Все больше слабевший от возраста, пережитого, от сердечной болезни, от гипертонии.

Все чаще он лежал на краю большой двуспальной кровати, отвернувшись к шкафу.

Он словно хотел как можно меньше занимать места в их комнате, не мешать взрослеющим сыновьям, их интересам.

Отец подолгу лежал в больнице – по пять-шесть месяцев. Потом в санаториях, домах отдыха. И когда Сергей Александрович уже студентом навещал его, он удивлялся, что отец был там гораздо оживленнее, беседовал весело и энергично с другими больными, и выглядел гораздо моложе, чем дома.

– Я – военный. Всю жизнь привык быть в казарме, – несмело, но ласково улыбнувшись, ответил как-то отец на вопрос сына, почему он здесь, в больнице, другой. – А дом – есть дом. Нет, ты не волнуйся, мне здесь… неплохо. – И осторожно поцеловал сына.

Сергею Александровичу некогда было тогда задумываться над словами отца. «Лучше здесь, в санатории – и слава богу!»

Молодая жизнь звала Сережу к себе, к своим радостям, заботам, друзьям.

Он с молодых ногтей принял такое существование отца, как данность – отец стар, болен… И где-то на отлете была вечная – ранящая, но не слишком – мысль: ему осталось уже недолго!

Но это «недолго» могло быть и пять, и десять, и даже пятнадцать лет… Поэтому по законам юности, по сознанию еще никого никогда не терявшего человека Сергей не мог себе даже представить, что этот день когда-нибудь придет…

Это было в будущем!

Сама его юная жизнь запрещала даже думать об этом возможном дне.

* * *

…Сергей Александрович брел по знакомым с детства переулкам – по маленькой площади перед Лялиным переулком, по кривому Барышевскому переулку, выходящему на оживленную Покровку. В этом угловом доме была их детская поликлиника, куда их водили целыми классами делать прививки, осматривать зубы. Потом он сам бегал к отоларингологу – у него были аденоиды, частые ангины… Теперь здесь было какое-то строительное учреждение. Но Сергею Александровичу все равно почудился запах йода, зеленки, какие-то другие медицинские запахи…

Он остановился на углу и понял, что устал, что покалывает сердце, не так тверда походка.

От мельтешения людей, мчащихся машин у него заболела голова, и он вынужден был на минуту прикрыть веки и остановиться.

«Надо бы где-нибудь присесть», – подумалось ему, и он начал осматриваться.

Перед ним была махина дома князей Долгоруковых в старом стиле русского ампира. В его детстве это был районный Дом пионеров. Здесь он выступал на конкурсе чтецов. Когда это было? В пятьдесят третьем году… Значит, пятьдесят два года назад. Он занял тогда второе место, а первое – знаменитая ныне поэтесса Белла Ахмадулина – розовощекая, с сияющими влажными карими глазами, пухлая татарская девочка из хорошей семьи.

А за Домом пионеров на углу Покровки и бульвара был небольшой старый скверик.

Там он и посидит. И решит, что делать дальше…

Он медленно, превозмогая слабость во всем теле, двинулся в сторону сквера. Он шел, глядя себе под ноги, с трудом передвигая ноги.

«Старик! Совсем стал стариком…» – думал Сергей Александрович Корсаков, и вдруг ему стало так жаль себя, одновременно какое-то внутреннее возмущение возникло в его душе, и он остановился… Глубоко вздохнул, раз, другой… Боль и слабость хоть на минуту оставили его, и он пошел дальше крепким, широким, каким-то полководческим шагом – упругим и властным, так что прохожие начали сторониться, уступая ему дорогу.

Он дошел до сквера, сел на широкую скамейку, закинул ногу на ногу… И шумно, глубоко вдохнул воздух. Ему стало легче, и одновременно он понял, что эта сотня шагов далась ему нелегко. Но все-таки он победил свою слабость! Сергей Александрович снял шляпу-тирольку, вытер пот со лба свежим цветным платком. И на мгновение потерял сознание.

III

Сергей Александрович знал, что у него сильное сердце, – подобные возрастные выключения сознания были нередки, но они были коротки, и он вроде бы привык к ним.

На гипертонию он тоже не очень обращал внимания. Редко мерил давление – оно нещадно скакало, и Корсаков приучился сам принимать лекарства. Но больше всего ему помогала саморегуляция, даже медитация, к которой он привык, и организм хорошо воспринимал ее.

Хотя все эти доморощенные средства пока помогали ему, в глубине души он знал, что, наверное, умрет от гипертонии, как все в его роду, сколько поколений он знал. Никто из его пращуров не умирал от рака, желудка, туберкулеза или еще чего-либо. Только от гипертонии.

Сергей Александрович начал ее чувствовать рано. Неожиданно для него самого не взяли в армию по этой же причине. Тяжелые головные боли преследовали его до тридцати лет. Потом он как-то привык к этому внутренне напряженному состоянию, выбрал по совету врача одно-два лекарства – не самых сильных, а скорее профилактических – и пил их регулярно вот уже не один десяток лет.

Корсаков понимал, что, как всякая болезнь, гипертония есть продолжение спасительных рефлексов организма. При полной мобилизации всей нервной системы, в пики эмоционального напряжения или гнева, в минуты полной концентрации воли и чувств Сергей Александрович понимал, ощущал до биологического состояния – резкий скачок высокого давления. И это было естественно, необходимо ему, он чувствовал почти пьянящее ощущение своего единства с организмом.

В молодости и в зрелые годы – это были редкие, но бешеные припадки гнева. Красное пламя в глазах. Невесть откуда взявшаяся небывалая сила. Однажды он бросил в министра тяжелый дубовый стол, на мгновение потеряв и разум и сознание.

Он оказался на улице – его всего колотило, он не мог связать пары слов.

Но все равно он чувствовал себя почти счастливым – он дал волю своему бешенству, неимоверным силам, которые буквально разрывали его в тот момент. Он не думал о будущем, о результатах, о наказании.

Он знал, что в эту минуту – минуту порыва и гнева – он был самим собой – Сергеем Александровичем Корсаковым.

Весть о его поступке распространилась широко по министерству, в ЦК, среди многих и многих…

Она прибавила ему – чего он совсем не ожидал, – авторитета, интереса к его особе… Даже какой-то боязливой почтительности…

Министр сделал вид, что ничего не было. Не возникло никаких последствий по партийной линии… Никто его не вызывал, никто не беседовал с ним по душам…

Только примерно через месяц его перевели в Ленинград, назначив директором крупнейшего, знаменитого на всю страну восьмидесятитысячного завода. Он выпускал в основном танки, комбайны, строил корабли, массу другой сложнейшей техники. И Сергей Александрович на добрых полтора десятка лет погрузился в водоворот этой многопрофильной махины.

Его как-то сразу приняли на заводе. И что странно – эпизод с министром сыграл в этом немалую роль.

Потом Сергея Александровича выбрали первым секретарем райкома партии, территорию которого в основном и занимал его знаменитый завод.

Хотя Корсаков не очень вписывался в городскую партийную организацию и чувствовал себя не совсем в своей тарелке, он был человек дисциплинированный и никаких претензий к нему не было.

Но все-таки, года через три, его вызвали в ЦК и предложили должность первого заместителя министра. Намекнули, что через год-другой он может сменить своего старого начальника.

Министр принял его радушно, как родного. Сергей Александрович не мог не заметить, как сдал старик, стал уже совсем седой, хотя и пытался красить волосы. Уже чуть дрожали его пальцы. Иногда по-младенчески растерянными становились глаза, когда вставал мало-мальски серьезный вопрос.

Сергей Александрович Корсаков не подал даже вида, что заметил эти изменения.

– Ну, вот видишь! Стол-то твой по-прежнему цел, – подмигнув ему, улыбнулся министр. – Сколько его хотели убрать, я не давал…

Он задумчиво побарабанил пальцами по лакированному дубу и неожиданно сказал:

– Сколько раз, представь себе, Сергей Александрович, мне самому хотелось запустить им в такого же мудака, как я! Сколько раз! Да вот не посмел. – Он поднял на Корсакова глаза, полные слез. – А ты смог! И многое еще сможешь! Я на твоей дороге стоять не буду. Годик-полтора – и уйду тихо…

Он прошелся по кабинету и добавил еле слышно:

– Не понимаю я новых веяний! Не понимаю! – И, махнув рукой, быстро закончил разговор: – Ладно. Еще поговорим. Будет время, все обсудим!

Через два с половиной года Корсаков в качестве и.о. министра (Фаготин несколько месяцев болел) вынужден был подписать акт о расформировании союзного министерства в связи с распадом, уничтожением, исчезновением самого государства – СССР. Исчезли, расформировались и его властные органы… В том числе и Совет Министров, а значит, и отдельные министерства – вчера еще союзные.

Так кончилась карьера Сергея Александровича Корсакова – и.о. министра…

А через полтора месяца собравшиеся в Москве директора заводов, институтов, КБ и пр. и пр. основали концерн, акционерами которого стали основные предприятия бывшего министерства, и президентом концерна выбрали С. А. Корсакова.

Сергей Александрович понимал, что все смотрят на него уже не как на госчиновника высочайшего ранга, а как на хозяина огромного акционерного общества, где только крупных заводов было почти сто семьдесят, все ведущие КБ страны. Все еще было на ходу, изделия сходили с конвейера, разрабатывались новые типы техники, делались новые и усовершенствовались старые машины.

Еще были деньги, ресурсы, многотысячные коллективы, гениальные головы, огромные площади.

Не было… не стало заказов! Страна начала разоружаться.

* * *

Сергей Александрович положил лекарство под язык и глубоко вздохнул. Было уже около пяти вечера. На улицах, в сквере стало многолюднее. Он по-прежнему сидел на лавочке и, казалось, ни о чем не думал.

Машинально достал мобильный телефон.

– Слушаю, Сергей Александрович, – тут же раздался услужливый голос его первого зама.

– Яков Николаевич! Что у нас там? Ничего спешного? – спросил Корсаков.

Заместитель понял, что Корсаков хочет, чтобы он ответил утвердительно, так и ответил.

– Все под контролем! Все в порядке, Сергей Александрович.

– А как НИОКР-21?

– Всё под контролем…

– Тогда до завтра, – буркнул Корсаков и набрал номер своего шофера.

– Ты где?

– У вашего дома.

– А что ты там делаешь?

– Вы как вышли из подъезда… На меня даже не посмотрели. И в такси. А я так и жду вашего звонка.

– Ну ладно… Молодец! – прервал его Сергей Александрович.

– Вы где сейчас? – осторожно спросил шофер.

– Угол Покровки и Покровского бульвара. Знаешь где?

– Знаю. Там еще на углу кафе-кондитерская…

– В общем, в сквере я тебя жду. Сколько тебе нужно?

– Двадцать пять минут. Может, в двадцать уложусь!

Еду.

Корсаков выключил телефон и неожиданно почувствовал прилив сил. Он встал и медленно пошел по дорожке сквера. Даже мимолетное прикосновение к делам, к возможным проблемам, к привычному ритму работы придавало ему силы, внутреннюю собранность.

Да! За долгие тринадцать лет президентства в концерне он уже мог оставлять себе только принципиальные вопросы. Вся текучка, мелочовка была давно переложена на плечи пяти его заместителей. Но кроме принципиальных решений нужно было видеть, пристально наблюдать, как работает коллектив, его ближайшие и дальние помощники… Не нужно знать любой вопрос досконально… но надо в принципе понимать, о чем идет речь в том или ином предложении, которое кладут ему на стол.

Сергей Александрович подошел к давно знакомому киоску «Союзпечати». Когда-то здесь продавали и билеты на футбол. Ему было тогда тринадцать-четырнадцать лет…

Какое упоение было в октябрьскую, холодную погоду попасть на ярко освещенные трибуны. Сидеть тесно зажатым в толпе болельщиков и смотреть вниз на ярко-зеленый квадрат поля… На огромные фермы с ярко горящими фонарями… На красные и белые фигурки игроков… На многотысячную толпу… Чувствовать выдохи и вздохи стадиона, его всеобщее ликование, когда кажется само сердце выпрыгнет из груди при удачном ударе игрока твоей команды.

Когда же я был в последний раз на футболе?

Уже и не помнит!

Сергей Александрович остановился около ограды и начал внимательно смотреть на витрины напротив. Почти все изменилось… Где был большой рыбный магазин с огромными аквариумами, где снуло плескалась иногда живая рыба, где всегда пахло сыростью и острым запахом копченостей, теперь был японский ресторан. На углу, где была дорогая кулинария, – что-то похожее на спортивный магазин с лыжами, торным снаряжением в широких витринах. Он посмотрел вдаль, вниз по Покровке, и увидел вместо первой своей библиотеки-читальни – магазин «Спартак»…

Сергей Александрович медленно огляделся вокруг… Смотрел на дома, деревья на сквере, на мчащиеся машины, на людей, спешащих после работы…

Все было знакомое и одновременно чужое.

Корсаков не узнавал ни этих так хорошо знакомых улиц, ни домов, ни витрин… Ни даже людей. У всех были какие-то напряженные, замкнутые лица… Никому не было дела до него.

Сергей Александрович вспоминал какие-то старые кадры, фотографии из журналов 1907—1910-х годов. Когда-то его поразила простая мысль, что ни одного – буквально! – ни одного человека из этих толп, из этих празднеств, коронаций, стройных рядов солдат и офицеров, отправляющихся на фронт, – никого уже не было сегодня в живых.

«Как проходят поколения листвы, так проходят поколения людей» – ясно вспомнились ему тогда слова Гомера.

Но и в этот предвечерний час Сергей Александрович вдруг почувствовал себя как бы лишним в этой толпе людей, в этом переделанном городском пейзаже. И это чувство было настолько острым, что у него невольно защемило сердце.

Да, много, слишком много уже отобрала у него жизнь – юность, молодость, родителей, двух жен… Страну, в которой вырос и с которой был связан всеми своими устремлениями. Простыми и ясными задачами, которые ставил перед собой, перед коллективами, которыми руководил.

А сегодня он понял, что у него уже нет не только родного гнезда, но даже родных мест, где он вырос, мужал, становился юношей…

Бесконечная череда друзей, коллег, товарищей, просто знакомых, давно – или сравнительно недавно ушедших из жизни, – проплывала перед его глазами…

До чего же упорен человек в своем желании выжить. Даже хороня самых близких, что были частью его – жен, детей, ближайших друзей, с кем ты вместе отдавал делу, открытиям всю свою энергию, силы, даже дыхание, даже прощаясь с ними, чувствуя все больше пустоту около себя, – разреженный воздух одиночества, – ты все равно продолжаешь жить, цепляться за работу, которая тебя уже давно не волнует. А ты по инерции все тянешь и тянешь этот воз…

Сергей Александрович быстро зашел в кафе, подошел к стойке, выпил сто грамм коньяка.

Барменша что-то говорила ему, а он не понимал ее слов, только улыбался и смотрел в широкое окно – не появилась ли его «вольво»?

Горячая волна начала подниматься в груди. Сердце стало биться наполненнее, воздух сам ворвался в расширенные легкие.

Корсаков на секунду почувствовал, что у него чуть закружилась голова, но не болезненно, а приятно, даже весело.

Он повернулся к красивой, холеной барменше – лет сорока – и спросил ее, улыбаясь:

– Девушка! Откройте мне вашу тайну!

– Для такого клиента… все, что могу! – улыбнулась она.

– Скажите, милая… как на духу! Зачем вы живете? Ради кого?

Женщина на секунду замкнулась! Она поняла, что это не праздный вопрос.

– Ради… – Она помолчала, а потом медленно стала отвечать. – Нет, не ради сына. Он у меня уже самостоятельный, женатый…

– Может, ради мужа?

– Ой, что вы! Глаза бы мои его не видели!

– Вы так прекрасно выглядите! – продолжал настаивать Корсаков. – Следите за собой. Значит, есть ради кого… Или чего?

Женщина серьезно посмотрела на Сергея Александровича и вдруг предложила сама:

– Давайте как-нибудь встретимся? Позвоните мне… когда настроение будет. – Она протянула ему визитку. Быстро посмотрела ему в глаза. – Меня Катя зовут…

Сергей Александрович взял карточку и, не читая, а только взглянув на нее, понял, что позвонит… Обязательно позвонит!

– Извините, а сейчас у меня работа, – как бы отдаляясь от него, сказала Катя.

– Ну, тогда, повторите мне коньяк, и я пойду.

Она налила ему рюмку и, молча взяв деньги, специально отошла к кассе.

– Ждите звонка, – еле слышно проговорил Корсаков, но так, чтобы она услышала.

Он прошел к двери, не оборачиваясь. Знал, что барменша смотрит ему вслед. Вышел на улицу и поднял глаза, чтобы посмотреть, как называется это кафе.

В сумраке, который уже упал на город, красным неоном горело название этого случайно попавшегося ему кафе.

«Пока есть время»…

IV

В офисе концерна было пустынно. Его явно уже не ждали.

В приемной, кутаясь в платок, сидела одна секретарша, как забитая, продрогшая мышка.

– Добрый вечер, Анна Ивановна, – бросил ей, проходя в кабинет, Корсаков.

Зачем он приехал в столь поздний час в офис?

Кабинет президента был огромный, с тяжелыми портьерами, тяжелой мебелью, с бронзой, огромным ковром, громадной хрустальной люстрой.

Сергей Александрович остановился на пороге – горела только настольная лампа.

Он заглянул в открытую дверь комнаты отдыха – там вообще было темно.

Сергей Александрович бросил на диван пальто, шляпу, прошел к огромному письменному столу и сел в кресло…

Нажал кнопку селектора, попросил секретаршу:

– Якова Николаевича попросите ко мне…

– Сейчас…

Корсаков прошел в комнату отдыха, налил себе виски и быстро выпил, закашлявшись…

– Входите, входите! – крикнул он на стук в дверь. Яков Николаевич Блажнин был старше Корсакова лет на семь. Небольшого роста, кругленький, всегда подчеркнуто щегольски одетый, с щеточкой седых английских усов, он весь излучал доброжелательность, внимание и готовность прийти любому на помощь.

– Никак не ожидал вас в столь поздний час… уважаемый Сергей Александрович!

Они расселись вокруг корсаковского стола. Блажнин положил перед Корсаковым небольшую пачку бумаг.

– Ничего особенного. Посмотрите в свободную минуту. Там все и про НИОКР-21!

Заместитель никогда не появлялся в кабинете начальника без бумаг. Такова была его привычка, стиль, образ человека, погруженного в документы.

Сергей Александрович задал несколько дежурных вопросов по основным направлениям сегодняшнего концерна.

Яков Николаевич отвечал толково, коротко, компетентно. Чувствовалась генеральская лапидарность, собранность, цепкость в любом из направлений.

– Ну, значит… я зря и приехал. У вас, как я вижу, – все под контролем, – недобро рассмеялся Корсаков.

Блажнин напрягся. Он знал эту манеру начальника враз перемениться в настроении… Вспылить, стать колким и неприязненным.

– Стараемся, Сергей Александрович, – мягким, чуть укоризненным тоном ответил Блажнин.

– Что будем делать с Казахстаном? – прямо спросил Корсаков.

– Либо менять оборудование… А это довольно крупные затраты. Да и установка его потребует месяцев пять-шесть…

– Либо?

– Либо, – Блажнин отвел глаза, – либо эксплуатировать старое…

– Теряя в показателях… В выработке, – повысил голос Корсаков. – Сплошные ремонты, конфликты с правительством Казахстана…

– Да, да, – кивал головой Блажнин. – И в конце концов все равно придется покупать новое оборудование.

– Так что вы все прекрасно понимаете! – поднял голос Сергей Александрович.

– Конечно понимаем, – развел руками Яков Николаевич, – седьмой год мы его эксплуатируем…

Корсаков замолчал, затих, глядя прямо в лицо Блажнина.

– Но это ж не мой… вопрос, – осторожно, негромко выдавил из себя Яков Николаевич. – Это должен подготовить Саяпин. Он зам. по подрывам.

– А у вас есть свое мнение? – настойчиво спросил Корсаков.

Блажнин, наконец, поднял голову и встретился со взглядом Корсакова.

– Как вы скажете, так и будет! Дорогой Сергей Александрович!

Он попытался улыбнуться, чтобы смягчить тяжесть разговора.

Сергей Александрович давно знал это качество своего первого зама. Никогда и ни при каких обстоятельствах не принимать собственного решения.

Выполнять?! Это да! Разбиться, лечь костьми, чтобы указание было выполнено, – это для Блажнина. Следить за атмосферой в концерне, за взаимоотношениями сотрудников (особенно из руководства), дисциплина, отсутствие вневедомственных конфликтов, представительство концерна на самых высоких уровнях, на международных переговорах, умение устраивать выход на людей первого ряда в стране – все, все это умел Яков Николаевич Блажнин.

Но брать на себя мало-мальское, а еще хуже серьезное решение – это не для Якова Николаевича.

Он скорее заболеет, ляжет в больницу, потеряет сознание здесь, в кабинете, но уйдет от самостоятельного решения.

– Сколько вам лет… Яков Николаевич? – неожиданно спросил его Корсаков.

Блажнин ответил не сразу.

– Вы же знаете…

– И все же!

Блажнин поерзал на кресле и, наконец, проговорил тихо:

– Около семидесяти…

В кабинете повисла пауза.

– Ну что ж… – раздумчиво проговорил Сергей Александрович, – время жить…

Корсаков резко поднялся с кресла.

– Саяпина – ко мне! Блажнин даже откинулся на стуле.

– Он… он уже уехал!

– Найти! Чтобы через полчаса Саяпин был в вашем кресле.

Блажнин бросился к двери и, оглянувшись на мгновение, почти выкрикнул:

– Будет! Будет, Сергей Александрович! Из-под земли достану!

Саяпин появился через пятнадцать минут – словно ожидал вызова в своем кабинете. Только учащенное дыхание выдавало его – через три ступеньки бег по центральной лестнице.

Сергею Александровичу нравился его молодой зам, спортивного вида, с узкими монгольскими глазами.

– Я еще вчера передал свои соображения по Казахстанским подрывам, – стараясь успокоить сбитое дыхание, начал Саяпин еще у двери в кабинет Корсакова.

– Смотрел, смотрел… – задумчиво проговорил Корсаков, безошибочно находя папку с материалами Саяпина. – Интересно, смело, решительно.

– А другого выхода нет, – по-мальчишески уверенно выпалил Геннадий Васильевич Саяпин. – И потери минимальные…

Он перегнулся через стол Корсакова, чтобы указать на нужные цифры.

Корсаков жестом посадил его на место, надел очки и минуты три внимательно изучал докладную Саяпина.

– Значит, с первого числа прекращаем работы! Простой – минимум семь месяцев. Наши убытки около четырнадцати миллионов долларов. Так?

– Так, – чуть тише ответил Саяпин.

– Дальше… Приобретение оборудования – около восемнадцати миллионов. Уже тридцать четыре… Так?

– Да, да, так, – чуть нетерпеливо ответил Геннадий Васильевич. – Поставщики оборудования могут немного скостить нам, как постоянным партнерам.

– Сколько?

– Миллион-два долларов!

– Так миллион, – повысил голос Корсаков, – или – два?

Саяпин не ответил.

– Легко бросаетесь миллионами долларов, – неожиданно вставил реплику сидевший на краю стула Блажнин.

– Дальше… – еще повысил голос Корсаков. – Установка нового оборудования, наладка, то да се – еще четыре-пять месяцев. Вычитаем еще около десяти миллионов.

– Получается почти тридцать пять миллионов долларов, – качая головой, подтверждал Яков Николаевич.

– Но это все окупит дальнейший период эксплуатации! Не меньше восьми лет. Тем более эффективность нового оборудования чуть не в полтора раза выше! – Геннадий Васильевич даже вскочил и снова потянулся к бумагам, лежавшим перед Корсаковым.

– Сядьте! – негромко, но грозно произнес Сергей Александрович.

В кабинете повисло молчание.

Корсаков снял очки и бросил их перед собой на стол… Он не смотрел ни на Саяпина, ни на Блажнина. Его взгляд был устремлен внутрь себя.

Блажнин и Саяпин молча переглянулись. Они знали эту манеру руководителя уходить в себя. Значит, решение уже есть… – А в эти короткие минуты президент еще и еще раз перепроверяет себя.

– В сентябре… – еле слышно произнес Сергей Александрович.

Он сказал эти слова только самому себе. Оба его зама напряглись и чуть подались вперед – к Корсакову.

Он поднял глаза и словно впервые обнаружил их в своем кабинете.

Корсаков начал медленно, чуть скрипучим голосом, но внутренне уверенно – как само собой разумеющееся.

– До тринадцатого сентября мы ведем подрывы на старом оборудовании. Запасов нефти на это время там хватит. Значит, за эти семь с половиной месяцев мы выдаем на-гора продукцию, получаем свои четырнадцать миллионов долларов, а может, и больше. Потому что мы вырабатываем до дна старое месторождение.

– Только бы повезло… – сложил руки, словно молясь, Блажнин.

– «Ищущий – да обрящет», – громко и сильно сказал Корсаков и, резко повернувшись к Саяпину, приказал: – Завтра же вылетайте в Германию, как можно быстрее подписывайте бумаги на новое оборудование… Так чтобы через месяц начать устанавливать его рядом… В бухте Сарыч. Это пятнадцать километров расстояния. Один нефтяной пласт, один керн. Да и геологи давно уже твердят об этом Сарыче. Вам понятно – что такое тринадцатое сентября?

Саяпин быстро и задумчиво закивал.

– Насколько я понимаю… – тихо, словно заговорщик, начал Геннадий Васильевич, – тринадцатое сентября мы прекращаем подрывы на старом месторождении…

– И тринадцатого сентября, – почти выкрикнул Яков Николаевич Блажнин, – тринадцатого сентября открываем полный фронт работ по Сарычу?!

– Не теряя ни дня! Не теряя ни грамма добычи… Ни доллара! – подскочил в своем кресле Саяпин.

– А как посмотрят на Сарыч казахи? – тихо, почти заговорщически выговорил Блажнин.

– Ах! Казахи? – улыбнулся Сергей Александрович Корсаков и сделал паузу, глядя то на одного зама, то на другого.

Встал из-за огромного стола, уперся в него кулаками и так же, как они, таинственно произнес:

– А с казахами… я уже договорился. С самим Нурсултаном. Что вы думаете, зачем я на прошлой неделе летал в Астану?

Вопль радости двух совсем не юных руководителей был ему ответом.

В этот момент Сергей Александрович любил этих людей, любил свой концерн, гордился собой, своей головой, изворотливостью! Своим талантом, наконец.

Хотя он прекрасно знал, сколько еще сложностей, препятствий, неожиданностей возникнет на пути претворения их плана.

Но сегодня он был счастлив.

Как ребенок…

– Общая координация возлагается на вас, Яков Николаевич. Непосредственное руководство – на Геннадия Васильевича! Заседание закончено… О, уже начало одиннадцатого… Можно и по рюмке?

– Всенепременно! – щелкнул каблуками отставной генерал Блажнин. А Геннадий Васильевич уже был около президентского бара…

– Но главное… – подняв рюмку, серьезно произнес Корсаков, – это НИОКР-21! Вы все это понимаете!! Недаром мы эти жалкие миллионы казахских долларов наскребаем. Все для него – для НИОКРа-21! Сумеем к концу года выдать его на госиспытания. Мы живы. Нет? Тогда – прощайте, друзья! Выпьем!

«…Чего ради я так развеселился? – думал Корсаков, подъезжая к дому. – Что такого он совершил? Дела в его концерне, во всей отрасли шли все хуже и хуже. Заказов от государства практически не было. И не предвиделось – все только на словах… Поставки старой техники за рубеж, ее обслуживание, запасные детали к ранним поставкам. Единственное их детище НИОКР-21. У правительства нет на него ни денег, ни желания. „Нам воевать не с кем“. Из 169 заводов больше сотни влачат жалкое существование… Хватаются за любые заказы… Разваливаются коллективы. Производство не обновляется. Теряют лучшие головы и руки…»

Да и он сам – за что только не берется! Те же самые подрывы нефте– и газовых пластов… Это что? Высокоточная, современная техника? Ширпотреб – за сходные деньги!

Где его вчерашняя могучая техника? Тогда он, Сергей Александрович Корсаков, чувствовал себя нужным державе руководителем. Мог высоко нести голову.

А сейчас? Кто он? Еле-еле сводящий концы с концами бизнесмен.

Бизнесмен… Только товар-то у него гнилой, вчерашний, проржавевший… И заводы его – уже не конкурентоспособны на мировом рынке. Один только НИОКР-21! Но где взять кредит, чтобы завершить его. Все нефтяные ассигнования исчерпаны и больше ни рубля не дадут!

Он вышел из машины и махнул шоферу рукой:

– До завтра!

Тошно! Пулю бы в лоб пустить или напиться до чертиков.

V

На вопрос, в чем его профессия, он – руководитель, президент, директор – какой продукт он создает, Сергей Александрович отвечал всегда односложно и с вызовом: «Решения – вот моя профессия».

Другие предлагают, выдвигают идеи, что-то выносят на обсуждение… Спорят, доказывают, кричат друг на друга.

А мое дело – «принять решение». И оно окончательно! Он, Корсаков, несет за него ответственность. Перед людьми, коллективами, страной. Перед Богом…

Если слесарь отвечает за выточенную им втулку, инженер-конструктор за чертеж, сборщик машины – за комбайн или танк, то он, Корсаков, за всеобщее решение.

Решение… И оно подороже любой другой работы… Оно бывает только одно – верное! И отвечает он за него головой. Не за кого спрятаться! Не на кого пенять!

Вот теперь Сергей Александрович чувствовал, что нужно. Пора! Неизбежно принимать – может, самое главное решение в его жизни…

Решение своей судьбы… Громко сказано. Слишком громко!

Его судьба уже давно решена – там, на небесах. Осталось дотянуть каких-нибудь три—пять лет! И все… «Финита ля комедиа».

Уже лежа на диване, укрывшись пледом, Корсаков потянулся было к телефону – кому-то надо было позвонить!

Но кому? Кому?!

Он не мог вспомнить. Вроде бы еще днем мелькало в голове, а сейчас намертво исчезло.

Так он и лежал со снятой трубкой в руке, и только долгий, непрерывный гудок наполнял его кабинет.

Он сел на диване, положил телефонную трубку и некоторое время сидел, глядя перед собой…

Корсаков слышал, как прошла в туалет, тихо вздыхая и покашливая, его жена. Ему было жаль ее, рано постаревшую, тихую, ушедшую в себя. Что их связывало в последние годы? Когда дочь и сын выросли, жили отдельно?

Привычка? Инерция совместного проживания?

Корсаков никогда не рассказывал Ольге Никандровне о своих делах. Сердился, когда она спрашивала, а потом она уже и сама перестала интересоваться, чем он жив… Что у него на душе?! Дети тоже появлялись редко – только на день рождения отца или матери…

Да и сам Сергей Александрович не слишком интересовался их жизнью. Живут, работают, растят внуков… Отдыхают, веселятся, ездят за границу отдыхать… Иногда позванивают – и на том спасибо!

Он был зол на детей, а злиться, как Корсаков понимал, надо было на себя!

А какие ласковые, хорошенькие были они в детстве! Как бросались на отца, оба висели на нем. Не спали до позднего вечера, когда он возвращался с работы.

И оставались бы такими на всю жизнь! Со своим лепетом, детскими просьбами, нежными ручонками, которые изо всех сил обхватывали его шею… прижимались горячими щеками к его лицу…

– Ну как, отец? Жив-здоров? – спрашивает отца сын теперь, звоня раз в месяц. Быстро выпаливает какую-нибудь просьбу… А сам норовит поскорее закончить разговор.

Вот и все общение, вся любовь сына, которому за тридцать. Дочери – двадцать восемь. Та вообще больше с матерью общается.

– Пап! Позови маму. – И бросит на ходу: – У тебя все нормально?

Всё деньги у матери клянчит… Да разве жалко денег?!

Такая тростиночка была, такие пышные волосы, тонкие черты лица… Светилась вся, когда школу кончала, на первых курсах института… Куда все делось? Выскочила замуж в девятнадцать лет за какого-то тренера – то ли по гимнастике, то ли по фигурному катанию.

Знаем мы этих тренеров! Остался где-то в Испании, то ли в Португалии с тринадцатилетней ученицей. Гениальной – в будущем – чемпионкой.

И осталась Лерка с двумя детьми. Одна-одинешенька.

Как плакала… Как плакала! Чуть руки на себя не наложила. С тех пор замкнулась – ни подруг, ни поклонников. Только с матерью и шушукается.

Бедная Лерка! А как ей помочь? Ума не приложишь! Да и привык он, Сергей Александрович Корсаков, к этой семейной беде. Похоронил ее в своей душе.

Неожиданно он набрал номер телефона Леры… Но вместо дочери услышал мужской голос:

– Слушаю… слушаю! Вам кого?

Корсаков не мог вымолвить ни слова. Мужской голос был ему давно знаком.

– Попросите Леру, – с перехватывающим дыханием, не своим голосом, наконец выговорил Сергей Александрович.

– Алло… – тут же взяла трубку дочь. – Кто это?

– У тебя гости? – то ли спросил, то ли констатировал Корсаков.

– А! Это ты, папа?.. – Легкий оживленный голос Леры как-то сник, потух. – Что-нибудь случилось?

– Да нет… все нормально…

– Может, с мамой что-то?

– Нет, нет… Все нормально, – начал уже раздражаться Сергей Александрович.

– А что же тогда ты звонишь? – искренне не понимала дочь.

– Что же, я не могу дочери и позвонить?

– Можешь, конечно… – растерянно и напряженно ответила Лера. – Нет, ты скажи, что случилось? Может, тебе плохо? Ты не скрывай! Может, врача? «Скорую»?

– Мне хорошо, – почти по складам выговорил Корсаков. – Понятно?.. А позвонил я просто так… Что-то интуитивное… Подумал о тебе – и позвонил.

– Спасибо, конечно, папа… Но…

– Но несколько не вовремя, – почему-то печально извинился Корсаков. – Ладно, спокойной ночи. Целую.

– Спокойной ночи… – растерянно проговорила Лера и хотела еще что-то добавить, но Корсаков перебил ее: – Давай завтра-послезавтра пообедаем. Вдвоем! Надо поговорить…

– Пообедаем? – удивилась дочь.

– Да, да… Как нормальные взрослые люди. В хорошем ресторане… – И добавил тише: – Надо многое обсудить!

– Конечно, конечно… – пролепетала дочь.

– А его… его голос я узнал! – вдруг расхохотавшись не очень добро, закончил Сергей Александрович. – Спокойной ночи. – И хлопнул телефонной трубкой.

Он зашел в спальню жены, еще улыбаясь… Там было темно, душно… Ольга Никандровна спала, разметавшись на широкой постели…

Сергей Александрович на цыпочках подошел к окну, открыл форточку и, обернувшись, снова взглянул на спящую жену…

Короткие прямые волосы были какими-то пегими и одновременно седыми. Рот раскрыт и видны были высунувшиеся передние зубы. Ночная сорочка выбилась из-под одеяла и одновременно сбилась около шеи…

Дыхания было почти не слышно….

Корсаков смотрел на жену, и чувство чуть брезгливой жалости возникло в нем. Он сел на стул, достал сигареты и постарался не смотреть на Ольгу. Но тем не менее его взгляд невольно снова и снова тянулся к спящей.

Он не мог назвать ее «старухой» – больной, жалкой в своей старческой беспомощности. Ведь именно с этой женщиной он прожил почти сорок лет. Он помнил, знал, чувствовал ее юной, чуть застенчивой красавицей… И молодой матерью с их первенцем на руках… И располневшей матроной – хозяйкой большой семьи… И вдруг быстро стареющей пожилой, чуть испуганной женщиной, когда дети уже покидали их дом… Сначала сын, потом дочь… Помнил налетевшие на нее тогда многочисленные болезни – врачи, санатории, клиники… Операции – одна за другой…

А последние десять лет она как бы покинула его, этот дом. Конечно, она по-прежнему содержала его, ждала мужа каждый день с работы, как бы поздно он ни возвращался. Вставала утром раньше него. Правда уже не в платье, а в домашнем халате. И готовила завтрак, садилась напротив и молча смотрела, как он ест…

Последние годы она уже не спрашивала, как у него дела на работе. Изредка что-нибудь просила сделать для дочки или внучек.

И в этом отдалении старости был виноват Сергей Александрович… Возвращался домой он почти каждый день выпивши… Не так чтобы пьяный… Но в течение всего дня он прикладывался к стакану виски, и к вечеру у него уже болела голова. Он был раздражен, уставший и мечтающий только о постели.

По издавна заведенной, заводской привычке вставал каждое утро полседьмого, лез под контрастный, сильный душ, массировавший его еще крепкое, длинное тело. Быстро брился, одевался во все приготовленное уже Ольгой Никандровной (иногда только менял галстук). Наскоро выпивал чашку кофе с бутербродами и в половине восьмого стремительно вылетал из квартиры – освеженный, утренний, на каком-то привычном взводе начала дня… Начала работы – от сегодняшних планов, заседаний, встреч…

И когда он сбегал по лестнице вниз – лифтом он принципиально не пользовался – у него было странное, почти мальчишеское ощущение – вырвался!

Сергей Александрович Корсаков никогда не позволял себе осознать, что он не любил своего дома. Да и был ли он у Корсакова? Может, когда-нибудь давно – в молодости?!

Был… Был! Когда родилась дочка, а сыну уже было два года… Оля вся светилась от счастья! От любви к нему! Тоненькая, ловкая, с большим пучком густых каштановых волос… С какой-то особой, появившейся после рождения дочки чуть косящей улыбкой… Ему все время хотелось обнять ее, задушить в объятиях или просто прикоснуться к ее блестящей оливковой коже…

И жили-то они в малюсенькой однокомнатной квартирке в Измайлово… Парк расстилался до горизонта с высоты их четырнадцатого этажа…

Сергей Александрович вынул сигарету и осторожно, в кулак, закурил…

Спазм перехватил горло, и он с трудом не закашлялся.

Перед ним на темной постели лежала женщина, которая отдала ему свою жизнь. Родила детей. Растила внучек. Как могла, заботилась о нем – терпела всех его женщин, терпела грубость, пьянство, невыносимый характер…

Один только раз она попыталась восстать – уже давно, больше двадцати лет назад… Когда, забрав детей, она ушла из дома. Сначала жила у своих родителей, потом появился какой-то Кривошеий из Внешторга…

Корсаков даже видел их вместе на большом приеме в Кремле. Ольга Никандровна была хороша, весела… Ей так шли дорогие заграничные вещи, бриллианты в ушах и колье.

Она мельком взглянула на Сергея, как будто удивилась, что он здесь. Подошла, поцеловала его в щеку и улыбнулась.

– Ну как живешь? – весело спросила Ольга.

– Отлично! – почти рявкнул со злости и обиды Корсаков.

– Я – тоже… – пригнувшись к его уху, прошептала Оля. – Ты звони, хоть иногда…

И она скрылась в толпе, помахав ему тонкой легкой ручкой.

Кривошеий через полгода погиб в автокатастрофе в Австрии. А еще через несколько месяцев Сергей Александрович приехал к Ольге Никандровне и забрал всю семью к себе в только что полученную, огромную министерскую квартиру.

Дети прижились в новом доме быстро. А она – нет.

Ольга Никандровна первое время почти совсем не говорила с ним. Отводила взгляд, была тиха, молчалива. А когда их глаза все-таки встречались, она словно не видела Сергея Александровича. Или, скорее, видела перед собой не его, а кого-то другого… Наверно, недавно погибшего человека.

С этой новой, несчастной огромной квартиры и началась их «совместная богадельня»… Так иногда называла их брак Ольга Никандровна. Надо было работать, растить детей, праздновать праздники, принимать гостей, ездить в отпуск. В общем, вести большой дом большого человека, который вечно на виду, в почете, при больших наградах и должностях.

И она вела его – тихо, умело, заботливо… но как будто заведенная кем-то и когда-то…

Постепенно они стали ездить в отпуск порознь. Она с детьми. Он, уже открыто, с очередной любовницей. Все реже и реже собирались гости, и то, когда нельзя было отменить большое торжество.

А в последние десять лет, когда стало модно справлять юбилеи – или другие большие даты – в ресторане, Ольга Никандровна с явным облегчением приняла этот обычай. Сидела рядом с мужем – как полагалось – сосредоточенная, строго, дорого одетая… Однако улыбалась очень редко.

Они уже давно спали в разных спальнях, и когда один за другим уехали, словно бежали из дома, их рано поженившиеся дети, то Сергей Александрович, возвращаясь поздно домой, не знал иногда, есть ли кто-нибудь в их огромной, ставшей какой-то пустой, квартире.

Когда, изрядно набравшись, он, придя, падал навзничь в костюме на свою постель и вырубался тяжелым, алкогольным сном, утром он находил себя раздетым, уложенным под одеяло… С таблетками «Алька Зельцер» на тумбочке…

В его спальне был полный порядок. Костюм в шкафу, туфли начищены, сорочки выстираны.

Как это Ольга делала? Когда и почему он не проснулся ни разу – этого Сергей Александрович понять никак не мог.

Он только, пряча глаза, выходил после душа к завтраку. А Ольга Никандровна начинала какой-нибудь необязательный разговор о погоде, о новостях по ТВ, и только иногда он замечал ее более пристальный, встревоженный взгляд. «Как он?»

Ему было не то чтобы стыдно, – Сергею Александровичу под таким ее взглядом вдруг хотелось расплакаться, как в детстве. Попросить прощения, как перед матерью! Сказать какие-то слова…

Но они застревали у него в горле. И он начинал торопиться, быстро заканчивал завтрак… Заглядывал к себе в кабинет и, налив полстакана виски, разом осушал.

– Все! Я уехал! До вечера…

…Сергей Александрович встал, подошел к кровати и осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал жену в лоб… Словно прощаясь…

Действительно, в его душе было такое отчаяние, словно он прощался с большей частью своей жизни… Ее жизни… Только сейчас, в ночи, его душа так ясно и горько молила о близком расставании… О горечи обрушившейся жизни, которую не вернешь, не поправишь… Даже не простишь ни самому себе, ни времени, которое ушло так незаметно, словно просочилось сквозь пальцы.

– Прости… Прости меня! Оленька, – бормотал Корсаков еле слышно и вытирал невольные слезы, которые заливали его лицо.

Потом он вернулся к себе в кабинет. Машинально налил виски и единым махом выпил. В желудке стало горячо, зашумело в голове, словно он ударился обо что-то мягкое и одновременно горячее.

«Да! Надо жить… Жить во что бы то ни стало! Сколько дней, годов отпущено Богом – все мои…»

Он понимал, что все это были не те слова, но он не привык за жизнь молиться. Обращаться к Господу…

Только сейчас его глаза нашли на столе маленькую иконку, и Сергей Александрович смотрел и смотрел на нее, словно завороженный.

Потом, неожиданно для себя, осенил себя крестом и закрыл глаза, бормоча про себя, перевирая, вспоминая из детства, из книг, из редких, случайных посещений церкви: «Иже еси на небеси…»

И вдруг открыл глаза. Огляделся в своем кабинете. Подошел к окну. В неожиданно ясном небе, словно чиркнув, загорелась и начала падать за горизонт яркая, молодая звезда.

VI

За целый рабочий день он дважды видел Саяпина и оба раза не решился заговорить с ним.

Корсаков исподлобья рассматривал его гладкое, чуть монголоидное лицо с блестящими, неожиданно большими карими глазами… Спортивную фигуру, аккуратные руки с тщательно подстриженными ногтями… Отличный английский костюм, блестящие ботинки, аккуратную молодую стрижку… Яркие губы, ровный ряд белых, как на рекламе, зубов…

Что говорить, ладный парень. Мужчина в самом соку. Тридцать шесть лет, женат, одна дочка. (Это уж было из личного дела.)

Как он мог оказаться у его дочери в два часа ночи? Ведь это был его, саяпинский голос – Сергей Александрович не мог перепутать!

Значит…

И давно это у них?

Что и говорить, Корсакову давно нравился этот парень. Он пришел к нему года три назад из МИДа, откровенно рассмеявшись, сказал, что на те деньги, что ему платят в МИДе, он не может содержать семью. И вообще захотелось попробовать себя в настоящем деле – понять, что он сам может.

Мог он, оказывается, много. По-мидовски аккуратный, точный, по характеру жесткий, хваткий, Саяпин довольно быстро занял особое положение в концерне – зам. генерального директора по спецпроектам, половину которых он сам и приносил, и разрабатывал, и добивался подчас очень льготного финансирования.

Судя по его огромным связям в правительстве, администрации, в крупнейших банках и прочих решающих местах, Саяпин Николай Евгеньевич мог бы найти себе место и подоходнее и повыше, чем их концерн.

Но что-то, очевидно, привлекало Саяпина в их конторе. Конторе, которая в настоящее время была не в лучшей форме.

Корсаков вообще не любил обсуждать со своими замами вопросы большой стратегии концерна. Но сам Сергей Александрович понимал, что подобная ситуация временна. Период реформ и связанной с ними неразберихи, невыстроенности строгих государственных интересов рано или поздно закончится, и если государство выстоит в борьбе с коррупцией, олигархами, политической чехардой, то ему, государству, снова понадобится мощный, разветвленный, могучий, как паровоз, военно-промышленный комплекс.

А он вот – в корсаковских руках. Уже акционированный, научившийся сам зарабатывать деньги, избавившийся от лишней и налипшей за годы совбюрократии. Но главное, сохраненный за все эти годы концерн, возможности которого сейчас используются на двадцать – тридцать процентов…

А вот когда понадобится… Когда прогремят фанфары большого наступления России на мировой арене…

Только его, корсаковский, концерн, который не разменивался на дешевку, не торговал ни площадями и оборудованием, ни уникальными КБ и десятком тысяч опытных рабочих рук, который нарабатывал и нарабатывал новые технологии, технические решения, новую технику, новые принципы вооружений, его, Сергея Александровича Корсакова, концерн и станет снова головным в экономике, в промышленных мощностях, в самой государственной идеологии…

Ради этого будущего, ради этого исторического момента и жил, и работал, и не давал спуску никому в своем огромном хозяйстве Корсаков.

Да, он не отказывался ни от чего, ни от одной копейки, ни от модного, самого далекого от их профиля, заказа… Он сам искал и находил, выбивал и добивался их на всех уровнях, благо знал всех и вся. И все знали его: Корсаков – это было имя! Гарантия! Слово Корсакова многое значило во всех кабинетах, в любом, самом неожиданном месте. Недаром он собирал огромные совещания, переходящие в колоссальные банкеты, на которых сам пил воду, но на этих мероприятиях каждый из мало-мальски влиятельных людей считал своим долгом и почетной обязанностью присутствовать. Приветствовать и перекинуться с Корсаковым парой слов, неожиданной новостью, взаимными предложениями.

Года два назад рядом с Корсаковым стал для многих заметен элегантный и обаятельный человек, хорошо подготовленный, его новый, сравнительно молодой заместитель по фамилии Саяпин. Кажется, Гена… Геннадий Васильевич!

Для Корсакова давно уже не было тайной, что Саяпина большинство в Москве (да и не только в столице!) воспринимали фигурой номер два его концерна. Он сам способствовал такому возвышению своего молодого заместителя… Преемника!

И хотя они никогда не говорили с ним в открытую на тему перспективы – да, пока только возможной – на будущее концерна, Сергей Александрович понимал, что именно это привлекло молодого мидовца на его новое место.

Корсакову даже казалось, что Геннадий Васильевич не просто, не только сам, не на основе личных расчетов пришел к нему.

Он попытался навести справки у нужных людей – а таких было у Корсакова достаточно – кто же стоит за «молодым да ранним»? Кто стоит за спиной Саяпина?

Но пока его поиски ничего конкретного не дали. Саяпин вроде был чист в своей новой карьерной биографии. Правда, Геннадий Васильевич три года работал в США советником-посланником. А это настораживало… И туда у Корсакова не было прямых или просто серьезных ходов.

Конечно, Саяпин рассчитывает через три – пять лет занять его место и тогда – по инерции, да и по заслугам – он будет обладать в концерне значительным весом. А еще года через два станет новым Корсаковым – то есть полным хозяином положения.

И не случится ли так, что вся сбереженная Сергеем Александровичем Корсаковым военно-промышленная отрасль, во всяком случае большая, значительнейшая часть ее, окажется в чужих, «очень чужих» руках?

Корсаков провел несколько вечеров с Игорем Дмитриевичем Степуном, многозвездным генералом – его замом по безопасности. В беседах за стаканом с любимым виски. Темой этих неторопливых, с долгими паузами, с пониманием друг друга с полуслова, был все тот же молодой заместитель. Ни фамилия, ни имя его вслух не назывались… Игорь Дмитриевич, почему-то загадочно улыбнувшись, присвоил ему кличку – «Японец». То ли от монголоидного лица Сапина, то ли от мертвой хватки этого молодого менеджера компании.

На третьей встрече Степун, старый гэбэшный генерал, заявил прямо:

– Ничего за ним не числится. Ни по одному из каналов. Одно только…

Сергей Александрович напрягся.

– На слишком высокую должность уехал в Штаты! Советник-посланник! Второй человек в посольстве…

Корсаков молчал, ожидая продолжения.

– Ну это, конечно, козыревское было время. И не такое случалось. Тогда кадры поголовно заменялись… – осторожно продолжил Степун. – Но кто-то ему наворожил такой прыжок в самом начале карьеры.

Игорь Дмитриевич прямо посмотрел в глаза Корсакову, явно давая понять, что больше у него ничего на Саяпина нет.

Корсаков молчал. «Ну чего он прицепился к хорошему, талантливому парню? – думал он, уже начиная злиться на Степуна, на Саяпина и в первую очередь на самого себя. – Радоваться надо, что нашли такого работягу».

Последние слова он произнес вслух.

– А мы и радуемся. – Степун поднял стакан с виски и чокнулся с начальником. – Только любое дело надо доводить до конца. Не так ли? А, Сергей Александрович?

Корсаков выпил, встал, отошел к окну и замолчал надолго.

Игорь Дмитриевич знал, что сейчас Корсаков примет решение.

«Решение – вот результат труда руководителя!» – это были любимые слова самого Корсакова.

– Под колпак – Саяпина! – Корсаков резко отвернулся от окна. – Всё под колпак… Телефоны, домашний, мобильный, служебный, всю корреспонденцию. Прослушку – в кабинет, в машину, дома… Смени шофера, секретаршу. И прочая, и прочая… Не тебя учить!

Он быстро подошел к столику и налил им обоим виски.

– Пересади в другой кабинет, на моем этаже… Чтобы воспринимал как повышение… «Наружку» – круглосуточно!

Сергей Александрович выпил виски залпом и на выдохе произнес:

– Чтобы ни одна мышь мимо не проскочила: сколько тебе нужно времени на подготовку?

– Неделю минимум, – пожал плечами Степун.

И через неделю Сергей Александрович Корсаков, с многозначительной улыбкой, приобняв Саяпина за плечи, вводил его в новый, огромный, роскошно обставленный старинной мебелью кабинет, – наискосок от его собственного.

– Ну, Гена, вселяйся! Большому кораблю – большое плаванье!

– Но… я не привык… я не знаю, – был искренно поражен великолепием нового своего кабинета Геннадий Васильевич.

Корсаков расхохотался от всей души, похлопал Саяпина по плечу и, нагнувшись к его уху, прошептал:

– Ты – новое лицо нашего концерна. С тебя и начнем новый век! Новое тысячелетие.

Грохнули первые залпы бутылок шампанского.

* * *

Два месяца наблюдения за Японцем ничего не дали. Ну, буквально ничего подозрительного.

– Пустой номер… – поморщившись, буркнул про себя Степун. – Носом чую!

Корсаков сидел хмурый, чертил что-то на бумаге. Молчал, но в этом молчании чувствовалась растерянность, нежелание отказаться от своих подозрений и одновременно какое-то облегчение.

«Ну что я привязался к этому Саяпину?! Мужик – как мужик! Откуда во мне эта вечная подозрительность? Вечное недоверие к людям, с которыми прожил большую часть своей жизни? И чем выше пост, который он занимает, тем острее это чувство опасности. Боязни предательства… Двурушничества… Вечная боязнь внезапного удара в спину?

В конце концов, я могу завтра же выгнать его на все четыре стороны! Не старые времена – ни разрешения, ни согласования ни с кем не нужно».

– Так-таки… ничего нет? – переспросил он погрузившегося в глубокое кресло Степуна.

– Из того, что нас интересовало, – ничего…

– А что есть?

– Ну там… Амурные дела, – поморщился Степун, явно не собираясь развивать эту тему.

– Но у него ведь жена! Дочка очаровательная…

– А это при чем? – пожал плечами Степун. – Ты что, Сергей, забыл, каким сам был в его возрасте?!

Корсаков отвел глаза и только неопределенно хмыкнул.

– Ну что? Снимаем… колпак? – Степун поднялся из кресла.

Корсаков готов был уже согласиться, но вместо этого неожиданно даже для себя почти попросил:

– Давай еще… Месяц. Если будет так же… Тогда всё! Финиш!

Степун как-то сонно-равнодушно глянул на начальника и вдруг спросил Сергея Александровича:

– Ты что? Окончательно решил…

И не договорил, что решил Корсаков.

– Я ничего не решил! – вдруг рявкнул во весь голос Корсаков. – Иди, доложишь через месяц.

Оставшись один, Сергей Александрович быстро прошел к бару… Глотнул изрядную дозу виски. Постоял у бара, долил себе еще и со стаканом пошел к своему огромному столу…

«Сколько же он себе еще даст времени? Сколько он собирается быть в этом кресле? Три… пять лет?»

Корсаков давно решил, что вынесут его отсюда, из концерна, из здания, из этого кабинета только вперед ногами! Пусть это будет через три года, через десять… Через пятнадцать лет!

«Но тогда ему будет уже за восемьдесят!»

Ну и что? Были министры, и под девяносто уходили на пенсию!

Но это было тогда… Когда первые лица в государстве были объектами для изучения геронтологов.

А сейчас – сорокалетние, даже тридцатилетние правят бал.

Значит, недаром Сергей Александрович потянулся душой к этому мальчику – Саяпину. Тридцать лет разницы, а как будто себя, молодого, темпераментного, рискового увидел в нем.

Вот и нагородил эту чушь с «колпаком», со слежкой. Пустил слух среди коллектива о недоверии, о двойном дне… О далеко и опасно идущих планах своего молодого зама.

Ведь остальные замы Корсакова – все были его возраста. А некоторые, как Блажнин, и постарше. Солидные, опытные, тертые руководители. Кто со звездами Героев, с генеральскими погонами, вся грудь в орденах… Заслуженные, проверенные старики… В один миг сломают шею кому угодно, кто попытается поднять руку на него. А на самом деле на них самих. На ареопаг верховных жрецов. Один из последних оплотов лучшей, прежней когорты больших руководителей, укрывшихся под мощной рукой Сергея Александровича Корсакова!

Нет, они все были еще в форме, все держались, работали на износ… Во всяком случае – ни одного серьезного прокола не было.

Но все-таки (и Сергей Александрович понимал это) концерн оседал, терял позиции. Держался на его имени, на гоноре старых заслуг… На отчаянном сопротивлении всем и всяческим ударам нового времени.

Долго ли он, Сергей Александрович Корсаков, со своей старой дружиной сможет удерживать свое дело? В своих руках? Долго ли сможет не дать развалиться, выйти из-под его контроля, своего лидерства все сто с лишним своих заводов, КБ, институтов и прочая… И прочая… И прочая…

К концу дня Саяпин в последний раз зашел к Сергею Александровичу… Ночью он улетал в Германию. Решали уже мелкие, попутственные дела.

Прощаясь, Геннадий Васильевич вдруг задержал руку Корсакова и внимательно, словно споткнувшись, посмотрел в лицо Корсакова.

– Вы ни о чем не хотите меня спросить?

Сергей Александрович молча смотрел на молодого человека.

– Так… Ничего?

Голос Саяпина был тих, лицо чуть передернулось от волнения.

– Это же вы со мной говорили этой ночью…

– Я знаю, – коротко ответил Корсаков.

– И вы ни о чем не хотите меня спросить? – снова вскинул глаза на него Саяпин.

Корсаков молча отошел к своему письменному столу, машинально переложил какие-то бумаги.

– Сначала я хочу поговорить с дочерью… с Лерой, – как бы нехотя, проговорил Сергей Александрович.

Посмотрел на Саяпина быстрым, гневным взглядом, но сдержался.

– С тобой будет разговор… Потом!

Саяпин стоял посредине кабинета, не зная, на что решиться. Вроде бы он мог уходить. Ведь они попрощались, но взгляд Корсакова как бы не отпускал его.

– Я люблю… вашу дочь, – еле слышно проговорил молодой человек.

Корсаков пожал плечами, не поднимая глаз на своего зама.

– Любишь… Это хорошо! – И добавил, еле сдерживаясь: – Любить! Это всегда хорошо! – И вдруг почти выкрикнул: – И давно это… моя дочь в твоих любовницах?

– Зачем вы так… – поморщившись, ответил Саяпин.

– Я спрашиваю! Давно? Лера – твоя любовница?! Саяпин поднял на него глаза – в них был уже вызов, сухой огонь.

– Она не любовница… А моя – любовь! И смею думать – она тоже… неравнодушна ко мне.

Корсаков ждал.

– Ну?

– Мы встречаемся… уже полгода… немного больше.

– А твоя жена куда смотрит? Мужа по ночам нет! Или у тебя так все устроено? Договорено?

Корсаков бросил об стол тяжелую папку.

Саяпин стоял как вкопанный – не шелохнувшись. Чувствовалось, что он хочет, но не может выговорить ни слова.

– Ну, говори!

Геннадий Васильевич попытался что-то сказать, но кроме булькающего, короткого полуслова-полувсхлипа ничего не смог произнести.

– Ты собираешься с ней разводиться? – как бы подталкивал его к ответу Корсаков.

Саяпин только молча, но энергично, почти отчаянно замотал головой.

– Нет? Нет? Да? – сделал шаг к нему Корсаков. Он был уже взбешен. Он был готов ударить этого…

Но что-то слишком болезненное, почти детское, было в отчаянии Саяпина. Сергей Александрович остановился и вдруг расхохотался.

– Посмотрел бы ты сейчас на себя! Ну и вид у тебя!

Корсаков махнул рукой и, стараясь не смотреть на Саяпина, вдруг заговорил почти веселым, свойским голосом:

– Ладно! С кем не бывает! Пожеребятничал на стороне… И все! Конец. Не забывай, чья она дочь! И я не просто отец Лены… Я еще твой непосредственный начальник. Как раньше говорили купцы: «Захочу, с кашей съем».

И Сергей Александрович, подойдя к бару, налил себе виски.

Он улыбался, у него было хорошее настроение… Он был сейчас всемогущ и даже милостив.

– На, бери! Путаник божий! – Он протянул Саяпину стакан с виски.

Саяпин взял его дрожащей рукой и залпом выпил.

– Ладно! Поезжай в Германию. Что делать, ты знаешь. Звони оттуда… А через неделю ты уже будешь в Москве, тогда и договорим. Лады?

Он полуобнял Саяпина за плечи и почувствовал, как все тело молодого человека еще дрожит.

– Сколько твоей дочке?

– Восемь…

– Вот то-то, что – восемь! Ты еще не знаешь, как себя чувствует отец, отдавая дочку замуж. А уж с Лерой… С ее муженьком в бегах, с ее исковерканной из-за этого жизнью… все сердце изболелось! Иногда думаешь – лучше ничего не знать! Про ее мужиков… Про ее романы…

Корсаков с горечью махнул рукой.

– Не было у нее романов! – вдруг ясно и громко произнес Саяпин и поднял на Корсакова сухие, горячие глаза. – Вы понимаете? Не было!

Корсаков даже отшатнулся. Такая гневная сила вспыхнула в глазах.

– Ну, хорошо… Хорошо!.. Не было!..

И, сделав шаг к окну, Сергей Александрович через плечо бросил:

– Ты – первый!

– Да! Я – первый! Я – один! – услышал он за спиной сильный, мужской голос Саяпина.

– Прощай… – тихо ответил Корсаков. – Иди…

Он слышал, как через несколько секунд раздались шаги Геннадия Васильевича. Тихо, но явственно закрылась за ним тяжелая дверь корсаковского кабинета.

VII

– Как ты себя чувствуешь? – Корсаков наклонился над телефоном и мысленно представил себе жену, полулежащую на диване. Последнее время это была ее привычная поза.

– А что со мной делается… Лежу, тебя жду.

– Я задержусь, – коротко ответил Сергей Александрович, – ты спи, Оля… Не жди меня.

– Я уж лучше подожду, – улыбнулась в трубке Ольга Никандровна. – И так редко тебя вижу.

– Ты с Лерой не разговаривала? – после паузы спросил Корсаков.

– Несколько раз… А что?

– У нее все… по-прежнему? Нормально? – с трудом выговорил Корсаков.

– А что может случиться? – искренно удивилась Ольга Никандровна.

Положив трубку, Сергей Александрович несколько минут сидел молча, уставившись взглядом в одну точку.

В глубине души он был бы рад, очень рад, если бы его Ленка обрела новую жизнь. Нового любимого человека… Да еще такого парня, как Гена Саяпин! Он, Корсаков, наверно, почувствовал бы себя не то чтобы счастливым, но более уверенным в будущем. Да, да, уверенным, когда рядом не просто зам, чужой человек – пусть и талантливый, и вроде бы преданный… а родственник, зять, муж его дочери…

И как бы само собой решилась бы проблема наследства. Постепенной передачи власти… Всё внутри дома, не спеша, по-домашнему.

Корсаков встал из-за стола, прошелся по кабинету, остановился у окна. Москва с высоты четырнадцатого этажа была бесконечной, заваливающейся за горизонт, массой огней. От земли с ее непрерывной каруселью движущихся фар да тысяч освещенных окон. А выше к небу – подсветками красных сигнальных огней небоскребов, каких-то стадионов, шпилей…

Ему захотелось окунуться в это почти праздничное море людей, машин, реклам, афиш, – бесконечной многомиллионной круговерти.

Он налил себе немного виски, буквально на донышке, и жадно выпил. Ему показалось, будто жар окутал все его тело, он даже передернулся.

Быстро подошел к столу и, достав бумажник, начал что-то искать.

Потом нашел, быстро набрал номер.

– Кафе «Пока есть время», – раздался мягкий женский голос.

– Можно попросить к телефону Катю.

На том конце трубки возникло короткое молчание, а потом – вопрос:

– А кто ее спрашивает?

– Один не очень молодой человек… – улыбнулся Корсаков.

– А-а, это вы! Я вас сразу… по голосу узнала!

– Точно узнали? Именно меня?

– Таких, как вы, – ни с кем не спутаешь, – серьезно, без заигрывания проговорила Катя.

– Значит, вы будете рады меня видеть? – спросил Сергей Александрович.

– Приезжайте сразу… Мне всего час остался… Ну, решайтесь! Отважный немолодой человек! А?..

– Еду! – выдохнул Сергей Александрович.

Он не помнил, как накинул пальто, на ходу попрощался с секретаршей, опрометью бросился к лифту, выскочил на улицу, бросил шоферу:

– На Покровку!

– Зачастили вы что-то на Покровку! – послышался тягучий, вечно недовольный голос старого его шофера Василия Спиридоновича – единственное, на что он обратил внимание за всю эту поездку.

Его старый шофер говорил медленно, а ездил быстро, умело, агрессивно, и через двадцать минут его «Вольво» остановилась около скромного кафе, над окнами которого горела неоновая надпись: «Пока есть время!»

…Ночью, провожая его, Катя осторожно поцеловала Сергея Александровича и тихо сказала:

– Спасибо… Уж и не верила, что в моей жизни такой… такой человек появится… Иди, иди спокойно. Не казни себя.

Корсаков обнял ее и вдруг подумал, что именно здесь, в этой маленькой однокомнатной квартире, рядом с этой удивительной, скромной и все понимающей женщиной, его настоящее место.

Но она осторожно разомкнула его руки, улыбнувшись, поцеловала его еще раз на прощанье и закрыла дверь.

…Дома было тихо, пусто и как-то холодно. Сергей Александрович хотел заглянуть к жене, но дверь в ее спальню была закрыта на ключ. На столе лежал клочок бумаги.

Корсаков взял его и сквозь неверный утренний свет прочитал: «Кобелина старая…»

Он усмехнулся, смял бумагу и сунул ее в карман.

Спал Корсаков глубоким, как в омуте, беспокойным сном.

Когда в семь часов он, как всегда, проснулся, то почувствовал тяжесть во всем теле. Болело сердце – как-то непривычно остро, пульсируя. То отпустит, то снова сожмет до острой боли…

«Да… Не в твоем возрасте уже такие эскапады», – подумалось Сергею Александровичу, и он потянулся за лекарством. Выпил его и некоторое время сидел, прислушиваясь к себе.

Боль словно отдалилась, ушла в глубь загрудины.

Ему хотелось снова лечь и пролежать целый день. В голове шумело, болел затылок.

Он принял еще два лекарства. И снова сидел, ожидая…

Корсаков понимал, что он не может расклеиться, уступить этой боли, общей слабости…

У него бывали такие состояния, и только сопротивление, умение взять себя в руки всегда спасало его… Во всяком случае – так ему всегда казалось.

Он встал, его шатнуло, но он преодолел себя. Натянул халат и через две минуты уже стоял под душем. Он делал его все сильнее. Пустил контрастный – горячий, холодный, снова горячий, снова холодный…

Ему показалось, что его тело напряглось, расправились мышцы… Он тер и тер себя самыми жесткими мочалками.

Только где-то в груди – неравномерно, но отчетливо – вспыхивала острая боль.

Он запел под душем, все громче и громче «Марш энтузиастов». Сергей Александрович заметил, что уже почти кричит во всю глотку.

«Небось Ольга проснется от моего пения».

Но когда он вышел в гостиную, там никого не было. Он подошел к двери жены – она была все так же заперта на ключ.

– Оля! Оля, ты спишь?

Дверь тут же открылась, словно там ждали.

– Что тебе от меня надо? – почти крикнула в лицо ему жена.

– Ну, слава богу! – развел руками Корсаков. – А то я уже испугался.

– Ты? Ты испугался? Не смеши меня, – уже кричала Ольга Никандровна. – Да тебе все равно – сдохни я! Сдохни твои дети! Внуки! Тебе на всех наплевать! На все и на всех… Что ты стоишь? Оделся, так и поезжай на работу! Только там тебе хорошо! Там тебе все угождают, носятся с тобой… По ночам ты тоже на работе? Да? Ну, не отводи глаза! Где ты был до четырех утра?!

– Засиделись… – буркнул Сергей Александрович и, резко повернувшись, пошел к двери. – А ты пей бром! Бром пей…

– Я – бром! А ты – виски. Алкоголик несчастный! – не осталась в долгу жена.

– А-а! Очень хорошо напомнила. – Корсаков налил себе виски и поднял его – в честь Ольги Никандровны. – За твое здоровье!

И выпил… под гневно-растерянным взглядом жены. Она вдруг закрыла лицо руками и тихо заплакала, словно заскулила.

– Поберег бы себя, Сереженька! С утра-то пить!

Корсаков подошел к ней, осторожно обнял ее и, бормоча какие-то ласковые слова, вдруг почувствовал на своих глазах слезы.

– Ничего, мать! Все будет хорошо! Мы еще поживем! Мы с тобой…

И он поцеловал ее в мягкую, уже дряблую, щеку. Взял ее лицо обеими руками и заглянул ей в глаза.

Сквозь муть слез заспанные глаза смотрели на него таким ласковым, таким глубоким взглядом, что он невольно зажмурился и только крепко-крепко прижал к себе ее большое, мягкое тело.

Около четырех часов дня в кабинет Корсакова осторожно постучался Яков Николаевич Блажнин.

Еще на утренней планерке Сергей Александрович заметил некую растерянность во взгляде своего первого заместителя.

– Ну что ты там скребешься? Заходи, смелее…

Яков Николаевич положил перед ним две маловажные бумаги, требующие корсаковской подписи. Но, получив их подписанными, остался сидеть на стуле.

– Что там… у тебя еще? – тише переспросил Корсаков.

Блажнин сидел, сбычившись, не поднимая глаз.

– Говори… Прямо!

Блажнин еще раз вздохнул и наконец произнес:

– Плохи мои дела… Сергей Александрович. – И добавил, не дожидаясь вопроса Корсакова: – В больницу ложусь. Надолго…

Сергей Александрович встал, хотел было подойти к Блажнину, но так и остался стоять за большим письменным столом.

– Что? Совсем плохо?

– Да… Онкология.

– Но ты же в прошлом году лежал. И операция была. Обошлось же как-то.

Блажнин поднял на него светлые беззащитные глаза, хотел что-то сказать, но не смог…

– Ну, ну! Ты не раскисай раньше времени! Корсаков вышел из-за стола, подошел сзади к Якову Николаевичу и положил ему обе руки на плечи. Он почувствовал, как хрупки, старчески слабы стали плечи старого друга… вечного его зама… всегда подтянутого, энергичного, могущего работать по двадцать четыре часа в сутки.

– А это что такое? – спросил строго Корсаков, увидя на коленях Якова Николаевича еще одну бумажку.

– Заявление… О выходе на пенсию, – еле выговорил Блажнин.

– Какая пенсия! Что ты придумал! – загрохотал на весь кабинет Корсаков. – Полежишь неделю-другую и изволь снова к конвейеру. В свой кабинет! Кто у меня работать-то будет?! Я не могу так бросаться кадрами!

– Мне семьдесят два года, – тихо произнес Яков Николаевич. – Укатали Сивку крутые горки… – Он вздохнул и выпрямился. – Не доживу я уж, Сергей Александрович… до лучших времен! Знали бы вы, сколько сил, сколько хитрости стоит мне каждое утро составлять для вас общий отчет концерна. Чтобы все выглядело более-менее прилично… а ведь на самом деле…

– Я знаю, что на самом деле! – недобро повысил голос Корсаков.

Блажнин коротко и чуть испуганно глянул на начальника и с некоторым облегчением тихо произнес:

– Это хорошо… хорошо, что знаете!

Корсаков прошелся по кабинету и еле слышно, почти про себя произнес:

– Терпение! Терпение. Гений – это терпение!

– Я знаю… – закивал Блажнин. – Но ведь порой кажется, что еще месяц-другой и мы… Концерн просто лопнет. Обанкротится! Разбегутся все наши заводы… Закроются КБ, институты… Нам просто уже нечем платить зарплату!

Корсаков резко повернулся к нему и почти выкрикнул:

– Ты вот давай лечись! Три недели тебе даю! А вернешься… Поговорим.

Корсаков прошел к бару, налил себе и Блажнину виски… Молча чокнулись, выпили.

– Умирать ты у меня в кабинете будешь! А не на больничной койке. Понял?! – Корсаков грозно посмотрел на Якова Николаевича. – Даешь слово?

– Даю, – тихо ответил Блажнин.

Корсаков решительно взял его заявление об отставке и показательно, эффектно разорвал на мелкие клочки.

– А насчет зарплаты… – как бы про себя проговорил Корсаков, – это, конечно, серьезно… – Он задумался стоя… Возвышаясь над Блажниным. – Придется снова выкручиваться… На коленях перед кое-кем ползать. В долговую яму с кредитами банковскими лезть!

– Но у нас и так долг под три миллиарда долларов. Нам уже никто не даст… Под наши гарантии, – осторожно тихо, но настойчиво почти шептал Яков Николаевич.

– Под наши гарантии, может, и не дадут. А под НИОКР-21 дадут. А под государственные интересы еще как дадут… Сами принесут!

Корсаков аж покраснел от внутреннего напряжения.

Он вдруг повернулся всем телом к Блажнину и тоном, не терпящим возражения, почти выкрикнул:

– Завтра же вылетай в Швейцарию. В клинику «ОМОНИ». Они там быстро все делают. На восьмой день под задницу из клиники выпишут! Здоровеньким! Хотя бы на год-другой… А в нашем возрасте и неделя – год! Подключи Степуна… Ну, в общем, сам знаешь. И бумаги мне на подпись… О командировке в Швейцарию! С женой… конечно…

Блажнин встал, его как будто качнуло… Но он тут же взял себя в руки.

– Через полчаса все будет сделано.

– Ну, так иди, болезный!

Блажнин бросился к двери, и, уже открывая ее, повернулся и тихо спросил Корсакова с надеждой и верой в чудо:

– Сергей Александрович, вы на президента надеетесь?!

В глазах Корсакова мелькнуло некое шальное безумие.

– Это он… на меня надеется! А я знаю, где в России деньги лежат! И немалые – к тому же! – И, расхохотавшись, почти крикнул на своего зама: – Ну! Одна нога здесь…

VIII

Оставшись один, Корсаков некоторое время сидел за письменным столом словно в оцепенении.

Перед его глазами по-прежнему стояло лицо умирающего Блажнина… Дело было не в том, что Якова Николаевича некем заменить… А в том, что он был единственным, кто знал весь концерн как свои пять пальцев. Он пользовался негласным, необсуждаемым авторитетом среди директоров заводов, начальников КБ, руководителей институтов… Да что говорить о больших людях, он знал и умел вести дела с тысячами мастеров, директорами автобаз, руководителями отделов, бухгалтерами, просто рабочими или снабженцами! Он мог своим словом – даже без приказа Корсакова – перебрасывать из одного места России в другое необходимую технику, средства, кадры. Он умел латать этот «тришкин кафтан» и делал это ежедневно, ежечасно, каждую минуту прислушиваясь ко всему огромному организму отрасли.

Блажнин, кроме крайних случаев, никогда не докладывал начальству о тех или иных сбоях, тех или иных нарушениях.

В его ежеутренних сводках все – во вверенном ему королевстве – было «о'кей».

И вот… наконец главные, самые страшные слова были сказаны.

«Осталось два-три месяца».

Как ни боролся Яков Николаевич, обстоятельства в концерне оказались сильнее его!

Это и сбило его с ног… На больничную койку. На шаг от смерти…

Корсаков передернул плечами – ему показалось, что порыв холодного ветра ударил ему в спину.

Надо что-то делать. Во-первых, приказ о врио первого зама… возложить эти обязанности на первого зама Блажнина, его правую руку, молодого Глинского Виктора Аркадьевича.

Во-вторых, надо «набросить на Москву сеть»… Так любил всегда в трудную минуту говорить Сергей Александрович.

«Где-нибудь, да заискрит!»

Он часа два висел на телефоне. До вечера ему нужно было побывать в Минобороне, в Минфине, в Администрации президента.

В каждом разговоре он настаивал, что ему нужна встреча именно сегодня. Во что бы то ни стало, но сегодня…

В четыре часа он вызвал машину и, внимательно отобрав документы и сложив их в портфель, оделся и уже двинулся было к двери, как заметил небольшую иконку в углу стола.

Корсаков несколько мгновений смотрел на нее, потом закрыл глаза и что-то пробормотал про себя, похожее на молитву.

И широко перекрестился.

К самому концу дня Сергей Александрович наконец попал к Элле Александровне Резник-Мартовой. Первый замминистра финансов Элла Александровна («Людоедка» – как естественно звали ее все вокруг) была фигурой легендарной. Казалось, она родилась в Минфине и прошла все ступени от курьера до второго человека в министерстве.

Крашенные басмой, еще густые волосы, тяжелое лицо, элегантные очки и неуловимая, умная улыбка, изредка мелькающая на холеном, умном лице… Они с Корсаковым знали друг друга лет тридцать, если не больше. И уважали друг друга… Любили подтрунить… Иногда – не часто, но говорили друг с другом долго и откровенно… Для Корсакова Резник-Мартова была одним из немногих очень близких людей.

– Что смотришь на меня так сочувственно? – Элла сняла очки и отодвинула принесенные Корсаковым бумаги. – Что, сдала сильно?

– Есть немного, – неожиданно согласился Корсаков.

– О, господи! Когда я научу тебя говорить женщинам комплименты! – вздохнула Резник-Мартова. – Ничего. Сейчас с тобой закончу… и поеду в бассейн. Да, два раза в день бассейн – до работы и после работы! Иначе не засну! Ты-то как спишь?

– Под дозой! – усмехнулся Сергей Александрович.

– Намек поняла. – Элла Александровна встала, подошла к небольшому шкафчику на ножке. – Иди, пересядь сюда! Официальная часть у нас, кажется, закончена…

Она достала чуть начатую бутылку армянского коньяка, рюмки, нарезанный лимон.

– Садись! Садись… – указала она на второе кресло около шкафа-бара.

Сергей Александрович опустился в очень глубокое и мягкое, какое-то восточное кресло.

– Разливай! Ты же мужчина…

Корсаков с трудом приподнялся с низкого кресла и разлил коньяк.

– За тебя… – Элла Александровна внимательно, без улыбки, посмотрела в глаза Сергею Александровичу. – Дай тебе Бог!

И выпила залпом рюмку.

– Как ты сказала? Официальная часть нашей беседы закончена. А что будет в неофициальной? – спросил Корсаков и налил по второй. Взял свою рюмку в руки и прямо посмотрел Элле в лицо.

Элла Александровна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

– Не торопи меня…

– Не буду!

Корсаков подался вперед.

– В конце концов, ты должен понять, что я не могу… просто не могу тебе помочь! Володя меня убьет за миллиардный кредит!

«Володя» – это был министр, сорокалетний, интеллигентный, милый господин из президентской команды.

– А ты не говори ему! – Корсаков, как ребенок, шутовски всплеснул руками. – Ты же ему не все докладываешь?

– Конечно – не все, – поморщилась Элла Александровна. – Но ведь донесут! Сумма-то – немаленькая.

– И ты тоже – не маленькая! – широко улыбнулся Сергей Александрович. – Мне ли не знать, что ты делала со всеми его предшественниками!

– Перестань! Не вспоминай… – огрызнулась она. И налила сама себе коньяка. – Будем!

– За тебя, Эллочка! Ты же всегда найдешь выход…

– Всегда – да не всегда, – задумчиво проговорила Элла. – Какой же ты дурак! – в сердцах сказала она и выпила коньяк. Поморщилась и закрыла глаза. – Что тебе надо?! Сидишь на этом огромном сундуке, как Змей-Горыныч… Продал бы половину! Вот и деньги были бы… А ты все с этим НИОКРом-21 носишься. – Она махнула рукой и отвернулась. – Жить-то тебе сколько осталось? Ну пять, ну десять лет… Даже если я дам тебе этот кредит, на сколько его тебе хватит? На полтора-два года?! Не больше!

– Ты сначала дай! – полуугрожающе, полумоляще проговорил почти по складам Корсаков.

– Думаешь, политика изменится? Снова начнем вооружаться? – с вызовом бросила ему Резник-Мартова. – Не дождешься при этом президенте. Все так и будет. Шаг вперед – два шага назад.

– Что будет через два года… мы еще посмотрим! – с вызовом, почти выкрикнул Корсаков. – У меня за два года на шестьдесят процентов новые будут технологии – они и выведут на первое место. Попробуй их не финансировать!

– Да кому нужны твои новые технологии? Кому? Ему?

Повысившая было голос Элла Александровна вдруг затихла и невольно оглянулась через плечо. Не слышит ли кто ее?

Потом она опустила голову и, вздохнув, сказала тихо:

– Сереженька… милый мой! Ты как ребенок! Ей богу. Ты что не видишь, что вокруг творится?

Она подняла на него глаза, полные слез.

– Ты о себе подумай! Ведь пристрелят тебя в конце концов. Или разорят в пух и прах со всеми твоими новыми технологиями! Неужели ты не понимаешь, что ты как кость в горле со своим концерном! Вооружение – это большая политика! Это и Запад! И внутри страны… Похоронить нашу оборонку – ой, какая масса желающих! А ты – старик уже! Пойми, что наше с тобой время прошло. Мы с тобой, как динозавры в другой эпохе! Думаешь, я про себя так же не думаю? Я тоже такая… Вот крашусь… В бассейн бегаю… На приемах танцую… Глазки делаю… А я уже старая баба… Из меня уже песок сыпется.

– Золотой! Золотой песок сыпется, – рассмеялся Сергей Александрович.

– Может быть, и золотой… – серьезно проговорила Элла Александровна. – Но государственный… золотой песок.

– Ну вот и отсыпь мне его… На миллиардик! – раскинул руки Сергей Александрович.

– Вот тебе! – энергично сложив из толстых пальцев фигу, показала Резник-Мартова. – Я на этом золоте государства всей задницей сижу! И никому рубля, доллара, евро… Никто у меня – помимо бюджетной строки – ничего не увидит!

Она сидела растрепанная, раскрасневшаяся… с перекошенным от возбуждения лицом. И все тыкала рукой в лицо Корсакова.

– И мне плевать, что я когда-то любила тебя. И что спала с тобой! И что до сих пор тебя, кобеля, по ночам помню… Не получишь ты у меня – ничего!

– Да я же… Ну чего ты сердишься? – растерянно забормотал Корсаков. – Ну прости… Прости меня.

– Бог простит! – Элла налила и быстро выпила еще одну рюмку коньяка.

– Но я же не финансирования прошу, – нахмурился Корсаков. – а взаймы. Кредит! Государственного обеспечения на кредит…

– Иди ищи в другом месте, – широко махнула рукой Резник-Мартова. – В банки… К Чубайсу! А еще лучше – за границу… В Штаты! В Германию… – Она вдруг засмеялась зло и обидно. – Там тебе дадут! Много… Много больше дадут! Иди, продавай акции нашей оборонки!

И как старая бандерша, хитро подмигнув ему кровавым глазом, закончила:

– И себе отхватишь миллионов сто! На старость ли, на детей да внуков! Да на новых любовниц! Ведь все кобелируешь? А? Сережка, признайся!

– Ну как же без этого. – Корсаков встал, развел руками, давая понять, что разговор окончен.

Элла Александровна отвернулась, достала пудреницу, расческу и начала приводить себя в порядок.

Она молчала и словно не замечала Корсакова.

Сергей Александрович по-прежнему стоял около нее, понимая, что она еще не все сказала.

– Дай мне три дня… Я поговорю с Володей. Ну с министром. Попытаюсь его убедить. Ох, сложноватый мальчик!

Она вздохнула и мельком взглянула на Корсакова.

– Сядь! Слушай…

Корсаков снова опустился в кресло.

– Ты можешь попасть к самому? У тебя есть ходы?

Сергей Александрович задумчиво покачал головой:

– Вообще-то можно попробовать…

– Ну, вот и пробуй! – резко ответила Резник-Мартова. – Пробуй! Да так, чтобы наверняка! Если он не захочет тебя видеть, не старайся – все равно не примет. Значит, есть у него что-то против тебя. А он мужик капризный. И о-очень осторожный!

Она поднялась из кресла, одернула юбку и словно издалека посмотрела на Корсакова.

– А ты… еще ничего! – усмехнулась она.

– Ты – тоже! – согласился Сергей Александрович и поцеловал ей руку.

А она осторожно дотронулась губами до его лба. Он пошел к выходу.

– Держись! Держись, Сереженька… – услышал он вслед негромкий, чуть задохнувшийся ее голос.

Когда он обернулся, ему показалось, что ее темные, глубокие, блестящие глаза были полны слез.

– Ты – тоже! – кивнул Корсаков и быстро вышел из кабинета, тихо и осторожно закрыв дверь.

Чтобы не спугнуть чего-то важного и не передаваемого в словах, что возникло за этот час в кабинете первого замминистра финансов, Эллы Александровны Резник-Мартовой, он пошел по широкому коридору на цыпочках.

Корсаков попросил остановить машину в центре около Пушкинской площади.

Попрощался с Василием Спиридоновичем.

– Я пройдусь немного…

– Может, мне вас подождать?

– Не надо… Завтра к восьми.

Сергей Александрович посмотрел вслед отъезжавшей «вольво». Минута – и она скрылась в вечернем потоке машин.

Он стоял около парапета, и на душе у него была только пустота. Как будто не было ни большого рабочего дня, ни тяжести от нелегких разговоров… Ни простой усталости.

Он был как инородное тело в этой вечерней толпе – без желаний, мыслей, без перспектив.

Машинально он двинулся вверх по Тверской – где-то здесь в переулках жила его дочь. Мелькнула мысль – может, зайти к ней?

Но он тут же забыл об этом.

На углу, глядя на улицу большими, низкими окнами, стояло уютное, небольшое, чистенькое и явно не дешевое кафе.

«Моn Саfé» – прочитал он название.

Корсаков вошел в него и сел за легкий, стеклянный с металлом столик.

Тут же появился очень аккуратный официант с блокнотиком и карандашиком наперевес.

– Кофе… По-американски. И сто пятьдесят коньяка, – заказал Сергей Александрович.

В кафе было сравнительно мало народа, но по каким-то еле заметным признакам, было понятно, что большинство – завсегдатаи этого заведения.

В основном это были хорошо одетые, уверенные в себе люди, от тридцати до сорока лет. Не было видно ни выпивших, ни обычной ресторанной расхристанности, ни громких голосов.

Официанты двигались бесшумно, но стремительно, бросая улыбки направо и налево.

Корсаков открыл меню и понял, что это очень дорогое кафе.

Перед ним поставили коньяк и кофе. Открыли маленькую бутылочку минеральной воды и тонко нарезанный лимон.

– Я же этого не заказывал.

– У нас это подается вместе, – со спокойной улыбкой, тихо произнес официант.

Корсаков покачал головой, усмехнулся чему-то и пожал плечами.

Ему было хорошо здесь. Но в то же время он чувствовал себя чужим в этой атмосфере покоя, комфорта и непривычного для него сообщества молодых, но уже уверенных в себе, спокойных и явно очень не бедных людей.

Он выпил рюмку, попробовал кофе – оно оказалось отличнейшим. И вдруг почувствовал себя как в теплой ванне… Все его тело расслабилось, ему захотелось улыбаться, любить всех… И забыть о своих сложностях, которые еще полчаса назад терзали его.

Корсаков оглянулся и невольно – почти сразу же – заметил молодую пару, сидевшую чуть впереди и слева.

Первое, что бросалось в глаза, – это как хорошо, как ладно и красиво они были одеты.

Да такие наряды и в лучших бутиках Парижа или Бостона не просто найти.

Мало того что их костюмы стоили целое богатство, они были одновременно очень скромны и очень элегантны.

Да и сами молодые люди были хороши собой… Прекрасно причесаны, стрижены. В отличной физической форме – без накачанных мышц или немыслимой худобы топ-моделей.

У них были свежие, здоровые, молодые, но уже взрослые русские лица, которые ни с какими иными не спутаешь. И то особое, но одновременно приглушенное сияние счастья при взгляде друг на друга, от которого никто не мог бы оторвать глаз.

Корсаков невольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел слезинку на ее ресницах.

О чем она могла плакать? В зените счастья? Счастья возраста, красоты, любви?..

Корсаков отвернулся, чтобы не смотреть больше на них, и ему стало жалко себя… Какая-то почти детская обида на то, что он фактически уже прожил свою жизнь… Что он стар, нездоров… Обидно стало за свой мятый, не очень новый костюм… За то, что давно не стрижен… Что за день он уже столько выпил, что лицо его побагровело… За то, что тупая боль в затылке не отпустит его до самого сна…

Обидно было и за то, что он – Сергей Александрович Корсаков – никогда в жизни не помнит себя таким молодо-неотразимым. Что его никогда так не любили. И самое главное: что – он сам! – никогда так не любил! Так свободно, упоенно… Так радостно и всепоглощающе…

Всегда впереди была работа, план, задачи, штурмовщина… Все – к сроку! Все на алтарь страны, завода, министерства… Теперь – концерна.

Все на алтарь… Отечества!

Он никогда не любил жену… Не было подлинной любви и в бесконечных его романах. Все было как бы между делом. Да, Делом! И оно – это Дело – словно съело, сжевало всю его жизнь! Даже детей своих он проморгал.

И вот в конце жизни он сидит одинокий в этом роскошном, но случайном для него кафе… И любуется на чужое счастье. На чужую счастливую молодость… На этих молодых, здоровых, счастливых влюбленных…

Счастливых, счастливых, счастливых!!! Так и вертится на языке это слово!

А был ли он когда-нибудь счастлив? Наверно, был… Но по-другому…

Только Дело приносило счастье Сергею Александровичу. Всю жизнь он был рабом Дела! И вот теперь и оно уходит от него. Утекает, как сквозь пальцы… И ему, кажется, уже не удержать его!

Он налил себе еще коньяка и задержал рюмку в руке.

– Но это мы… еще посмотрим! – глухо, но внятно, с угрозой кому-то произнес Корсаков. – Богу – Богово! А Кесарю – Кесарево!

И выпил залпом. Некоторое время сидел с закрытыми глазами, и ему было хорошо, тепло, почти радостно. Снова какая-то привычная дерзость к жизни… Какие-то победные трубы зазвучали в его груди.

Он снова почувствовал себя сильным, молодым и смелым.

Ничего не было жалко! Ничто не смущало его! Все ещё было возможно!

Все…

Корсаков встал, подошел к столику молодых и, кивком извинившись перед мужчиной, наклонился к удивленно поднявшей на него глаза плачущей женщине.

– Дорогая моя! – тихо, но внятно проговорил Сергей Александрович. – Разрешите поцеловать вам руку! Вы оба прекрасны… – Он улыбнулся молодому человеку. – И ничто в жизни… абсолютно ничто не заслуживает ваших слез!

Женщина с растерянно-улыбающимся лицом протянула ему руку, и Корсаков галантно, осторожно – в поклоне – поцеловал ее.

– Спасибо вам, – тихо произнесла она. Хотела еще что-то сказать, пригласить его за их столик, но Сергей Александрович, понимающе и благодарно улыбнувшись, жестом остановил ее.

– Счастья! Фортуны!.. Вам желаю… И, кивнув, пошел к двери из кафе. Почему-то счастливый!

IX

Он словно боялся встречи с дочерью. Вот и сейчас, будучи рядом с ее домом, у него не хватало решимости отворить ее дверь, увидеть встревоженно-легкие глаза, обнять своих любимых внучек.

Чего, казалось бы, проще? Навестить свою родную дочь, которую не видел месяца полтора?!

Но не мог он этого позволить себе. Не мог начать разговор о Саяпине, об их отношениях.

То ли они были уже слишком взрослые… То ли Сергей Александрович уже не чувствовал себя хозяином своей семьи – «как скажу, так и будет!».

Нет, не было у него уже той уверенности, с какой он раньше распоряжался судьбами своей семьи. Или не готов он был к этому разговору – слишком много неясного, неразрешенного было в собственной душе.

Не было покоя. Его душа сама искала выхода из собственных трудностей… Все остальное отступало на второй план, казалось несущественным и только добавляло тяжести в его уставшей душе.

Он вынул мобильный телефон и неожиданно для себя набрал номер дочери.

– Можно я зайду? Я рядом.

– А что-нибудь случилось? – услышал он встревоженный голос дочери.

– Да нет, нет! Нет! Я просто спрашиваю – не поздно?

– Нет, конечно… Я жду.

Сергей Александрович отключился и несколько минут стоял, раздумывая. Потом зашел в кондитерскую, купил огромный торт и быстрым шагом, почти бегом, устремился к знакомому парадному.

– Я почему-то так испугалась! – Дочь повисла у него на шее и прильнула всем телом к нему. – Па? Ничего не случилось? Нет?

Ее золотистые легкие глаза в густых ресницах были так близко, что Корсаков не мог не расцеловать их.

– Все в порядке, доченька! Прости, захотелось к вам! Понимаешь, к тебе захотелось! К девчонкам…

И он прижал дочь к себе крепко-крепко, как хватаются за что-то неожиданно-надежное, издавна любимое и знакомое.

– Ну, слава богу, – расцеловав отца, наконец выдохнула она и прижала пальцы к сердцу. – А то у меня целый день было такое состояние… встревоженное! Я все время что-то плохое ждала. Еще этот звонок – от Гены…

Она вздрогнула – проговорилась! И только повторила, стараясь сделать это известие обычным:

– Ну, от Геннадия Васильевича Евгеньевича! От Саяпина. – И вдруг с какой-то шалой смелостью спросила отца: – Ну ты же наверняка все знаешь? Тебе ведь уже донесли?

Она зарделась и чуть не заплакала от смущения. Это выглядело так отчаянно по-детски, что Корсакову стало жаль Леру.

– Да, да… Я знаю. Мы потом об этом поговорим.

– Ну, проходи, проходи… Девчонки уже легли, но ты иди поздоровайся с ними! А я пока быстренько соберу ужин.

Лера еще раз потянулась к отцу и поцеловала его в щеку. Благодарно, по-женски… Они всегда понимали друг друга.

Сергею Александровичу всегда было хорошо в доме дочери. Вот и сейчас он сидел с чашкой чая – после ужина – в глубоком кресле, вытянув длинные ноги. На нем была теплая, вязаная кофта – из Лериных запасов, – уютные меховые тапочки, и ему хотелось так сидеть, забыв обо всем на свете, в блаженстве и тепле, как можно дольше.

Лера устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги и набросив мягкий плед.

– Какой ты у меня все-таки красивый! А дед! – улыбнулась дочь.

– А почему «дед»?

– Так тебя девчонки называют. Вот и я с ними привыкла…

– Старый, значит… Если «дед»?

– Ну, какой уж есть, – развела руками Лера. – Да я и сама не девочка. Скоро сорок стукнет!

– Не сорок, а тридцать пять! Зачем ты старишь себя? – громко произнес Корсаков.

– А чтобы не лезли разные мысли в голову! – отвернулась дочь.

– Какие такие мысли?

– Разные… – Она махнула рукой. – Но ты не бери к сердцу…

Она улыбнулась, глядя в чашку, а потом искоса посмотрела на него.

Корсаков пожал плечами и отвернулся. Лера вздохнула и тихо сказала:

– Замуж меня хочешь выдать?! Я тебя знаю… Во всем должен быть порядок. Если встречаются – значит, должен быть законный брак. Если расстались – то развод…

– А ты, кстати, развелась? Со своим тренером? Сергей Александрович отставил чашку чая.

– Да, развелась! Развелась…. Успокойся, – неожиданно резко ответила Лера. А потом добавила тише: – Полгода назад.

– Всего? – Корсаков догадался. – Это когда Саяпин у тебя появился?

– Тогда. Тогда!

Она закуталась в плед и исподлобья посмотрела на отца:

– Значит, ты ничего не знал о нас? Уже полгода?! И мать тебе ничего не сказала?

Корсаков покачал головой.

– Конспираторша! – буркнул Корсаков. – Все вы… меня за нос водите. Что твой Генка… Васильевич! Что мать! Что ты… – Голос у него был обиженный и растерянный. – Значит, я для тебя – не отец? Не близкий человек?

Лера потянулась к нему и положила руку на его руку:

– Близкий, такой близкий… Ближе – некуда!

– А что же ты молчала? – вскинулся Корсаков. – Я ведь совсем случайно узнал… Ну когда позвонил.

Лера поднялась, подошла к отцу и, обняв его за плечи, поцеловала в затылок…

– У тебя и так проблем… выше крыши! Я просто не представляю себе, как ты еще держишься?

– Это Саяпин тебе наговорил? – с вызовом отрывисто бросил Корсаков.

– И он… И мать! Да я и сама знаю.

– Что ты знаешь?! – вскинулся Сергей Александрович… Но тут же осекся. Здесь он был разоружен – перед внучками, дочерью, лаской, откровенной любовью и старой нежностью, что затопила сейчас его сердце.

– Ты не пыли! Не нервничай… Ты же дома… У меня… – Лера обхватила обеими руками голову отца, и он тотчас же почувствовал такое облегчение… Какую-то нежную слабость, покой непонятного прощения… то ли себя, то ли дочери, то ли этого проклятого Саяпина.

Корсаков невольно закрыл глаза и, осторожно взяв руки Леры в свои, начал их целовать, продравшись сквозь оцепенелое сознание.

– «Вышел месяц из-за туч…»

– Я так боюсь за тебя…

Он почувствовал на лице влагу от слез дочери.

– Я тебя так люблю! Так жалею тебя…

Голос Леры прерывался, но она говорила, говорила:

– Ну, будем мы с Геной или не будем… Сейчас это случится или позже… Когда его жена выздоровеет… А она может болеть… и десять, и пятнадцать лет. А может, и завтра умереть… Все это не должно тебя волновать. Это наши с ним заботы. Мы здоровые люди, в расцвете сил. Легкомысленные, завистливые, тщеславные.

Нам нужны и деньги, и положение в обществе. И перспективы. И как детей вырастить. И самим чего-то добиться. Обычные мы люди – со своими удовольствиями, страстишками, гонором.

Лера прижалась к отцу щекой и продолжала тише:

– А ты ведь, дед… совсем другой! У тебя другая жизнь. Только твоя! Ты понимаешь, что все, чего мы хотим, ты уже добился. И давно! Ты это уже все видел! Все пережил! И положение, и победы, и звезды большие… И задача твоя – не удержаться самому… а удержать все, что тебе ныне подвластно, тебе-то лично уже ничего не нужно… Ни орденов, ни денег, ни чинов… Ты, как король Лир, добрался до высшей точки… И тебе, должно быть, холодно от этого одиночества на вершине… Ты должен…

– Что я должен? – тихо спросил Корсаков. – Умереть? Уйти…

– Уйти ты не сможешь… – серьезно ответила дочь. – А умереть? Это не в твоей власти.

– Так что же… – голос Корсакова стал тих и прерывист.

Она осторожно поцеловала его и добавила вполголоса:

– Позволить близким любить тебя! Не замыкаться в себе. Не бежать от всех нас. В том числе и от своих сотрудников.

– От Саяпина? – резко спросил он.

– И от него – тоже, – мягко, но властно проговорила Лера.

– Слушаюсь – «не бежать», – покорно, шутейски склонив голову, ответил Сергей Александрович. Он встал и вдруг спросил дочь: – Можно я сегодня у тебя останусь?

Лера подошла к нему, тихо поцеловала, но покачала головой.

– Нет… Мама ждет! Пожалей ее… И вообще вам надо как-то понять друг друга…

– На старости лет? Понять? – Корсаков отвернулся. – Если за жизнь не поняли… то теперь уже поздно… – И добавил тише: – Наверно…

– Никогда ничего не поздно, – ласково, настойчиво проговорила Лера. – Тебе будет лучше, если ты войдешь… как-то раз… в пустую квартиру?

Корсаков нахмурился.

– Она меня сто раз переживет! Лера покачала головой и отвернулась.

– Что? Ты что-нибудь знаешь? – схватил ее за плечи Корсаков. – Что с ней!

Лера молчала, опустив голову.

– Ну, говори!

– Сердце… очень плохое. Я вообще удивляюсь, как она еще ходит… что-то делает… ко мне приезжает… помочь.

Корсаков стоял молча, только дыхание его стало затрудненным.

– А это… операция? – Он притянул дочь к себе. – Ну! Шунтирование?.. Все же нынче делают.

Дочь только покачала головой:

– Она не выдержит операции. Уже не то состояние организма. Ну, и диабет, и давление. Нет! Врачи категорически отказались от операции.

Сергей Александрович стоял, потупясь, с каменным лицом.

– Значит, уже все решили… Провели консилиум… Пришли к заключению… И все это – без меня.

Он произнес эти слова негромко, без обиды. Он просто констатировал факт. Но в этой отчужденности Лера почувствовала еще большее отцовское горе. И одиночество…

– Не обижайся, папа… Ты так занят… Тянешь такой воз… Мы не хотели тебя нагружать… заранее…

Корсаков медленно потянулся за пиджаком… Потом заметил Лерину кофту на себе, снял ее… Зачем-то погладил ее ладонью и, аккуратно сложив, положил на спинку кресла.

Поднял глаза на дочь и сказал глухо, с трудом выговаривая слова:

– Сейчас мне показалось, что у меня, вообще… вообще нет семьи!

Она со слезами бросилась ему на грудь. Обнимала, целовала, шептала какие-то ласковые слова, но на него это не произвело никакого воздействия. Он по-прежнему стоял, словно окаменев. Стоял так тихо, что она даже услышала его дыхание.

– Папа! Прости нас… Прости меня… Мы хотели как лучше… Чтобы не тревожить тебя лишний раз…

Она все говорила и говорила, но понимала, что отец не слышит, не воспринимает ее слов, ее слез, ее раскаяния.

Сергей Александрович неожиданно взял ее заплаканное лицо в свои большие, холодные ладони и проговорил, как бы подводя итоги:

– Ну что ж… доченька. Семья – она как всё на свете: рождается, растет, появляются дети… Потом они уходят… И семья тоже постепенно умирает. Кончается. Как всё на свете! Каждый остается в одиночку…

– Нет… Нет… – вскрикнула Лера.

Но Корсаков повысил голос и закончил свою мысль:

– Каждый остается в одиночку… умирать!

И, вдруг улыбнувшись, с какой-то нервной гримасой добавил, притянув ее к себе:

– Но тебе еще до этого долго! Лет тридцать – сорок. У тебя же еще только рождается новая семья… Дай Бог, тебе доченька! Дай Бог…

И, отвернувшись, запрокинул голову, чтобы дочь не увидела его стариковских, отчаянных, одиноких слез…

– Значит, дела обстоят еще хуже, чем я думал! Все мы… думали!

Корсаков обвел взглядом сидевших за длинным столом руководителей концерна. Здесь были и Степун, и Саяпин, и молодой Виктор Аркадьевич Глинский, замещающий Блажнина. Руководитель финансового департамента Георгиев, другие замы.

– Я знал, что Блажнин несколько приукрашивает общую картину… – начал было Степун, по привычке развалившийся в кресле, внешне абсолютно спокойный. – Но думал, вы, Сергей Александрович, сами его к этому подталкиваете?

– Во-первых, «не несколько приукрашивает», а… – Корсаков взвился было на своего зама по безопасности, но потом махнул рукой и сказал в сердцах: – А, семь бед – один ответ. Все я знал… Знал! Я и хуже цифры знаю!

Он встал, сложил аккуратно бумаги и перенес их на свой рабочий стол.

– Всё! Заседания закончены. До понедельника жду ваших предложений! Притом – конструктивных! Жду – от всех! Свободны.

Все потянулись к двери. Степун хотел что-то сказать Корсакову, но тот только рявкнул:

– Всё! Свободны…

Оставшись один, Сергей Александрович еще раз взял утренний отчет Глинского. Быстро листая бумаги, пробежался глазами по главным цифрам. Всё оставалось на своих местах – концерн шел ко дну. Через два-три месяца он должен обанкротиться!

– Ну, и черт с ним! – вслух, в сердцах хлопнув ладонью по столу, произнес Корсаков. – Хватит с меня! Всему приходит конец…

Он тут же, без паузы, наклонился к селектору:

– Саяпина! Ко мне. И быстро!

Не выдержал, подошел к бару, налил себе виски и выпил залпом.

Саяпин уже стоял за его спиной.

– Ну! Что будем делать? – грозно, как будто нашел виновника, спросил Сергей Александрович.

– Успокоиться… Это во-первых, – тихо, но значительно произнес Геннадий Васильевич.

– Хорошо! Успокоился… – машинально согласился Корсаков и показал на два кресла у маленького столика.

Они сели, каждый смотрел на другого в ожидании.

– Выпить хочешь? – И, не дожидаясь ответа, Корсаков метнулся к бару и через мгновение поставил на столик бутылку виски и два стакана. Разлил, чокнулись, выпили…

– Есть два пути… – осторожно начал Саяпин. Его глаза еще больше сузились и теперь напоминали два темных, острых, блестящих клинка.

– Ну? Какой первый?

– Большой… очень большой кредит! Под гарантию государства. Не просто кредит, а политический кредит. Государство должно понять, что завтра оно может остаться без вооружения. Без будущего у армии, без ракет, без танкостроения. И вообще без новой техники! На сорок процентов – это все мы! Все эти годы правительство бросало нам крохи со своего стола. Покупало один-два танка, финансировало новую технику на пятнадцать—двадцать процентов… Мы же изворачивались как могли! Хватались за любой случайный заказ – вроде Казахстана… Это давало еще двадцать—двадцать пять процентов. Вместе получалась половина необходимой суммы для поддержания всего хозяйства. На пятьдесят процентов мы химичили, влезали в долги… С кем-то кооперировались, хватались за каждый пролетающий мимо нас доллар. Но это не могло быть бесконечно… И вот итог… – Саяпин все это выпалил одним махом и, переведя дыхание, закончил: – Вы его знаете…

– Знаю, – кивнул Сергей Александрович. – Вот как знаю! – Он рубанул себе рукой по шее. И тут же задал вопрос: – Ты… Со всеми своими бывшими и сегодняшними связями. Можешь помочь мне попасть… К Самому?

Он вперился красными, горячечными глазами в Саяпина.

Тот глубоко вздохнул и надолго замолчал.

– Ну?! Отвечай.

Саяпин налил себе немного виски и поднес к носу, нюхая эту можжевеловую водку, как отборный коньяк.

– Гарантию не дам… Но…

– Рожай… Рожай! – От нетерпения Корсаков даже вскочил.

– Но… попробую…

Корсаков вырвал молодого человека из кресла… Обнял, расцеловал и быстро-быстро только повторял:

– Попробуй! Попробуй! Дорогой мой! Век не забуду! Все, все для тебя сделаю… Только открой мне эту дверь… А я уж с пустыми руками оттуда не выйду!

Он отодвинул Саяпина на длину своих вытянутых рук и вдруг сказал почти с угрозой:

– Только в течение недели. Понял? Хорошо понял?

Раскрасневшийся, Саяпин только кивнул.

До конца дня Корсаков метался по Москве. Был более чем в десяти кабинетах… Все выслушивали, сочувствовали, понимали и даже подбадривали…

Но… Ничего реального, кроме пары уклончивых обещаний, не было.

Когда он пытался попасть к Элле Резник-Мартовой, она крикнула на него с порога:

– Иди! Иди! Ишь, какой прыткий! Раньше той недели ничего не жди! – И захлопнула перед его носом дверь.

Когда Корсаков около девяти вечера вернулся в офис, секретарша сказала ему, что его несколько раз спрашивал Виктор Аркадьевич Глинский.

– Так он уже ушел?

– Нет! Как же… У себя сидит… Ждет! Хотя я ему сказала, что вы, может быть, и не вернетесь.

– Зови!

Корсаков прошел к себе в кабинет, бросил папку на стол. И, подумав, налил себе добрую порцию виски! Он устал… Он заслужил!

В кабинет, осторожно постучавшись, вошел Глинский… Виктор Аркадьевич.

Корсаков молча рассматривал его, как будто видел в первый раз.

Высокий, худой… В модных очечках. Лицо вытянутое, как у борзой…

– Ну что у тебя? – чувствуя грядущую неприятность, повысил голос Корсаков.

Виктор Аркадьевич подошел ближе, хотел было начать докладывать, но поперхнулся и закашлялся.

– Ладно! Садись за стол… переведи дыхание… Глинский сел, отдышался… Искоса посмотрев на начальника, осторожно начал:

– Сейф Блажнина… Оказался пустым. Ни одной бумаги! Буквально – ни одной.

Корсаков откинулся в кресле, но сдержался.

– А как же ты принимал у него дела?

– Никак! – пожал плечами Виктор Аркадьевич. – «Сам разберешься…» – только и сказал Яков Николаевич. Все бумаги на столе. Он очень спешил на самолет. В Швейцарию…

– А что ты искал в его сейфе? Глинский замялся.

– Такое впечатление, что он навсегда уехал! – осторожно вымолвил Виктор Аркадьевич. – Очень уж тщательно все выбрано. И в столе его тоже. Какие-то страницы вырваны… Что-то из данных вообще исчезло. Дня на два работы, я так думаю.

Корсаков молчал. «Что же, все болезни Блажнина – выдумка? Просто – побег? Подготовленный и тщательно спланированный побег?»

– Кто провожал Якова Николаевича в аэропорт? Ты? – спросил он Глинского.

– Нет! Он просил не беспокоиться… сказал, что жена проводит.

– Ты звонил жене, как он улетел?

– У нее никто не подходит…

– Думаешь…

– Вполне возможно. Они жили только вдвоем. Детей не было.

– Знаю! Знаю, что детей не было! – в сердцах хлопнул по столу Сергей Александрович.

– Степуну докладывал? – спросил он молодого человека.

– Нет! Я решил сначала вам… – отвел глаза Глинский.

– И правильно сделал! – Корсаков встал, прошел по кабинету, подошел к бару, плеснул себе немного виски.

– Договаривай! – поднял голос Корсаков. – Договаривай – с чем пришел!

Он давно заметил пару листков в руках молодого человека.

Виктор Аркадьевич поднял на него глаза. Хотел было что-то сказать, но вдруг покраснел и осекся.

– Что? Что еще… Говори!

Глинский встал и ровным, каким-то скрипучим голосом, начал докладывать:

– Сегодня… После утреннего совещания… Я вынужден был произвести буквальный обыск кабинета. Ну, когда у меня появились подозрения.

– Обыск один производил?

– Один…

– Ну…

– В комнате отдыха за панелью я нашел отделение, где были эти бумаги.

– Какие бумаги?! – выкрикнул Корсаков.

– Их было двадцать шесть… Но главное – вот в этих двух листах.

Он протянул чуть дрожащей рукой два заполненных листка.

Корсаков буквально вырвал их из рук Глинского. Прошел к своему столу, поправил лампу. Он ничего не видел. Достал из кармана очки, к которым редко прибегал, и начал внимательно молча читать.

«Группа компании „Херш корпорейтед“ (ФРГ) и американский концерн „Асмако“ обязуются выкупить, а Блажнин Яков Николаевич от имени концерна „АОПС“ (Россия), как первый вице-президент, обязуется продать вышеперечисленным компаниям вышеперечисленные объекты в количестве семи наименований… на общую сумму…»

– Сколько здесь нулей? Я что-то плохо вижу! – нетерпеливо позвал он Виктора Аркадьевича.

Глинский ответил, не заглядывая в бумагу:

– Девять… Сергей Александрович. Девять нулей! Пять с половиной миллиардов долларов США.

Корсаков снова углубился в бумаги: «Сделку оформляет американо-голландская фирма „Гюисманс и К“ в сотрудничестве с русско-шведской посреднической фирмой „Риэр-корпорейтед“».

– Взгляните на число, – тихо произнес молодой человек. – Десять дней назад… Подписи. Печать нашего концерна. Визы юридической конторы. Все честь по чести!

Корсаков отбросил листки, и они чуть не упали с его огромного стола.

– Да… «По чести» говоришь? Вот ею, честью, тут и не пахнет!

Сергей Александрович снова взял в руки бумаги и долго смотрел на них.

– Это, конечно, все липа. Не мог Яков Николаевич подписывать подобные документы. Без моего разрешения. Без правления. Юридически – это ничтожно! Да и цена смешная. Это стоит не пять с половиной, а пятьдесят пять миллиардов долларов… Уж он-то это знал…

Глинский осторожно опустился на стул около письменного стола и, вытянув шею к Корсакову, спросил тихо и осторожно:

– Тогда что же все это значит?

Сергей Александрович искоса, быстро взглянул на него и ответил то ли Глинскому, то ли самому себе…

– Он подталкивает нас ко второму выходу. Если кредита мы не получим, придется продавать ряд объектов. Так вот Яков… на свой страх и риск… и начал переговоры… И за этим полетел в Швейцарию.

– Вы думаете, он не болен? – шепотом спросил Виктор.

– Болен-то он болен… Но это не помешает ему вести переговоры в Цюрихе…

Глинский снял очки и долго протирал их…

– А вы… Сергей Александрович? Вы? Ничего не знали? – наконец выговорил он.

Корсаков сидел в задумчивости, по-прежнему уставясь в бумаги.

– Блажнин не мог… без разрешения правительства что-либо продавать, – повысил голос Корсаков. – Если бы он предложил этот вариант мне, я бы ему категорически запретил. А так… Он просто проявил инициативу. Начал проработку довольно выгодного варианта… С согласия? Или нет?

– Так вы согласны с ним? – почти испуганно спросил Глинский.

– Я? – словно проснувшись, встрепенулся Корсаков. – Я… Считайте, что я только принял к сведению эти материалы. Никому ни слова… Поняли, Виктор Аркадьевич!

И Корсаков положил свою широкую ладонь на бумаги.

– Кстати, несите мне все остальное. Вы же сказали, там было двадцать шесть листов?

– Да… Да… – Глинский вскочил. – Сейчас принесу… – И он пулей вылетел из кабинета.

Корсаков сидел, обхватив голову руками. «Эх, Яков Николаевич… Яков Николаевич! Не ожидал я от тебя такой прыти! Одной ногой в могиле уже… А туда же! Ведь деньги тебе не нужны. Их даже оставить некому! Что же тебя подтолкнуло к такой эскападе?! Желание до самого конца участвовать в жизни концерна? Чувствовать, что до последней минуты ты что-то решаешь? От тебя что-то зависит? Или просто подтолкнуть меня решиться на крайний шаг? Помочь преодолеть стереотип советского руководителя: „Врагам ни на копейку ничего не отдавать. Пусть лучше все рушится… Летит в тартарары, гибнет, разваливается, растаскивается, исчезает, покрывается ржавчиной, уходит в землю… Но только не кооперация! Не продажа вчерашним врагам“».

Корсаков закрыл глаза. Перед ним уже стоял тяжело дышащий Глинский с папкой бумаг.

– Вот… Возьмите… Тут всё. – Он положил оставшиеся листы на стол перед Сергеем Александровичем.

Корсаков поднял на него глаза и долго, но отстраненно смотрел на молодого человека.

– А ты-то что думаешь про всё это?

Глинский отвел глаза, опустился на стул и ответил не сразу.

– Вы правы… Здесь еще много работы. – Он кивнул на бумаги Блажнина.

– Ну, вот и будем работать с тобой вдвоем, – тихо сказал Сергей Александрович. – Утром я передам их тебе со своими предложениями. – Сергей Александрович усмехнулся. – Ты же теперь мой первый вице-президент?! А?

– И.о.

– И завтра послушаем Якова Николаевича…

– Кого? – испуганно спросил Глинский.

– Блажнина! Якова Николаевича. Я думаю, с утра он до меня дозвонится.

– Откуда?

– Из Швейцарии! Дозвонится! – расхохотался Корсаков. – Обязательно дозвонится. Уж я-то его знаю!

Наутро Блажнин не позвонил. Не позвонил он и в середине дня.

Корсаков сидел один в кабинете. В голове была какая-то звенящая пустота. Он не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Да и все его замы как бы затихли… Все выжидали – из этого можно было сделать многозначительные выводы: а не знали ли они о бумагах Блажнина. Скорее всего знали, все – кроме него.

В половине второго раздался правительственный звонок – Кириченко из Министерства промышленности.

– Ну что? Вас можно поздравить с удачной сделкой? – несколько принужденно со смехом сказал зам. министра. – И цена хорошая. И партнер солидный. И мы в выгодном свете на мировом рынке вооружений – ничего не скрываем!

Корсаков некоторое время не мог говорить, а потом заставил себя выдавить:

– Это ты… ты приказал Блажнину подписать договор? Ну признавайся, Никита Лукич!

– Что я? Я – маленькая спица в колеснице. Мне приказали, я среагировал… – И добавил тише: – Постановление правительства о продаже семи предприятий твоих уже подписано. Так что не рыпайся. Прими удар мужественно.

Корсаков вдохнул глубже воздух… и выпалил в трубку:

– Мы же НИОКР-21 продаем. Эти семь предприятий – и есть наше технологическое будущее. На двадцать лет минимум!

– Да знаю я… Всё знаю, – повысил голос замминистра. – Сам понимаешь, большая политика! А тем более вам самим… одним! Ни сил, ни денег не хватит! Никто не поможет!

Корсаков вскочил.

– Я к президенту пойду. Он меня с НИОКРом-21 всегда поддерживал… я знаю, что ему сказать!

– Охолонь немного… Сергей Александрович! – невесело сказал Кириченко. – Во-первых, он тебя не примет. А во-вторых, вчера утром он сам визы на постановлении поставил. Так что тебе сейчас лучше смириться! Сделать вид, что ты всегда искал международной кооперации для создания ракетно-стратегической передвижной установки… Для НИОКРА-21. Заезжай завтра с утра, все обсудим. Все-таки я не чужой для вас человек. Золотая акция государства в вашем концерне в моих руках. А без нее вы ничего серьезно сделать не можете… – И закончил сухо: – Жду!

Сергей Александрович положил трубку и сидел долго-долго молча.

Потом с трудом поднялся, открыл бар, налил полстакана виски. И вдруг… отшвырнул виски куда-то в угол. Услышал, как разбился стакан.

Он снова сел за стол. Обхватил голову руками и сидел так долго-долго.

Потом осторожно, бережно вынул ключи от двух сейфов… Положил их на стол перед собой… Потом положил рядом ключи от квартиры…

Достал бумажник с документами – оттуда выпала визитная карточка. Он прочитал: «Катя».

Медленно, тщательно разорвал ее на мелкие клочки и выбросил в мусорную корзину.

Надо было принимать решение. Главное решение в его жизни.

Он потянулся было к телефону Саяпина, но рука так и повисла в воздухе.

«Сами! Теперь всё сами…»

Сергей Александрович увидел на углу стола небольшую иконку Богоматери и неожиданно для себя перекрестился.

– Знаю, что грех! Но прости меня… Прости! Закрыв глаза, он нагнулся к самому нижнему ящику, отпер его маленьким ключом…

Достал револьвер, машинально взвел курок…

И выстрелил – недрогнувшей рукой – себе в правый висок.

Content

Александр Мишарин
Белый, белый день…

БЕЛЫЙ, БЕЛЫЙ ДЕНЬ… Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ГОЛОС Повесть

I

II

III

IV

V

КОМПАНЬОН Повесть

РЕШЕНИЕ Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX