Кинг Стивен

Полицейский из библиотеки

Посвящается работникам и попечителям публичной библиотеки Пасадены

СПУСТЯ ТРИ МИНУТЫ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ

О романе «Полицейский из библиотеки»

Утром того дня, когда началась эта история, я завтракал с сыном Оуэном. Моя жена уже поела и ушла наверх принять душ и переодеться. Для меня уследи свершиться два жизненно важных утренних события: яичница подана и газета принесена. Диктор Уиллард Скотт, передачи которого мы регулярно слушали пять раз в неделю, рассказывал о некой леди из Небраски, только что подключившейся к нам, и, по-моему, Оуэн и я едва ли замечали друг друга. Другими словами, типичное будничное утро, в гостях у Кинга.

Оуэн оторвался от спортивной страницы газеты, чтобы спросить меня, буду ли я проходить мимо торгового центра сегодня; там продавалась книга, которая была ему нужна и которую он хотел, чтобы я купил. Не помню, что это была за книга, вероятно, «Джонни Тримеин» или «Апрельское утро», роман Говарда Фаста об американской революции. Но это была одна из тех книг, которые никогда не удается заполучить в книжной лавке: или ее уже не печатают, или вот-вот напечатают, или еще какая-нибудь чертовщина.

Я посоветовал Оуэну обратиться в ближайшую, очень хорошую библиотеку, будучи уверен, что у них эта книга есть. Он пробурчал что-то в ответ. Я понял два слова, но эти два слова больше, чем что-либо, возбудили у меня интерес. Этими словами были «полицейский из библиотеки».

Я отложил газету, убрал звук, нажав на кнопку дистанционного управления, и Уиллард был прерван в самом разгаре своего рассказа о конкурсе красоток в штате Джорджия, затем попросил Оуэна повторить то. что он сказал.

Он не торопился сделать это, но я настоял. В конце концов. Оуэн сказал, что не любит пользоваться библиотекой, потому что испытывает беспокойство при мысли о полицейских, работающих там. Он знал, что никакой полиции там нет, но поспешил добавить, что рассказы о полицейских прочно осели в его сознании. Он слышал о них от тети Стефании, когда ему было 7 или 8 лет и когда его можно было дурачить, и с тех пор он думает об этом.

Я, конечно, был в восторге, потому что мальчишкой я и сам боялся библиотечной полиции, безликих исполнителей, которые придут к тебе в дом, если ты не возвратишь просроченную книгу. Нехорошо не возвращать, но что, если ты не сможешь найти эту книгу, когда эти странные стражи порядка явятся? Что тогда? Что они тебе сделают? Что могут они взять вместо недостающих книг? Не один год думал я об этой полиции (хотя и не с самого детства; четко помню, как я обсуждал с Питером Штаубамом и его сыном Беном 6 или 8 лет тому назад), но теперь все эти вопросы, страшные и таинственные, всплыли опять.

Я заметил, что размышляя о библиотечной полиции следующие 3 или 4 дня, у меня возник сюжет рассказа, события которого последуют ниже. Вот как рассказы обычно рождаются у меня, но период размышлений длится намного дольше, чем в этом случае. Когда я начинал, рассказ назывался «Полиция из библиотеки», но у меня не было четкого представления о том, что из него получится. Я думал, что это, вероятно, будет смешная история, что-то вроде мгновенных кошмарных историй, которые сочинял опытный Макс Шульман. В конце концов, ведь идея конечно, смешна. Я имею в виду идею о полиции из библиотеки. Как нелепо!

Но я понимал уже тогда, что детские страхи страшно навязчивы. Сочинительство — это гипнотический акт, и в этом состоянии часто полностью восстанавливаются эмоциональные воспоминания и ужасы, которым давно бы следовало исчезнуть.

Когда я работал над этой книгой, со мной начало происходить вот это самое. Начиная писать, я знал, что ребенком я любил библиотеку, а почему бы нет? Лишь здесь небогатые парнишки, вроде меня, могли получить все книги, которые были им нужны; но продолжая писать, я постиг более глубокую истину: я также боялся библиотеки. Я боялся потеряться среди темных стеллажей, я боялся, что обо мне забудут и меня запрут в темном углу читальной комнаты, я боялся старой библиотекарши с подсиненными волосами в затененных очках, которая могла ущипнуть тебя за руку своими длинными бледными пальцами и зашипеть на тебя тонкогубым ртом: «Шшш», если ты забылся и начал разговаривать слишком громко. Да, я боялся библиотечной полиции.

Много позднее начал рождаться роман «Кристина». После трех десятков страниц юмор стал улетучиваться. После первой полсотни страниц рассказ резко повернул влево, в темные уголки, по которым я так часто путешествовал и о которых я все еще так мало знаю. В конце концов, я отыскал того парня, которого искал, и мне удалось заглянуть в его безжалостные холодные глаза. Я попытался обрисовать его для Вас, Постоянный Читатель, но, возможно, и не совсем удачно.

Руки мои сильно дрожали, когда я это делал, так вот.

Глава первая. ДУБЛЕР

1

Все, как решил Сэм Пиблз позже, произошло по вине проклятого акробата. Если бы акробат не напился в самое неподходящее время, Сэм никогда не напоролся бы на такие неприятности.

«Это не совсем плохо, — думал он. возможно, с горьким оправданием, что жизнь, как узкая перекладина над бесконечной глубокой расщелиной, перекладина, по которой мы идем вслепую. Это плохо, но не совсем. Иногда нас спихивают с перекладины».

Но это было позже. Ведь пьяный акробат был и до полицейского из библиотеки.

2

В Джанкшн Сити (в городе Узловом) в последнюю пятницу каждого месяца вечером проходило собрание спикеров местного Ротари Клаб. В последнюю пятницу марта 1990 года члены клуба планировали услышать, к своему удовольствию, Блистательного Джо, акробата из труппы Кэрри и Трембо «Все звезды цирка и странствующий карнавал».

Во вторник в пять минут шестого на столе Сэма Пиблза в его конторе «Недвижимость и страхование» в Джанкшн Сити зазвенел телефон. Сэм поднял трубку. Кроме Сэма никто трубку не снимал: или Сэм отвечал сам, или голос Сэма на автоответчике, потому что он был владельцем и единственным служащим этой компании. Он не был богат. но довольно счастлив. Он любил говорить людям, что ему еще далеко до первого «мерседеса», но у него был новенький «форд» и собственный дом на Келтон авеню. «К тому же, бизнес позволяет мне пить пиво и еще кое-что», — любил он добавить… хотя по правде, пиво он не пробовал со студенческих дней и не был вполне уверен, что такое «кое-что». Он думал, что это, возможно, кукиш с маслом.

«Компания Джанкшн Сити недвижимость и страхование…»

— Сэм, это Крейг. Акробат сломал себе шею.

— Что?

— Ты все слышал, — мрачно воскликнул Крейг Джоунз. — Акробат сломал свою чертову шею!

— О, — сказал Сэм. — Ну и дела. — Он подумал минуту и затем осторожно спросил: «Крейг, он еще жив?»

— Да, но если бы это были мы, могло бы быть иначе. Он в больнице у Кедровой Стремнины, на шею наложили толстый слой гипса. Мне только что звонил Билли Брайт. Он сказал мне, что этот акробат пришел сегодня на утреннее представление вдребезги пьяный, попытался сделать сальто-мортале на канате, но не попал на канат, а приземлился себе на шею. Билли сказал, что хруст был слышен на трибуне, где он сидел. Он сказал, что что-то хрустнуло, как будто наступили на лужу, покрытую тонкой корочкой льда.

— Ой, — воскликнул Сэм и передернулся.

— Ничего удивительного. В общем-то. Ослепительный Джо. Что это за имя для циркового акробата? Я бы сказал, Ослепительный Рэндикс, да. Ослепительный Тортеллини, неплохо. Но Ослепительный Джо? Для меня это прекрасный образчик сдвига по фазе.

— Боже, не так плохо.

— Дерьмо на палочке, вот что это. Завтра на собрании некому будет говорить, дружище.

Сэм пожалел, что он не ушел из конторы ровно в 4. Крейг переговорил бы с Сэмом-автоответчиком, и это дало бы Сэму-человеку время подумать. Он чувствовал, что ему понадобится время для обдумывания. И он также чувствовал, что Крейг Джоунз не даст ему ни минуты.

— Да, — сказал он. — Я полагаю, что это верно. Он надеялся, что дает философский ответ, которым не воспользуешься. «Как досадно!»

— Конечно, — сказал Грейг и затем закинул удочку. — Но я знаю, что ты будешь счастлив заполнить брешь.

— Я? Крейг, ты шутишь. Не то что сальто-мортале, я не сделаю и простой кувырок.

— Я подумал, что ты мог бы говорить о важности самостоятельного бизнеса в жизни маленького города, — безжалостно нажимал КреЙг Джоунз. Если это не подойдет, то говори о бейсболе. Если не о том, то сними штаны и потряси своими причиндалами перед слушателями. Сэм, я не просто возглавляю комитет спикеров. Но с тех пор, как Кении уехал, а Карл перестал приходить, я и есть комитет. Теперь тебе надо мне помочь. Завтра вечером мне нужен выступающий, По крайней мере, во всем клубе лишь 5 человек, кому я могу доверять, и ты один из них.

— Но…

— К тому же, ты единственный, кто не ходил на замены в таких ситуациях, поэтому жребий пал на тебя, дружище.

— Фрэнк Стивенс…

— …заменял парня из союза водителей грузовиков в прошлом году, когда тот был дисквалифицирован за обман и лишен права выступать на людях. Сэм, это твоя очередь в нашей упряжке. Ты можешь подвести меня. Ты у меня в долгу.

— Но я возглавляю страховое дело, — воскликнул Сэм. — Если я не выписываю страховые обязательства, я продаю фермы. В основном банкам. Для многих людей это скука… Для кого не скука, то — отвращение.

— Это ничего не значит, — Крейг начал решительное наступление, растаптывая хилые возражения Сэма, как солдат коваными сапогами. — К концу обеда они будут навеселе. Они не запомнят ни слова из того, что ты сказал уже на следующее утро, но пока мне нужен кто-нибудь для получасового выступления, и ты этот человек.

Сэм продолжал возражать и далее, но Крейг не переставал безжалостно настаивать. Надо. Должен. В долгу.

— Хорошо, — сказал Сэм, наконец. — Хорошо, хорошо. Довольно.

— Друг! — воскликнул Крейг. В голосе его мгновенно послышалась вся гамма звуковых оттенков. — Запомни, выступление не должно быть не более 30 минут, плюс, может быть, десять минут на вопросы. Ты и впрямь можешь потрясти своими причиндалами, если хочешь. Сомневаюсь, что кто-то увидит, но…

— Крейг, — сказал Сэм, — довольно.

— Ну прости! Shеh mah mouf, — Крейг захихикал, вероятно, от облегчения.

— Послушай, почему бы нам не закончить наш спор? — Сэм потянулся за успокоительными таблетками, которые он держал в ящике своего стола. Он вдруг почувствовал, что ему понадобятся несколько таблеток в ближайшие сутки. Похоже на то, что мне придется составлять речь.

— Договорились, — сказал Крейг. — Только помни, обед в 6, речь в 7.30. Как говорят на Гавайской волне, Aloha!

— Aloha, Крейг, — сказал Сэм и повесил трубку. Он уставился на телефон. Он почувствовал, что что-то горячее поднимается у него в груди и подступает к горлу. Рот у него приоткрылся, и он почувствовал отрыжку продукт работы желудка, который пять минут тому назад был довольно спокоен.

Он проглотил первую таблетку, которой суждено было стать одной из многих.

3

Вместо того, чтобы идти играть в кегельбан в тот вечер, Сэм Пиблз заперся в своем кабинете, положив перед собой желтый блокнот с линованными листами, пачку сигарет «Кент» и упаковку прохладительного из 6 банок. Он отключил телефон, закурил и уставился на желтый блокнот, Спустя пять минут он написал в начале верхнего листа:

БИЗНЕС В МАЛЕНЬКОМ ГОРОДЕ:

ИСТОЧНИК ЖИЗНЕННОЙ СИЛЫ АМЕРИКИ

Он произнес это вслух, и ему понравилось, как это звучит. Ну…. может, не то что понравилось, но с этим можно жить. Он произнес это громче, и ему это понравилось больше. Чуточку больше. На самом деле малый бизнес не так уж хорош; приходилось даже сосать лапу, но не кричать же: «Коммунизм: угроза или опасность». И Крейг прав, большинство из слушающих наутро с похмелья не смогут вспомнить, что они слышали накануне. Заметно воодушевившись, Сэм начал писать. «Когда я в 1984 году переезжал в Джанкшн Сити из более или менее процветающей метрополии Эймиз…»

4

«… и вот почему я знаю теперь, как я знал это в то ясное сентябрьское утро 1984 года, что малый бизнес — это не просто источник жизненной силы Америки, но и яркий и искрящийся источник жизненной силы всего западного мира.»

Сэм остановился, загасил сигарету в пепельнице на своем столе в конторе и с надеждой посмотрел на Нейоми Хиггинз.

— Ну, что вы думаете об этом?

Нейоми была симпатичной молодой женщиной из Провербии, города в четырех милях от Джанкшн Сити. Она жила в стареньком доме у реки Провербия со своей старенькой мамой. Многие члены клуба Ротари знали Нейоми, и время от времени завязывались споры о том, кто сдастся первым, мама или дом. Сэм никогда не знал, кто выиграет пари, но окончательное решение от них не зависело.

Нейоми закончила городской коммерческий колледж в штате Айова и владела стенографией. Поскольку она была единственной местной женщиной, владеющей этим искусством, на нее был большой спрос среди немногочисленных бизнесменов Джанкшн Сити. У нее еще были исключительно красивые ноги, но это ей не мешало. Она работала по утрам пять раз в неделю для четырех мужчин и одной женщины: двух адвокатов, одного банкира и двух продавцов недвижимости. Во второй половине дня она возвращалась в свой старенький дом, и когда она не ухаживала за своей старенькой мамой, она печатала расшифровку стенограмм.

Нейоми работала на Сэма Пиблза по пятницам с 10 до 12 утра, но в это утро он отложил в сторону корреспонденцию, хотя на некоторые письма надо было срочно ответить, и попросил Нейоми послушать что-то.

— Конечно, — ответила Нейоми. Она немного заволновалась, как будто подумала, что Сэм, которому она изредка назначала свидания, намеревается сделать ей предложение. Когда он объяснил, что Крейг Джоунз предлагает ему заменить пострадавшего акробата и что он хотел бы, чтобы она послушала его выступление, она успокоилась и прослушала всю его речь, целых 26 минут, с неослабевающим вниманием.

— Не стесняйтесь, говорите честно, — закончил Сэм свою речь, прежде чем Нейоми смогла раскрыть рот.

— Речь хорошая, — сказала она. — Довольно интересная.

— Нет, так не пойдет, не щадите моих чувств. Говорите начистоту.

— Я говорю вам честно, действительно хорошо. К тому же, когда вы начнете говорить, все они уже…

— Да, они все окосеют, я знаю. — Такое предположение поначалу успокаивало Сэма, но теперь это его чуточку обескураживало. Слушая самого себя, он вдруг подумал, что речь действительно хороша.

— Есть одна вещь, — задумчиво сказала Нейоми.

— Да?

— Что-то… знаете ли… суховато.

— Неужели, — сказал Сэм. Он вздохнул и потер глаза. Он работал до часа ночи; сначала писал, затем редактировал.

— Но это легко исправить, — заверила она. — Просто пойдите в библиотеку и возьмите пару нужных книг.

Сэм вдруг почувствовал резкую боль в животе и схватил успокоительное. Заниматься исследованием для какой-то речи в Ротари Клаб? Рыться в библиотеке? Это уж слишком. Он никогда не бывал в городской библиотеке в Джанкшн Сити, и сейчас не видел причины идти туда. Однако, Нейоми внимательно его прослушала, Нейоми старалась помочь, и невежливо было не прислушаться к тому, какое у нее сложилось мнение.

— Какие книги?

— Знаете ли, книги, которые помогут сделать выступление веселее. Это такие, как… — Нейоми замялась. — Ну, вы знаете жгучий соус, который можно заказать в ресторане «Уют по-китайски»?

— Да…

— Что-то вроде этого. В этих книгах шутки. И еще, есть книга «Самые любимые стихотворения американцев». Вы могли бы взять что-нибудь оттуда для завершения вашей речи. Что-нибудь бодрящее?

— Там что, стихотворения о важности малого бизнеса для жизни в Америке? — недоверчиво спросил Сэм.

— Когда звучат стихи, у людей повышается настроение, — сказала Нейоми. — Никому неважно, о чем они, Сэм, тем более, для чего.

— И что, есть книги, в которых собраны шутки специально для выступлений? — Сэм отказывался верить в это, хотя если бы он услышал, что в библиотеке есть книги о такой чепухе, как ремонт маленького мотора или уход за париком, он бы по меньшей мере удивился.

— Да.

— Откуда вы знаете?

— Когда Фил Брейкман баллотировался в Сенат, я все время печатала для него выступления, — сказала Нейоми. — У него была одна из таких книг. Правда, я не помню ее названия. Насколько я помню, это «Шутки для Джона», но едва ли это правильно.

— Едва ли, — согласился Сэм, думая, что несколько пикантных выдержек из книги «Шутки для Джона» принесли бы ему сногсшибательный успех. Но он начинал понимать, что имеет ввиду Нейоми, и эта идея ему понравилась, несмотря на свое нежелание идти в библиотеку после такого многолетнего пренебрежения ею. Капельку приправы для банальной речи. Приукрась свои недостатки, преврати надоевшую пищу в коронное блюдо. А библиотека, в конце концов, и есть библиотека. Если не знаете, как найти то, что вам нужно, подойдите и спросите библиотекаря. Отвечать на вопросы — его работа, разве нет?

— Но, между прочим, вы могли бы оставить это, как есть, — сказала Нейоми. Я хочу сказать, что они будут навеселе. — Она посмотрела на Сэма ласково и строго и затем взглянула на часы. — У нас есть еще около часа. Вы хотели ответить на несколько писем?

— Пожалуй, нет. Почему бы вам не напечатать мое выступление? — Но уже принял решение провести обеденный перерыв в библиотеке.

Глава вторая. БИБЛИОТЕКА (I)

1

Живя в Джанкшн Сити, Сэм проходил мимо библиотеки сотни раз, но только сейчас он действительно взглянул на нее; и он сделал поразительное открытие: внешний вид библиотеки вызывал у него отвращение.

Городская библиотека стояла на угла Стейт Стрит и Миллер Авеню, это была облицованная гранитом коробка, окна которой были похожи на бойницы. Покатая крыша нависала со всех четырех сторон здания, и из-за узких окон и теней, отбрасываемых крышей, здание было похоже на сердитое лицо каменного робота. Дом был выдержан в стиле архитектуры штата Айова, хорошо знакомом Сэму Пиблзу, который занимался продажей земельных участков и строений почти двадцать лет и который придумал ему название: Уродец Среднего Запада. Неприглядный вид этого здания скрашивали клены, которые образовывали что-то вроде рощи вокруг него весной, летом и осенью. Но теперь, в конце суровой айовской зимы, на кленах не было листьев, и библиотека была похожа на склеп невероятных размеров.

Ему не нравилось это здание; оно вызывало чувство неудобства; он не знал почему. В конце концов это была просто библиотека, а не темницы Инквизиции. Все же противная отрыжка поднялась в груди, когда он шел по вымощенному плитами тротуару. Во рту появился странный сладковатый привкус, который напомнил ему о чем то, о чем-то очень далеком. Он положил успокоительную таблетку в рот, начал разгрызать ее и вдруг четко решил, что его выступление достаточно хорошо в таком виде, в каком оно есть. Не здорово, но достаточно хорошо. В конце концов, это всего лишь Ротари Клаб, а не ООН. Хватит обыгрывать его. Он собрался было вернуться в контору и заняться письмами, которые он проигнорировал сегодня утром.

Он уже начал поворачивать назад, но подумал: «Как-то по-дурацки. В самом деле, по-дурацки. Ты что, хочешь быть дураком? Ладно. Но ведь ты согласился сделать эту чертову речь; почему же не сделать хорошую?»

Он задумался, входить ему в библиотеку или нет. Он любил пошутить насчет Ротари Клаб. И Крейг тоже. И Фрэнк Стивенс. Не упускали возможности посмеяться над этими собраниями почти все молодые бизнесмены в Джанкшн Сити. Но они редко пропускали их, и Сэму казалось, что он знал причину: в этом месте можно наладить связи. Здесь таким, как он, можно было встретить какого-нибудь местного бизнесмена и постарше. Таких, как Элмер Баскин, благодаря банку которого удалось достроить открытый торговый центр в Бивертоне два года тому назад. Таких, как Джордж Кенди, который, как говорили, при желании мог бы достать три миллиона долларов для целей развития, стоило ему набрать нужный номер…

Это были солидные люди города, большие любители баскетбола в своей школе, они ходили стричься к Джимми; ложась в постель, надевали не пижаму, а боксерские трусы и просторную майку, даже теперь пили пиво из горла, но оставшись хотя бы на один вечер в кафе у Кедровой Стремнины, не позволяли обслуживать себя не по первому классу. Это были мускулы и нервы Джанкшн Сити, а поняв это, понимаешь, почему Сэм не переставал наведываться в клуб по пятницам вечером. Разве не становится понятным, почему Крейг позвонил в такой запарке, узнав, что глупый акробат сломал свою глупую шею? Следует привлечь к себе внимание мускулов и нервов, но не тем, что ты обмишурился. «Они все будут навеселе,» — говорил Крейг, и Нейоми сказала то же; Сэму же пришло в голову, что он никогда не видел, чтобы Элмер Баскин брал что-нибудь крепче кофе. Ни разу. И он, вероятно, не один такой. Некоторые из них могут напиться…, но не все. И напьются, по всей вероятности, те, от которых мало толку.

Воспользуйся данным тебе правом, Сэм, и может быть, поможешь себе. В этом нет ничего невозможного.

Да, нет. Невероятно, конечно, но не невозможно. И в этом было еще что-то, нет, не теневая политика, которую можно сделать или не сделать на собрание спикеров в Ротари Клаб в пятницу вечером, а возможность гордиться отлично выполненной работой. Итак, это было просто дудурацкое выступленьице. Ну и что?

И это была дурацкая библиотечка в маленьком городе. Что важное можно связывать с ней? Вокруг нее даже кусты не растут.

Сэм вновь направился к входу, но он остановился и нахмурил лоб. Как странно, что он подумал об этом; на пустом месте, казалось, появилась интересная мысль. Вокруг библиотеки не растут кусты. Какое это имеет значение? Он не знал…, но он точно знал, что это подействовало на него магически. Несвойственная ему нерешительность улетучилась, и он еще раз направился к входу. Он поднялся по четырем каменным ступеням и помедлил. вокруг не было никого. Он ухватился за ручку двери и подумал: «Бьюсь об заклад, она заперта. Бьюсь об заклад, что библиотека не работает по пятницам после обеда.» В этой мысли было что-то странно успокоительное.

Но старомодная щеколда повернулась, и тяжелая дверь бесшумно качнулась вовнутрь. Сэм вошел в небольшое фойе, наступая на пол, выложенный белыми и черными мраморными прямоугольниками. В центре вестибюля стоял треножник, на котором была прикреплена табличка, состоящая из одного слова, написанного очень большими буквами:

ТИШИНА!

Не: МОЛЧАНИЕ — ЗОЛОТО или: СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ, ПОЖАЛУЙСТА, а лишь одно броское, четкое слово: ТИШИНА!

— Бейся об заклад, — сказал Сэм. Он только пробормотал слова, но здесь была очень хорошая акустика, и его тихое бормотание отозвалось ворчливым эхом, и он съежился. Показалось, что эхо накатилось на него с высокого потолка. В этот момент он почувствовал, будто он снова в четвертом классе и что миссис Глейстез сейчас всыплет ему за то, что он отключился в неподходящий момент. Он огляделся неловко вокруг, полагая, что какая-нибудь недоброжелательная библиотекарша стремительно прибежит из главного зала, чтобы посмотреть, кто это осмелился нарушить тишину.

— Перестань, бога ради. Тебе сорок лет. Четвертый класс, это так давно, дружище.

Но здесь это не казалось далеким. Здесь четвертый класс был почти рядом, только протяни руку и потрогай.

Он прошел по мраморному полу слева от треножника, подсознательно подаваясь вперед, чтобы не стучать каблуками, и вошел в главный зал городской библиотеки Джакшн Сити.

С потолка, который был метров на шесть выше, чем в фойе, свисало несколько стеклянных плафонов, ни в одном из которых не горели лампочки. Свет проникал через два больших верхних угловых люка. Этих люков было бы достаточно в солнечный день, возможно, даже было бы уютно и приятно. Но в ту пятницу было пасмурно и мрачно, и света явно не хватало. В углах притаились хмурые тени.

Сэм Пиблз почувствовал, что сделал что-то не так. У него было такое чувство, будто он не просто вошел в дверь и пересек фойе; он почувствовал, будто он вошел в другой мир, абсолютно не похожий на мир маленького Айова, который он иногда любил, иногда ненавидел, но чаще принимал таким, как есть. Здесь воздух казался тяжелее нормального и, казалось, не проводил света, как нормальный воздух. Тишина давила, как тяжелое одеяло. Холодила, как снег.

В библиотеке никого не было.

По стенам на высоте человеческого роста висели полки с книгами. Подняв голову к верхним люкам, на которых были установлены металлические решетки. Сэм почувствовал, что у него закружилась голова. Мгновенно ему показалось, что его перевернули вниз головой и повесили за ноги над глубокой квадратной пропастью, обрамленной книгами.

Вдоль стен там и тут стояли стремянки на резиновых колесах. На всем замкнутом пространстве от того места, где он стоял, до столика библиотекаря в дальнем конце большой высоченной комнаты было два деревянных островка. Один островок — длинная дубовая стойка для журналов. Каждый журнал в аккуратной пластиковой корочке имел свое место на стойке. Под ними, казалось, прятались странные животные, следящие за этой молчаливой комнатой. Табличка наверху стойки изрекала команду:

КЛАДИТЕ ВСЕ ЖУРНАЛЫ НА МЕСТО!

Налево от стойки для журналов висела полка с абсолютно новенькими книгами художественной литературы. Табличка наверху полки устанавливала семидневный срок пользования ими.

Сэм прошел мимо стойки с журналами и полкой с книгами, выдаваемыми на семь дней, и несмотря на желание двигаться бесшумно, он слышал стук своих каблуков. Он осознавал, что зря не поддался первому импульсу повернуться и уйти назад в контору. Здесь хозяйничали привидения. Хотя на столе библиотекаря стоял включенный маленький аппарат для микрофильмов, накрытый чехлом. никого рядом не было, ни мужчины, ни женщины. На столе была табличка с надписью «А.Лортц», но А.Лортц (или еще кого-нибудь) не было и в помине.

«Видно, сопровождает какого-то дурака и помогает ему отыскать свежий номер библиотечного издания».

У Сэма появилось дикое желание открыть рот и закричать: «Все в порядке, А.Лортц?» Но это желание быстро прошло. Публичная библиотека Джанкшн Сити не годилась для развлечений и острот.

На ум вдруг пришли детские стишки.

Смеха нет больше, веселья нет:

Заседает квакеров квартет.

Зубы покажешь, язык промелькнет,

Штрафом замучат, и фант пропадет.

«Если ты покажешь зубы здесь или промелькнет язык, заставит А.Лортц заплатить штраф?» — подумал Сэм. Он вновь огляделся вокруг и всеми фибрами своей души почувствовал строгое отношение к нарушителям спокойствия и подумал, что мог бы предсказать, как на нарушителя прореагируют.

Позабыв, что ему нужна книга анекдотов или «Самые любимые стихотворения американцев», и подчинившись настороженной сонной атмосфере библиотеки, он машинально подошел к двери справа от полки с новенькими книгами. По табличке на двери было ясно, что здесь детская библиотека. А он ходил в детскую библиотеку, когда мальчиком жил в Сан-Луи? Ему казалось да, но воспоминания об этом были неясными, далекими и почти нереальными. И все же. приближаясь к двери детской библиотеки, он ощутил почти утраченное, но знакомое чувство. Будто он пришел домой.

Дверь библиотеки была закрыта. На ней была нарисована маленькая Красная Шапочка, она смотрела на волка, который лежал в бабушкиной постели. На волке была надета бабушкина ночная рубашка и бабушкин чепец. На морде — оскал. На обнаженных клыках — пена. Прелестное личико Красной Шапочки исказилось от выражения явного ужаса, и, судя по рисунку, нечего было надеяться на счастливый конец, оставалось лишь быть уверенным, что счастливый конец, какой бывает в волшебных сказках, был заведомой ложью. Красная Шапочка своим изменившимся лицом как будто говорила, что родители могут верить такой болтовне, но малыши-то знают лучше.

«Неплохо, — подумал Сэм. — Клянусь, дети валом повалят в детскую библиотеку, если увидят, что нарисовано на двери. Особенно маленькие».

Он открыл дверь и просунул голову.

Чувство неудобства сразу улетучилось; он был мгновенно зачарован. Конечно, рисунок на двери никуда не годился, но в самой библиотеке все было абсолютно правильно. Конечно, он ходил в библиотеку, когда был ребенком; одного взгляда на этот безупречный мир было достаточно, чтобы возродить воспоминания. Его отец умер молодым; единственный ребенок в семье, Сэм воспитывался матерью, которая работала и которую он видел лишь по воскресеньям и праздникам. Когда он не мог сдать деньги, чтобы пойти в кино после школы, — а это было часто — он шел в библиотеку, и комната, которую он сейчас видел, напомнила те далекие дни неожиданно нахлынувшей ностальгией, приятной, мучительной и почему-то пугающей.

Ранее это был малый мир, и теперь тоже; ранее это был хорошо освещенный мир, даже в самые мрачные, самые пасмурные дни, и такой же он сейчас. Стеклянные висячие плафоны не существовали для этой комнаты; на навесном потолке за матовыми панелями были установлены лампы дневного света, не дающие тени, и сейчас они там же. Высота столов била немногим более полуметра, а стулья еще ниже. В этом мире взрослые были бы оккупантами, вторгнувшимися чужаками. Если бы они попытались сесть за эти столики, они уперлись бы в них коленками, и ни одна голова пострадала бы, если бы они пожелали напиться из фонтанчика, установленного на самой дальней стене.

Здесь не было ровных, мучительно длинных рядов полок, глядя на которые начинаешь чувствовать головокружение. Потолок был довольно низким, создавалось ощущение уюта. но не тесноты. Книги на полках — в переплетах не мрачных и тусклых, а броских естественных тонов: ярко-голубые, красные, желтые. В этом мире доктор Зюсс был королем, Джуди Блюм — королева, а все принцы и принцессы наведывались в горную Долину Сладостей. Здесь Сэм вспомнил прежнее чувство благожелательности, книги так и просили, чтобы их потрогали, подержали, на них посмотрели, их изучили. Однако вспомнилось чтото не совсем приятное.

Самое четкое ощущение — это ощущение утраченного удовольствия. На одной стене висела фотография щенка с большими задумчивыми глазами. Под многообещающей беспокойной мордашкой шенка начертана вечная истина: БЫТЬ ХОРОШИМ ТРУДНО. На другой стене нарисована группа диких уток, направляющихся к заросшему тростником берегу реки. УСТУПАЙ ДОРОГУ МАЛЕНЬКИМ! — гласила надпись.

Сэм посмотрел налево, и с его губ начала сходить улыбка, а затем исчезла совсем. Здесь, на плакате, большая темная машина стремительно удалялась от здания, которое он счел школой… Из машины выглядывал маленький мальчик. Ладошками он уперся в стекло, на губах застыл вопль отчаяния. На заднем плане человек, даже не человек, а смутное зловещее очертание, склонился над рулем и жал на педали. Под рисунком надпись:

НИКОГДА НЕ СОГЛАШАЙСЯ КАТАТЬСЯ В МАШИНЕ

С НЕЗНАКОМЫМИ ЛЮДЬМИ!

Сэму стало ясно, что этот плакат и рисунок с Красной Шапочкой на двери детской библиотеки вызывали одно и то же животное чувство страха, но плакат вызывал больше беспокойства. Конечно, дети не должны соглашаться на поездки с незнакомцами, конечно, их надо учить поступать правильно, но разве надо так?

«Сколько детей, — подумал он, — неделями испытывают кошмары из-за этой крошечной общественно важной надписи?»

А перед столиком библиотекаря был прикреплен еще один плакат, от которого по спине Сэма пробежали холодные мурашки. На нем испуганные мальчик и девочка, не старше восьми лет, съежившись, отпрянули от мужчины в шинели и серой шляпе. Казалось мужчина был ростом не ниже шести метров, тень от него падала на повернутые лица детей* Поля фетровой шляпы фасона сороковых годов отбрасывали тень на его лицо, а глаза человека в шинели безжалостно светились темным отсветом. Они устремились на детей, как два кусочка льда, и держали их мрачной силой своей Власти. Он протягивал абонементную папку читателя, на которой была прикреплена звезда, какая-то странная, по меньшей мере, девятиконечная. А может, даже двенадцатиконечная. Внизу было написано:

ЛУЧШЕ НЕ ИМЕТЬ ДЕЛО С БИБЛИОТЕЧНОЙ ПОЛИЦИЕЙ!

ХОРОШИЕ МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ

ВОЗВРАЩАЮТ КНИГИ ВОВРЕМЯ!

Вновь во рту появился привкус. Сладковатый, неприятный. И в голове пронеслась странная, пугающая мысль: «Я видел этого человека раньше». Ну не смешно ли?

Сэм подумал, насколько такой плакат напугал бы его — ребенка, сколько незамысловатой, неомраченной радости он унес бы из спокойного приюта библиотеки, и почувствовал, что в груди нарастает негодование. Он сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть эту странную звезду, и одновременно стал доставать успокоительные таблетки из кармана.

Он уже клал одну таблетку в рот, когда услышал за спиной голос: «Эй, кто там?»

Он вздрогнул и повернулся, готовый дать отпор библиотечному дракону, который, наконец-то, предстал перед ним.

2

Но предстал не дракон. Это была пухлая седоволосая женщина лет пятидесяти пяти, она бесшумно катила тролли с книгами. Ее седые волосы, аккуратно завитые в парикмахерской, обрамляли ее приятное гладкое лицо.

— Вероятно, вы ищете меня, — сказала она. — Вас направил мистер Пекам?

— Я вообще никого не видел.

— Правда? Значит, он ушел домой, — сказала она. — Понятно, ведь сегодня пятница. Мистер Пекам приходит сюда вытереть пыль и почитать газету каждое утро в 11. Он привратник, на неполный рабочий день, конечно. Иногда он остается до 1 или 1.30, чаще всего по понедельникам, потому что в этот день больше всего пыли и газеты самые толстые, да ведь вы сами знаете, что самые тонкие газеты бывают в пятницу.

Сэм улыбнулся. — Я полагаю, вы библиотекарь?

— Она самая, — сказала миссис Лортц и улыбнулась ему. Но Сэм подумал, что ее глаза не улыбаются; казалось, что ее глаза внимательно с холодком следили за ним. — А вы кто?

— Сэм Пиблз.

— О, да! Недвижимость и страхование! Вот где ваша стихия!

— Виноват, исправлюсь.

— Обидно, что никого не оказалось в основной части библиотеки. Вы, должно быть, подумали, что библиотека закрыта и кто-то оставил дверь открытой по ошибке.

— Действительно, — сказал он, — я подумал об этом.

— С двух до семи дежурят трое из нас, — сказала миссис Лортц. — Два часа, потому что заканчиваются занятия в школе, как вы знаете в два — в специальных, в два тридцать — в общеобразовательных, в без четверти три в старших классах. Дети — наши верные посетители и самые желанные для меня. влюблю малышей. У меня была постоянная помощница, но в прошлом году городской Совет уменьшил ассигнования на нас на восемьсот долларов и… Миссис Лортц сложила руки и глазами изобразила птичку, улетающую вдаль. Получилось смешно, но мило.

— А почему, — подумал Сэм, — мне не мило и не смешно?

— Из-за плакатов, — решил он. Он все еще пытался сопоставить Красную Шапочку, испуганного ребенка в автомобиле и ухмылку мрачного полицейского из библиотеки с этой улыбающейся библиотекаршей.

Она с исключительной доверчивостью протянула левую руку вперед, рука была маленькая, пухлая, округлая, как она сама. Он посмотрел на безымянный палец и увидел, что на нем не было кольца, значит она вовсе не миссис Лортц. То, что она была не замужем, показалось ему таким типичным для маленького города. Карикатура какая-то. Сэм постарался не думать об этом.

— Вы у нас никогда ранее не бывали, мистер Пиблз?

— Нет, боюсь, что нет. И пожалуйста, называйте меня просто Сэм. — Он не знал, правда ли ему хотелось, чтобы эта женщина называла его Сэмом, но он был бизнесменом в маленьком городе и предложил называть себя по имени по инерции.

— Ну. спасибо, Сэм.

Он ждал, что в ответ она предложит, чтобы он называл ее по имени, но она лишь смотрела на него выжидающе.

— Я дал обещание, — сказал он. — С тем, кто должен был выступать сегодня в Ротари Клаб, случилась беда и…

— О, вот неприятность!

— Как для меня, так и для него. Запланировали мне выступить вместо него.

— О-о-о! — сказала миссис Лортц. В ее тоне чувствовалась тревога, а в глазах бегали смешинки. И все же Сэм не почувствовал расположения к ней, хотя он быстро чувствовал расположение к людям, чисто внешне всегда; ведь он был из тех людей, у кого было мало близких друзей и кто был вынужден заговаривать с незнакомыми людьми в лифте.

— Я написал выступление вчера вечером, а сегодня утром я прочел его молодой женщине, которая стенографирует и печатает для меня…

— Держу пари, это Нейоми Хиггинз.

— Да, но как вы узнали?

— Нейоми — наша постоянная читательница. Она берет в библиотеке много романов про любовь: Дженифер Блейк, Розмари Роуджерз, Пол Шелдон и других в таком же духе. — Она заговорила тише: — Она говорит, что книги для ее матери, но я думаю, что она читает их сама.

Сэм засмеялся. Да, по глазам Нейоми можно сказать, что она тайком читает романы про любовь.

— Как бы то ни было, я знаю, что она может работать в конторах большого города по приглашениям. Здесь же, в Джанкшн Сити, она заменяет целый штат секретарей. По логике вещей, она и должна быть той женщиной, о которой вы говорили.

— Да, ей понравилась моя речь или она просто сказала, что ей понравилась, но ей показалось, написано суховато. Она предложила использовать…

— Клянусь, что она посоветовала «Спутник оратора».

— В общем, она не могла вспомнить точное название, но похоже, что это она. — Он помедлил, затем спросил с некоторой тревогой: «А в ней есть шутки?»

— Все триста страниц шуток, — сказала она. Она протянула правую руку, на которой не было обручального кольца, как и на левой, и потянула его за рукав. — Вот сюда. — Держа его за рукав, она повела его к двери. — Я разрешу все ваши проблемы, Сэм. Мне бы хотелось, чтобы вам не пришлось перешагивать через себя, чтобы заставить себя вновь прийти в библиотеку. У нас небольшая библиотека, но очень хорошая. Так мне кажется, по крайней мере, хотя я, конечно, не объективна.

Они вошли в главный зал библиотеки, гае царили хмурые тени. Мадам Лортц щелкнула тремя выключателями у двери комнаты, и свисающие с потолка плафоны засветились и наполнили комнату теплым желтым светом, от которого в комнате заиграло.

— Когда пасмурно, в комнате становится мрачно, — сказала она доверительным тоном («Вы ведь не сомневаетесь, что находитесь в настоящей библиотеке».) Она все еще сильно тянула его за рукав. — Вы, конечно, знаете, что городской Совет недоволен тем, что мы тратим много электричества здесь… или возможно, вы этого не знаете, но наверняка, можете себе представить.

— Конечно, — согласился Сэм тоже почти шепотом.

— Но это ничто в сравнении с их недовольством нашими расходами на отопление зимой. — Она закатила глаза. — Нефть обходится так дорого из-за этих арабов, а теперь до чего дошли: нанимают религиозных фанатиков, чтобы пытать и убивать писателей.

— Довольно жестоко, — сказал Сэм и почему-то поймал себя на мысли, что думает о том высоком человеке на плакате, у которого в руке абонементная папка читателя со странной звездой на ней и зловещая тень которого падает на повернутые кверху лица детей. Как темное пятно.

— И конечно, я пробыла в детской библиотеке слишком долго. Я теряю счет времени, когда я там.

— Там интересно, — сказал Сэм. Он хотел было продолжить, спросить мадам Лортц о плакатах, но она опередила его. Теперь ему стало абсолютно ясно, по чьей вине он проделал этот экскурс по библиотеке в такой ни чем не примечательный день.

— Еще бы! Потерпите минутку. — Она положила руки ему на плечи сделать это было не просто: ей пришлось потянуться и встать на цыпочки — на одно мгновение у Сэма промелькнула нелепая мысль, что она хочет поцеловать его. На самом деле она буквально пригвоздила его к скамейке, стоявшей вдоль полки с новенькими книгами.

— Я точно знаю, где найти ваши книги, Сэм. Мне даже не надо проверять по каталогу.

— Я мог бы достать их сам…

— Конечно, — сказала она, — но они в специальном хранилище, и я не люблю пускать туда посторонних, если я могу сделать что-то сама. Я чувствую здесь себя хозяйкой и всегда знаю, где взять то, что мне нужно… по крайней мере, там. Наверное, вы знаете, что люди такие неаккуратные, они так не любят соблюдать порядок. Особенно дети, но даже и взрослые допускают шалости, если им дать волю. Не беспокойтесь, я мигом вернусь.

Сэм и не собирался возражать, но если бы он и пожелал это сделать, у него не было бы на это времени. Она ушла. Он сидел на скамейке, снова чувствуя себя четвероклашкой… который на этот раз натворил что-то, которого наказали за шалости и он не может пойти играть с другими детьми в переменку.

Он слышал, как мадам Лортц ходила по комнате, расположенной за столиком библиотекаря, и задумчиво смотрел по сторонам. Смотреть было не на что. только книги; хоть какой-нибудь старенький пенсионер читал бы газету или листал журнал. Он и не предполагал, что в библиотеке в маленьком городке жизнь будет бить ключом в будничный день, но чтобы ни одного человека вообще?

«Ну, ведь есть же мистер Пекам, — думал он, — но он прочитал газету и ушел домой. По пятницам газеты ужасно тонкие, как вы знаете. И пыль еще не наросла, нечего вытирать». И тут он подумал, что поверил мадам Лортц на слово, что какой-то мистер Пекам был здесь.

«Наверное так. Зачем ей говорить неправду?»

Действительно, зачем, и он сильно засомневался, что она солгала, но тот факт, что он поставил под сомнение честность миловидной женщины, с которой он только что познакомился, высветил явную преграду в их общении: ему не нравилась эта женщина. Что с того, что миловидная, не нравилась и все.

«Это все плакаты. Никому не понравятся люди, которые выставляют такие плакаты в детских комнатах. Ну и пусть, прошелся по библиотеке, и все. Получай свои книги и вычесывай».

Он заерзал на скамейке, взглянул вверх и увидел цитату на стене:

«Если вы пожелаете узнать, как кто-то обращается со своей женой и детьми, посмотрите, как он обращается с книгами».

Ральф Вальдо Эмерсон.

Эта домашняя цитата тоже не сильно заинтересовала Сэма. Он точно не знал почему… только он подумал, может быть, мужчина, даже книголюб, должен обращаться со своей семьей немного лучше, чем с чтивом. Изречение, выведенное золотыми буквами на полированной дубовой доске, с высоты своего местоположения предлагало ему еще раз задуматься.

Не успел он задуматься, как мадам Лортц вернулась, аккуратно опустив доску перегородки между книгохранилищем и читательскими апартаментами.

— Кажется, я достала то, что вам нужно, — весело сказала она. — Вы будете довольны.

Она протянула ему две книги. Одна — «Спутник оратора» под редакцией Кента Адельмена и другая — «Самые любимые стихотворения американцев». Вторая книга, судя по обложке (поверх которой была надета плотная пластиковая корочка), конкретно никем не редактировалась, но была составлена некой Хейзел Феллеман. «Поэмы жизни!» — гласил многообещающий подзаголовок на обложке. «Стихотворения о доме и матери! Смешные и эксцентричные стихотворения! Стихотворения, к которым часто обращаются читатели Нью-Йорк Таймз Бук Ревью! Далее сообщалось, что Хейзел Феллеман смогла прочувствовать поэтический пульс американского народа.»

Сэм недоверчиво посмотрел на мадам Лортц, и она без труда прочитала его мысли.

— Да, я знаю, это не для сегодняшнего дня, — сказала она, — когда в моде самоучители. Я могу себе представить, что в любой книжной лавке у Кедровой Стремнины вы могли бы найти с дюжину книг в помощь начинающему оратору. Но ни одна из них не сравнилась бы с этими, Сэм. Я правда считаю, что они лучше всего помогут новичкам, мужчинам и женщинам, не владеющим искусством публичных выступлений.

— Другими словами, дилетантам, — хмуро сказал Сэм.

— Ну да. Вот например, «Самые любимые стихотворения». Раздел второй книги, он начинается на странице 65, и если мне не изменяет память, он называется «Вдохновение». Почти наверняка, вы найдете там что-нибудь, что придаст особое звучание вашему небольшому выступлению. И вам попадется такое стихотворение, которое ваши слушатели запомнят, даже если не запомнят больше ничего. К тому же, если они будут немного…

— Пьяны, — сказал он.

— Я бы употребила бы слово «навеселе», — с легким укором сказала она, — хотя вы, я думаю, знаете лучше. — Но по пристальному взгляду, которым она одарила его, можно было предположить, что она говорила это только из вежливости.

Она подняла «Спутник оратора». На обложке рукой карикатуриста был изображен зал, задрапированный флагами. Мужчины в старомодных фраках сидели маленькими группками за столиками, на которых стояло спиртное. Все они пили. Мужчина на трибуне, тоже во фраке и явно приглашенный оратор, победоносно улыбался, глядя на них с возвышения. Было ясно, что у него шумный успех.

— В начале книги есть раздел о теории подобных речей, — сказала мадам Лортц, — но поскольку вы не производите на меня впечатление человека, который хочет сделать на этом карьеру…

— Вы правильно поняли, — живо согласился Сэм.

— Я предлагаю вам начать читать со второго раздела, который называется «Как вызвать интерес аудитории». В этом разделе шутки и житейские истории трех категорий: «Как создать непринужденную обстановку в аудитории», «Как подчинить себе аудиторию», «Как полностью завладеть вниманием аудитории».

«Настоящее руководство для альфонсов», — подумал Сэм. но ничего не сказал.

Она снова прочитала его мысли. — Звучит чуточку непристойно, как мне кажется, но эти книги были опубликованы в другое время, когда нравы были проще и чище. Точнее, в конце тридцатых годов.

— Действительно намного чище, — сказал Сэм и вспомнил заброшенные, пораженные засухой фермы, худеньких девушек в платьях из мешковины, нагромождение хижин и всесильную полицию с дубинками.

— Но обе книги все еще в ходу, — сказала она, для убедительности похлопав по ним, — а в бизнесе это основное, правда, Сэм? Главное результат!

— Да… думаю так.

Он задумчиво посмотрел на нее, а мадам Лортц подняла брови, будто защищаясь. — О чем задумались?

— Я думал, что в моей жизни произошло что-то особенное, — сказал он. — Ничего сверхъестественного и нет. но все особенное. Я пришел сюда за парой книг, чтобы сделать свое выступление повеселее, и, кажется, вы дали мне точно то, за чем я пришел. Разве часто такое происходит в мире, где обычно трудно получить пару отбивных в гастрономическом отделе, где тебя знают в лицо?

Она улыбнулась. На лице отразилось истинное удовольствие…, но Сэм вновь отметил, что ее глаза оставались серьезными. Он подумал, что их выражение не изменилось с тех пор, как он впервые увидел ее (или она его) в детской библиотеке. Их взгляд был напряженным. «Кажется, я получила комплимент!»

— Да, мадам. Да.

— Спасибо, Сэм. Любезно благодарю вас. Говорят, лесть выведет вас куда угодно; как бы не хотелось, но мне придется попросить у вас два доллара.

— Да?

— Это плата за читательский билет для взрослого, сказала она, — но он действителен на три года. продлить же стоит лишь пятьдесят центов. Ну, идет или как?

— Годится.

— Тогда пройдите сюда, — сказала она, и Сэм последовал за ней к столику библиотекаря.

3

Она дала ему карточку, на которой он написал свое имя, адрес, номера телефонов и место работы.

— Я вижу, вы живете на Келтон авеню. Хорошее местечко!

— Да, мне оно нравится.

— Дома там красивые и большие; вам следует жениться. Он на мгновенье вздрогнул. — А как вы узнали, что я не женат?

— Точно так же. как и вы. что я не замужем, — сказала она. В ее улыбке почувствовалась некоторая хитрость и кокетство. — У вас нет кольца на безымянном пальце.

— О, — неуверенно отозвался он и улыбнулся. Но улыбки не получилось, и на щеках выступил румянец.

— Два доллара, пожалуйста.

Он дал ей две долларовые бумажки. Она подошла к тумбочке, на которой стояла обшарпанная, похожая на скелет пишущая машинка, и быстро напечатала что-то на оранжевой карточке. Она принесла карточку к столику библиотекаря, размашисто подписалась внизу и пододвинула ее к нему.

— Проверьте пожалуйста, все ли правильно на карточке. Сэм проверил. «Все в порядке». Ее звали, как он заметил. Аделия. Красивое имя и довольно необычное.

Она взяла его новый читательский билет, первый билет со студенческих лет. как он теперь понял (а пользовался он тем билетом довольно редко), и положила его под аппарат для микрофильмов рядом с карточкой, которую она достала из кармашка каждой книги. — Я даю их вам на неделю, потому что они из специального хранения. Такое хранение я придумала сама для тех книг, на которые большой спрос.

— На руководство для начинающего оратора большой спрос?

— На эти, а также книги по ремонту водопроводных систем, как овладеть приемами магии, о социальном этикете… Вы не поверите, в каких книгах люди испытывают нужду. Но я-то знаю.

— Уж вы-то знаете.

— Я связана с книгами долгое время, Сэм. Эти книги не переиздаются, поэтому постарайтесь вернуть их к шестому апреля. — Она подняла голову, и свет упал ей на лицо. Сэм почти не поверил, что в ее глазах засветился огонек. Даже не огонек, глаза излучали свет. Ровный, сильный. На мгновенье показалось, что в каждом глазу Аделии Лортц по пятицентовой монете.

— Или? — спросил он, и его улыбка не была похожа на улыбку, скорее это была гримаса.

— Или я отправлю нашего полицейского разыскивать вас, — сказала она.

4

В какое-то мгновение их взгляды встретились, и Сэм подумал, что он увидел настоящую Аделию Лортц. В той женщине не было ничего очаровательного или мягкого. ничего от старой девы или библиотекаря.

«Эта женщина в действительности, вероятно, опасна», — подумал он, и ему стало стыдно от этого. На него подействовали и пасмурный день и предстоящее выступление. «Что в ней опасного? И при чем здесь пасмурный день или Ротари Клаб? Это все дурацкие плакаты».

Теперь он держал подмышкой «Спутник оратора» и «Самые любимые стихотворения американцев», и они были почти у двери, как вдруг он понял, что она выпроваживает его. Он сделал еще шаг и остановился. Она удивленно посмотрела на него.

— Можно мне вас что-то спросить, мадам Лортц?

— Конечно, Сэм. Для этого я здесь, отвечать на вопросы.

— Это касается детской библиотеки, — сказал он, — и плакатов там. Некоторые из них удивили меня. Почти поразили. — Он думал, что его слова прозвучат между прочим, как слова священника, увидевшего среди журналов на столике для прихожан номер «Плейбоя». «Потому что, — он подумал, — это не просто чувство. Я действительно был поражен. Не почти, а действительно».

— Плакаты? — спросила она, нахмурившись, однако быстро изменила выражение лица. — А! Вы хотите сказать «Полицейский из библиотеки» и «Простак Саймон», конечно.

— Простак Саймон?

— Ну, помните тот плакат, на котором написано:

НИКОГДА НЕ СОГЛАШАЙСЯ КАТАТЬСЯ НА МАШИНЕ

С НЕЗНАКОМЫМИ ЛЮДЬМИ!

Так называют дети маленького мальчика на плакате. Того, который вопит. Они называют его Простак Саймон. Мне кажется, что они презирают его за то, что он совершил такой глупый поступок. В этом и польза, а вы не так думаете?

— Он не вопит, — медленно сказал Сэм. — Он кричит.

Она пожала плечами. — Вопит, кричит, какая разница? Мы этого здесь не слышим. Сюда приходят хорошие дети, уважительные.

— Конечно, — сказал Сэм. Они снова оказались в фойе, и он взглянул на табличку на треножнике, на которой было написано не

МОЛЧАНИЕ — ЗОЛОТО

или

ПОСТАРАЙТЕСЬ НЕ ШУМЕТЬ

но предлагалось авторитарное:

ТИШИНА!

— К тому же, как на это посмотреть.

— Пожалуй, — сказал Сэм. Он почувствовал, что его увели и очень ловко туда, где он не имеет морального права ступать, и что право выбирать жаргон за Аделией Лортц. Она казалась человеком, которому не раз удавалось делать это, и в нем заговорило упрямство. — Но в них какая-то крайность, в этих плакатах.

— Неужели? — вежливо спросила она. Теперь они стояли у входной двери.

— Да, они вызывают страх. — Он собрался с духом и сказал то, что действительно думал. — Они не годятся там, где бывают маленькие дети.

Ему казалось, что он не придирается по мелочам и не допускает высокомерного тона, и он почувствовал облегчение.

Она улыбалась, и эта улыбка раздражала его. — Были и другие, которые выражали такое мнение, Сэм. Бездетные люди не часто захаживают в детскую библиотеку, но все же иногда приходят: дяди, тети, приятели мам-одиночек, которым дали разовое поручение… и люди вроде вас, Сэм, которым нужна я.

— Разные люди, — говорил взгляд ее холодных серых глаз. — Люди, которые приходят за помощью, и как только они получат то, что надо, начинают критиковать то, что мы здесь делаем в публичной библиотеке Джанкшн Сити. Что я здесь делаю в публичной библиотеке в Джанкшн Сити.

— Мне кажется, вы думаете, что я напрасно вмешался, — добродушно сказал Сэм. Но он не испытывал добродушия, вдруг добродушие покинуло его, дело принимало другой оборот, и Сэм занял оборонительную позицию.

— Что вы. Просто вы не понимаете. В прошлое лето мы организовали опрос, Сэм, как часть ежегодной летней программы для читателей. Мы называем ее Летние Огоньки Джанкшн Сити, и каждый ребенок получает один голос за книгу, которую он или она читает. Желая заставить детей читать книги, мы разработали такую методику за многие годы работы здесь. Видите ли, мы несем за это ответственность.

— Мы знаем, что мы делаем, — говорил ее сверлящий взгляд. — И я не грублю, если учесть, что вы. придя сюда в первый раз в своей жизни, позволили себе совать нос и высказывать критические замечания.

Сэм почувствовал, что повел себя неправильно. Хотя это поле битвы не принадлежало полностью женщинам, подобным Лортц, он признал, что отступает.

— Согласно опросу, большей популярностью среди детей пользовалась кинокартина «Кошмар на улице Вязов, пятая часть» прошлым летом. Любимая рок-группа называется «Пушки, а не розы», второе место занял парень по имени Оззи Осборн, который, насколько я понимаю, во время своих концертов отгрызает головы живым животным. Их любимый роман называется «Лебединая песня», дешевое издание. Это роман ужасов некого по имени Роберт МакКэммон. У нас ее нет в наличии, Сэм. За несколько недель они зачитывают новый экземпляр до дыр. У нас был один экземпляр в плотном переплете, но его, конечно, украли. Кто-то из плохих детей.

Она замолчала, ее губы вытянулись в тонкую ниточку.

— На втором месте роман ужасов о кровосмешении и детоубийстве, называется «Цветы на чердаке». Он считался самым читаемым пять лет подряд. А некоторые называли даже «Пейтон Плейс».

Она строго посмотрела на него.

— Я лично никогда не видела картин типа «Кошмар на улице Вязов». Я никогда не слышала пластинок Оззи Осборна, да у меня и нет желания это делать, так же как читать романы Роберта МакКэммона, Стивена Кинга или В.С.Эндрюза. Вы понимаете, к чему я клоню, Сэм?

— Пожалуй. Вы говорите, что было бы несправедливо…, - он не мог подобрать слова, но, наконец, нашел его, — узурпировать вкусы детей.

Она вся засветилась в улыбке, вся, кроме глаз, в которых вновь, казалось, вспыхнули блестящие пятицентовыс монетки.

— Частично так. но не совсем. Плакаты, которые висят в детской библиотеке, хорошие, однозначные, и те, которые вывели вас из себя, поступили к нам из Ассоциации библиотек Айовы. АбА является членом Ассоциации библиотек Среднего Запада, та, в свою очередь. Государственной Ассоциации библиотек, в которую поступает основная часть бюджетных денег, создаваемых за счет налогоплательщиков. Джоном К. Народным, — то есть мною и вами.

Сэм переступил с ноги на ногу. Ему не хотелось провести оставшуюся часть дня, выслушивая лекцию на тему: «За счет чего существует ваша библиотека», но разве не он спровоцировал ее? Похоже, он. Лишь в одном он почти не сомневался, что ему нравилась Аделия Лортц все меньше и меньше.

— Ассоциация библиотек Айовы каждые два месяца присылает нам плакат с изображением репродукций, приблизительно сорока плакатов, — безжалостно продолжала мадам Лортц. — Мы можем выбрать любые пять бесплатно; а другие по пять долларов за штуку. Я вижу, Сэм, вы становитесь нетерпеливым, но вам надо объяснить, мы уже подходим к сути.

— Я? Я очень терпелив, — сказал Сэм с некоторым нетерпением.

Она улыбнулась ему, стали видны ее очень уж ровные зубы, не иначе как вставные. — У нас создан комитет детской библиотеки, — сказала она. — Кто в нем? Конечно, дети! Девять детей. Четверо старшеклассников, трое из общеобразовательной неполной средней и двое из специальной школы. У каждого ребенка должны быть все четверки по предметам. Они выбирают некоторые из новых книг. которые мы заказываем, они выбирали шторы и столы, коща мы делали ремонт прошлой осенью, они выбирают плакаты, и как один из самых молодых членов комитета однажды сказал, это «самая веселая часть работы». Теперь вы понимаете?

— Да, — сказал Сэм. — Дети выбрали маленькую Красную Шапочку, и Глупца Саймона, и Полицейского из библиотеки. Им они нравятся, потому что их боятся.

— Правильно! — засияла она.

С него хватит. Вот так библиотека! Не плакаты, не библиотекарша, а сама библиотека. Библиотека вдруг превратилась в вызывающую бешеную боль занозу, вонзившуюся глубоко в мягкое место. Ну ладно, с него довольно.

— Мисс Лортц, у вас есть в библиотеке видеокассета «Кошмар на улице Вязов, часть пятая»? Или пластинки группы «Пушки, а не розы» и Оззи Осборна?

— Сэм, вы упускаете главное, — терпеливо начала она.

— А «Пейтон Плейс»? Выдержите экземпляр этой книги в детской библиотеке только потому, что некоторые подростки прочитали ее?

Даже когда он говорил это, он думал: «Неужели хоть КТО-НИБУДЬ все еще читает эту старую дрянь?»

— Нет, — сказала она, и он увидел, что на ее щеках выступили красные пятна от раздражения. Эта женщина не привыкла, чтобы ее суждения подвергались сомнению. — Но у нас есть рассказы о квартирных кражах, злоупотреблениях родителями своей властью и кражах со взломом. Я говорю также о «Лютиках и трех медведях», «Гансе и Грете», и «Джэке и бобовом ростке». Я думала, что такой человек, как вы, будет понятливее, Сэм.

— Вы хотите сказать, человек, которому вы помогли, когда он обратился за помощью, — подумал Сэм, — но какого черта, леди, разве город платит вам не за это?

Затем он постарался овладеть собой. Он не мог точно сказать, что она имела в виду под словами «такой человек, как вы», да он и не хотел знать, но он понял, что эта дискуссия выходит из-под контроля и становится спором. Он пришел сюда для того, чтобы найти чуточку шарма для своего выступления, а не для того, чтобы ввязаться в скандал с библиотекаршей по проблемам детской библиотеки.

— Извините, если я сказал что-нибудь обидное, — сказал он, — но в самом деле, мне надо идти.

— Да, — сказала она. — Наверное, вам надо идти, — Но своими глазами она говорила: «Я не принимаю ваши извинения. Я их вовсе не принимаю».

— Мне кажется, что я немного волнуюсь в связи с моим дебютом. Я вчера ночью работал допоздна. — Он добродушно улыбнулся, как это всегда делал Сэм Пиблз, и поднял с пола дипломат.

Она стихла, чуточку, но глазами все еще рвалась в бой.

— Это понятно. Мы готовы вас здесь обслужить, и, конечно, нам всегда интересна конструктивная критика налогоплательщиков. — Она сделала особое ударение на слове «конструктивная», чтобы дать ему понять, как он подумал, что в его критике не было ничего конструктивного.

Теперь, когда все закончилось, у него появилось желание, вернее потребность, переделать все его выступление, сделать его мягче, как бы подтянув покрывало на хорошо убранной постели. Это стало частью его натуры как бизнесмена или его защитной реакцией. Странная мысль пришла ему на ум; уж о чем он будет говорить сегодня вечером, так о встрече с Аделией Лортц. Эта встреча расскажет больше о самой сути маленького города, чем все, что он написал, и она внесет нотку, которую редко услышишь в выступлениях в Ротари Клаб по пятницам: несомненно нотку истины.

— Ну, мы пару минут пособачились с вами, — он с трудом узнавал свой голос, и его рука помимо его желания оказалась протянутой к собеседнице. Может быть, я и перешел границы дозволенного. Но у вас не осталось неприятного осадка.

Она коснулась его руки. Это было едва заметное подобие прикосновения. Холодная гладкая плоть. Какая-то неприятная. Что-то вроде рукопожатия с подставкой для зонтика. «Ничего», — сказала она, но глазами она говорила иное.

— Ну тогда… я пошел.

— Да. Помните, на неделю. Сэм. — Она подняла палец с хорошо отполированным ногтем, указав на книги, которые он держал. И улыбнулась. Сэм счел. что эта улыбка вызывает какое-то беспокойство, но он ни за что на свете не мог бы сказать какое. — Мне бы не хотелось посылать за вами полицейского из библиотеки.

— Что вы, — согласился Сэм. — И мне тоже.

— Хорошо, — сказала Аделия Лортц, продолжая улыбаться. — Пусть вам этого и не захочется.

5

Сделав несколько шагов, Сэм вновь вспомнил искаженное криком лицо ребенка («Простак Саймон, ребята называют его Простак Саймон, по-моему, это на пользу, а?»), и ему на ум пришла мысль, простая и житейская, и он тотчас же остановился. Если группе подростков дать право выбирать такие плакаты, они с тем же успехом будут поступать соответственно… что стала бы какая-нибудь Ассоциация библиотек, из Айовы, Среднего Запада или всей стране, высылать их?

Сэм Пиблз вспомнил беспомощные руки. прилипшие к стеклянной перегородке, искаженный от крика и страха рот и вдруг понял, что в это трудно поверить. Он понял, что в это невозможно поверить.

А «Пейтон Плейс». А это что? Он полагал, что большинство взрослых, которые когда-либо пользовались библиотекой, забыли эту книгу. Неужели правда, что кто-то из их детей, которым еще ходить в детскую библиотеку, вновь откопали эту старую ветошь?

— В это я тоже не верю.

У него не было желания вынести вторую дозу гнева Аделии Лортц, первой было достаточно, и у него было чувство, что она не показала всего, на что она была способна; но эти мысли так завладели им, что он заставил себя повернуть назад.

Она ушла.

Двери библиотеки были заперты, вертикальная замочная скважина — еще один рот, на этот раз на задумчивом гранитном лице робота.

Сэм постоял минутку, а затем поспешил к обочине тротуара, где стоял его автомобиль.

Глава третья. РЕЧЬ СЭМА

1

Это была бурная речь.

Он начал с того, что изложил в собственной интерпретации два анекдота из раздела «Как создать непринужденную обстановку в аудитории» «Спутника оратора». Один — о фермере, который пытался сбыть свою продукцию оптом, и другой — о том, как продавали замороженные обеды эскимосам, и использовал третий в середине выступления (который был в сущности неинтересный). Он нашел еще один хороший анекдот в разделе «Как полностью завладеть вниманием аудитории», начал записывать его, но вспомнил Аделию Лортц и «Самые любимые стихотворения американцев». «Вам попадется такое стихотворение, которое ваши слушатели запомнят, даже если не запомнят ничего», — так она сказала, и Сэм нашел хорошее коротенькое стихотворение в разделе «Вдохновение», как она предсказывала.

С высокой трибуны он посмотрел на повернутые к нему лица членов Ротари Клаб я сказал: «Я постарался обосновать вам, почему я живу и работаю в таком маленьком городе, как Джанкшн Сити, и по-моему, в моих обоснованиях есть резон. Если нет, беру всю вину на себя».

Послышался громкий добродушный смех (в воздухе запахло смесью шотландских и пшеничных виски).

Сэм сильно потел, но чувствовал себя довольно хорошо, и он начинал верить, что ему удастся выбраться из этого невредимым. Микрофон завыл только один раз, никто не выходил, никто не бросался едой, и мяукнули всего несколько раз, и то добродушно.

— Мне кажется, что поэт по имени Спенсер Майкл Фри в своем стихотворении суммировал все, что я пытался здесь сказать, лучше меня. Видите ли, почти все, что приходится продавать бизнесменам нашего маленького города, можно продать дешевле в торговых центрах больших городов и на открытых площадках в пригородах. Обычно хвастают, что там вы можете получить все товары и услуги. которые вам нужны, да к тому же припарковаться бесплатно. Но бизнес маленького города может предложить вам то, чего не найдешь ни на площадках, ни в торговых центрах, и вот об этом мистер Фри говорит в своем стихотворении. Оно не очень длинное, но в нем многое сказано. Вот оно.

И хлеб, и кров. и вино — ничто,

А твое прикосновение — все.

И если сердце слабеет,

Прикосновенье слабость одолеет.

Кров кончится вместе с ночью,

Хлеб кончится вместе с днем.

Звук голоса, руки прикосновенье

В душе и ночью, и днем!

Сэм оторвался от текста, и во второй раз сегодня к своему удивлению понял, что все, что он сказал, идет прямо от сердца. Он ощутил всю полноту счастья и элементарную благодарность. Как приятно было почувствовать, что у тебя все еще есть сердце, что рутина будничности не истрепала его, и как приятно было почувствовать, что оно все еще может выражать себя словами.

— Мы, бизнесмены маленького города, мужчины и женщины, дарим вам это человеческое прикосновение. С одной стороны, это не так уж много… но с другой — это почти все. Я мог бы еще долго говорить об этом. Я хочу пожелать нашему несостоявшемуся оратору, Ослепительному Джо, скорого выздоровления; я хочу поблагодарить Крейга Джоунза за сделанное мне предложение заменить его; и я хочу поблагодарить всех вас за терпение, с которым вы слушали мою скучную беседу. Словом, большое спасибо.

Аплодисменты послышались еще до того, как он произнес последнюю фразу; они нарастали, пока он собирал те несколько страниц текста, которые Неиоми напечатала ему и которые он выправлял все время после обеда; они стали бурными, когда он садился, ошеломленный такой реакцией.

— Так, под воздействием выпитого, — сказал он сам себе. — они аплодировали бы, даже если ты рассказал бы им, как тебе удалось бросить курить после встречи с Иисусом на какой-то вечеринке.

Затем они начали подниматься со своих мест, и он подумал, что должно быть, говорил слишком долго, если они так заторопились уходить. Но они продолжали аплодировать, и потом он увидел, что Крейг Джоунз делает ему тсакие-то знаки руками. И Сэм понял. Крейг хотел, чтобы он встал и поклонился.

Он покрутил пальцем у виска: «Бестолковый!»

Крейг энергично тряс головой и начал поднимать руки так сильно, что стал похож на священника, призывающего верующих петь громче.

Тогда Сэм встал и был ошарашен, когда они устроили ему овацию.

Несколько минут спустя Крейг подошел к аналою. Одобрительные возгласы, наконец, стихли, когда он постучал по микрофону несколько раз и все услышали глухой звук кувалды, обернутой в тряпицу, ударяющей по гробу.

— По-моему, мы все согласимся, — сказал он, — что речь Сэма стоила больше, чем поданный вам цыпленок, которого не ужуешь.

Опять послышался взрыв аплодисментов.

Крейг повернулся к Сэму и сказал: «Если бы я знал, что в тебе есть такое, Сэм-душка, я бы запланировал твое выступление давным-давно!»

Это добавило аплодисментов и свиста. А Крейг Джоунз схватил руку Сэма и начал проворно поднимать и опускать ее, как насос.

— Это было великолепно! — сказал Крейг. — Откуда ты это списал, Сэм?

— Ниоткуда, — сказал Сэм. Его щеки зарделись, и хотя он выпил только немного джина, сильно разбавленного тоником, еще до начала выступления, он почувствовал себя немного пьяным. — Это все мое. Я взял пару книг в библиотеке, и они помогли.

Теперь стали подходить другие ротарианцы. Сэму вновь и вновь трясли руку. Он стал чувствовать себя, как городской насос во время летней засухи.

— Здорово! — закричал ему кто-то на ухо. Сэм обернулся и увидел, что это — Фрэнк Стивенс, который'выступал вместо представителя союза водителей грузовиков, которого обвинили в злоупотреблениях. — Надо бы записать это на пленку, можно было бы продать чертову Ииеесуусу! Черт возьми, это было хорошо, Сэм!

— Тебе следует отправиться на гастроли! — сказал Руди Перлман. Его круглое лицо было красным и мокрым от пота. — Клянусь, я почти заплакал! Ей-богу! Где ты нашел этот шедевр?

— В библиотеке, — сказал Сэм. Он все еще был ошеломлен…, но облегчение, которое он почувствовал в связи с окончанием одного дела, уступило место какому-то осторожному восторгу. Он подумал, что надо бы выдать Нсйоми премию. «Оно было в книге под названием…»

Но прежде он успел сказать Руди, как называлась книга, Брус Энгалз подхватил его под локоть и повел к стойке бара.

— Лучше этой чертовой речи я ничего не слышал в этом глупом клубе за два года! — восклицал Брус. — Может быть, за пять лет! Кому нужен какой-то чертов акробат? Сэм, позволь мне угостить тебя рюмочкой! К черту все, позволь мне угостить тебя двумя!

2

Прежде чем Сэм смог выбраться оттуда, он пропустил целых шесть рюмок и закончил свой триумфальный вечер блевотиной на коврике для ног своего собственного дома на Келтон авеню вскоре после того, как Крейг Джоунз помог ему выйти из машины. Когда тошнить было нечем, Сэм попытался вставить ключ в замок входной двери. Сделать это было очень трудно, потому что оказалось три замка и четыре ключа, да к тому же все время приходилось бегать в кусты сбоку от ступенек. Поэтому, когда ему, наконец, удалось открыть дверь, он просто взял подстилку для ног (осторожно, поддерживая края, чтобы содержимое не разливалось) и слил с нее это.

Он сварил себе чашку кофе, чтобы успокоить желудок, но дважды звонил телефон, пока он пил кофе. Снова поздравления. Второй звонок был от Элмера Баскина, который вовсе и не был там. Он чувствовал себя как Джуди Гарлэнд в фильме «Родилась звезда», и было трудно испытывать удовольствие, пока желудок еще не успокоился, а голова начинала болеть в наказание за его чрезмерное увлечение.

Сэм подключил автоответчик в гостиной, чтобы не отвечать более, затем поднялся в спальню, выдернул телефонный шнур из розетки, проглотил две таблетки аспирина, разделся и лег.

Он стал быстро забываться; он был переполнен чувствами и очень устал, но прежде чем он совсем заснул, он успел подумать: «Я обязан всем этим Нейоми… и той неприятной женщине из библиотеки. Как ее: Хорст, Борщ. Может быть. мне заплатить ей тоже».

Он слышал, как внизу зазвонил телефон и как включился автоответчик.

«Молодец, — засыпая, думал Сэм. — Делай свое дело, я хочу сказать, разве не за это я плачу тебе, в конце концов?»

Затем он погрузился в небытие и ни о чем не думал до десяти часов утра в следующую субботу.

3

Он вернулся на землю с ощущением тошноты и слабой головной боли, но могло бы быть и хуже. Ему стало жаль подстилки для ног, но хорошо, что он убрал с нее, а то бы голова еще больше закружилась. Он постоял под душем десять минут, делая вид, что моется, затем вытерся, оделся и с полотенцем на голове спустился вниз. Мигала красная лампочка на автоответчике. Когда он отключил соответствующую кнопку, пленка перемоталась очень быстро; видно, он застал последний звонок, когда подходил к телефону.

Дзын! «Хэллоу. Сэм». — Сэм нажал на кнопку «Пауза», снял полотенце и нахмурился. Это был женский голос, и он знал его. Чей? — «Я слышала, ваша речь имела большой успех. Я так рада за вас».

Он понял, это была женщина — Лортц.

«Но как она узнала мой номер?» Ну конечно, для этого есть телефонная книга… И разве он не написал его на карточке библиотечного абонемента? Написал. Нечего спрашивать, сам знаешь как, и у него по спине прошли мурашки.

— Не забудьте вернуть книги к шестому апреля, — продолжала она и затем лукаво добавила. — Не забудьте про полицейского из библиотеки.

В трубке послышался щелчок, повесили трубку. На автоответчике загорелась лампочка «Все записи прослушаны».

«Ну и сука же вы, леди» — сказал Сэм сам себе и отправился на кухню делать завтрак.

4

Когда в следующую пятницу неделю спустя после триумфального дебюта Сэма в качестве оратора Нейоми пришла в контору в 10 часов утра, Сэм протянул ей длинный белый конверт, на котором было написано ее имя.

— Что это? — спросила Нейоми недоверчиво, снимая плащ. На улице шел сильный дождь, гнетущий весенний дождь.

— Откройте и поглядите.

Она открыла. В конверте была благодарственная открытка, к которой ленточкой был прикреплен портрет Эндрю Джексона.

— Двадцать долларов! — Она посмотрела на него с еще большим подозрением. — За что?

— Потому что вы спасли мне шкуру, когда послали меня в библиотеку, сказал Сэм. — Выступление прошло очень хорошо, Нейоми. Можно сказать, что у меня был большой успех. Я бы положил в конверт и пятьдесят долларов, если бы был уверен, что вы их возьмете.

Теперь она все поняла и была явно довольна, но все равно пыталась вернуть деньги. «Я очень рада, Сэм, что это помогло, но я не могу взять…»

— Можете, — сказал он, — и возьмете. Да еще взяли бы комиссионные, если бы работали у меня торговым агентом.

— Едва ли. Я никогда не смогла бы продать ничего. Когда я состояла в скаутской организации, только моя мама покупала мои кулинарные изделия.

— Нейоми, моя дорогая девочка. Нет, не смотрите на меня так беспокойно. Я ничего не замышляю против вас. Мы через все прошли два года тому назад.

— Это правда, — согласилась Нейоми, но она все еще нервничала и посматривала на дверь, легко ли будет пройти к ней в случае необходимости.

— Понимаете ли вы, что я продал два дома и выписал страховые обязательства на сумму двести тысяч долларов после этой дурацкой речи? В основном это групповые обязательства под очень высокие проценты и с малым комиссионным сбором, сумма немалая, потянет на новый автомобиль. Если вы не возьмете эти двадцать долларов, я буду считать себя такой дрянью!

— Сэм, умоляю вас! — сказала она в некотором потрясении. Нейоми была убежденная баптистка. Она и ее мать ходили в церковь в Провербии, которая была такой же старенькой, как и их дом. Он знал, он побывал там один раз. Но ему было приятно увидеть, что она тоже довольна и… чуточку успокоилась.

Летом 1988 года Сэм дважды назначал Нейоми свидания. Во второе свидание он начал приставать к ней. Это было прекрасно обставлено, но вес же это было приставание. И научило оно его многому. Нейоми, как оказалось, прекрасно могла отличить ухаживание от приставания и не собиралась оборониться. Не то что он ей не нравился, объяснила она, просто она решила, что они вдвоем никогда не смогут быть вместе «так». Сэм, сильно удивившись, спросил, почему нет. Нейоми только покачала головой. «Некоторые вещи так трудно объяснить, Сэм, но от этого они не кажутся мне менее справедливыми. Это никогда не сработало бы. Поверь мне, никогда». Вот и все, что он сумел услышать от нее.

— Извините, Нейоми. но я сделал свою речь, — сказал он ей. Он говорил застенчиво, хотя он и наполовину не верил в принципиальность Нейоми. — Я хочу сказать, что если вы не возьмете эти двадцать долларов, я буду чувствовать себя дерьмом.

Она сунула банкноту себе в кошелек и затем осмелилась посмотреть на него с достоинством и жеманством. Ничто бы не выдало ее…. лишь кончики губ дрогнули.

— Ну что? Доволен?

— Недоволен, жаль, не дал тебе пятьдесят, — сказал он. — А ты взяла бы пятьдесят, Омиз?

— Нет, — сказала она. — И пожалуйста, не называй меня Омиз. Ты знаешь, что мне это не нравится.

— Приношу извинения.

— Извинения приняты. А теперь почему бы нам не перестать говорить на эту тему?

— 0'кей, — с удовольствием согласился Сэм.

— Я слышала от нескольких людей, что у тебя было хорошее выступление. Крейг просто восторгался им. Ты правда думаешь, что к тебе пришло больше людей в контору из-за этого?

Сэм начал было распространяться про биржу, но вовремя остановился. «Да. Иногда срабатывают подобные вещи. Смешно, но правда. График продаж резко поднялся на этой неделе. Конечно, он опустится, но едва ли значительно. Если тем, кто вошел со мной в контакт, нравится, как я делаю бизнес, а мне кажется, что им нравится, наступит репорт».

Сэм откинулся на спинку стула, обхватил шею руками и задумчиво уставился в потолок.

— Когда Джоунз Крейг позвонил и выложил мне все сразу, я был готов застрелить его. Без шуток, Нейоми.

— Да, — сказала она. — Ты был похож на человека, собирающегося развесить ядовитый плющ.

— Правда? — засмеялся он. — Да, пожалуй. Странно, как иногда все срабатывает, чистейшее везение. Если на свете есть бог, то иногда возникает вопрос, не он ли подкручивает все гайки в больших механизмах, прежде чем он запускает их.

Он полагал, что Нейоми будет бранить его за богохульство (что случалось и раньше), но сегодня она не стала заводиться. Зато она сказала: «Ты куда более везучий, чем тебе кажется, если тебя спасли книги из библиотеки. Обычно по пятницам библиотека открывается только в пять часов вечера. Я собиралась сказать тебе, но забыла».

— Да?

— Должно быть, мистер Прайс занимался своими бумажками, когда ты пришел?

— Прайс? — сказал Сэм. — Ты хочешь сказать мистер Пекам? Привратник, который читает газеты?

Нейоми покачала головой. — Был только один Пекам в этой округе, старый Эдди Пекам. но он давно умер. Я говорю о мистере Прайсе. Библиотекаре. Она смотрела на Сэма, будто он стал невыразимых размеров, по крайней мере, по меркам Джанкшн Сити штата Айова. — Высокий? Худой? Лет пятидесяти?

— Нет. — сказал Сэм. — Мне попалась леди по имени Лортц. Невысокая, пухлая, в том возрасте, когда женщина делает свой последний выбор: ткань полиэстер ярко-зеленого цвета.

То, что почувствовала Нейоми, странным образом отразилась на ее лице: за удивлением последовало недоверие, недоверие сменилось издевательским смешком. Такая последовательность чувств обычно обозначает одно и то же: начинаешь понимать, что кого-то сильно надули.

При других обстоятельствах Сэм мог бы задуматься над такой реакцией, но он всю неделю занимался продажей недвижимости, и в результате у него накопилось много канцелярской работы. И в мыслях он ее уже выполнял.

— О, — сказала Нейоми и засмеялась. — Мисс Лортц. да? Смешно получилось.

— Она необычная, это точно, — сказал Сэм.

— Не говори. — согласилась Нейоми. — На самом деле, она абсолютно…

Если бы она закончила то. что она начала говорить, она, вероятно, сильно растревожила бы Сэма Пиблза, но везение, как уже отметил он, играет необъяснимо важную роль в мирских делах, и кому-то снова повезло. Зазвонил телефон.

Это был Берт Айвершн, духовный наставник немногочисленных блюстителей законности в Джанкшн Сити. Он хотел поговорить о действительно большой страховке нового медицинского центра, находящегося, правда, в стадии разработки, «но ты знаешь, Сэм. какой он будет большой», его освещение в средствах массовой информации, и к тому времени, как Сэм возвратился к разговору с Нейоми, он совсем забыл о мисс Лортц.

Он знал, сколько он сможет заработать на нем; совсем скоро можно было бы оказаться за рулем новенького «мерседес-бенца». И ему совсем неинтересно было знать, какую часть этого богатства можно было бы отнести за счет того глупого выступленьица.

Нейоми, действительно, подумала, что ее разыгрывают; она очень хорошо знала, кто такая Аделия Лортц, и думала, что Сэм тоже знает.

В конце концов, эта женщина была замешана в самом мерзком бизнесе, который был известен в Джанкшн Сити в последние двадцать лет, может быть, даже со времен второй мировой войны, когда сын Моггинзов вернулся домой не в своем уме, отслужив на Тихоокеанском флоте, и перестрелял всех членов своей семьи, а затем направил дуло своего армейского пистолета себе в ухо и прикончил с собой.

Айэра Моггянз прославился до того, как сюда приехала Нейоми; и ей не пришло в голову, что афера Аделии Лортц имела место задолго до того, как в Джанкшн Сити появился Сэм.

Как бы то ни было, она забыла обо всем и, к тому времени как Сэм положил телефонную трубку, старалась решить, что ей купить на ужин: что-нибудь пожирнее или попостнее.

Он, не переставая, диктовал письма до двенадцати часов, потом спросил Нейоми, не пойдет ли она с ним к МакКенну пообедать. Нейоми отказалась, сказав, что ей надо возвращаться домой к матери, которая сильно сдала за зиму.

Больше ни слова не было сказано об Аделии Лортц.

Глава четвертая. ИСЧЕЗНУВШИЕ КНИГИ

1

В будни Сэм мало ел на завтрак: стакана апельсинового сока и булочки с отрубями хватало, но по субботам (по крайней мере, когда накануне не бывало попойки в Ротари Клаб) он любил вставать немного позже, пройтись до ресторана МакКенны на площади и, не торопясь, прожевать стейк и яичницу и одновременно прочитать газету, а не просмотреть ее в промежутках между деловыми встречами.

Вот так он и проделал все на следующее утро, седьмого апреля. Вчерашний дождь прошел, и небо было ясное, чисто-голубое, как сама ранняя весна. После завтрака Сэм пошел домой окольным путем, по дороге останавливаясь и отмечая, чьи тюльпаны и крокусы хорошо взошли, а чьи немного запаздывают. Он вернулся домой в десять минут одиннадцатого.

На автоответчике светилась лампочка «Прослушайте записанный разговор». Он нажал на кнопку, достал сигарету и чиркнул спичкой.

— Хэллоу, Сэм, — послышался вкрадчивый голос Аделии Лортц, который ни с чьим нельзя спутать, и от стыда Сэм забыл, что делает и почти не сжег всю сигарету. — Вы меня разочаровываете. Вы просрочили книги.

— Ах ты дрянь! — воскликнул Сэм.

Что-то терзало его всю неделю, как будто хотелось сказать какое-то слово, оно готово было сорваться с губ, как с трамплина, помимо вашей воли. Книги. Чертовы книги. Эта женщина будет относиться к нему. как к человеку, за которого она его приняла, при том, что он безвозмездно высказал свои суждения о месте некоторых плакатов в детской библиотеке. Его волновал один вопрос: записала ли она свою брань на автоответчике или приберегла до встречи.

Он задул спичку и бросил ее в пепельницу около телефона.

— Насколько я помню, я объясняла вам, — продолжала она своим вкрадчивым и слишком уж убедительным голосом, — что «Спутник оратора» и «Самые любимые стихотворения американцев» из специального хранения библиотеки и что их нельзя держать более недели. Я надеялась на вас, Сэм. В самом деле надеялась.

К своему величайшему раздражению, Сэм почувствовал, что стоит здесь, в своем собственном доме, держа незажженную сигарету в пальцах, и по шее и щекам растекается краска стыда. Снова он почувствовал себя четвероклашкой, на этот раз сидящим на табуретке лицом к стене с бумажным колпаком для слабоумных на голове.

Как бы делая одолжение, Аделия Лортц продолжала:

— Но я решила продлить вам книги; вам предстоит вернуть взятые книги не позже первой половины дня в понедельник. Пожалуйста, избавьте меня от этих неприятных забот. — И, помедлив: — Не забывайте о полицейском из библиотеки.

— Ты стареешь, Аделия-детка, — пробормотал Сэм, но он знал, что его никто не слышит, она повесила трубку после того, как упоминула о полицейском из библиотеки, и аппарат спокойно отключился.

2

Сэм достал еще одну спичку, чтобы зажечь сигарету. Он делал первую затяжку, и в голове оживали события, связанные с книгами. Может быть, это смахивало на трусость, но навсегда свело бы все счеты с мисс Лортц. К тому же, в этом была какая-то неделикатная справедливость.

Он вручил Нейоми ее вознаграждение, и он сделает то же с Аделией. Он сел за письменный стал в своем кабинете в конторе, в котором он сочинял свою знаменитую речь, и пододвинул отрывной блокнот с бланками. Отступив немного от фирменной надписи «Из конторы Сэмьюэля Пиблза», он настрочил следующее:

Дорогая мисс Лортц,

Извините за то, что возвращаю Ваши книги с опозданием. Примите мои искренние извинения, потому что книги здорово помогли мне составить выступление. Поу — жалуйста, примите эти деньги в счет штрафа за просроченные книги. Остальное оставьте себе в знак благодарности.

Искренне Ваш

СЭМ ПИБЛЗ.

Доставая скрепку из выдвижного ящичка в столе, Сэм прочитал письмо. Он решил изменить «возвращаю Ваши книги» на «возвращаю библиотечные книги» и остальное оставить как есть. Аделия Лортц запомнилась ему как женшина, чьей философией было «государство — это я». даже если «государство», как в этом случае, было просто местной библиотекой.

Он вынул двадцатидолларовую банкноту из бумажника и скрепкой прикрепил ее к письму. Он в нерешительности помедлил немного, постукивая беспокойно пальцами по краю стола.

«Она сочтет это взяткой и, возможно, обидится и чертовски рассвирепеет».

Может быть и так, но Сэму было наплевать. Он знал, что кроется за лукавым телефонным звонком женщиныЛортц сегодня утром, да пожалуй, за обоими телефонными звонками. Он слишком много взял на себя, критикуя плакаты в детской библиотеке, и теперь она брала реванш или пыталась его брать. Но это вам не начальная школа, и он не непоседливый запуганный подросток (по крайней мере, теперь), и его не запугаешь. Ни злопыхательскими надписями в фойе библиотеки, ни нытьем библиотекарши:

«На целый день задержал книги, негодный мальчишка!»

— Иди ты! — сказал он вслух. — Если тебе не нужны эти чертовы деньги, отдай их в фонд охраны библиотеки или еще куда-нибудь.

Он положил на стол письмо вместе с прикрепленными к нему двадцатью долларами. Он не намеревался вручать его лично, потому что она могла рассерчать на него. Он положит письмо с деньгами в одну из библиотечных книг, да так, чтобы они торчали, и затем скрепит обе книги парой резиночек. И потом он просто опустит это дело в щель для книг. Он шесть лет прожил в Джанкшн Сити, не зная Аделии Лортц, и если повезет, то он не увидит ее еще шесть лет.

Теперь ему оставалось лишь найти книги.

Их не было на столе в кабинете, это уж точно. Сэм вышел в столовую и посмотрел на стол. Там он обычно складывал вещи, которые надо было вернуть. Там лежали две видеокассеты, которые надо было вернуть в видеопрокат к Брусу, конверт, на котором было написано «Пейпэбой», две папки со страховыми свидетельствами…. но не было ни «Спутника оратора», ни «Самых любимых стихотворений американцев».

— Чепуха какая-то, — сказал Сэм и почесал себе голову, — Куда к чертям…?

Он прошел в кухню. На кухонном столе — ничего, кроме утренней газеты, которую он положил, когда пришел. Он безразлично пошарил в картонной коробке у печи, проверил стойку. На стойке ничего, кроме упаковки, из которой он достал накануне вечером замороженный ужин.

Он медленно пошел наверх, чтобы осмотреть комнаты на втором этаже, но его уже начинало охватывать неприятное ощущение.

3

К трем часам дня неприятное ощущение стало нарастать. Сэм Пиблз прямо кипел от злости. Осмотрев дом сверху донизу дважды (во второй раз он даже проверил чердак), он ушел в контору, хотя он был абсолютно уверен, что он принес обе книги домой, когда ушел с работы поздно в прошлый понедельник. Ну конечно, он там ничего не нашел. И вот в этих безрезультатных поисках двух библиотечных книг было утрачено прекрасное короткое мгновение весны.

Он продолжал думать об ее лукавом тоне «не забывайте о полицейском из библиотеки, Сэм», и как счастлива она была бы, если бы знала, как глубоко она его задела. Если библиотечная полиция в самом деле существовала, эта женщина, не сомневался Сэм, с удовольствием натравила бы ее на него. Чем больше он думал об этом, тем больше он свирепел.

Он вернулся в кабинет. Там со стола на него ласково смотрело письмо Аделии Лортц с прикрепленной к нему двадцатидолларовой банкнотой.

— Чепуха! — воскликнул он и готов был вновь броситься шарить по дому, но взял себя в руки и остановился. Это ничего не даст.

Вдруг он услышал голос своей давно умершей матери. Голос был мягкий и приятно рассудительный. — Когда ты не можешь найти вещь, Сэмыоэл, обычно бесполезно носиться и искать ее. Вместо этого сядь и постарайся вспомяить. Работай головой, а не ногами.

Это был хороший совет для десятилетнего, и Сэм подумал, что по прошествии тридцати лет совет не стал хуже. Он сел за стал, закрыл глаза и стал прокручивать в голове все. что связано с этими чертовыми книгами с момента, когда мисс Лортц вручила их ему до… когда?

Из библиотеки он взял их в контору, а по пути остановился в своей Пицца Хаус. чтобы взять пиццу с перцем. луком, двойной порцией грибов, которую он съел за своим столом, листая «Спутник оратора» с двумя целями: чтобы найти хорошие шутки и чтобы найти информацию, как использовать их. Он помнил, как осторожно он пытался есть пиццу, чтобы ни одна капля соуса не попала на книгу; теперь это было смешно, потому как и самих книг-то не было.

Он всю вторую половину дня проработал над выступлением, вставлял шутки, затем переписал всю последнюю часть, чтобы подвести ее к стихотворению.

Когда он вернулся домой перед выступлением в пятницу, он взял законченную речь, а не книги. Он был уверен в этом. Крейг Джоунз заехал за ним, когда пора было ехать на ужин в Ротари Клаб, и Крейг же довез его до дома потом, как раз когда Сэм был готов осветить половичок для вытирания ног.

Следующее утро он провел, стараясь справиться с несильной, но докучливой головной болью после похмелья; остальную часть выходного дня он просто слонялся по дому, читал, смотрел телевизор и — скажем открыто, что уж там — наслаждался успехом. Все выходные дни он и не подходил к своей конторе.

Он был в этом уверен.

— О'кей. — подумал он. Теперь подходим к трудному месту. Сосредоточься. Но он понял, что ему не надо сильно сосредотачиваться.

Он начал было выходить из конторы в без четверти пять в понедельник, когда зазвонил телефон, который заставил его вернуться. Это был Стью Янгмэн. который попросил написать большой полис на домовладение. С этого момента в ту неделю посылались зелененькие. Пока он разговаривал с Стью, его взгляд случайно задержался на тех двух библиотечных книгах, спокойно лежавших на углу стола. Когда он снова стал выходить, то в одной руке держал дипломат, а в другой — книги. Вот в этом он был уверен.

Он намеревался вернуть их в библиотеку в тот вечер, но потом позвонил Фрэнк Стивенз и пригласил его пойти поужинать, он, жена и их племянница из Оклахомы, которая гостила у них. («Если ты холостяк и живешь в маленьком городе, то даже случайные знакомые стараются тебя сосватать». - такое открытие сделал Сэм.) Они ужинали в ресторане «Ребра Брэди», вернулись около одиннадцати, поздно, если учесть, что завтра на работу. и к тому времени, когда он вернулся домой, он совсем забыл о книгах.

После этого они не попадались ему на глаза совсем. Мысли о возврате книг больше не докучали ему — неожиданный рост числа клиентов не позволял расслабиться ни на минуту — пока не позвонила эта женщина — Лортц.

— О'кей, вероятно, я не касался их с тех пор. Должно быть, они как раз там, где я их оставил, когда пришел домой в понедельник вечером.

Промелькнул лучик надежды: может быть, они все еще в машине! Когда он поднимался со стула, он вспомнил, как он взял дипломат в руку, которой он держал книги, когда пришел домой в понедельник. Он это сделал для того, чтобы достать ключ из правого переднего кармана. Он и не оставлял их в машине.

— Итак, что ты делал, когда вошел в дом?

Он четко представил себе, как он открывает дверь кухни, как входит, ставит дипломат на стул, поворачивается, держа книги в руке…

— О, нет, — застонал Сэм. Прежнее неприятное ощущение разом охватило его.

В кухне на полке, рядом с небольшой печью, стояла картонная коробка солидных размеров, такого рода коробки всегда можно взять там, где продают спиртное. Этой коробке было не менее двух лет. Люди иногда упаковывают в них мелкие вещи, когда переезжают в новый дом; в таких коробках всегда много всякой всячины. Сэм использовал ту коробку у печи для прочитанных газет. Каждый день он клал газету в коробку после того, как прочитывал ее; совсем недавно он швырнул туда и сегодняшнюю газету. И один раз в месяц или около того…

«Дейв Грязная Работа». - пробормотал Сэм.

Он поднялся из-за стола и поспешил на кухню.

4

В коробке, на боку которой наклейка с изображением Джонни Уолкера с моноклем в глазу, почти ничего не было. Сэм пощупал пальцами тонкую пачку газет, зная, что не найдет ничего, но все же щупал. Люди часто делают так, когда изуверившись, начинают считать, что сильно думая о вещи, они заставят ее появиться. Он нашел субботний номер «Газетт», которую совсем недавно выбросил, и газету за пятницу. Конечно, книг не было ни между, ни под ними. Сэм постоял там минуту, темные мысли так и лезли в голову, затем пошел к телефону — позвонить Мэри Вессер, которая убирала для него дом по четвергам утром.

— Хэллоу, — ответил слегка взволнованный голос.

— Здравствуйте, Мэри. Это Сэм Пиблз.

— Сэм? — Волнение усилилось. — Что-нибудь стряслось?

«Да! В понедельник во второй половине дня стерва, которая возглавляет местную библиотеку, будет гнаться за мной! Может быть, с крестом и очень длинными гвоздями!»

Но, конечно, он не мог сказать ничего подобного, во всяком случае, Мэри. Она была одной из тех несчастных созданий, которые родились под несчастливой звездой и живут в предчувствии дурного. Мэри Вессеры во всем мире считают, что над тротуарами на высоте четырехэтажного дома висит множество больших черных сейфов на протертых тросах, готовых по воле провидения сорваться вниз. Если не сейф, то пьяный водитель; если не пьяный водитель, то морской прилив (в штате Айова? — Да, в Айове); если не морской прилив, то метеорит. Мэри Вессер была одним из тех несчастных созданий, которые хотят знать, что случилось, если вы звоните им.

— Ничего, — сказал Сэм. — Ничего плохого. Я просто хотел знать, не видели ли вы Дейва в четверг. — Этот вопрос звучал как простая формальность; газеты, в конце концов, были унесены, а Дейв Грязная Работа был единственным газетным эльфом в Джанкшн Сити.

— Да, — согласилась Мэри. Добродушная уверенность Сэма, что ничего плохого не произошло, казалось, завела ее еще больше. Теперь в ее голосе явно звучал плохо скрываемый ужас. — Он приходил забрать газеты. Я не должна была их ему давать? Ведь он приходит уже не один год, и я подумала…

— Ничего подобного, — сказал Сэм с безумной веселостью. — Я только что увидел, что их нет, и подумал, что проверю…

— Раньше вы никогда не проверяли. — У нее перехватило дыхание. — С ним все в порядке? Что-нибудь случилось с Дейвом?

— Нет, — сказал Сэм. — Я хотел сказать, не знаю. Я просто… — Идея пришла на ум. — Купоны! — яростно закричал он. — Я забыл срезать купоны с газеты в четверг, поэтому…

— О! — сказала она. — Можете взять мои. если хотите.

— Нет, я не мог бы…

— Я принесу вам их в следующий четверг, — продолжала она, не слушая его. — У меня их тысячи. «У меня никогда не будет возможности использовать их все, — звучало в ее голосе. В конце концов, где-то на меня может упасть сейф, а может быть, дерево упадет во время бури и прикончит меня или в мотеле в штате Северная Дакота фен упадет с полки в ванну. Это мой последний срок, и на кой хрен мне эти купоны?»

— Хорошо, — сказал Сэм. — Было бы здорово. Спасибо, Мэри, вы душка.

— А вы уверены, что больше ничего не произошло?

— Ничего, — ответил Сэм более добродушно, чем всегда. Себя он воспринимал как чокнутого старшего сержанта, дающего приказ горстке оставшихся в живых солдат предпринять последний, явно бесполезный штурм укрепленного пулеметного расчета. «Вперед, ребята, может. они спят!»

— Хорошо, — сказала недоверчиво Мэри и отпустила Сэма.

Он тяжело опустился на стул и с некоторым раздражением уставился на почти пустую коробку с Джонни Уолкером. Дейв Грязная Работа приходил забрать газеты, как всегда в первую неделю месяца, но в этот раз он прихватил небольшое вознаграждение, «Спутник оратора» и «Самые любимые стихотворения американцев». И Сэму теперь было ясно, где они были.

Макулатура. Переработанная макулатура.

Дейв Грязная Работа работал, как заведенный, в Джанкши Сити. Не будучи способным иметь постоянную работу, он наскребал себе на жизнь из того. что выбрасывали другие, и таким образом он становился весьма полезным гражданином. Он собирал использованные бутылки, и, подобно двенадцатилетнему Кейту Джордану, у него был газетный маршрут. Разница заключалась лишь в том. что Кейт каждый день разносил Джанкшн Сити Газетт. а Дейв Данкен Грязная Работа забирал ее… у Сэма, и Бог раз в месяц узнавал, сколько еще домовладельцев в городе, в районе Келтон авеню.

Сам видел его много раз, он катил свою тачку, полную зеленых пластиковых пакетов с мусором через весь город к комбинату переработки вторичного сырья, который находился между старой железнодорожной станцией и маленькой ночлежкой для бездомных, в которой Дейв Грязная Работа и дюжина его сотоварищей проводили почти каждую ночь.

Еще минуту он просидел на том же месте, постукивая пальцами по кухонному столу, затем поднялся, надел пиджак и вышел, направляясь к своей машине.

Глава пятая. УЛИЦА УГЛОВ (I)

1

Нет сомнения, что у мастера уличных табличек были отличные намерения, но он был не в ладах с орфографией. Табличка, прикрепленная на балке у крыльца старого дома у железнодорожного полотна, гласила:

УЛИЦА УГЛОВ

Так как на Железнодорожной Авеню не было видно углов, — как и большинство улиц и проезжих дорог Айовы, она была прямая, как струна, — он смекнул, что мастер уличных табличек имел в виду Улицу Ангелов. Ну и что? Сэм думал, что пока дорога, вымощенная благими намерениями, могла бы привести в ад, люди, которые пытались заделать пробоины на ней, заслуживают, по крайней мере, похвалы.

Улица Углов была сильно застроена, на ней, как предположил Сэм, расположились конторы железнодорожных компаний еще с тех пор, как Джанкшн Сити был узловой железнодорожной станцией. Сейчас там было два железнодорожных пути в направлении восток-запад. Все остальные заржавели и заросли сорняками. Шпал не было, их использовали на дрова те же бездомные, на службе у которых состояла Улица Углов.

Сэм прибыл туда без четверти пять. Солнце печальным мрачным светом освещало пустые поля, которые простирались здесь, на окраине города. Из-за нескольких зданий. стоявших там. доносился грохот перемещающихся грузовых вагонов, который, казалось, никогда не прекращался. Подул легкий ветерок, и когда Сэм остановил свою машину и вышел из нее, он услышал, как поскрипывает заржавелая старая табличка с надписью ДЖАНКШН СИТИ, покачиваясь туда-сюда над пустынной платформой, с которой люди когда-то садились на поезда до Сант-Луи и Чикаго, и даже на экспресс до Солнечной Страны, который делал только одну остановку в штате Айова, в Джанкшн Сити, по пути в сказочное королевство Лас-Вегаса и Лос-Анджелеса.

Ночлежка для бездомных была когда-то белого цвета; теперь краска облетела, и проступил серый цвет. Занавески на окнах были чистые, но бесформенные и ветхие. На куче золы во дворе пробивались сорняки. Сэм подумал, что к нюню они разрастутся, но сейчас они едва набирали силу. Рядом с грубыми деревянными ступеньками, ведущими к входу, была поставлена ржавая бочка. На другой балке у крыльца, той. что напротив балки, к которой прикреплена табличка УЛИЦА УГЛОВ, было начертано следующее послание:

ЗДЕСЬ НЕ РАЗРЕШАЕТСЯ РАСПИВАТЬ СПИРТНОЕ!

ЕСЛИ ВЫ НЕСЕТЕ СПИРТНОЕ.

ВЫ ДОЛЖНЫ БРОСИТЬ ЕГО СЮДА, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВОЙДЕТЕ!

Ему повезло. Хотя субботний вечер почти наступил, и Джанкшн Сити предлагал хмельное веселье, Дсйв Грязная Работа был на месте, и он был трезв. Он сидел на крыльце с двумя такими же собутыльниками. Они с увлечением рисовали плакаты на больших прямоугольных листах картона, проявляя каждый свою степень мастерства. Поодаль на полу парень с помощью левой руки помогал правой, трясущейся от чрезмерных возлияний, нарисовать что-то. В середине еще один работал, высунув язык из уголка рта, и был похож на состарившегося малышку, который на своем уровне старается как можно лучше нарисовать дерево, чтобы получить приз, который он покажет своей мамуле. Дейв Грязная Работа сидел в грубом деревянном кресле-качалке и был явно в своей лучшей форме, а остальные трое выглядели загнанными, скрюченными и изувеченными.

— Привет, Дейв, — сказал Сэм, поднимаясь по ступенькам.

Дейв поднял глаза, прищурился и затем изобразил чтото вроде улыбки. Все, что осталось от зубов, было впереди. В улыбке обнажились все его пять зубов.

— Мистер Пиблз?

— Да, — сказал он. — Как дела, Дейв?

— О, вроде как идут. — Он окинул всех взглядом. — А ну-ка, ребятки! Поздоровайтесь с мистером Пиблзом! Он — адвокат!

Парень с высунутым языком поднял лицо, быстро кивнул и продолжал работать. Длинная мокрая дорожка тянулась от его левой ноздри.

— На самом-то деле, — сказал Сэм, — я имею дело с недвижимостью, Дейв. Недвижимость и страхо…

— Ты принес мне мою ненаглядную? — резко спросил трясущийся алкоголик. Он даже не поднял лица и как будто глубже ушел в работу. Сэму был виден его плакат с того места, где он стоял; это были длинные оранжевые каракули, смутно напоминавшие слова.

— Не понял? — спросил Сэм.

— Это Люки, — негромко сказал Дейв. — Ему тяжеловато приходится сейчас, мистер Пиблз.

— Принес мне мою ненаглядную, принес мне мою ненаглядную, принес мне едреную ненаглядную? — распевал Люки, не поднимая головы.

— Э, сожалею, — начал было Сэм.

— Нету у него никакой ненаглядной! — завопил Дейв Грязная Работа. Заткнись и рисуй свой плакат. Люки! Меньше полдюжины Сара не берет. Она приходит специально!

— Ты достанешь мне бутылку этой ненаглядной, — тихо, но выразительно сказал Люки. — Если не достанешь, буду есть крысиное г…

— Не обращайте на него внимания, мистер Пиблз, — сказал Дейв. — А что случилось?

— Видишь ли, я хочу знать, не видел ли ты пару книг, когда забирал газеты в четверг. Я засунул их куда-то и решил проверить. Их пора возвращать в библиотеку.

— У тебя есть 25 центов? — неожиданно спросил парень с высунутым языком. — Тогда угадай слово. Буревестник!

Сэм машинально полез в карман. Дейв остановил его, готовый принести извинения.

— Не давайте ему денег, мистер Пиблз, — сказал он. — Это Рудольф. Никакой буревестник ему не нужон. Он и птица больше не ладют. Поспать бы ему ночку и все.

— Прости, — сказал Сэм, — я поиздержался. Рудольф.

— Ага, ты и все остальные, — сказал Рудольф. Возвращаясь к своему плакату, он бормотал: «Как дела? Пятьдесят на два».

— Я не видел никаких книг, — сказал Дейв Грязная Работа. — Сожалею. Я просто достал газеты, как обычно. Миссис В. там тоже была, и она может сказать. Никаких неправильностей я не сделал. — Но по его воспаленным несчастным глазам было видно, что он и не надеется, что Сэм поверит в это. В отличие от Мэри, Дейв жил в том мире, где рок не просто подстерегал его на дороге или за углом, а окружал его. Он жил в этом мире с минимумом чувства собственного достоинства.

— Я верю тебе. — Сэм положил руку на плечо Дейва.

— Я просто опрокинул вашу коробку с бумагами в один из моих пакетов, как всегда, — сказал Дейв.

— Если бы у меня была тысяча ненаглядных, я бы их все проглотил, сказал вдруг Люки. — Я бы разом высосал их все. Вот так чао! Вот так чао! Вот так чао-де-дао!

— Я верю тебе, — повторил Сэм и похлопал Дейви по костлявому плечу. А в мыслях закралось, Боже упаси! — нет ли у Дейва блох. Следом за этой неблаговидной мыслью появилась другая: вообще был ли кто-нибудь из членов Ротари Клаб, этих здоровенных и добродушных парней. в этой части города? У него возник вопрос, а знают ли они вообще об улице Углов. И у него возник вопрос, а думал ли Спенсер Майкл Фри о таких людях, как Люки, и Рудольф, и Дейв Грязная Работа, когда он писал, что в этом мире человеческое прикосновение — все. прикосновение рук, твоей и моей. Сэм внезапно ощутил стыд при воспоминании о своей речи. напыщенной, восхваляющей простые прелести жизни маленького города.

— Ну и хорошо. — сказал Дейв. — Значит, я могу приходить в следующий месяц?

— Конечно. Ты отвез газеты в комбинат переработки вторичного сырья, правда?

— Угу. — Дейв Грязная Работа показал пальцем с желтым грубым ногтем. — Прямо туда. Но они закончили работу.

Сэм кивнул. — А что ты сейчас делаешь? — спросил он.

— А так, провожу время, — сказал Дейв, развернул плакат и показал Сэму.

На плакате была изображена улыбающаяся женщина, в руках которой деревянное блюдо с жареным цыпленком; и первое, что поразило Сэма, что нарисовано хорошо, правда хорошо. Пьянчуга или нет, Дейв Грязная Работа от природы умел рисовать. Над картиной было аккуратно написано:

ЦЫПЛЕНОК НА ОБЕД В ПЕРВОЙ ЦЕРКВИ МЕТОДИСТОВ

ПОЖЕРТВОВАНИЯ НА ПОДДЕРЖАНИЕ НОЧЛЕЖКИ

ДЛЯ БЕЗДОМНЫХ

НА УЛИЦЕ АНГЕЛОВ

15-ГО АПРЕЛЯ.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

С 6 ДО 8 ВЕЧЕРА

ЖДЕМ ТЕБЯ, ЖДЕМ ВСЕХ

— Это будет до антиалкогольной встречи. — сказал Дейв.

— Но нипочем нельзя писать на плакате об АА. Это что-то вроде секрета.

— Знаю, — сказал Сэм. Он помедлил, а потом спросил: — А ты ходишь на АА? Можешь не отвечать, если не хочешь. Я знаю, что это не мое дело.

— Я хожу, — сказал Дейв, но это трудно, мистер Пиблз. Я проглотил больше лекарств, чем Картер от своей печени. Мне этого хватает на месяц, иногда на два, однажды я не пил целый год. Но это трудно. — Он покачал головой.

— Некоторые говорят, что ни в какую не выдерживают такую программу. Видать, я один из них. Но я стараюсь.

Сэм перевел взгляд на женщину, державшую цыпленка на блюде. В картине не было слишком много деталей, поэтому ее нельзя было назвать ни карикатурой, ни наброском, но это была и не живопись. Было ясно, что Дейв Грязная Работа рисовал ее впопыхах, но он схватил доброту в глазах, и в линии рта был слабый намек на улыбку, вроде последнего луча солнца на закате дня. И. как ни странно, женщина показалась Сэму знакомой.

— Это чей-то портрет? — он спросил Дейва.

Дейв расплылся в улыбке. Он кивнул. — Это Сара. Она что надо, мистер Пиблз. Нашу ночлежку закрыли бы пять лет тому назад, если бы не она. Она находит нужных людей, когда мы не можем уплатить налоги или привести все в порядок к приходу жилищных инспекторов. Она называет людей, которые дают деньги, ангелами, но она и есть ангел. Мы назвали это место в честь Сары. Конечно, Томми Сент Джон переврал название, когда изготовлял табличку, но не нарочно. Дейв Грязная Работа замолк на минуту и уставился на свой плакат. Не поднимая головы, он добавил: — Томми уж нет: чего уж. Умер нонешней зимой. Разорвалась печень.

— О, — сказал Сэм и затем печально заметил: — Очень сожалею.

— К чему. Ему это не надо.

— Чао-де-дао! — воскликнул Люки, вставая. — Чао-де-дао! Вот так разухабистый чао-де-дао! — Он принес свой плакат Дейви. Внизу, под оранжевыми каракулями, он нарисовал женщину-монстра, ноги которой заканчивались акульими плавниками, которые, как подумал Сэм, задумывались как туфли. В одной руке она ловко держала бесформенное блюдо с голубыми змеями, другой крепко сжимала цилиндрический коричневый предмет.

Дейв взял плакат у Люка и внимательно посмотрел на него. — Хорошо, Люки.

Губы Люки поплыли в стороны в радостной улыбке. Он показал на коричневый предмет. — Посмотри, Дейви, у нее едрена ненаглядная!

— Конечно. Неплохо. Поди-ка включи телевизор, если хочешь. Уже идет Стар Трэк. А у тебя как дела, Дольф?

— Я рисую лучше, когда меня подогреешь, — сказал Рудольф и подал свой плакат Дейву. На нем была изображена куриная нога гигантских размеров, а вокруг стояли тонюсенькие мужчины и женщины и разглядывали ее. — Это игра воображения. — сказал Рудольф Сэму. Он говорил неистово.

— Мне это нравится, — сказал Сэм. Ему, в самом деле, понравилось. Плакат Рудольфа напомнил ему карикатуру из Нью-Йоркера, одну из многих, которые он не мог понять, потому что они были выполнены в сюрреалистической манере.

— Хорошо. — Рудольф внимательно изучал его. — Ты уверен, что у тебя нет 25 центов?

— Уверен, — сказал Сэм.

Рудольф кивнул. — В некотором роде, это хорошо, — сказал он. — Но с другой стороны, нагадил в постель. — Он последовал за Люки к телевизору, и очень скоро что происходило в передаче Стар Трэк обсуждалось у открытых дверей. Уильям Шатнер сказал пьянчугам и ханурикам Улицы Углов, что их миссия — смело отправляться туда, куда не ступала нога человека. Сэм подумал, что некоторые члены этой аудитории были уже там.

— Никто часто не ходит на эти обеды, только мужики, да кто-то из городских АА, — сказал Дейв, — но это дает нам хоть какую работу. Люки вообще перестает разговаривать, если он не рисует.

— Ты ужасно хороший, — сказал ему Сэм. — Правда, Дейв. Почему бы тебе не… — Он остановился.

— Почему бы мне не что, мистер Пиблз? — ласково спросил Дейв. Почему я не зарабатываю доллары своей правой рукой? По той же причине, по которой я не имею постоянной работы. Поздно мне делать что-нибудь еще.

Сэм не нашелся, что сказать.

— Хотя когда-то мне этого хотелось. Вы знаете, что я посещал Лори-Скул в Де-Мойн бесплатно? Лучшую художественную школу на Среднем Западе. Я прогулял первый семестр. Запил. Ну и пусть. Мистер Пиблз, может пойдем выпьем по чашечке кофе? Побудьте. Может Сара придет.

— Нет. Мне надо возвращаться. У меня дело.

У него и правда было дело.

— Вы уверены, что не злитесь на меня?

— Нисколько.

Дейв встал.

— Тогда я, пожалуй, пойду, — сказал он. — День прошел хорошо, но сейчас становится прохладно. Желаю вам хорошо провести вечер, мистер Пиблз.

— О'кей, — сказал Сэм, хотя он и сомневался, что получит удовольствие именно от этого вечера. Но его мама на этот счет говорила: если тебе надо проглотить горькую пилюлю, сделай это как можно быстрее. Вот так он и собирался поступить.

Он по ступенькам спустился и пошел по Улице Углов, а Дейв Грязная Работа вошел в дом.

2

Сэм отшагал всю дорогу до своей машины, затем проехал в направлении комбината переработки вторичного сырья. Он медленно шел по заросшей сорняками, засыпанной золой земле и наблюдал, как длинный товарняк удалялся в направлении Кэмден и Омахи. Красные огоньки на прицепном вагоне мигали, как гаснувшие звезды. Товарные вагоны по непонятной причине всегда вызывали у него чувство одиночества, и теперь, вспоминая свой разговор с Дейви Грязная Работа, он ощущал еще большее одиночество, чем всегда. В те несколько встреч с Дейви, когда Дейв забирал его газеты, Сэму он казался веселым, даже чудаковатым. Сегодня Сэму показалось, что он заглянул под маску Дейви, и то, что он там увидел, омрачило его и вызвало чувство беспомощности. Дейв был потеряным человеком, спокойным, но полностью потеряным. использующим свой талант, каким бы он ни был, на то, чтобы писать афиши для церковных ужинов.

Приблизиться к комбинату переработки вторичного сырья можно было по захламленному участку: сначала пожелтевшие листы рекламных приложений к старым номерам «Газетт», потом рваные пластиковые пакеты для мусора, наконец, целая россыпь вздутых бутылок и смятых банок. Сдвинуты шторы этого маленького, продуваемого со всех сторон здания. На табличке на двери написано просто ЗАКРЫТО.

Сэм закурил и пошел назад к своей машине. Он проделал всего несколько шагов, когда увидел что-то знакомое на земле. Он поднял это. Это была обложка книги «Любимые стихотворения американцев». На ней печать СОБСТВЕННОСТЬ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ ДЖАНКШН СИТИ.

Вот теперь он знал наверняка. Он положил книги поверх газет в коробку с этикеткой Джонни Уолкера, приклеенной сбоку, и забыл о них. И еще он положил газеты за вторник, среду и четверг поверх книг. Потом около двенадцати пришел Дейв Грязная Работа и вытряс все это дело в пластиковый пакет для мусора. Пакет перекочевал на тележку, тележка прикатила сюда, и вот что осталось: обложка с грязной позорной татуировкой.

Сэм выпустил обложку из рук и медленно пошел к своей машине. У него было некоторое дельце, и он успевал выполнить его в обеденный перерыв.

Какую гадость ему предстоит проглотить!

Глава шестая. БИБЛИОТЕКА (II)

На полпути его вдруг осенило: все было так просто, что он не мог поверить, почему это не пришло в голову раньше. Он просто потерял пару книг из библиотеки; к тому времени как он их нашел* их разорвали; ему придется уплатить за них. Вот и все.

Ему пришло в голову, что Аделии Лортц больше, чем ему самому, удается заставить его думать, как четвероклашку. Когда ребенок терял книгу, начинался конец света; бессильный, он сжимался под натиском бюрократии и ждал, когда появится полицейский из библиотеки. Но библиотечной полиции не было, и Сэм, теперь взрослый человек, прекрасно знал это. Были лишь городские служащие, вроде мисс Лортц, которые иногда слишком упивались своей ролью в обычных делах, да налогоплательщики, вроде него, которые иногда забывали, что они виляют хвостом, а не наоборот.

«Я пойду, я извинюсь и потом попрошу ее прислать мне счет на покупку новых экземпляров», — думал Сэм.

«Вот и все. Вот и конец».

Все было так просто, удивительно.

Все еще испытывая некоторое волнение и смущение (но обуздав эту бурю в стакане), Сэм припарковался на другой от библиотеки стороне улицы. Навесные лампы сбоку от входа горели, спокойно и ярко освещая ступеньки и гранитный фасад здания. Сумерки несли с собой теплоту и радушие, которых явно не хватало, когда он пришел сюда в первый раз; а может быть, просто весна вступала в свои права, чего не было в тот мрачный мартовский день, когда он увидел местного дракона. Угрожающее лицо каменного робота исчезло. И снова это была публичная библиотека.

Сэм начал выходить из машины, но остановился. На него снизошла одна благодать, теперь ему даровали еще одну.

Ему вспомнилось лицо женщины на плакате Дейва Грязная Работа, женщины, держащей блюдо с жареным цыпленком. Той, которую Дейв называл Сарой. Сэм знал эту женщину, и вдруг какая-то невидимая связь заработала у него в мозгу, и он понял почему.

Это была Нейоми Хиггинз.

Он прошел мимо двух подростков на ступеньках, на пиджаках которых красовались буквы ДССШ (средняя школа Джанкшн Сити), и не успел поддержать дверь, как она захлопнулась. Он оказался в фойе. Первое, что удивило его, было звуки. Нельзя было сказать, что в читальном зале там, за мраморными ступеньками, было шумно, но и не тихо, как в яме, как в прошлую пятницу.

«Но сегодня суббота, вечер, — подумал он. — Может быть, подростки готовятся к своим экзаменам».

Но разве Аделия Лортц не прекратила бы такие разговоры, какими бы тихими они ни были? Ответ напрашивался сам собой — «да», если судить по громкости, но не по характеру звука.

Вторая неожиданность — состоящая из одного слова торжественная надпись на табличке, укрепленной на стойке ТИШИНА! исчезла. На ее месте красовался портрет Томаса Джеферсона. А под ним цитата:

«Я НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ КНИГ».

ТОМАС ДЖЕФЕРСОН (ИЗ ПИСЬМА ДЖОНУ АДАМСУ)

10-Е ИЮЛЯ 1815 ГОДА.

Сэм поизучал цитату и подумал, что она меняет полностью настрой того, кто входит в библиотеку.

ТИШИНА! вызывало чувство трепета и беспокойства (а что, если у человека урчит в животе, например, или подступают отнюдь не беззвучные газы?)

«Я НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ КНИГ», со своей стороны, вызывало чувство удовольствия и предвосхищения, такое же, какое испытывают голодные мужчины и женщины, когда подают еду.

Не понимая, как такая мелочь может так сильно все изменить, Сэм вошел в библиотеку и… остановился, как вкопанный.

В главном зале было намного светлее, чем когда он пришел в первый раз, но были и другие перемены. Не стало высоких стремянок, достававших до верхних полок, на которых ничего не видно. Они стали не нужны, потому что потолки стали трехметровыми или даже меньше, а не девятидвенадцатиметровые, как раньше. Если вам надо было взять книгу с верхней полки, вы могли воспользоваться табуретками, в достаточном количестве стоящими здесь же. Журналы были разложены симпатичным веером на широком столике у регистрационного стола. Не стало дубовой стойки, с которой они свешивались, как шкуры убитых животных. Не стало и таблички с надписью:

КЛАДИТЕ ВСЕ ЖУРНАЛЫ НА МЕСТО!

Полка с новыми книгами была на том же месте, но вместо таблички ТОЛЬКО НА СЕМЬ ДНЕЙ была установлена другая ЧИТАЙТЕ БЕСТСЕЛЛЕР — И ВАМ БУДЕТ ВЕСЕЛО!

Люди, в основном молодые, входили и выходили, тихо переговариваясь. Кто-то хихикнул, легко, раскованно.

Сэм посмотрел на потолок, безуспешно стараясь понять, какой дьявол тут поработал. С потолка исчезли косые люки. В верхней части комнаты современный подвесной потолок. Старомодные висячие плафоны были заменены лампами дневного света, вмонтированными в новый потолок.

Направляясь с несколькими книгами к регистрационному столу, женщина тоже посмотрела на потолок, не увидела ничего необычного на нем и перевела свой взгляд на Сэма, глядя на него с любопытством. Один из мальчишек, сидевших за длинным столом у столика с журналами, стал подталкивать своих приятелей, показывая на Сэма. Еше один повертел пальцем у виска, и все фыркнули.

Сэм не заметил ни взглядов, ни ухмылок. Од не осознавал, что просто стоит в дверях главного читательного зала и глазеет на потолок, открыв рот. Он старался понять умом, в чем суть такой перемены.

«Ну, установили навесной потолок за это время. Что с того? Может, он лучше регулирует тепло в зале.»

Да, но женщина-Лортц ничего не говорила о предстоящих переменах.

Не говорила, а почему бы ей говорить что-нибудь ему? Ведь Сэм не был постоянным читателем библиотеки.

Хотя она не иначе как расстроилась. Она произвела впечатление несгибаемой поборницы традиционных порядков. Ей это не понравилось. Совсем не понравилось.

Все это было так, но было еще что-то, что-то еще более тревожное. Установка подвесного потолка было главным нововведением. Сэм не понимал, как можно смонтировать такое за неделю. А высокие полки и все книги, которые были на них? Куда делись полки? Куда делись книги?

Теперь на Сэма смотрели другие люди; с другой стороны регистрационного стола на него смотрел даже один из помощников библиотекаря. Почти затих оживленный приглушенный разговор в большом зале.

Сэм потер глаза, он в самом деле потер глаза и снова посмотрел на навесной потолок с встроенными прямоугольными лампами дневного света. Потолок оставался на месте.

«Я попал не в ту библиотеку! — раздраженно подумал он. — Вот что это!»

В своих запутанных рассуждениях он сначала ухватился за эту мысль, но затем отступил, как котенок, которого заманили и заставили прыгнуть на тень. Джанкшн Сити был довольно большим городом по меркам центральной части штата Айова с населением, приблизительно, тридцать пять тысяч человек, и смешно было думать, что он может позволить себе иметь две библиотеки. К тому же, расположение здания и конфигурация комнаты — все было правильно… просто что-то было не так. Сэм подумал, а не сходит ли он с ума, но он отбросил эту мысль.

Он огляделся и только сейчас заметил, что все перестали делать то, что они делали. Они все смотрели на него. На мгновение у него возникла дикая потребность сказать: — Продолжайте делать то. что вы делали, я сразу увидел, что библиотека изменилась. — Ho он лишь прошелся к журнальному столику и взял экземпляр «Ю.С.Ньюз и Уолрд Рипорт». Он начал листать его, делая вид, что очень заинтересован, а сам краешками глаз наблюдал, как люди в читальном зале вновь начинали делать то, что делали до этого.

Когда он почувствовал, что его личность не вызывает более особого внимания, Сэм положил журнал на место и прошелся по направлению к детской библиотеке. Он почувствовал себя как шпион на вражеской территории. Деревянная табличка на двери была та же, по темному фону с желтоватым отливом золотые буквы, а плакат изменился. На месте Маленькой Красной Шапочки в момент откровения — племянники Дональда Дана Хьюи, Дьюи и Люи. На них всех купальные костюмы, и они ныряют в бассейн, в котором книги. Подпись внизу гласит:

ВСЕ СЮДА — КАКОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ ЧИТАТЬ!

«Что здесь происходит?» — пробормотал Сэм. Его сердце забилось слишком часто; горячий пот выступил на руках и на спине. Если бы только плакаты, он предположил бы. что мадам ля Лортц уволили… но дело касалось не только плакатов. Изменилось все.

Он открыл дверь в детскую библиотеку и заглянул в нее. Он увидел тот же приятный маленький мир с низенькими столами и стульями, те же ярко-голубые шторы, тот же фонтанчик на стене. Только теперь подвесной потолок соответствовал подвесному потолку в главном зале, да заменены все плакаты. Не стало кричащего от страха ребенка в черном «седане» (Простак Саймон, они называют его Простак Саймон, они презирают его, по-моему, это на пользу, ведь правда), не стало и библиотечного полицейского в шинели и со странной многоконечной звездой. Сэм отступил, повернулся и медленно побрел к главному регистрационному столику. Ему показалось, что все его тело остекленело.

Два младших библиотекаря, юноша и девушка студенческого возраста, смотрели и ждали, когда он подойдет. Сэма не очень тревожило то, что они чуточку нервничали.

«Будь внимателен. Нет… будь НОРМАЛЬНЫМ. Они уже думают, что ты почти свихнулся».

Он вдруг вспомнил Люки, и им овладело страшное опасное желание. Он представил себе, что открывает рот и вопит на этих двух нервных молодых людей и срывающимся голосом требует, чтобы они дали ему несколько Едреных Ненаглядных, потому что это чао, это чао. это чао-де-чао.

А заговорил он спокойным тихим голосом.

— Возможно, вы мне поможете. Мне надо поговорить с библиотекарем. Да? Простите, — сказала девушка, — мистера Прайса не бывает по субботам вечером.

Он посмотрел на столик библиотекаря. Так же, как и в предыдущий визит в библиотеку, рядом с аппаратом для микрофильмов стояла маленькая металлическая табличка, но на ней не было написано

A.ЛОРТЦ.

Теперь на ней было написано

МИСТЕР ПРАЙС

В голове послышались слова Нейоми: — Высокий мужчина? Лет пятидесяти?

— Нет, — сказал он. — Не мистер Прайс и не мистер Пекам, Есть еще. Аделия Лортц.

Юноша и девушка обменялись недоуменными взглядами. — У нас не работает Аделия Лортц, — сказал юноша. — Должно быть, вы имеете в виду какую-то другую библиотеку.

— Да нет, господи, — сказал им Сэм. Его голос звучал откуда-то издалека. — Лортц.

— Нет, — сказала девушка. — Вы в самом деле, должно быть ошиблись, сэр.

Они начали смотреть на него с опаской снова, и хотя Сэму хотелось настоять, сказать им, что конечно, Аделия Лортц работает здесь, что он видел ее только восемь дней тому назад, он сдержался. И в некотором роде, это было весьма разумно, ведь так? Это было весьма разумно в условиях явного сумасшествия, но это не отрицало, что внутренняя логика здесь присутствовала. Так же как плакаты, люки и журнальная стойка, Аделия Лортц просто перестала существовать. В голове вновь ожили слова Нейоми. «О? Это была мисс Лортц? Ну не смешно ли?»

— Нейоми признала это имя. — пробормотал он.

Теперь оба младших библиотекаря смотрели на него с одинаковым изумлением.

— Прошу прощения, — сказал Сэм и попытался улыбнуться. Вместо улыбки проступила гримаса. У меня сегодня трудный день.

— Да, — сказал юноша.

— Уж видно, — сказала девушка.

— Они думают, что я сумасшедший. — подумал Сэм. — а знаете что? Я их вовсе не виню.

— Что вы еще хотите? — спросил юноша.

Сэм открыл было рот, чтобы сказать «ничего», а затем попытаться быстро ретироваться, но передумал. Но он взялся за гуж, и должен довести дело до конца.

— Мистер Прайс давно старший библиотекарь?

Девушка и юноша вновь переглянулись. Девушка пожала плечами. — С тех пор как мы здесь работаем, — сказала она, — но мы здесь не так давно, мистер…?

— Пиблз, — сказал Сэм, протягивая руку, — Сэм Пиблз. Простите. Похоже, мои манеры улетучились вместе с остатками ума.

Это частично сняло с них напряжение; это трудно объяснить, но это было, и это помогало самому Сэму. Был ли он расстроен или нет, он умел проявлять, хотя бы частично, неоспоримую способность расслаблять людей. Если агент по продаже и страхованию недвижимости не обладал такой способностью, ему следовало искать новое поле деятельности.

— Я Цинтия Берриган, — сказала она, слабо пожимая его руку. — А это — Том Стэнфорд.

— Рад познакомиться с вами. — сказал Том Стэнфорд. По нему не скажешь, был ли он рад в действительности, но он тоже протянул руку и быстро пожал ее.

— Простите, — обратилась женщина с романами ужасов. — Не мог бы кто-нибудь помочь мне? Я боюсь опоздать на бридж.

— Я пойду, — сказала Том Цинтии и вышел из-за столика библиотекаря зарегистрировать книги для женщины.

Цинтия сказала: «Том и я учимся в Чэплтон Джуниор колледж, мистер Пиблз. Это работа по специальности. Я работаю здесь три семестра, мистер Прайс взял нас на работу в прошлом году весной. Том пришел сюда позднее, летом».

— Мистер Прайс — единственный здесь работник на полной ставке?

— Угу. — У нее были красивые карие глаза, и теперь в них промелькнула некоторая озабоченность. — А что-нибудь не так?

— Не знаю. — Сэм опять посмотрел на потолок. Он не мог ничего с собой поделать. — А этот навесной потолок здесь с тех пор, как вы пришли сюда работать?

Она тоже посмотрела наверх. — Ну. — сказала она. — Я не знала, что он так называется, но «да», так было с тех пор, как я здесь.

— Видите ли. мне казалось, что в потолке были люки. Цинтия улыбнулась. — Ну конечно. Я хочу сказать, что их видно с улицы, если вы взглянете сбоку здания. И, конечно, их видно с труб, но они закрыты. Я имею в виду люки, а не трубы. По-моему, так уже многие годы.

— Многие годы.

— И вы никогда не слышали об Аделии Лортц?

Она покачала головой, — Угу. Простите.

— А о библиотечной полиции? — импульсивно спросил Сэм.

Она засмеялась. — Только от моей старой тети. Она обычно говорила мне, что библиотечная полиция доберется до меня, если я не верну свои книги вовремя. Но это было давно, в Провидено, в штате Роуд Айленд. когда я была маленькой девочкой. Очень давно.

— Конечно, — подумал Сэм. Может быть, десять, двенадцать лет тому назад. Может, когда динозавры жили на земле.

— Ну, — сказал он, — спасибо за информацию. Я не хотел мучить вас своими галлюцинациями.

— Верю.

— Но кажется, помучил. Я на мгновение что-то перепутал.

— Кто это Аделия Лортц? — спросил Том Стэнфорд. возвращаясь на место. — Имя очень знакомое, но ей-богу, не знаю кто это.

— Именно так. Но я правда не знаю. — сказал Сэм.

— Мы завтра не работаем, но мистер Прайс будет здесь в понедельник после обеда и вечером. — сказал он. — может быть, он скажет вам то, что вы хотите знать.

Сэм кивнул. — Пожалуй, я приду поговорить с ним. А пока еще раз спасибо.

— Мы здесь для того, чтобы помогать вам, — сказал Том. — Жаль только, что мы не смогли вам больше помочь, мистер Пиблз.

— Я тоже всегда рад вам помочь, — сказал Сэм.

4

С ним все было хорошо, пока он шел к машине, но потом, когда он отпирал дверцу машины, внутри, казалось, все оборвалось, и подкосились ноги.

Ему пришлось взяться рукой за крышку автомобиля, чтобы не упасть, когда он открывал дверцу. Он не сел в машину, он просто повалился и сидел у руля, тяжело дыша и беспокойно поджидая, не потеряет ли он сознание.

«Что здесь происходит? Я похож на персонажа из старого представления Рода Стерлинга».

«Представлен на Ваше рассмотрение некто Сэмьэл Пиблз, бывший житель Джанкшн Сити, нынешний продавец недвижимости и всей своей жизни в… Зоне Сумерек».

Да, именно так все и было. Можно смеяться, лишь когда смотришь по телевизору, как люди преодолевают необъяснимые преграды. Сэм сделал для себя открытие, что необъяснимое утрачивает свое очарование, когда тебе приходится его преодолевать.

Он взглянул через дорогу на библиотеку, мягкий свет висячих фонарей у входа падал на людей, входивших и выходивших из библиотеки. Пожилая леди с романами ужасов спешила по улице, вероятно, боясь опоздать на партию бриджа. Пара девушек спускались по ступенькам, болтая и посмеиваясь, прижимая книги к своим пышным грудям.

Все казалось абсолютно нормальным… и конечно, и было нормально. Ненормальной была библиотека, в которую он приходил неделю назад.

Какому казалось, эти несуразности поразили его так сильно по одной причине, потому что он беспрестанно думал об этой чертовой речи.

«Не думай об этом», — давал он себе наставления, хотя он боялся, что наступит время, когда его ум просто не будет воспринимать любого рода инструкции.

«Поступи, как Скарлет 0'Хара, и подумай об этом завтра. Наступит новый день, и все это обретет иной смысл».

Он включил рычаг передач и, не переставая, думал об этом всю дорогу домой.

Глава седьмая. НОЧЬ УЖАСОВ

1

Войдя в дом, он прежде всего проверил автоответчик. Его сердце усиленно забилось, когда он увидел красную лампочку «Записан телефонный разговор».

«Это она. Не знаю, кто она на самом деле, но мне начинает казаться, что она не успокоится, пока не сведет меня с ума».

«Не слушай ее», — заговорила другая часть его сознания, Сэм был в таком замешательстве, что не мог сказать, разумно ли поступать так или нет. Вроде бы, разумно, но с другой стороны, трусливо. В действительности…

Он понял, что стоит здесь весь в поту. кусая ногти, и он вдруг хрюкнул тихо, гневно.

«Из четвертого класса в палату для умалишенных, — подумал он. — К черту все, если так пойдет, милчеловек». Он включил автоответчик.

— Привет! — по голосу можно было сказать, что его обладатель любитель виски. — Это Джозеф Рандовский, мистер Пиблз. Мое сценическое имя — Ослепительный Джо. Я позвониЪ просто для того, чтобы поблагодарить вас за то, что вы заменили меня на этом собрании Киваносов или как их там. Я хотел сказать, что я чувствую себя намного лучше. Я вовсе не сломал шею, как они подумали с самого начала, а просто растянул связки. Я шлю вам целый комплект бесплатных билетов на представление. Раздайте их своим друзьям. Берегите себя. Еще раз спасибо. Пока.

Пленка остановилась. Загорелась лампочка «Все разговоры прослушаны». Сэм фыркнул, «ну и нервы»; если Аделия Лортц хотела, чтобы он, как котенок, прыгал на тени, она точно добилась своего. У него была привычка перематывать пленку, на которую записывались телефонные разговоры, а это означало, что новые записи стирали старые. Телефонный разговор Ослепительного Джо, вероятно, стер более ранний разговор Аделии. А значит исчезло его единственное доказательство, что эта женщина была.

Но ведь это не так. Ведь есть его читательский билет. Он стоял перед этим чертовым регистрационным столом и наблюдал, как она подписывалась: крупно, размашисто.

Сэм вынул бумажник и проверил его три раза, прежде чем он признался себе, что читательский билет тоже исчез. И кажется, он помнил где. Он смутно припоминал, как он засунул его в кармашек книги «Любимые стихотворения американцев».

Для сохранности.

Чтобы не потерять.

Здорово. Просто здорово.

Сэм сел на кушетку и положил голову на руки. Голова начала болеть.

2

Спустя пятнадцать минут он подогревал суп в маленькой кастрюльке в надежде, что немного горячей пищи успокоит его головную боль, и тогда он снова вспомнил Нейоми, Нейоми, которая была так похожа на женщину на плакате Дейва Грязная Работа. Вопрос, вела ли Нейоми какую-то тайную жизнь под именем Сара или нет. отошел на задний план и уступил место более важному, по крайней мере, сейчас: Нейоми знала, кто такая Аделия Лортц. А ее реакция на это имя… ну ведь чудная. Минуту-другую ею овладело беспокойство, но она начала шутить, потом зазвонил телефон, оказалось, звонил Берт Айвершн, и…

Сэм попытался проиграть разговор у себя в голове, но огорчился, как мало он помнил. Нейоми сказала, что Аделия особенная, это точно; в этом он был уверен, но не более этого. Тогда это казалось неважно. Важным казалось то, что его карьера сделала большой шаг вперед. И теперь это тоже важно, но вся эта история, казалось, оттеснила карьеру на второй план. По правде сказать> она вытеснила все на второй план. Его мысли все время возвращались к тому модерновому, абсолютно нормальному навесному потолку и невысоким книжным полкам. Он не верил, что он сошел с ума, но он начинал чувствовать, что если он не разберется во всем, он может сойти с ума. Как будто в его голове образовалось отверстие, такое глубокое. что в него можно было бросать предметы, но как они туда падали, не услышишь, сколько ни слушай. Он предположил, что это ощущение пройдет, — как знать — но пока оно было ужасным.

Он увернул конфорку под кастрюлькой с супом, пошел в свой кабинет и отыскал номер телефона Нейоми. Три коротких гудка, и трескучий пожилой голос спросил: «Пожалуйста, кто говорит?» Сэм сразу узнал этот голос, хотя и не видел его обладателя почти два года. Это была старенькая мама Нейоми.

— Хэллоу, миссис Хиггинз, — сказал Сэм. — Это Сэм Пиблз.

Он остановился, дал ей время ответить: «Оу, хэллоу, Сэм!» или может быть: «Как поживаете?» — но ответа не последовало, и было слышно тяжелое астматическое дыхание миссис Хиггинз. Сэм никогда не входил в число людей, которых она любила, и его долгое отсутствие в их доме не смягчило ее сердца.

Поскольку она не собиралась ничего говорить в ответ, Сэм решил, что он мог бы сделать это сам. — Как поживаете, миссис Хиггинз?

— Все бывает, и хорошее, и плохое.

На мгновение Сэм был в растерянности. Казалось, на такую ремарку не существует адекватного ответа. «Мне очень жаль» не подойдет, а «Это здорово, миссис Хиггинз!» прозвучало бы еще хуже.

Он настроился попросить к телефону Нейоми.

— Сегодня вечером ее не будет. Я не знаю, когда она вернется.

— Нельзя ли мне попросить ее позвонить мне?

— Я ложусь спать. И не надо просить меня оставлять записку. У меня разыгрался артрит. Сэм вздохнул. — Я позвоню завтра.

— Завтра утром мы идем в церковь, — заявила миссис Хиггинз тем же невыразительным безразличным тоном, — а завтра днем первый в этом сезоне молодежный пикник баптистов. Нейоми обещала помочь.

Сэм решил прекратить разговор. Было ясно. что для миссис Хиггинз самое важное — имя, положение в обществе и серия машины. Он начал было прощаться, но передумал. — Миссис Хиггинз, для вас значит что-нибудь имя Лортц? Аделия Лортц?

Тяжелое хрипучее сопение мгновенно стихло. На мгновение в трубке ничего не было слышно, а затем миссис Хиггинз заговорила низким злобным голосом. Как долго вы, безбожный язычник, собираетесь швырять имя этой женщины нам в лицо? Думаете, смешно? Думаете, умно?

— Миссис Хиггинз. я не понимаю. Я просто хотел узнать…

Он услышал легкий резкий щелчок. Будто миссис Хиггинз сломала маленькую сухую тросточку о свое колено. И линия разъединилась.

3

Сэм съел суп, потом провел полчаса у телевизора. Что толку? Мысли беспрестанно уводили его в сторону. То к женщине на плакате Дейва Грязная Работа, то к грязному штампу на обложке «Самых любимых стихотворений американцев», то к исчезновшему плакату с маленькой Красной Шапочкой. Но с чего бы это ни началось, заканчивалось всегда в одном и том же месте: почему теперь другой потолок в главном зале публичной библиотеки в Джанкшн Сити?

В конце концов, он перестал об этом думать и забрался в постель. Это был один из самых неприятных субботних дней, которые он помнил, а пожалуй, самый неприятный субботний вечер в его жизни. Сейчас он желал поскорее попасть в страну бездумного беспамятства.

Но сон не шел.

Вместо него явились ужасы.

Главным ужасом было то, что сходит с ума. Сэму никогда не приходило в голову, насколько это ужасно. Он бывало видел в кинофильмах, как какой-нибудь парень идет к психиатру и говорит: «Доктор, я чувствую, что схожу с ума», и картинно сжимает голову руками, и Сэм подумал, что такая головная боль свидетельствует о начале умственного помешательства. А пожалуй, вовсе и не так, догадался он. бесконечные бессонные ночные часы седьмого апреля плавно перешли в бессонные часы восьмого. Происходит это вот как: ты опускаешь руку почесать свои бубенчики и находишь на них большую шишку, а шишка это не что иное, как раковая опухоль.

Не может быть, чтобы библиотека так разительно изменилась всего за неделю. Не может быть, что он видел люки на потолке. Эта девушка, Цинтия Берриган, сказала, что они прикрыты ставнями и всегда были прикрыты с тех пор, как она появилась здесь, по меньшей мере, год назад. Конечно, это было какое-то умственное расстройство. Или опухоль в головном мозгу. А может быть, болезнь Альмцаймера? Неприятная мысль. Он как-то читал, кажется, в Ньюзуике, что жертвы болезни Альмцаймера все больше впадают в детство. Может быть, этот роковой эпизод был сигналом надвигающейся преждевременной старости.

В мыслях образовалась неприятная табличка, на ней — три слова, написанные жирными красно-желтыми буквами. Эти слова:

СХОЖУ С УМА.

Он прожил обыкновенную жизнь, полную обыкновенных удовольствий и обыкновенных огорчений, без особых испытаний. Никогда его имя не светилось яркими огнями. это правда, но у него не было оснований ставить под сомнение свою психику. Теперь он лежит на мятых простынях и задает себе вопрос: Что, вот так ты отрываешься от реального разумного мира? Это начало того, что

ТЫ СОШЕЛ С УМА.

Мысль о том, что Нейоми была ангелом-хранителем ночлежки для бездомных в Джанкшн Сити — так называемая Нэйоми, — тоже была сумасбродной. Это просто не может быть… разве может? Он даже поставгогпод сомнение большой наплыв клиентов в контору. Может быть, он придумал все это.

К полуночи его мыслями завладела Аделия Лортц, и вот тогда стало совсем плохо. Он начал думать, как страшно было бы, окажись Аделия Лортц в его туалете или под его кроватью. Он увидел, как она ухмыляется, радостно, тайно, под покровом ночи, ее пальцы с длинными, острыми ногтями извиваются, а волосы спадают на лицо, образуя таинственный лохматый парик. Он представил себе, как размягчились бы его кости, если бы она начала шептать ему.

«Вы потеряли книги, Сэм. поэтому вам придется стать библиотечным полицейским… вы потеряли книги… вы потеряли…»

Наконец, около половины третьего Сэм не смог более выносить это. Он сел в постели и пошарил в темноте рукой, чтобы зажечь ночник. И пока он это делал, ему явилось новое видение, такое ясное, почти реальность: он был в спальне не один, и его гостем была не Аделия Лортц. Нет. Его гостем был библиотечный полицейский с плаката, которого больше не было в детской библиотеке. Он стоял здесь в темноте, высокий бледный человек, облаченный в шинель, человек с дурным цветом лица и белым неровным шрамом на левой щеке, под левым глазом, на уровне переносицы. Сэм не заметил шрама на лице на плакате, но только потому, что художник не пожелал нарисовать его. Шрам был. Сэм знал, что шрам был.

«Не врите, кушты есть. — надоедливо настаивал библиотечный полицейский чуточку шепелявым голосом. — По боковым дорожкам растут кушты. Множештво куштов. И мы отыщем их. Мы отыщем их вместе».

«Нет! Прекратите это. Просто… Прекратите это!»

И когда он дрожащей рукой нашел наконец-то лампу, в комнате скрипнула доска, и он, бездыханный, издал короткий крик. Рука сжала выключатель. Зажегся свет. На мгновение он подумал, что действительно видел высокого человека, но потом понял, что это была тень от шифоньера на стене.

Сэм опустил ноги на пол и на минуту закрыл лицо руками. Затем он потянулся за пачкой сигарет «Кент» на тумбочке.

«Тебе надо владеть собой, — пробормотал он. — О каком хрене ты думаешь?»

«Я не знаю. — быстро ответил голос внутри него. — Более того. я не хочу знать. Никогда. Кусты — это было так давно. Мне вовсе не надо вспоминать их снова. Или этот привкус. Этот сладковатый, сладковатый привкус».

Он зажег сигарету и сделал глубокую затяжку.

Хуже всего вот что: в другой раз он, возможно, в самом деле увидит человека в шинели. Или Аделию. Или Горго, Хмельного императора из страны Прозрачного Сидра. Потому что если он смог так отчетливо вообразить свое посещение библиотеки и знакомство с Аделией Лортц, он был способен вообразить что угодно. Нет ничего невозможного, если вы начали придумывать люки на потолке, которых там нет, людей, которых не было, и даже кусты, которых тоже нет. Не надейся, что тебе удастся подавить восстание в своих собственных мыслях.

Он пошел на кухню, зажигая все лампочки по пути, борясь с настойчивым желанием посмотреть через плечо, чтобы проверить, не идет ли кто сзади. Скажем, служитель порядка. Он подумал, что ему нужна таблетка снотворного, но поскольку у него не было ничего под рукой, даже такого распространенного, как соминекс, он решил, что придумает что-нибудь сам. Он налил молока в кастрюльку. подогрел его, вылил в кружку, из которой пил кофе, затем добавил умеренную порцию брэнди. Так, он видел, делают в фильмах. Он попробовал, лицо его искривилось в гримасе, он вылил почти всю эту противную жидкость в раковину и посмотрел на часы на микровейве. Без четверти час. До рассвета еще далеко, сколько еще времени можно придумывать Аделию Лортц и библиотечного полицейского, которые крадутся вверх по лестнице. держа острые ножи в зубах.

«Или стрелы, — подумал он. — Длинные черные стрелы. Аделия и полицейский из библиотеки крадутся вверх по лестнице, зажав длинные черные стрелы в зубах. Как насчет такого образа, друзья и соседи?»

Стрелы?

Почему стрелы?

Он не хотел думать об этом. Он устал от мыслей, которые вылетали из его некогда спокойного сознания с жужжанием ужасных вонючих пчел.

«Я не хочу думать об этом. Я не буду думать об этом».

Он выпил остатки молока с брэнди и опять лег в постель.

4

Он не стал выключать свет у постели и поэтому почувствовал себя спокойнее. Он подумал, что и впрямь может заснуть до того, как вселенная запылает в огне. Он подтянул одеяло к подбородку, положил руки под голову и посмотрел на потолок.

«Кое-что из всего этого в самом деле произошло, — подумал он. Не может быть, что ВСЕ галлюцинации… если только я на самом деле не в психиатрической клинике у Кедровой Стремнины, может быть, я уже там. лежу в смирительной рубашке, а воображаю, что лежу здесь, в своей собственной кровати».

Да, он произносил речь. Он использовал в ней шутки из «Спутника оратора» и стихотворение Спенсера Майкла Фриза из «Самых любимых стихотворений американцев». И поскольку ни той, ни другой книги не было в его скромной коллекции, ему надо было взять их в библиотеке. И Нейоми встречала Аделию Лортц, во всяком случае, слышала ее имя, да и мать Нейоми тоже. Да-да! Реакция была такой, как будто он разорвал хлопушку под креслом, на котором она сидела.

«Я могу проверить, — подумал он. — Если миссис Хиггинз знает это имя, другим людям оно тоже будет знакомо. Может быть, не этим ребятам из Чеплтона, совмещающим учебу с работой, а тем, кто давно живет в Джанкшн Сити. Фрэнку Стивенсу. например. Или Дейву Грязная Работа…»

В это мгновение Сэм наконец-то отключился. Он и не заметил, как пересек эту плавную границу между бодрствованием и сном; он не переставал думать, но мысли обрели более странные и невероятные очертания. Очертания стали сном. А сон стал кошмаром. Он снова был на Улице Углов, и три хмыря сидели на крыльце и корпели над своими плакатами. Он спросил Дейва Грязная Работа, что он делает.

«Эу, просто провожу время», — сказал Дейв и затем стыдливо повернул свой плакат, чтобы Сэм мог увидеть его.

На плакате был нарисован Простак Саймон. Его посадили на плевки, вокруг занимался огонь. Он сжимал пучок тлеющих красных лакриц в одной руке. Одежда на нем горела, но он был еще жив. Он пронзительно кричал. Под этой ужасной картиной было написано:

ОБЕД ДЛЯ ДЕТЕЙ В КУСТАХ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ

ПОЖЕРТВОВАНИЯ В ФОНД БИБЛИОТЕЧНОЙ ПОЛИЦИИ

НАЧАЛО В 2 ЧАСА НОЧИ

ПРИХОДИ ТЫ. ПРИХОДИТЕ ВСЕ

«ЭТО ЧАО-ДЕ-ДАО!»

— Дейв, это ужасно, — сказал во сне Сэм.

— Вовсе нет, — ответил Дейв Грязная Работа. — Дети называют его Простак Саймон. Им нравится его есть. По-моему, это полезно для здоровья, правда?

— Посмотри! — закричал Рудольф. — Посмотри, это Сара? Сэм поднял глаза и увидел, что по замусоренной, заросшей сорняками площадке между Улицей Углов и комбинатом переработки вторичного сырья идет Нейоми. Она шла очень медленно, потому что толкала перед собой тележку, груженную экземплярами «Спутника оратора» и «Самых любимых стихотворений американцев». Она была в лучах заходящего солнца, мрачного яркого красного света горящей топки, и вдали длинный пассажирский состав медленно громыхал по рельсам, устремляясь в пустоту, на запад штата Айова. В йен было, по крайней мере, тридцать вагонов, и каждый вагон был черного цвета. Сэм догадался, что это был траурный поезд.

Сэм повернулся к Дейву Грязная Работа и сказал: — Ее зовут не Сара. Это — Нейоми. Нейоми Хиггинз из Провербии.

— Что ты, — сказал Дейв Грязная Работа. — Смерть идет, мистер Пиблз. Смерть — это женщина.

Пронзительно закричал Люки. Охваченный диким ужасом, он визжал, как свинья. «У нее мои ненаглядные! У нее мои ненаглядные! О боже мой, у нее мои едрены ненаглядные!»

Сэм повернулся, стараясь разобрать, о чем кричит Люки. Женщина подошла ближе, но это была уже не Нейоми. Это была Аделия. На ней была шинель мрачного серого цвета. На тележке, которую она катила перед собой, не было ненаглядных, как кричал Люки, а множество переплетенных красно-желтых хлыстов лакрицы. Сэм смотрел, а Аделия схватила хлысты и стала запихивать себе в рот. Вместо ровных протезов — длинные зубы неопределенного цвета. Они напомнили Сэму зубы вампира, острые и ужасно сильные. На лице отражалось, с каким усилием она разгрызала свое лакомство. Алая кровь текла изо рта на подбородок, а мелкие брызги застыли в воздухе розовым паром. Несколько пучков лакрицы воткнулись в заросшую сорняками землю, и из них струилась кровь.

Она подняла руки. которые стали крючковатыми когтями.

«Вы-ы-ы потеря-я-я-ли кни-и-и-и-и-ги!» — завопила она и накинулась на Сэма.

5

Сэм резко очнулся, чуть живой. Простыня и одеяло сбились, а он свернулся потным калачиком в противоположном конце от изголовья. С улицы через сдвинутые шторы заглядывал первый слабый лучик нового дня. Часы у постели показывали 5.53 утра.

Весь в поту он встал — как приятен прохладный воздух в спальне прошел в ванную комнату и пописал. Его голова ныла, то ли потому что он принял бренди, то ли из-за дурного сна. Он открыл аптечку, достал две таблетки аспирина и снова потащился в постель. Он натянул одеяло до подбородка, каждая складка мокрой от пота простыни напоминала о ночном кошмаре. Он не станет больше спать, он знал это наверняка, но он хотел бы полежать, пока кошмар не начнет забываться.

Как только его голова коснулась подушки, он мгновенно осознал, что ему известно что-то, что-то удивительно необычное, не хуже того, что его секретарша, работающая неполный рабочий день, и женщина на плакате Дейва Грязная Работа — одно и то же лицо. Это новое открытие также имело отношение к Дейву Грязная Работа… и к Аделии Лортц.

«Вот где меня осенило, во сне», — подумал он.

Он погрузился в глубокий здоровый сон. Он спал без сновидений, и когда он проснулся, было почти одиннадцать часов. Церковные колокола приглашали верующих на службу, а за окном занялся прекрасный день. Только что пробившаяся трава была ярко освещена солнцем, и Сэм не просто хорошо себя почувствовал, он почувствовал, будто родился заново.

Глава восьмая. УЛИЦА УГЛОВ (II)

1

Он решил совместить завтрак и ланч, — апельсиновый сок, омлет из трех яиц с зеленым луком, много крепкого кофе, — и думал еще раз сходить на Улицу Углов. Он все еще помнил то мгновение озарения, которое он испытал в минуту пробуждения, и он был уверен, что интуиция его не подводила, но он сомневался, действительно ли ему хотелось продолжать это безумное дело.

В то солнечное весеннее утро его страхи вчерашней ночи казались далекими и нелепыми, и у него появился сильный соблазн, почти потребность, просто пустить все на самотек. Он подумал, что с ним что-то произошло, что-то, не имеющее разумного рационального объяснения. Вопрос состоял в том, что же это было.

Он читал о таких вещах, как привидения, предчувствия, одержимость, но они недолго занимали его. Он иногда ходил на фильмы о привидениях, но когда это было. Он был практичным человеком и не видел практической пользы в этой мистике… если она и имела место в самом деле. Он испытал*.. ну, назовем это «случай» за неимением лучшего слова. Теперь этот случай закончился. Почему бы не оставить все, как есть.

«Потому что она сказала, что хочет увидеть книги не позже завтра, что тогда?»

Но это, кажется, больше не висело над ним. Сэм не верил больше в Аделию Лортц, хотя на автоответчике были записаны ее телефонные разговоры.

Его интересовала лишь его собственная реакция на то, что произошло. Он вдруг вспомнил, как слушал лекцию по биологии в колледже. Лектор начал с того, что тело человека чрезвычайно эффективно отражает вторжение чужеродных организмов. Сэм вспомнил, что преподаватель говорил так потому, что заголовки пестрели неприятными сообщениями о раке, гриппе, болезнях, передаваемых сексуальным путем, таких как сифилис; люди были склонны верить, что они более подвержены заболеваниям, чем на самом деле. «Тело человека, говорил лектор, — имеет в своем распоряжении отряд Голубых Беретов. Когда на тело человека произведена атака со стороны, леди и джентльмены, реакция отряда незамедлительная и безжалостная. Пощады не бывает. Не будь этой армии обученных убийц, каждый из вас умер бы двадцать раз, не дожив до последующего года».

Главный метод, которым пользуется тело, чтобы изгнать оккупантов, изоляция. Их сначала окружают, изолируют от необходимых питательных веществ, а затем или пожирают, или истребляют, или обрекают на голодную смерть.

И Сэм стал понимать или ему так показалось, что ум использует точно такой метод, когда его атакуют. На его памяти было много случаев, когда он ложился спать простуженным и просыпался на следующее утро в полном здравии. Тело выполняло свою работу. Пока он спал, шла ужасная война, и оккупанты изгонялись до последнего, хотите человека или существа. Их пожирали, уничтожали или обрекали на голодную смерть.

В прошлую ночь он почувствовал, что на его ум надвигается простуда. Сегодня утром оккупант, угрожающий его ясному разумному восприятию, был окружен. Отрезан от питательных веществ. Теперь это вопрос времени. И одна часть его предупреждала его самого, что проводя свое расследование дальше, он, вероятно, будет подкармливать неприятеля.

«Вот как все происходит, — думал он. — Вот почему мир не наводнен сообщениями о странных происшествиях и необъяснимых явлениях. Ум изучает их… окружает… потом наносит контрудар».

Но его одолевало любопытство. Вот в чем дело. А разве не известно, что хотя любопытство убивает кошку, удовлетворение возвращает ее к жизни?

«Кто? Кто сказал?»

Он не знал… но думал, что смог бы узнать. В местной библиотеке. Сэм тихо улыбнулся и понес грязную посуду в раковину, И он понял, что уже принял решение: он еще немного будет продолжать это безумное дело.

Совсем чуточку.

2

Сэм приехал на Улицу Углов около половины первого. Нельзя сказать, что он сильно удивился, увидев старенький голубой автомобильчик Нейоми, припаркованный у дороги. Сэм поставил свою машину позади машины Нейоми, вышел из нее и поднялся по шатким ступеням мимо таблички, предупреждающей, что следует выбросить все бутылки, имеющиеся при вас, в бочонок для мусора. Он постучал, но ответа не последовало. Он толчком открыл дверь настежь, перед ним — широкий зал, в нем — никакой мебели… если не считать телефона-автомата. Обои поблекшие, но чистые. В одном месте, как увидел Сэм, они были подклеены липкой лентой.

— Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. Он вошел, ощущая себя незваным гостем, и прошелся по залу. Первая дверь налево вела в общую комнату. На двери этой комнаты кнопками было прикреплено две таблички.

ДРУЗЬЯ АФИШ, ВАШЕ МЕСТО ЗДЕСЬ!

было написано на верхней табличке. Под ней висела другая, содержание которой показалось Сэму чрезвычайно значимым и изысканно немногозвучным. На ней было написано:

ДЛЯ ВРЕМЕНИ НАДО ВРЕМЯ.

В общей комнате были разрозненные обшарпанные стулья и длинный диван, также отремонтированный лентой, на этот раз изоляционной. На стенах еще лозунги. На маленьком столике у телевизора кофеварка. Телевизор и кофеварка отключены.

Сэм прошел по залу. вес более ощущая себя незваным гостем. Он заглянул еще в три комнаты, выходящие в коридор. В каждой стояло по две простых кровати, но людей не было. Комнаты были добросовестно вычищены, но каждая имела свою индивидуальность. В одной пахло мастеролем. В другой пахло какой-то серьезной болезнью. «Или кто-то недавно умер в этой комнате, подумал Сэм, — или кто-то собирается умирать».

Кухня, в которой тоже никого не было, находилась у противоположного конца зала. Это была большая светлая комната, на полу которой выцветший линолеум лежал неровно, образуя впадины и выпуклости. Всю нишу занимала плита, сочетание газовой и древесной. Эмалированная раковина, старая и глубокая, с пятнами ржавчины, неопределенного цвета. Вентили на водопроводном кране старомодные, в виде пропеллера. Около кладовки древняя стиральная машина фирмы Мейтаг и газовая сушилка фирмы Кенмор. Чувствовался запах вареной фасоли. Сэму комната понравилась. Ему стало понятно, что здесь великолепно экономят каждую копейку и что здесь царят любовь, забота и нелегкое счастье. Вспомнилась кухня его бабушки, хорошо там было.

К старому ресторанному холодильнику фирмы Амана прикреплена магнитная табличка, на которой начертано:

БЛАГОСЛОВИ, ГОСПОДЬ, НАШУ ТРЕЗВУЮ ОБИТЕЛЬ.

С улицы послышались слабые голоса. Он подошел к окну в кухне, которое было приоткрыто ровно настолько, чтобы мог проникать легкий ветерок в теплый весенний день, и выглянул.

С другой стороны Улицы Углов пробивались зеленые ростки; во дворе дома у узкой полоски деревьев, готовых выпустить свои первые листочки, праздно поджидал своей очереди огород. Слева — провисшая волейбольная сетка. Справа — две ямы для установки подков лошадям, в которых поднимались первые сорняки. Этот дворик не производил благоприятного впечатления, как и другие в это время года, но Сэм видел, что по нему прошлись, по крайней мере, один раз после того, как сошел снег, и не было видно шлака, хотя сверкающие стальные железнодорожные рельсы были совсем рядом, метрах в пятидесяти. «У жителей Улицы Углов, может быть, не о чем особенно заботиться, — подумал Сэм, — но если есть о чем, они заботятся».

Чуть более десяти человек сидели на складных стульях в кружок между волейбольной сеткой и лошадиными ямами. Сэм узнал Нейоми, Дейва, Люки и Рудольфа. Еще мгновенье, и он узнал Берта Айвершна. самого процветающего адвоката Джанкшн Сити, и Элмера Баскина, банкира, который не попал на его выступление в Ротари Клаб, но который все же позвонил домой и поздравил его. Качнулись от порыва ветра скромные клетчатые занавески на окне, из которого смотрел Сэм. Колыхнулись седые волосы Элмера. Элмер поднял лицо к солнцу и улыбнулся. Искреннее удовольствие было написано на его лице, он светился им, и это поразило Сэма. В это мгновение он был и больше, и меньше самого богатого банкира маленького города; он олицетворял каждого, кто после долгой холодной зимы приветствовал весну, счастливый от того, жив, здоров и невредим.

Нереальность всего этого поразила Сэма. Как-то непонятно, что Нейоми Хигтинз здесь общается с бездомными алкашами Джанкшн Сити и, к тому же. под другим именем. А увидеть здесь самого уважаемого банкира города и одного из самых ярких почитателей закона тоже умопомрачительно.

Человек в потертых зеленых штанах и в майке с претензией на фирменную поднял руку. Рудольф указал на него, давая ему слово. «Меня зовут Джон, я алкоголик», — сказал человек в майке.

Сэм быстро отпрянул от окна. Его лицо запылало. Теперь он ощущал себя не только незваным гостем, но и шпионом. Он предположил, что обычно они проводили свои воскресные АЛ собрания в общей комнате, во всяком случае, так можно было судить по кофеварке, но сегодня погода выдалась такой прекрасной, что они вынесли стулья на свежий воздух. Он мог поклясться, что идея принадлежала Нейоми.

«Мы будем в церкви завтра утром, — сказала миссис Хиггинз, — а завтра днем состоится первый в этом сезоне баптистский пикник для детей. Нейоми обещала помочь». Он подумал, а знает ли миссис Хигтинз, что ее дочь проводит день с алкашами, а не с баптистами, и решил, что знает. Он подумал, что теперь ему понятно, почему Нейоми внезапно решила, что двух свиданий с Сэмом ей будет достаточно. Тогда он подумал, по религиозным соображениям, да и Нейоми не давала повод предположить что-нибудь еще. Но после первого свидания, они ходили в кино, она согласилась встретиться с ним еще раз. После второго свидания ее любовный интерес к нему иссяк. Или так показалось. Во время второго свидания они ужинали. И он заказал вино.

«Ну бога ради, как я мог предположить, что она алкоголик? Что я, в голову ей заглядывал?»

Ответом могло быть только одно: он никак не мог этого знать… но его лицо запылало еще сильнее все равно.

«Или может быть, это не запой… или не просто запой. Может быть, у нее еще какие-нибудь проблемы».

Ему также захотелось узнать, что было бы, если Берт Айвершн и Элмер Баскин, оба влиятельные люди, поняли бы, что он знает, что они являются членами самого большого в мире тайного общества. Может быть, ничего; по правде говоря, он не так много знал об АА. Но он знал две вещи: что еще одно А означало анонимные и что здесь были люди, которые могли задушить его надежды, связанные с расцветом бизнеса, если бы они захотели.

Сэм решил уйти поскорее и потише. Надо отдать ему должное, он принял это решение не по личным мотивам. У людей, сидевших во дворе дома на Улице Углов, была серьезная проблема. Он понял это случайно; у него не было намерения оставаться и подслушивать нарочно.

Когда он проходил по залу к выходу, он увидел пачку листочков бумаги, лежащих на телефоне-автомате. Тут же на веревочке, прикрепленной кнопкой к стене, висел огрызок карандаша. Не раздумывая, он взял листок бумаги и печатными буквами настрочил на ней.

«Дейв,

Я заезжал сегодня утром, чтобы повидать тебя, но никого не застал. Я хо чу поговорить с тобой о женщине по имени Аделия Лортц. Мне кажется, что ты. знаешь, кто она, а мне очень надо знать. Не мог бы ты позвонить мне сегодня днем или вечером, если тебе предоставится такая возможность? Мой телефон: 555-86-99.

Благодарю заранее».

Он подписался внизу, сложил листок пополам и сверху написал имя Дейва. Поначалу он подумал, не отнести ли ее на кухню и не положить на стойку, но передумал, боясь, как бы кто-нибудь из них, и прежде всего Нейоми, не увидела, что он застал их за странным, но, возможно, благотворным увлечением. Поэтому он поставил записку на телевизоре в общей комнате, повернув ее так, чтобы имя Дейва бросалось в глаза.

Он хотел было положить рядом с запиской 25-центовую монету для телефонного разговора, но не сделал этого. Дейв мог бы не понять его.

Потом он вышел, довольный тем, что он на воле и что его никто не заметил. Когда он садился в свою машину, он увидел наклейку на бампере «датсуна» Нейоми.

УСТУПАЙ ДОРОГУ И УСТУПАЙ БОГУ было написано на ней.

«Лучше Богу. чем Аделии», — пробормотал Сэм и подал машину назад, на мостовую.

3

К концу дня начала сказываться неспокойная предыдущая ночь, и на Сэма напала сильная сонливость. Он включил телевизор, нашел бейсбол, играли Цинциннати-Бостон, пока разыгрывали восьмую подачу, лег на диван, чтобы посмотреть игру, и почти мгновенно отключился. Прежде чем он успел погрузиться в настоящий сон, зазвонил телефон, и Сэм встал, чтобы ответить, не вполне понимая, что с ним и где он находится.

— Алло?

— Незачем вам говорить об этой женщине, — безо всякого вступления начал Дейв Грязная Работа. Его дрожащий голос был на пределе. — Незачем вам даже думать о ней.

«Как долго вы, безбожный язычник, собираетесь швырять имя этой женщины нам в лицо? Думаете, смешно? Думаете, умно?»

В одно мгновение сон улетучился. — Дейв, что связано с этой женщиной? Реакция у людей такая, будто она дьявол, или они ничего не знают о ней. Кто она? Какого черта она сделала, что вы все стали как ненормальные?

В трубке надолго замолчали. Сэм ждал, сердце его неистово колотилось в груди. Он подумал бы, что их разъединили, если бы он не слышал прерывистого дыхания Дейва в трубке.

— Мистер Пиблз, — сказал он наконец, — уже много лет вы мне по-настоящему помогаете. Вы, да еще несколько человек, помогли мне выжить, когда я сам не знал, нужно ли мне это. Но я не могу говорить об этой суке. Не могу. И если вы желаете себе добра, вы ни с кем больше не будете говорить о ней.

— Это похоже на угрозу.

— Нет! — сказал_'Дейв. По голосу чувствовалось, что он был не просто удивлен; он был шокирован. — Нет, я просто вас предупреждаю, мистер Пиблз, как я предупредил бы вас, если бы увидел, что вы ходите вокруг старого колодца, заросшего сорняками, и не видите опасности. Не говорите о ней и не думайте о ней. Мертвые с мертвыми.

«Мертвые с мертвыми».

В общем-то это не удивило его; все, что было (за исключением, пожалуй, разговоров на автоответчике) наводило на ту же мысль: что Аделии Лортц нет среди живущих. Он, Сэм Пиблз, агент по продаже недвижимости и страхованию, разговаривал с привидением, даже не зная этого? Разговаривал с ним? Вот черт! Имел с ним дело!

Отдал ему два доллара, и оно дало ему читательский билет.

Не то чтобы он удивился… нет, но сильный холодок пробежался по спине. По бледным рукам прошли крупные мурашки.

«Не надо было связываться, — причитала одна часть его сознания. Ведь говорила тебе».

— Когда она умерла? — спросил Сэм. Его голос звучал вяло и равнодушно.

— Мистер Пиблз, я не хочу говорить об этом! — на этот раз голос Дейва был как у безумного. Его голос задрожал, перешел в более высокий регистр, зазвучал фальцетом и надломился. — Пожалуйста!

«Оставь его в покое, — сердито одернул себя Сэм. — Что у него, своих проблем мало?»

Конечно. Он мог бы оставить Дейва в покое; в городе наверняка есть люди, которые поговорили бы с ним об Аделии Лортц… если бы ему удалось найти к ним подход, они бы сами поведали ему тайну, это уж точно. Но все же, одну вещь, ее-то Дейв Грязная Работа наверняка мог рассказать ему.

— Ты ведь как-то рисовал плакаты для библиотеки? Я понял это по тому плакату, который ты рисовал вчера на крыльце. В общем, я уверен. Был такой плакат, маленький мальчик в черном автомобиле. И еще один, с мужчиной в шинели, полицейским из библиотеки. Это ты…?

Не успел он закончить, как Дейв издал такой вопль, в нем все: стыд, боль, страх, что Сэм замолк.

— Дейв! Я…

— Не надо об этом! — заплакал Дейв. — Я ничего не мог с собой поделать, поэтому, ну пожалуйста, оставьте…

Его всхлипывания сразу отдалились, и в трубке послышался характерный треск, когда ее берет кто-то другой.

— Прекратите это, — сказала Нейоми. Она сама почти плакала, да к тому же, была очень сердита. — Уймитесь, вы, страшный человек!

— Нейоми…

— Когда я здесь, меня зовут Сара, — медленно сказала она, — но я ненавижу вас, Сэм Пиблз, как бы вы меня ни звали. Моей ноги в вашей конторе больше никогда не будет. — Ее голос начал повышаться. — Почему бы вам не оставить его в покое? Зачем вам понадобилось ворошить это старое дерьмо? Зачем?

Силы оставили Сэма, и, теряя над собой контроль, Сэм сказал: — Почему вы послали меня в библиотеку? Если вы не хотели, чтобы я видел ее, Нейоми, зачем вы послали меня в эту чертову библиотеку-то?

На другом конце — недоумение.

— Нейоми? Не можем мы…

Послышался щелчок: она повесила трубку.

Связь была прервана.

4

Сэм просидел в своем кабинете почти до половины десятого. глотая успокоительные таблетки и беспрестанно выписывая то одно, то другое имя на том же отрывном блокноте с бланками, который он использовал, когда составлял первый вариант своей речи. Он в течение некоторого времени смотрел на написанное им имя, а потом зачеркивал его. Прожить в одном месте шесть лет — немалый срок, так всегда казалось раньше. Но сегодня этот период показался совсем небольшим, ну, как уик-енд.

«Крейг Джоунз», — писал он.

Он уставился на имя и подумал: «Крейг, возможно, знает об Аделии… но он пожелает знать, для чего это мне».

Достаточно хорошо ли он знал Крейга, чтобы ответить ему со всей откровенностью? Ответить на этот вопрос можно было со всей определенностью «нет».

Крейг принадлежал к числу более молодых адвокатов, активно делающих себе карьеру. Они были на нескольких деловых ланчах…, и конечно, посещали Ротари Клаб, и Крейг приглашал его к себе домой на обед, правда один раз. Когда они случайно встречались на улице, они разговаривали приветливо, иногда о бизнесе, но чаще о погоде. Ясно. что они не становились от этого большими друзьями, и если Сэм хотел поделиться своей пикантной историей с кем-нибудь,+10 не с каким-то корешом, который после второго бокала шипучки с джином будет называть тебя старина.

Он вычеркнул имя Крейга из списка.

Живя в Джанкшн Сити, он довольно олизко подружился с двумя людьми: с ассистентом доктора Мельдена и с городским полицейским. Русс Фрейм, ассистент-медик, перешел на более высокооплачиваемую работу к другому семейному доктору у Великолепной Стремнины в начале 1989 года. А Том Уайклиф с первого января служил во вновь образованном дорожно-транспортном управлении штата Айова. И он утратил связь с ними обоими; он медленно сходился с людьми и не умел удерживать друзей.

И где он теперь оказался?

Сэм не знал. Но он точно знал, что имя Аделии Лортц действовало на некоторых людей из Джанкшн Сити, как школьное обвинение в воровстве. Он знал или думал, что знал, что он видел ее, даже если ее нет на этом свете. Он не мог даже признаться себе, что у него была родственница или он был знаком с какой-нибудь чокнутой по имени Лортц. Потому что…

«По-моему, я встретился с привидением. В действительности, по-моему, я встретился с привидением в привидении. По-моему, я вошел в библиотеку в Джанкшн Сити. какой она была, когда Аделия Лортц была жива и заведовала ею. По-моему, вот почему она казалась такой таинственной и неприспособленной. Едва ли это было путешествие во времени, я по-другому представляю себе путешествие во времени. Больше было похоже на то, что ты на некоторое время ступил в преддверие ада. Но это было. Я уверен, что это было».

Он помедлил, постукивая пальцами по столу.

«А откуда она мне звонила? В преддверии ада есть телефоны?»

Он пристально посмотрел на список зачеркнутых имен, затем медленно вырвал желтый листок из блокнота. Он скомкал его и бросил в корзину.

«Не надо было связываться», — продолжала причитать все та же часть его сознания.

Но ведь он связался. Ну, и что теперь?

«Позвони кому ты доверяешь. Позвони Руссу Фрейму или Тому Уайклифу. Просто найди их номера телефонов и позвони».

Но он не хотел этого делать. По крайней мере, сегодня. Он понимал, что это неразумно и полусуеверно: совсем недавно он передал и получил массу неприятной информации по телефону, такое у него было чувство, и ему было трудно побороть себя сегодня вечером. Если бы он мог хорошенько поспать сегодня (а он думал, что ему удастся. если он снова оставит включенной лампу у кровати), может быть. что-нибудь получше, поконкретнее случиться с ним завтра утром, когда у него будет ясная голова. Далее, он думал, что попытается наладить отношения с Нейоми Хиггинз и Дейвом Данканом. Но поначалу он хотел бы знать, а какие между ними отношения.

Если бы он мог.

Глава девятая. ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИЗ БИБЛИОТЕКИ (I)

1

Он спал хорошо, без снов. На следующее утро, когда он принимал душ, ему на ум пришла мысль легко и непринужденно, как приходят на ум мысли, когда твое тело отдохнуло, а ум отдыхал и не забит всяким дерьмом. Публичная библиотека — это не единственное место, где можно получить информацию, и если вас интересовало краеведение, события последних лет, лучше не ходить в библиотеку.

«Редакция „Газетт“» — вскричал он и подсунул голову прямо под струю воды, чтобы смыть мыло.

Спустя двадцать минут он был внизу, полностью одет, оставалось лишь надеть галстук и пиджак, и пил кофе. Блокнот с бланками опять лежал перед ним, а в нем перечислены вопросы.

1. Аделия Лортц — кто она? Или кто она была?

2. Аделия Лортц — что она делала?

3. Публичная библиотека в Джанкшн Сити — реставрирована? Когда? Плакаты?

В это время позвонили в дверь. Он взглянул на часы, когда вставал, чтобы пойти и открыть дверь. Было почти половина девятого, время идти на работу. Он мог бы забежать в редакцию «Газетт» в десять, когда он обычно пьет кофе, и проверить кое-какую старую информацию. Но какую? Он все еще обдумывал, какую — одна информация принесет лучший результат, чем другая пока он искал в кармане чаевые для разносчика газет. В дверь позвонили опять.

«Иду-иду, Кейт! — крикнул он, выходя из кухни и хватаясь за набалдашник на двери. — Не забивай почтовую щель в этой чертовой две…

В этот самый момент он поднял глаза и увидел, что кто-то, намного белее крупный, чем Кейт Джордан, маячит за занавеской окошка в двери. Все его мысли были заняты делами предстоящего дня, и ритуал вручения вознаграждения разносчику газет, имевший место каждое утро в понедельник, мало занимал его, но в это самое мгновение страшный ужас сковал его рассеянные мысли. Ему не надо было смотреть на лицо; даже через дверь он узнал очертания, фигуру и… конечно, шинель.

Во рту почувствовался приторно-сладкий, тошнотворный привкус красной лакрицы.

Он выпустил ручку двери, но было уже поздно, потому как Сэм успел повернуть дверной замок. И как только он это сделал, великан, стоявший на заднем крыльце, протаранил дверь. Сэма буквально отбросило назад, на кухню. Он размахивал руками, чтобы удержать равновесие, и даже задел и свалил три пиджака, висевшие на плечиках у входа.

Полицейский из библиотеки, окутанный дымкой холодного воздуха, вошел в дом. Он ступал медленно, как будто время для него не существовало, и закрыл за собой дверь. В одной руке он держал Сэмову „Газзет“, аккуратно свернутую в трубочку. Он поднял ее, как полицейскую дубинку.

„Я принес вам вашу газету“, — сказал полицейский из библиотеки. Его голос звучал так, будто говорили через оконное стекло. **Я тоже собирался дать деньги разносчику, но он заспешил. Не знаю почему».

Он начал наступление на кухню, на Сэма, который в свою очередь трусливо прижался к стойке, уставившись на пришельца широко раскрытыми глазами обезумевшего ребенка, какого-то бедного четвероклашки Простака Саймона.

«Мне это кажется, — подумал Сэм, — или у меня галлюцинация, да такая страшная, по сравнению с которой та. что я видел ночью два дня тому назад, кажется приятным сном».

Но это была не галлюцинация. Ужасно страшно, но не галлюцинация. У Сэма хватило ума догадаться, что он сошел с ума, в конце концов. Умопомешательство — это вам не приятное времяпрепровождение на пляже, но и не такой же уждс, как эта громадина в обличье человека, которая ввалилас*> в его дом и принесла смрад холодной зимы.

У Сэма был старый; том. с высокими потолками, но библиотечному полицейскому пришлось пригнуть голову при входе, и даже на кухне он долями своей серой фетровой шляпы обметал потолок. Значит ростом он был более двух метров.

Его тело было облачено в серую шинель, цвета тумана в сумерках. Он был белый как полотно. Его лидо казалось безжизненным, будто ему были неподвластны ни доброта, ни любовь, ни сострадание. В линии рта отражалось чрезмерное невозмутимое властолюбие, и Сэм на мгновение вспомнил, на что похожа замочная скважина на закрытой двери библиотеки, на рот на лице гранитного робота. Глаза полицейского были похожи на серебряные кружки, пробитые крошечными пулеметными дробинками. Вокруг глаз розовато-красные круги, из которых вот-вот брызнет кровь. Ресниц не было. Самое неприятное было то, что Сэм знал это лицо. Сэму казалось, что он уже не впервой сжимается от ужаса под этим мрачным взглядом, и где-то далеко в своем сознании он услышал чуточку шепелявый голос: «Пошли шо мной, шынок…. Я поличейшкий».

По лицу проходил шрам точно такой, как в воображении Сэма: но левой щеке. под левым глазом, по переносице. Если не считать шрама, это был человек с плаката. а разве нет? Сомневаться не приходилось.

— Пойдем шо мной, шынок… Я поличейшкий.

Сэм Пиблз, любимец Ротари Клаб в Джанкшн Сити, написал в штаны. Он чувствовал, как мочевой пузырь расслабляется и течет тепловатая жидкость, но это было не с ним и не так важно. А важно было, что у него на кухне монстр, и самое ужасное в этом монстре, что Сэм почти знал это лицо. Он подумал о крепко-накрепко запертой двери, которую так хотелось открыть. Но он не думал о том, как бы убежать. Он не допускал и мысли о побеге. Он вновь стал ребенком, которого застали на месте преступления

(эта книга — не «Спутник оратора»)

за каким-то нехорошим делом. Вместо того, чтобы улизнуть,

(эта книга — не «Самые любимые стихотворения американцев»)

он, в своих мокрых штанишках, обмяк и грохнулся между двумя табуретками у стойки, беспомощно подняв руки.

(эта книга —)

— Нет, — сказал он хриплым слабым голосом. — Нет, пожалуйста, нет. пожалуйста, пожалуйста, не трогайте меня, пожалуйста, я исправлюсь, пожалуйста не делайте этого.

Он был доведен до этого. Но это ничего не значило; гигант в мрачной шинели

(эта книга — «Черная стрела» Роберта Льюиса Стивенсона)

теперь стоял прямо над ним.

Сэм поник головой. Голова стала тяжелой, не менее пятисот килограмм. Он смотрел на пол и просил Бога, чтобы когда он посмотрит вверх, когда у него будет сила смотреть вверх, этой зловещей фигуры не будет.

— Смотри на меня, — приказывал далекий глухой голос. Это был голос злого божества.

— Нет. — закричал Сэм визгливым прерывающимся голосом и от беспомощности расплакался. Он испытывал не просто ужас. хотя и ужас тоже, реальный, сильный. Вдобавок к этому он испытал что-то вроде сильного детского страха и стыда. Такие чувства отравляли его всегда, когда вспоминалось то. что он не хотел помнить, что-нибудь, напоминавшее ему о том, что он не прочел книгу, например, «Черную стрелу» Роберта Льюиса Стивенсона. Хэк!

Сэма ударили чем-то по голове, и он вскрикнул.

«Смотри на меня!»

«Нет, пожалуйста, не делайте мне…» — взмолился Сэм. Хэк!

Он посмотрел наверх, прикрывая лицо той же рукой, которой он вытирал слезы, и увидел, что рука полицейского вновь опускается на него. Хэк!

Он наносил удары Сэму сэмовым же номером «Газетт». свернутым в трубочку, и хлестал его, как неразумного щенка, который наделал на пол.

«Узе лучше», — сказал полицейский из библиотеки. Он ухмыльнулся, рот приоткрылся и обнажились кончики его острых зубов, почти клыков. Он полез в карман своей шинели и достал кожаную папку. Он раскрыл ее, и обнаружилась странная многоконечная звезда. Утренний ясный свет как бы зажег ее.

Сэм теперь не мог не смотреть на это безжалостное лицо, на эти светящиеся глаза с крошечными птичьими зрачками. Он распустил слюни и знал, что бесполезно пытаться остановить это.

«У ваш ешть две наши книги», — сказал полицейский из библиотеки. Казалось, что его голос доносится откудато издалека или что говорят через толстое оконное стекло. «Миш Лортц очень недовольна вами, миштер Пиблз\

„Я потерял их“, — сказал Сэм и заплакал еще сильнее. Лгать этому человеку о

(„Черной стреле“)

книгах, о чем угодно было бесполезно. Он был вся власть, вся мощь, вся сила. Он был судьей, присяжными и исполнителем.

„Где привратник? — стал смекать Сэм. — Где привратник, который сверяет поступки с луной и затем возвращается в мир разума. В мир, в котором подобные вещи не случаются?“

„Я… Я… Я…“

„Я не шобираюшь шлушать ваши глупые отговорки“, — сказал полицейский из библиотеки. Он с шумом захлопнул свою кожаную папку и засунул ее в правый карман. В то же время он полез в левый карман и достал нож с длинным острым лезвием. Сэм, который проработал три лета в качестве подручного на товарной бирже, подрабатывая деньги на учебу в колледже, узнал нож. Такой использовался для открывания коробок. Нет сомнения, что такой нож есть в каждой библиотеке в Америке. *'У ваш ешть время до полуночи. Потом…»

Он наклонился и протянул нож, держа его в мертвенно-бледной руке. Сэму в лицо ударило обжигающим холодом, и он окоченел. Он захотел закричать, но смог лишь выдавить из себя беззвучный шепот.

Кончиком лезвия его уколото в горло. Будто тебя кольнули сосулькой. Вытекла капелька алой крови и застыла, крошечное жемчужное семя крови.

«… и потом я шнова приду, — сказал полицейский из библиотеки своим странным шепелявым голосом. — Поштарайтешь найти что потеряли, миштер Пиблз».

И нож исчез в кармане. Полицейский выпрямился в полный рост.

«Вот еще что, — сказал он. — Вы задаете шлишком много вопрошов. Не делайте этого. Вы понимаете меня?»

Сэм попытался ответить, но лишь застонал откуда-то изнутри.

Полицейский из библиотеки опять начал наклоняться, распространяя вокруг себя холод; так баржа, зацепив кромкой льдину, несет холодный воздух. «Не шуйте нош туда, где ваш не катается. Вы понимаете меня?»

«Да! — завизжал Сэм. — Да! Да! Да!»

«Хорошо. Потому что я буду шледить. И я не один».

Он повернулся, послышался шорох шинели, и он прошел по кухне по направлению к входу. Он бильше ни разу не оглянулся на Сэма. По пути он прошел по ярко освещенному месту, и Сэм заметил удивительную и ужасную вещь: от полицейского из библиотеки не было тени.

Он дошел до задней двери. Он взялся за набалдашник на двери. Не поворачиваясь, он сказал низким ужасным голосом: «Ешли вы не хотите увидеть меня еще раз, миштер Пиблз, найдите эти книги**.

Он открыл дверь и вышел.

У Сэма в голове пронеслась лишь одна мысль, когда дверь закрылась и он услышал шаги полицейского из библиотеки: надо закрыть дверь.

Он приподнялся на ноги, все в серой дымке поплыло вокруг, и он без сознания повалился вперед.

Глава десятая. ЕСЛИ РАССУЖДАТЬ ХРО-НО-ЛО-ГИ-ЧЕСКИ

1

— Не могла бы я… помочь вам? — спросила регистратор в приемной редакции газеты „Газетт“. Некоторая пауза в ее вопросе была вызвана тем, что она еще раз посмотрела на мужчину, который приблизился к ее столику.

— Пожалуйста, — сказал Сэм. — Если можно, я хотел бы просмотреть некоторые старые номера „Газетт“.

— Конечно, можно, — сказала она. — Но простите меня, если я задаю не тот вопрос, вы хорошо себя чувствуете, сэр? У вас плохой цвет лица.

— Наверное, у меня что-то не в порядке, — сказал Сэм.

— Весной так легко простудиться, да? — поднимаясь, сказала она. Вход там, в конце барьера, мистер…?

— Пиблз. Сэм Пиблз.

Она стояла перед ним, запрокинув голову, пухлая женщина, лет шестидесяти. Она держала палец с ярко накрашенным ногтем у уголка рта. — Вы занимаетесь страхованием, я права?

— Да, мадам, — сказал он.

— Точно, я узнала вас. Ваш портрет был напечатан в газете на прошлой неделе. Как вознаграждение за что?

— Нет, мадам, — сказал Сэм. — Я выступал. В Ротари Клаб. „И отдал бы что угодно, чтобы вернуть все назад, — подумал он. — Я бы сказал Крейгу, пусть сам колупается“.

— Так это хорошо, — сказала она. Но она говорила с некоторым сомнением. — В газете вы иной. Сэм прошел за барьер.

— Меня зовут Дорин МакДжил. — сказала женщина, протягивая пухлую руку.

Сэм взял ее руку и сказал, что рад познакомиться с ней. Но сделать это ему было непросто. Он подумал, что ему пока будет непросто разговаривать с людьми и касаться людей, особенно незнакомых. Вся его прежняя непринужденность исчезла.

Она подвела его к нескольким ступенькам, ведущим вниз, и щелкнула выключателем. Ступеньки были узкие, лампочка над головой тусклая, и Сэму почудилось, что привидения мгновенно начали наступать на него. Они наступали настойчиво, как толпа фанатов, предлагающая бесплатный билет на какое-то сногсшибательное шоу, на которое все билеты проданы. Возможно таМуВнизу, в темноте, его поджидает полицейский из библиотеки. Тот самый, с мертвенно-бледной кожей, с воспаленными серебряными кругами глаз и с незначительной, но до боли знакомой шепелявостью.

„Прекрати это, — сказал он себе. — Если не можешь прекратить это, то бога ради, держи себя в руках. Надо. Потому что только так можно. Что ты будешь делать, если ты не в состоянии сойти по нескольким ступенькам вниз, в подвал обыкновенного офиса? Будешь сидеть и дрожать у себя в доме и ждать наступления ночи?“

Дорин МакДжил показала рукой: — Это морг. — Она себя вела, как настоящая светская леди, жестикулируя, при каждой возможности. — Вам надо только…

— Морг? — спросил Сэм, поворачиваясь к ней. Сердце неистово забилось в груди. — Морг?

Дорин МакДжил засмеялась. — Все его так называют. Правда ужасно? Но ничего не поделаешь. Я считаю, это глупая традиция газетчиков. Не волнуйтесь, мистер Пиблз, там нет трупов, только катушки, да, катушки микрофильмов.

— Как сказать, — подумал Сэм. следуя за ней по покрытым ковровой дорожкой ступенькам.

Она щелкнула несколькими выключателями, когда они спустились вниз. Загорелось несколько ламп дневного света, в слишком больших плафонах, похожих на перевернутые блюда с кубиками льда. Они осветили большую низкую комнату, с таким же голубым ковровым покрытием, как и на ступеньках. В комнате рядами были установлены полки, на которых стояли небольшие коробочки. Вдоль левой стены стояло четыре микрофильмовых аппарата, похожих на фантастические фены. Они тоже были голубого цвета.

— Я уже начинала говорить вам, что вам надо записаться в книгу, сказала Дорин. Она опять сделала жест рукой, на этот раз указав на большую книгу, прикрепленную цепочкой к стойке. — Вам также надо написать число, время вашего прихода, то есть, — она посмотрела на свои ручные часы, 10.20, и время вашего ухода.

Сэм наклонился и сделал запись в книге. До него был записан Артур Мичэм. Мистер Мичэм был здесь двадцать седьмого декабря 1989 года. Три месяца тому назад. Это была хорошо освещенная комната, сильно заставленная, настраивающая на деловой тон, которая, вероятно, мало использовалась.

— Ведь правда здесь мило? — самодовольно спросила Дорин. — Это потому, что федеральное правительство помогает субсидировать газетные морги, или библиотеки, если вам больше нравится это слово. Мне больше.

В одном из рядов появилась тень, и сердце Сэма вновь сильно забилось. Но это была тень Дорин МакДжил; она склонилась над книгой, чтобы убедиться, что он написал правильное число и время, и…

„…а от него не было тени. Как от полицейского из библиотеки. И…“

Он попытался переключиться, но не смог.

„Я так не могу жить. Не могу жить с этим страхом. Я открою газ, если так будет продолжаться. И открою. И это не просто из-за боязни этого человека, кто бы он ни был. Такова реакция человека, он восстает, когда чувствует, что все, во что он верил, само собой исчезает“.

Дорин указала рукой направо, где на полке стояло три больших фолианта. „Вот газеты за январь и март 1990 года“, — сказала она. **В июле месяце посылаются на микрофильмирование в Грэнд Айлснд, штат Небраска, номера первых шести месяцев года. То же делается с номерами второй половины года в конце декабря». Она протянула пухлую руку и пальчиком с наманикюренным ногтем указала на полки, отсчитывая полки справа по направлению к микрофильмовым аппаратам налево. Делая это, она залюбовалась своим накрашенным ногтем. «Микрофильмы расположены вот так, хронологически», сказала она. Она произнесла это слово четко, производя эффект чегото приятно экзотического: хро-но-ло-ги-чес-ки. «Справа — современность, слева древние века».

Она улыбнулась, чтобы показать, что она шутит или чтобы выразить свое удовлетворение всем этим. Ее улыбка значила, что если рассуждать хронологически, вот тебе и газ.

— Спасибо, — сказал Сэм.

— Не стоит. Это наша работа. Частично, по крайней мере. — Она приложила ноготок к уголку своего рта и снова одарила его игривой улыбкой. — Вы знаете, как включать аппарат для просматривания микрофильмов, мистер Пиблз?

— Да, спасибо.

— Хорошо. Если еще понадобится моя помощь, я буду наверху. Обращайтесь сразу.

— А вы…, - начал он, но спохватился и не стал говорить остальное, — собираетесь оставить меня здесь одного? Она подняла брови.

— Ничего, — сказал он и проводил ее взглядом до лестницы. Он с трудом удержался, чтобы не побежать следом за ней. Потому что хотя там и был ворсистый голубой ковер, все же это была еще одна библиотека в Джанкшн Сити.

И она называлась моргом.

2

Сэм медленно прошел вдоль полок, груженых квадратными коробками с микрофильмами, не зная с чего начать. Одно радовало его: лампы дневного света над его головой давали яркий свет и выгоняли из углов неприятные тени.

Он не осмелился спросить Дорин МакДжил, значит ли что-нибудь для нее имя Аделии Лортц или знает ли она, хотя бы примерно, когда в последний раз ремонтировалась городская библиотека. «Вы задаете вопрошы, — сказал полицейский из библиотеки, — Не шуйте нош туда, где ваш не кашается. Понятно?»

Да, ему было понятно, И ему было ясно, что он рискует вызвать гнев полицейского из библиотеки, как бы он ни совался… но если он и задавал вопросы, то косвенно и относительно того, что его касалось. Касалось непосредственно.

«Я буду шледить. И я буду не один».

Сэм нервно посмотрел через плечо. Сэм ничего не увидел. И все же не позволил себе держаться решительно. Он был здесь и боялся сдвинуться с этого места. Его не просто застращали, запугали. Его начисто разложили.

«Иди, — резко приговаривал он и трясущейся рукой вытирал губы. Просто иди».

Левой ногой он шагнул вперед. Постоял немного, расставив ноги в неприличной позе. Затем правую ногу подтянул к левой. Неуверенно, нерешительно он проковылял к полке с переплетенными фолиантами. Сбоку полки прикреплена табличка:

1987–1989.

Надо смотреть более ранние годы, вероятно, реконструкция в библиотеке проводилась до весны 1ОД4 года, когда он переехал в Джанкшн Сити. Если бы она была позже, он бы видел строителей, слышал бы, как обсуждались работы, и читал бы об этом в «Газетт». Но предполагая, что это было в диапазоне пятнадцати — двадцати лет (висячие потолки едва ли были установлены ранее), он никак не мог предположить более точное время. Ну как бы узнать поточнее! А никак. То, что случилось в то утро, исключало всякую возможность разумно рассуждать подобно тому. как большая солнечная активность блокирует радиои телевизионную связь. Как будто столкнулись две громадные глыбы, и Сэму Пиблзу, крошечному, отчаянно кричащему, отстаивающему себя человечку, угораздило оказаться между ними.

Он прошел налево, мимо двух рядов полок, прежде всего потому, что он боялся, что если перестанет двигаться, то совсем замерзает, и подошел к полке, на которой было написано:

1981–1983.

Он взял одну коробку наугад и понес к одному из аппаратов для прочитывания микрофильмов. Он включил его, постарался сосредоточиться на катушке микрофильма (катушка тоже была голубого цвета, и Сэм удивился, почему все в этом прибранном, хорошо освещенном месте так подобрано по цвету) и все. Сначала ленту микрофильма надо было укрепить на нужной оси, правильно; затем продеть ленту, убедиться, что правильно; затем направить начало пленки в середину подающей бобины, о*кей. Аппарат был так прост в обращении, что любой восьмилетка легко с ним управился бы, но Сэм прокопался не меньше пяти минут; руки дрожали, а мысли разбегались. Когда он, наконец, зарядил микрофильм и добрался до первого кадра, он увидел, что вставил пленку не тем концом. Текст был кверх ногами.

Он спокойно перемотал микрофильм, перевернул его и еще раз продел ленту. Он почувствовал, что его нисколько не раздражает эта короткая задержка; последовательно проделывая каждую маленькую операцию, он, казалось, успокаивался. На этот раз все правильно, и первая страница Джанкшн Сити Газетт от первого апреля 1981 года была перед ним. Заголовки пестрели сообщениями о неожиданной отставке какого-то должностного лица города, о котором Сэм никогда не слышал; но его внимание мгновенно приковала рамочка внизу страницы. В рамке было написано:

РИЧАРД ПРАЙС И ВСЕ РАБОТНИКИ

ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ ДЖАНКШН СИТИ

НАПОМИНАЮТ ВАМ. ЧТО

С 6-ГО ПО 13-Е АПРЕЛЯ

НЕДЕЛЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКИ.

ПРИХОДИ К НАМ!

«Я что знал, что ли? — удивился Сэм, — Выходит, поэтому я заграбастал именно эту коробку? Неужели я помнил, что вторая неделя апреля — Неделя Национальной библиотеки?»

«Пойдем шо мной, — ответил кто-то мрачным шопотом. — Пойдем шо мной, шынок…. Я поличейшкий».

Тело покрылось мурашками, он задрожал. Сэм постарался не реагировать на этот призрак с его вопросом и мрачным голосом. В конце концов, совсем неважно, почему ему попались апрельские 1981 года газеты; важно, что попались, и это было началом удачи.

Может стать началом удачи.

Он быстро повернул катушку на номер от шестого апреля и увидел как раз то, что хотел увидеть. Поверх названия Газетт красным шрифтом было написано:

СЕГОДНЯ СПЕЦИАЛЬНОЕ БИБЛИОТЕЧНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ!

Сэм стал прокручивать пленку, ища приложение. На первой странице приложения было две фотографии. Одна фотография — внешний вид библиотеки. На другой изображен Ричард Прайс, старший библиотекарь стоит у регистрационного стола и нервно улыбается в фотоаппарат. Нейоми точно описала его: лет сорока, высокий мужчина в очках, с небольшими усами клинышком. Но Сэма больше интересовал фон. Он отчетливо увидел навесной потолок, который так поразил его, когда он посетил библиотеку во второй раз. Значит ремонт проводился до апреля 1981 года.

Статьи были выдержаны в напыщенном самодовольном стиле, хорошо известном Сэму: он был читателем этой газеты уже шесть лет и ему был знаком редакторский стиль «Ну, не молодцы ли мы?» В газете была информация (и довольно сенсационная) о Неделе Национальной библиотеки, о летних чтениях, о передвижной книголавке в графстве Джанкшн, о компании по созданию нового фонда. Сэм быстро ознакомился со всем этим. На последней странице приложения он обнаружил значительно более интересную статью, написанную самим Прайсом. Она называлась:

ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ДЖАНКШН СИТИ

СТОЛЕТИЕ СО ДНЯ ОТКРЫТИЯ

Нетерпение Сэма было быстро удовлетворено. Имени Аделии там не было. Он хотел было перемотать пленку, но остановился. Он увидел, что упоминался проект реконструкции библиотеки, имевшей место в 1970 году, и еще что-то. Маленькая ступенька к истине. Сэм ста4 перечитывать заключительную часть пространной заметки мистера Прайса об истории библиотеки более внимательно.

К концу периода Великой депрессии наша библиотека вышла из трудного положения. В 1942 году Городской Совет Джанкшн Сити выделил пять тысяч долларов на ремонт библиотеки в связи с наводнением 1932 года, и старшим библиотекарем стала миссис Фелиция Калпеппер, которая безвозмездно отдавала библиотеке все свое время. Она последовательно осуществляла свою цель: полностью обновить библиотеку городка, сделать ее достойной большого города, в коем ей и надлежало быть.

Миссис Калпеппер оставила этот мир в 1951 году, уступив свое место Кристоферу Лэвину, первому библиотекарю в Джанкшн Сити, имевшему ученую степень. Мистер Лэвин создал Мемориальный фонд имени Калпеппер, в который в первый год поступило более пятнадцати тысяч долларов на покупку новых книг, и публичная библиотека Джанкшн Сити начала становиться современной!

Моей целью номер один, вскоре после того, как я стал старшим библиотекарем в 1964 году, была основательная реконструкция. К концу 1969 года, наконец-то, были собраны необходимые фонды, и хотя средства Городского Совета и Федерального правительства способствовали реконструкции библиотеки и превращению ее в то прекрасное здание, которое несет радость сегодняшним книголюбам, тот проект ни за что нельзя было бы осуществить без помощи всех тех, кто впоследствии добровольно словом и делом участвовал в компании по организации месячника библиотеки в августе 1970 года.

Известные проекты семидесятых и восьмидесятых годов предполагали…

Сэм отвел глаза от аппарата и задумался. Он был уве- реп, что чего-то не хватает в подробном монотонном описании истории городской библиотеки в изложении Ричарда Прайса. Нет, поразмыслив немного, Сэм решил, что «не хватает» — это не то слово. Статья навела Сэма на мысль, что Прайс, толкач чистой воды, — по всей вероятности, неплохой человек, но все равно толкач, а такие люди не упускают ничего, если берутся говорить о вещах, в которые вкладывают душу.

Нет, они не упускают. Они не договаривают.

Все вроде, на месте, если рассуждать хро-но-ло-ги-чески. ТВ 1951 году человек по имени Кристофер Лэвин сменил эту святую Фелицию Калпеппер в качестве старшего библиотекаря. В 1964 году возглавил библиотеку Ричард Прайс. А кого он сменил, Лэвина? Сэм сомневался. Он подумал, что в диапазоне этих тринадцати лет Лэвина сменила женщина по имени Аделия Лортц. А Прайс, считал Сэм, пришел после нее. Прайс не упомянул ее в своем финансовом отчете о деятельности библиотеки, потому что она… натворила что-то. Сэм был слишком далек от того, чтобы догадаться, что же это было, но он начинал понимать, как это было важно. Как бы то ни было. Прайсу не было выгодно называть отрицательную личность, несмотря на явную любовь к пространным и подробным объяснениям.

«Убийство, — подумал Сэм. — Не иначе, как убийство. Чего еще-то нельзя, кроме у…»

В это мгновение чья-то рука опустилась на плечо Сэма.

3

Если бы он закричал, он, несомненно, так же напугал бы хозяйку неожиданно опустившейся на него руки, как и она перепугала его. но Сэм не смог даже закричать. Он будто испустил дух, и мир вновь поблек для него. В груди сдавило, будто ее сплющили, как аккордеон, на который наступил слон. Все мускулы расслабились и обмякли, как макароны. На этот раз он не написал в штаны. Хоть это было милосердно.

— Сэм? — он услышал, как кто-то обращается к нему. Голос звучал издалека, откуда-то* скажем, из штата Канзас. — Это ты?

Он резко повернулся, чуть не упал со стула и увидел Нейоми. Он попытался вдохнуть, чтобы ответить что-нибудь. Но получился натруженный хрип. Комната поплыла перед его глазами. Вокруг все исчезало и проступало вновь.

Потом он увидел, как Нейоми, едва владея собой, широко раскрыв глаза от волнения, неловко отступила. Она сильно толкнула одну из полок и чуть не перевернула ее. Полка покачнулась, две или три коробки упали, мягко ударившись о ковер, все стихло.

— Оми. — удалось ему выговорить. Каким-то мышиным писком. Он вспомнил, как мальчишкой в школе в СантЛуи он бейсбольной кепкой накрыл мышонка. Тот бегал и искал дырочку, чтобы убежать, и при этом точно так же пищал.

«Сэм, что с тобой произошло?» — Похоже было, что она тоже кричала бы, если бы ужас не лишил ее голоса. Сэм подумал: «Совсем как Аббот и Костелло, увидившие монстров».

— Что вы здесь делаете? — сказал он. — Я чуть не наложил в штаны.

— Ну вот, — подумал он. — Опять сказал гадкое слово. И опять назвал вас Оми. Простите. — Ему стало лучше, и он хотел встать, но передумал. Зачем торопиться. Он еще не совсем был уверен в том, что его сердце не откажет.

— Я пошла в контору, хотела повидать вас, — сказала она. — Кэмми Хэрринггон сказала, что, кажется, видела. как вы шли сюда. Я хотела попросить у вас прощения. Возможно. Сначала я подумала, что вы жестоко потешаетесь над Дейви. Он же сказал, что вы никогда не позволите себе ничего подобного, и я стала думать, что это не похоже на вас. Вы всегда поступали так мило…

— Спасибо, — сказал Сэм. — И я так думал.

— …у вас был такой непонятный тон по телефону. Я спросила Дейва, но он никак не хотел мне ничего больше сказать. Я знаю только то, что я слышала…. и какой у него был вид, когда он разговаривал с вами. Казалось, будто он видит привидение.

— Нет, — хотел было сказать ей Сэм. — Это я видел привидение. А сегодня утром я видел что-то похуже.

— Сэм, вы должны понять, что происходит с Дейвом… и со мной. Кажется, вы уже знаете о Дейве, а я…

— Кажется, да, — сказал он ей. — В своей записке Дейву я написал, что никого не видел на Улице Углов, но это неправда. Сначала я правда никого не видел, но я прошел по черной лестнице, искал Дейва. Я видел вас и других в заднем дворе. Поэтому…я знаю. Но я говорю, что ничего не знаю, если вам понятно, что я имею в виду.

— Да, — сказала она. — Хорошо. Но… Сэм… боже милостивый, что случилось? У вас волосы…

— Что у меня с волосами? — резко спросил он ее. Она трясущимися руками порылась в сумочке и достала пудреницу. — Посмотрите, — сказала она.

Он посмотрел, но он уже знал, что он увидит. В восемь тридцать утра, посмотрев на себя в зеркало, он увидел, что его волосы стали почти совсем седые.

4

— Я вижу, что вы нашли своего друга, — сказала Дорин МакДжил Нейоми, когда они по лестнице поднимались в зал. Она приложила ноготок к уголку рта и улыбнулась с видом «ну, не хороша ли я».

— Да.

— Вы не забыли пометить, что ушли?

— Нет, — снова сказала Нейоми. Сэм забыл, но Нейоми сделала это за них обоих.

— А вы вернули микрофильмы, которыми пользовались?

На этот раз Сэм ответил «да». Он не помнил, вернули ли он или Нсйоми ту единственную катушку, которую он вставлял в аппарат, но ему было все равно.

Дорин продолжала изображать скромность. Поигрывая кончиками пальцев по нижней губе, она вскинула голову и сказала Сэму: «Вы правда совсем не похожи на портрет в газете. Не могу ума приложить чем».

Когда они выходили из двери, Нейоми сказала: «Он прибарахлился и перестал красить волосы».

Захлопнув за собой дверь, Сэм грохнул от смеха. Он так сильно смеялся, что согнулся пополам. Это был истерический смех, почти что вопль, но ему было все равно. Это действовало на него благотворно. Здорово очищало.

Нейоми стояла рядом и, казалось, не реагировала ни на смех Сэма, ни на любопытные взгляды уличных прохожих. Она даже подняла руку и помахала какому-то знакомому. Он положил руки на поясницу, сотрясаясь неудержимым смехом, а сохранившееся в нем здравомыслие наталкивало его на мысль: «Она это видела и ранее. Но где?» Но ответ был ему ясен еще до того, как сформировался вопрос. Нейоми была алкоголичкой, и работа с другими алкоголиками, помощь им являлась частью ее собственного лечения. Находясь на Улице Углов, она видела еще в не такое.

«Она ударит меня по лицу». - подумал он и опять закатился хохотом, потому что шутка Нейоми создавало в его сознании образ его самого у зеркала в ванной комнате, тщательно укладывающего набриолиненные волосы в аккуратные завитки. «Она ударит меня по лицу. потому что так можно остановить истерику».

Нейоми, однако, знала лучше, что делать. Она терпеливо стояла рядом с ним на солнцепеке и ждала, когда он придет в себя. Наконец, смех стал стихать, уже не хохот. а пофыркивание и похихикивание. У Сэма болел живот, взгляд был мутный, а по щекам бежали слезы.

— Вам лучше? — спросила она.

— О, Нейоми, — начал было он, и он мгновенно перестал ржать, как лошадь, и почувствовал всю прелесть солнечного утра. — Вы себе не представляете, насколько лучше.

— Можете не сомневаться, я знаю, — сказала она. — Давайте поедем в моей машине.

— Куда…, - он икнул. — Куда мы поедем?

— На Улицу Ангелов, — сказала она, исправляя ошибку мастера уличных табличек. — Меня очень беспокоит Дейв. Я уже была здесь сегодня утром, но его там не было. Уж не пьет ли он w-нибудь.

— Но ведь это не впервой? — спросил он, спускаясь рядом с ней по ступенькам. Ее «датсун» был припаркован у тротуара, за машиной Сэма.

Она взглянула на него. Мельком, но в ее взгляде было и раздражение, и прошение, и сострадание. Сэм подумал, что попытайся он расшифровать его, смысл был бы такой:

«Вам не понять, о чем вы говорите, но это не ваша вина».

— Дейв не пьет уже год, но со здоровьем вообще у него плоховато. Вы правы, что запой для него — дело известное, но еще один может оказаться последним.

— И я буду виноват, — безо всякого смеха сказал Сэм. Она посмотрела на него с некоторым удивлением. — Нет, — сказала она. — Едва ли в этом можно было бы винить кого-нибудь…, но это не означает, что мне бы этого хотелось. Или что я допускаю мысль об этом. Пойдемте. Мы поедем в моей машине. Поговорим по дороге.

5

— Расскажите, что с вами произошло, — сказала она. пока они ехали по окраине города. — Расскажите мне все.

Дело не только в том, что у вас поседели волосы, Сэм, вы постарели на десять лет.

— Собачье дерьмо, — сказал Сэм. В зеркале пудреницы Нейоми он увидел не просто седые волосы; он увидел куда больше. — На все двадцать. Я чувствую, что на сто.

— Что случилось? Что было?

Сэм открыл было рот, чтобы рассказать ей, но поняв, как это будет звучать, отрицательно покачал головой. — Нет, — сказал он, — не сейчас. Сначала вы мне расскажите что-то. Вы мне расскажите об Аделии Лортц. Вы думаете, что я шутил с вами тогда. Я позже догадался, о чем вы подумали. Так расскажите мне о ней. Расскажите мне, кто она была такая и что она сделала.

Она прижала машину к обочине у старой гранитной каланчи Джанкшн Сити и посмотрела на Сэма. Сквозь легкий грим проступала бледность ее кожи, и глаза были широко раскрыты. — Так вы не шутили? Сэм, вы стараетесь меня убедить, что вы не шутили?

— Именно так.

— Но Сэм… — Она затихла и какое-то время, казалось, не знала, как продолжать. Наконец, она заговорила очень тихо, будто обращаясь к ребенку, не понимающему, что он натворил что-то. — Но Сэм, Аделия Лортц умерла. Она умерла тридцать лет тому назад.

— Я знаю, что она умерла. Я хочу сказать, что я знаю теперь. Но я хочу знать остальное.

— Сэм, если вам кажется, что вы видели…

— Я знаю, кого я видел.

— Скажите, почему вы думаете, что…

— Сначала вы расскажите мне.

Она сбавила ход, проконтролировала движение машин через зеркальце заднего обзора и начала выруливать снова к Улице Углов. — Не так уж много я знаю, — сказала она. — Мне было всего пять лет, когда она умерла, понимаете ли. Больше всего я знаю по сплетням. Она посещала Первую баптистскую церковь Провербин, по крайней мере, ее там видели, но моя мама не упоминает ее. И никто из прихожан более старшего возраста. Для них ее как будто никогда и не было.

Сэм кивнул. — Вот так мистер Прайс обошелся с ней в своей статье о библиотеке. Именно ее я читал в тот момент, когда вы положили руку мне на плечо и унесли двенадцать лет моей жизни. Вот почему ваша мать так рассвирепела, когда в субботу вечером я назвал это имя.

Нейоми тревожно взглянула на него. — Так вот зачем вы звонили?

Сэм кивнул.

— О, Сэм, если вас не было в мамином черном списке, то теперь вы там.

— Нет, я был в нем, но теперь, наверное, она поставила меня первым. Сэм засмеялся, а потом подмигнул. У него еще болел живот от того приступа смеха у входа в редакцию, но он был доволен, что на него напал этот смех; всего час назад он ни за что не поверил бы, что может обрести полное душевное спокойствие. В самом деле, всего час тому назад он был уверен, что Сэм Пиблз и душевное спокойствие на всю его жизнь будут абсолютно несовместимы. — Продолжайте, Нейоми.

— Основную часть того, что я знаю, я слышала на «настоящих вечеринках», как их называют члены АА. - сказала она. — Это когда мы собираемся вместе, пьем кофе а ля фуршет и потом болтаем обо всем на свете.

Он с любопытством посмотрел на нее. «Нейоми, сколько лет вы в обществе АА?»

— Девять лет. — спокойно сказала она. — И шесть лет, с тех пор как я не пила. Но я не перестаю быть алкоголиком. Алкоголиками не становятся, Сэм. Ими рождаются.

— О, — промямлил он. И добавил: — А она была в вашем обществе? Аделия Лортц?

— Боже упаси, нет, но это не значит, что никто из АА не помнит ее. Она появилась в Джанкшн Сити, по-моему, в 1956 или 57 году. Она стала работать в публичной библиотеке у мистера Лэвина. Год или два спустя он совсем неожиданно умер, то ли сердечный приступ, то ли паралич, и городские власти поставили на его должность женщину — Лортц. Я слышала, что ей очень удавалась работа, но если судить по тому, что случилось, я бы сказала, что лучше всего ей удавалось дурачить людей.

— Что она делала, Нейоми?

— Она убила двух детей и потом покончила с собой, — просто сказала Нейоми. — Это случилось летом 1960 года. Детей искали. Никто не собирался искать их в библиотеке, потому что считалось, что в тот день библиотека была закрыта. Их нашли на следующий день, когда считалось, что библиотека открыта, но на самом деле она была закрыта. На крыше библиотеки есть люки…

— Я знаю.

— … но в настоящее время их можно увидеть только с улицы, потому что изменили интерьер библиотеки. Опустили потолки для того, чтобы не растрачивать впустую тепло, или еще для чего-то. Неважно, на этих люках были большие латунные ручки. Ухватившись за ручки длинным шестом, можно было открывать люки и проветривать зал, так я полагаю. Ей удалось привязать веревку к одной из ручек, для этого она, вероятно, использовала одну из приставных лестниц, которые стоят вдоль полок с книгами, и она на ней повесилась. Она сделала это после того. как убила детей.

— Понятно. — Голос Сэма звучал спокойно, а сердце билось медленно и сильно. — А как она… как она убила детей?

— Не знаю. Никто никогда не говорил, а я никогда не спрашивала. По-моему, это было ужасно.

— А теперь расскажите, что случилось с вами.

— Сначала я хочу посмотреть, в ночлежке ли Дейв. Нейоми сразу сжалась. — Я посмотрю, в ночлежке ли Дейв, — сказала она, — А вы будете смирно сидеть в машине. Простите меня, Сэм, простите, я ошиблась вчера вечером. Но вы никогда больше не будете расстраивать Дейва. Я прослежу за этим.

— Нейоми, он тоже часть этой истории!

— Это невозможно, — сказала она резко, тоном «все дискуссии прекращены».

— К черту, тогда все невозможно!

Теперь они приближались к Улице Углов. Перед ними грохотал пикап, груженый картонными коробками с бутылками и жестяными банками, он направлялся к комбинату переработки вторичного сырья.

— По-моему, вы не поняли, что я вам сказала, — сказала она. — Это не удивительно. Заземленные люди редко понимают что-либо. Поэтому раскройте свои уши и слушайте, Сэм. Я втолкую вам элементарными словами. Если Дейв пьет, Дейв гибнет. Вы понимаете это? До вас доходит?

Она метнула еще один взгляд в сторону Сэма. Взгляд был такой свирепый, что трудно было вынести, и хотя его положение было не из легких. Сэм понял что-то. Раньше, когда он два раза встречался с Нейоми, он думал, что она хорошенькая. Теперь он увидел, что она красивая.

— Что это значит, заземленные люди? — спросил он ее.

— Это люди, у которых нет проблем, вызванных запоем или таблетками, или марихуаной, или кодеином, или еще чем-нибудь, что вносит сумятицу в голову человека, — сказала она почти с омерзением. — Это люди, которые могут позволить себе читать нравоучения и осуждать.

Едущий перед ними пикап свернул на длинную колею, ведущую к комбинату вторичного сырья. За ним находилась Улица Углов. Вглядываясь вдаль. Сэм увидел, что у крыльца стоит что-то, не похожее на машину. Он разглядел тачку Дебва Грязная Работа.

— Остановитесь на минуту. — сказал он.

Нейоми остановила, но не взглянула на него. Она уставилась через смотровое стекло. Нижняя челюсть беззвучно шевелилась. На щеках был яркий румянец.

— Вы заботитесь о нем, — сказал он, — и я рад. А обо мне, Сара? Даже если я заземленный человек?

— У вас нет права называть меня Сарой. Я такое право имею. потому что это мое имя, меня окрестили Нейоми Сара Хиггинз. И у них есть такое право, потому что они. в некотором роде, ближе ко мне, чем кровные родственники. Мы и есть родственники по крови, потому что в нас есть что-то, что делает нас такими. Что-то у нас в крови. У вас, Сэм, нет такого права.

— Может быть, есть. — сказал Сэм. — Может быть. я такой, как вы. У вас запой. А у этого заземленного человека — полицейский из библиотеки.

Теперь она посмотрела на него осторожным взглядом широко раскрытых глаз. — Сэм. я не понимаю…

— И я тоже. Я знаю одно — мне нужна помощь. Мне она ужасно нужна. Я взял две книги в библиотеке, которой больше нет, а теперь и книг нет. Я потерял их. Вы знаете. что с ними случилось?

Она покачала головой отрицательно.

Сэм показал влево, где двое мужчин вышли из ехавшего перед ними пикапа и вынимали картонные коробки с вторматериалами. — Вот где. Вот где они закончили свое существование. Их переработали. Мне отпущено время до полуночи, и потом библиотечная полиция поступит так же со мной. Переработает вместе с пиджаком.

Сэм сидел в «датсуне» Нейоми Сары Хиггинз, как ему казалось, довольно долгое время. Дважды брался он за ручку дверцы и дважды передумывал. Она сжалилась над ним немного. Если Дейв пожелает поговорить с ним и если Дейв в состоянии разговаривать, то она позволит. В ином случае, нет.

Наконец, дверь в ночлежке на Улице Углов отворилась. Вышли Нейоми и Дейв Данкэн. Он едва переставлял ноги, она помогала ему, держа его за талию; у Сэма сердце ушло в пятки. Немного погодя, когда они вышли на солнце, Сэм увидел, что Дейв не был пьян… или не обязательно пьян. Это был какой-то рок, потому что смотреть на него означало опять смотреть в зеркало пудреницы Нейоми. Дейв Данкэн, похоже, старался совладать с сильнейшим ударом… и не очень успешно.

Сэм вышел из машины и стоял у дверцы в нерешительности.

— Поднимитесь на крыльцо, — сказала Нейоми. В ее голосе звучали смирение и страх. — Не верю, что он сможет сойти с лестницы.

Сэм поднялся по ступенькам к ним. Дейву Данкэну было, вероятно, шестьдесят лет. Накануне в субботу он выглядел на все семьдесят или семьдесят пять лет. «Это запой», — предположил Сэм. А теперь, по мере того, как солнце штата Айова медленно продвигалось по своей оси к полночи, он превращался в дряхлого старца. И Сэм знал, что по его вине. Напоминание о том, что, как он предполагал, было давно погребено, подействовало на Дейва, как шок.

«Я не знал», — подумал Сэм, но как бы ни были справедливы эти слова, они не принесли утешения. Если не считать синих лопнувших сосудиков на носу и на щеках, лицо Дейва было цвета выцветшей бумаги. В ошеломленных глазах застыли слезы. На губах появился синеватый оттенок, в уголках рта в глубоких складках застыли крошечные капельки слюны.

— Я не хотела, чтобы он разговаривал с вами, — сказала Нейоми. — А хотела отвезти его к доктору Мельдену, но он отказывается идти, пока не переговорит с вами.

— Мистер Пиблз, — слабо сказал Дейв. — Простите, мистер Пиблз, все из-за меня, да? Я.

— Тебе не за что просить прощения, — сказал Сэм. — Пойдем вот сюда и сядем.

Он и Нейоми подвели Дейва к креслу-качалке в уголочке у крыльца, и он облегченно опустился в него. Сэм и Нейоми придвинули по плетеному стулу с продавленными сидениями и сели по обе стороны от него. Некоторое время они сидели молча, глядя через железнодорожное полотно на ровные поля.

— Она гонится за вами, да? — спросил Дейв. — Эта сука с того края ада.

— Она натравила кого-то на меня, — сказал Сэм. — Когото, кого вы нарисовали на одном из тех плакатов. Это… Я знаю, подумаете, что я сошел с ума, но это — полицейский из библиотеки. Он навещал меня сегодня утром. Он сделал… — Сэм дотронулся до своих волос. — Он сделал это. — И это — Он показал на маленькую красную точку посередине горла. — И говорит, что он не один.

Дейв некоторое время ничего не отвечал, лишь глядел в пустоту, на тянущиеся за горизонт ровные поля, на которых поднимались силосные башни, да к северу возвышался зловещий элеватор зерна Провербиа Фид Компани.

— Того, кого вы видели, не существует, — сказал он, наконец. — Никто из них не существует. Кроме нее. Только она, чертова ведьма.

— Вы нам можете рассказать, Дейв? — нежно спросила Нейоми. — Если не можете, скажите. Но если это поможет вам… облегчит… расскажите нам.

— Дорогая Сара, — сказал Дейв. Он взял ее руку и улыбнулся. — Я люблю вас, я говорил вам об этом?

Она отрицательно покачала головой и улыбнулась в ответ. В глазах сверкнули слезы, как два кусочка слюды. — Нет, Дейв, но мне приятно слышать это.

— Я должен рассказать, — сказал он. — И не потому что поможет или облегчит. Такое не должно продолжаться. Знаете, что я запомнил во время нашей первой встречи АА, Сара?

Она отрицательно покачала головой.

— Как они сказали, что эта программа рассчитана на честность. Как они сказали, каждый должен рассказать все, не просто богу, а богу и еще одному человеку. И я подумал: «Если столько потребуется, чтобы тебе даровали трезвую жизнь, то у меня ничего не получится. Они вы-. швырнут меня на склоне Уейверн Хил в стране дураков, предназначенной для пьяниц и бездельников, и ни тебе ни горшка, чтобы пописать, ни окошка, в которое дерьмо выбросить. Потому что никогда не мог бы я рассказать все, что я видел, и обо всем, что делал».

— Мы все так думали с самого начала, — спокойно сказала она.

— Я знаю. Но едва ли найдутся многие, кто видел то, что видел я, или делал то, что делал я. И все же я выполню программу самым тщательным образом. Шаг за шагом я делал все, что мог. Я привел в порядок дом. Но то, что я видел и делал раньше… об этих вещах я никогда не рассказывал. Ни человеку, ни всевышнему. Я отыскал укромный уголок в своем сердце и сложил туда все и запер на ключ.

Дейв посмотрел на Сэма, и Сэм увидел, что по глубоким морщинам одутловатого лица Дейва медленно катятся усталые слезы.

— Да, так я сделал. А заперев на ключ дверь, я забил ее досками. А забив ее досками, я плотно прикрепил к доскам стальной лист. И сделав это, я придвинул шкаф к этому сооружению и лишь тогда остался доволен, когда сверху шкафа наложил груду кирпичей. И с тех пор я повторял, что забыл об Аделии Лортц и ее странных делах и о том, что она заставляла меня делать, и о том, что она мне говорила, и о том, что она обещала, и о том, что она из себя представляла. Я принимал массу лекарств, чтобы забыть обо всем, но они никак не помогали. И когда я вступил в АА, только одно возвращало меня в прошлое. Оно в той комнате, как вы знаете. У него есть имя, мистер Пиблз, его зовут Аделия Лортц. После того, как я перешел на трезвый образ жизни, я начал видеть плохие сны. Чаще всего я видел во сне плакаты, которые я для нее рисовал, те, которые так пугали детей, но это были не самые страшные сны.

Его голос задрожал, и он прошептал: — Это не самые страшные сны.

— Может быть, немного передохнешь, — сказал Сэм. Он понял, что хотя многое зависело от того, что скажет Дейв, часть его самого не желало слышать это. Часть его боялась услышать это.

— Ничего, я обойдусь без отдыха, — сказал он. — Доктора говорят, что у меня диабет, никуда не годится поджелудочная железа, и отказывает печень. Довольно скоро я отправлюсь на покой. Не знаю, куда я попаду, в рай или в ад, но я уверен, что то, что я спрятал, укрыто надежно, и спасибо богу за это. Время отправляться на покой еще не подошло. Если я и скажу что-то, то только не сейчас.

— Он внимательно посмотрел на Сэма. — Вам грозит беда, да?

Сэм кивнул.

— Да. Но вы не знаете какая. Вот почему я должен сказать. По-моему, ей и теперь приходится лгать иногда. Настало время ей проявит1 ебя, и она выбрала вас, мистер Пиблз. Вот почему я должен сказать. Это не просто мое желание. Вчера вечером, когда Сара ушла, я пошел и купил себе бутылку. Я отправился туда, где перегоняют вагоны и сидел там, где я сидел не раз и раньше, а там сорняки, и зола, и битое стекло. Я открутил пробку, поднес бутылку к носу и понюхал. Вы знаете, как пахнет бутылка с вином? Для меня это всегда был запах обоев в дешевых номерах гостиницы или запах воды со свалки. Но мне всегда этот запах нравился, потому что от него клонит ко сну.

И все это время, пока я вдыхал запах этой бутылки, я слышал голос королевы нечистой силы, доносившийся из того укромного уголка, в котором я ее запер. Пробился через груду кирпичей, шкаф, стальной заслон, доски и запоры. Будто говорил заживо погребенный. Голос звучал глухо, но я его прекрасно слышал. Я слышал, как она говорила: «Правильно, Дейв, ты нашел правильный ответ, это единственный правильный ответ для таких людей, как ты, действует только это, и тебе понадобится только такой ответ, если ответы не утратили своего значения».

Я сделал большой глоток, а когда сделал второй, то ощутил ее рядом… и даже вспомнил ее лицо, все покрытое капельками пота… и движение рта… и я отшвырнул бутылку прочь. Разбил ее о шпалу. Потому что эта дрянь добралась до конца. Я не допущу, чтобы она опять ожила в этом городе!

Его голос снова задрожал, но он выкрикнул, как могущественный старец: — Кончилось время этой дряни!

Нейоми дотронулась до руки Дейва. На лице застыли тревога и испуг. Что, Дейв? Что это?

— Я хочу убедиться, — сказал Дейв. — Расскажите сначала вы, мистер Пиблз. Расскажите мне обо всем, что происходит с вами, не скрывайте ничего.

— Хорошо, — сказал Сэм, — но на одном условии. Дейв слабо улыбнулся. — На каком условии?

— Ты пообещаешь, что будешь называть меня Сэм…. а я со своей стороны никогда не буду называть тебя Дейв Грязная Работа.

Он широко улыбнулся. — Сделка принимается, Сэм.

— Хорошо. — Он глубоко вздохнул. — Все произошло по вине того чертова акробата.

7

На это ушло больше времени, чем он предполагал, но он почувствовал невыразимое облегчение, почти радость, рассказав все, не утаив ничего. Он рассказал Дейву об Ослепительном Джо, о просьбе Крейга помочь и о предложении Нейоми оживить готовый материал. Он рассказал им, как выглядела библиотека и как он встретился с целией Лортц. Нейоми не переставала удивляться, пока д говорил. Когда он начал рассказывать о плакате с Красой Шапочкой, прикрепленной на двери детской библиоеки, Дейв кивнул.

— Вот этот-то я не рисовал, — сказал он. — Его принесла на. Клянусь, они ни за что не найдут его. Клянусь, что в теперь у нее. Ей нравились мои, но этот был ее любимый.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сэм.

Глава одиннадцатая. РАССКАЗ ДЕЙВА О СВОЕЙ ЖИЗНИ

1

Я не всегда был Дейвом Дунканом Грязная Работа, — начал он. — В начале пятидесятых я был просто стаина Дейв Дункан, и все относились ко мне что надо вполне прилично). Я был членом того самого Ротари Слаб, куда ты вчера вечером звонил по телефону, Сэм. А почему бы нет? У меня было свое собственное дело, и оно давало деньги. Я писал вывески и делал это чертовски неплохо. Недостатка в заказах не было, и я брался за все, что мне было по силам в Джанкшн Сити и Провербиа, но тогда я выполнял кое-какую работу и в Кедровой Стремшне. Однажды в Омахе я оформил рекламу сигарет «Лаки Страйк» по всей длине правой стороны футбольного поля тадиона, младшей лиги. У меня было полно заказов и я заслуживал того. Я хорошо делал свое дело. Я просто был ямым хорошим оформителем реклам.

Я здесь остался потому что меня интересовала серьезгая живопись, которой, как я считал, можно заниматься де угодно. У меня не было никакого специального художественного образования — однажды я попытался, но меня угчислили — и я понимал, что это уменьшало мои шансы, если так можно выразиться, хотя я знал, что есть художники, которые сделали карьеру, не забивая себе голову всяким там дерьмом — Грэмм Моузиз, к примеру. Ей ни к дему были какие-то водительские права; она просто садилась в машину и ехала в город.

Может быть, я даже и добился успеха. Я продал несколько полотен, но немного — много мне и не нужно было, гак как я не был женат, и реклама давала мне приличный доход. А еще я оставил себе большинство своих картин, чтобы устраивать выставки, как полагается делать художнику. У меня их состоялось несколько. Сначала прямо здесь. в городе, в Кедровой Стремнине, а затем в Де-Мойн. Об этом писали в «Демократе», где они называли меня вторым после Джеймса Уистлера.

На мгновение Дейв замолчал, задумавшись о чем-то. Потом он вскинул голову и снова взглянул на голые, невспаханные поля.

— В АА говорят о людях, которые одной ногой перешагнули в будущее, а другую оставили в прошлом, и поэтому спокойно поплевывают на все, что происходит сегодня. Но иногда не дает покоя вопрос, что могло бы произойти, если бы ты поступил чуть-чуть по-другому.

Он посмотрел на Нейоми почти виновато. Улыбнувшись, она сжала его руку.

— Потому что у меня действительно все шло хорошо и я действительно был близок к успеху. Но много пил даже еще тогда. И я не очень-то задумывался об этом — черт побери, я был молодым, я был сильным, и, между прочим, разве не пили все великие художники? Мне казалось, что да. И все-таки, я может быть и добился успеха, сделал что-то, по крайней мере на каком-то этапе — но потом в Джанкшн Сити приехала Аделия Лортц.

Она приехала, и мне наступил конец.

Он посмотрел на Сэма.

— Я узнаю ее по твоему рассказу, Сэм, но тогда она выглядела не так. Ты рассчитывал увидеть библиотекаря — даму преклонных лет, и это отвечало ее цели — поэтому именно такой ты ее и представлял. Но когда она приехала в Джанкшн Сити летом 1957 года, ее волосы были пепельного оттенка, и у нее были округлости только в тех местах, где женщине положено быть округлой.

Тогда я жил в Провербии, и я посещал баптистскую церковь. Туда меня влекла не так религия, как красивые женщины. Среди них была твоя мама, Сара.

Нейоми засмеялась так, как смеются женщины, не верящие тому, что им только что рассказали.

— Аделия сразу пришлась по душе местным жителям. И вот теперь, когда прихожане той церкви заводят разговоры о ней — если это так — бьюсь об заклад они говорят примерно так: «Я с самого начала понял (или поняла), что в этой Лорто что-то не так», или «Я по ее глазам сразу определил, что ей нельзя верить», но позвольте мне сказать вам, что все было совсем, не так. Они все вились вокруг нее — не только мужчины, но и женщины — как пчелы над первым весенним цветком. Не прошло и месяца с тех пор, как она приехала в город, а она уже была на должности ассистента мистера Лэвина, хотя всего за две недели до этого она вела уроки с малышами в Воскресной школе там, в Провербии.

— А вот чему она учила их, об этом я даже не хочу думать, но можно дать голову на отсечение — это было не Евангелие от Матфея. Но она преподавала, это факт. И все кругом божились, что малыши ее просто обожают. И они тоже божились. Но когда они говорили это, в их глазах появлялось какое-то выражение… выражение отдаленности, будто они не совсем уверены где они, или даже кто они такие. В общем, я посмотрел на нее, а она на меня, и наши глаза встретились.

«Сейчас, глядя на меня, ты бы, может и не сказала, но в то время я был славным, красивым парнем. Я всегда был загорелым, потому что работал на открытом воздухе, мускулистым. Волосы от солнца становились почти белыми, а мой живот был таким же плоским, как твоя гладильная доска, Сара».

— Аделия сняла себе сельский дом в полутора милях от церкви, довольно аккуратный домик. Но ему так недоставало слоя краски, как путнику в пустыне глотка воды. Поэтому на вторую неделю, однажды, после службы в церкви, я заметил ее там — я не так часто бывал там, а стояла уже середина сентября, и предложил ей покрасить его.

Таких огромных глаз как у нее, нет ни у кого. Наверное, большинство сказали бы, что они серые, но когда она смотрела прямо на тебя, не отводя взгляда, можно было поклясться — что они были цвета серебра. И в тот день после службы в церкви она смотрела на меня прямым, тяжелым взглядом. От нее исходил запах каких-то духов, которых я никогда не встречал раньше, и с тех пор тоже ни разу не встречал. Лаванда, наверное. Я не смогу объяснить что это за запах, но знаю, что он всегда вызывал у меня представление о маленьких белых цветках, которые распускаются только перед заходом солнца. И я был сражен. В то же мгновение и на том же месте.

Она была совсем рядом со мной — настолько близко, что я почти ощущал прикосновение ее тела. На ней было такое старомодное черное платье, как на пожилой даме, и шляпка с маленькой сетчатой вуалью. В руке, перед собой, она держала сумочку. Вся такая чопорная, а вот в глазах ее не было строгости. Нет-нет, сэр. Не прилично. Ни за что.

— Надеюсь вы не собираетесь сделать из моего дома рекламу побелки и жевательного табака?

— Нет, мадам, — отвечаю я. — Я думал, что хорошо бы положить два слоя белой краски. Домами я не занимаюсь. Это не мой кусок хлеба, но раз вы в этом городе новый человек, я подумал, что было бы по-соседски.

— Да, конечно, — говорит она и прикасается к моему плечу.

Дейв виновато посмотрел на Нейоми. — Мне кажется, я должен дать тебе шанс уйти, если ты хочешь. А то я скоро начну рассказывать всякую непристойную чушь, Сара. Мне стыдно, но я хочу полностью рассчитаться с ней.

Она понимающе похлопала его по старой обветренной руке. — Продолжай, — сказала она ему спокойно. — Говори все.

Он сделал глубокий вдох и снова заговорил.

— Когда она прикоснулась ко мне, я понял, что либо она будет моей, либо я умру. За всю свою жизнь я не помню такого прикосновения женщины, от которого бы меня так закружило, как от ее одного легкого прикосновения. Она это тоже поняла. Это было видно по ее глазам. В них было лукавство. Но в них было еще что-то недоброе. И что-то в этом выражении взволновало меня больше всего.

— Это было бы очень по-соседски, Дейв, — сказала она, — а я хочу быть очень хорошей соседкой.

Вот я и проводил ее домой. А все остальные молодые парни остались стоять у входа в церковь, можно сказать, кипя от злости и, конечно, ругая меня на чем свет стоит. Они и не знали как им повезло. Ни один из них.

Мой «форд» был в мастерской, а у нее машины вообще не было, поэтому мы отправились на своих двоих. Мне-то было все равно. Ей, кажется, тоже. Мы вышли на Трумэн Роуд, которая в те времена была очень грязной, хотя раз в две — три недели туда направляли городской грузовик, который покрывал мостовую слоем битума и прибивал пыль.

Мы прошли половину пути к ее дому, и она остановилась. Мы были с ней один на один, стоя на Трумэн Роуд в тот летний полдень. С одной стороны от нас простирались сотни акров земли, на которой выращивал кукурузу Сэм Ордэй, а с другой стороны два миллиона акров Билла Хемпа, — и тут и там выше нашего роста — и колоски таинственно шуршали, как это обычно бывает, даже если совершенно нет ветра. Мой дедушка обычно говорил, что так растет кукуруза. Не знаю, правда это или нет, но это какой-то призрачный звук, это точно.

— Посмотри! — она говорит и показывает куда-то вправо.

— Видишь? — Я посмотрел, но ничего не заметил — кукуруза — и больше ничего. Я так и сказал ей. Она говорит: — Я тебе покажу! — и бежит прямо в поле. В выходном платье и туфлях на высоких каблуках. Она даже не сняла той шляпки с вуалью.

Несколько секунд я стоял прибалдевший. А потом я услышал, как она смеется. Стоит там, в кукурузном поле, и смеется. Вот я и побежал к ней. В некоторой степени, чтобы посмотреть, что она там увидела, но в основном из-за того, что она смеялась. Меня так сильно влекло к ней. Непонятно почему.

Вот она стоит на борозде совсем недалеко от меня. Я вижу ее. И тут же она со смехом перепрыгивает на другую, и я почти теряю ее из вида. Я тоже засмеялся и пошел напролом, не обращая внимания на то, что топчу посевы Сэма Ордея. Он никогда не терял ни одного початка, на всем этом поле. Но когда я пробрался к тому месту, за мной, свисая с рук, тащились шелковистые колоски, а к галстуку прицепился зеленый лист, как будто бы какойто необыкновенный зажим, и я как-то сразу перестал смеяться, потому что ее там не было. И тогда я услышал ее за спиной. И как только она там оказалась, не попавшись мне на глаза, не представляю. Я стал пробираться назад, к ней, ло перед самым моим носом она перебежала на следующую борозду.

И вот так мы играли в прятки с полчаса, но я так и не мог догнать ее. Вместо этого я все больше распалялся, и во мне все больше и больше закипало желание. Только я подумаю, что вот она, передо мной, через борозду от моей, я подбегал туда и слышал ее голос не где-нибудь, а через пару бороздок и позади меня. Иногда передо мной промелькнет ступня или нога, и, конечно, в мягкой земле от ее ног оставались следы, но что в них было толку, если было похоже, что они все разбегаются в разные стороны одновременно.

И потом, как раз, когда я чуть не обезумел, моя красивая рубашка насквозь пропотела, галстук развязался, а в ботинки набилось полно земли и вот я пробираюсь к борозде и вижу ее шляпку, которая висит на стебле кукурузы, а вуаль развевается на легком ветерке, который туда проникал. «Иди-ка ко мне, Дейв!» — зовет она. Я схватил ее шляпку и бросился к следующей борозде наперерез. Но там ее уже не было, и я увидел только шевелящиеся стебли там, где она только что прошла, но где остались лежать ее туфли. На соседней борозде я обнаружил ее один шелковый чулок, который украшал кукурузный початок. И я все еще слышал ее смех.

В это же мгновение она подкралась ко мне сзади. И вот она уже за моей спиной, но бог ее знает, как эта маленькая сучка оказалась там. Да мне уже было все равно. Я сорвал с себя галстук и рванул за ней, и так я метался, не видя ее, как глупый пес, который никак не сообразит, что в жаркий день лучше спокойно спать.

И вот что я еще скажу — я помял кукурузу везде, где прошел. Оставил за собой длинную полоску растоптанных или поломанных початков. А она не испортила ни одного. Они лишь чуть-чуть шелохнутся, когда она пройдет, как будто она — это не она, а легкий летний ветерок. Я нашел ее платье, комбинацию и ее пояс для чулок. Потом я нашел ее лифчик и трусики. Но смеха больше не было слышно. Было слышно только кукурузу. И я стою посреди борозды, пыхтя как котел, давший утечку, и прижимаю к себе комочек ее белья. Оно пахло ее духами, а этот залах сводил меня с ума.

«Где ты?» — кричал я в полный голос, но ответа не было. Ну и в конце-концов я совсем потерял рассудок, и, конечно, ей только это и было нужно. «Куда ты, твою мать, подевалась?» — закричал я, и прямо рядом со мной появилась ее длинная белая рука и одним пальчиком она погладила мою шею. Мне сразу стало легче.

«Я все это время жду тебя. Почему ты так долго? Разве ты не хочешь взглянуть сюда? — Она схватила меня и потянула к себе туда, где она стояла, ноги по щиколотку в земле, абсолютно голая, а глаза такие серебристые, как дождь в туманный день.»

2

Дейв отпил большой глоток воды, закрыл глаза и продолжил рассказ.

«И там, в поле, мы не занимались любовью. Мы делали что-то непонятное. Я обладал Аделией почти всеми теми способами, какими мужчина может обладать женщиной, и еще некоторыми, наверное, вы бы даже не поверили, что такое возможно. Я не помню их все, но я помню ее тело, какое оно было белое, какие у нее были ноги, как сгибались пальцы ног, лаская маленькие ростки, поднимавшиеся из земли. Я помню как ноготки ее пальцев скользили от моего затылка к шее.

И этому не было конца. Не знаю, сколько раз это повторялось, но помню, что во мне не было ни капли усталости. Когда мы начинали, я чувствовал такой бешеный прилив сил, что был готов трахнуть статую Свободы, но когда наступал конец, я чувствовал то же самое. Я не мог насытиться ею. Я был, наверное, как пьяница. Я никак и никогда не мог бы насытиться ею. И она это тоже поняла.

Но в конце концов мы все-таки остановились. Она положила руки за голову и подернула белыми плечами, как бы стряхивая с себя черную землю, на которой мы лежали, и взглянула на меня своими серебристыми глазами, сказав: „Ну что, Дейв? Мы с тобой все еще соседи?“

Я сказал ей, что снова хочу ее. Но она сказала, что не надо гнать лошадей. Я все равно попробовал лечь на нее, но она оттолкнула меня так же просто, как мать отталкивает ребенка от груди, когда не хочет больше кормить его. Я попытался еще раз, но она вцепилась мне в лицо ногтями и в двух местах разодрала кожу. И вот это затушило мой огонь. Она была стремительная, как кошка, и в два раза сильнее. Когда она увидела, что мне стало ясно игра закончилась, она оделась и вывела меня с поля. Я шел за ней, кроткий как агнец.

Мы шли пешком до самого ее дома. По дороге мы никого не встретили и это, вероятно, к лучшему. Моя одежда вся была в земле и шелковистых волосках от кукурузы, моя сорочка выбилась, галстук комком торчал в заднем кармане, его конец болтался сзади, как хвост, и я болезненно ощущал любое прикосновение одежды. А вот она — она выглядела спокойной и свежей, как фруктовая вода с мороженым в стакане где-нибудь в аптеке-закусочной. Волосок к волоску. На туфлях — ни пылинки, на юбке — ни одного волоска от кукурузы.

Мы подошли к дому, и пока я осматривал его, стараясь решить, сколько краски пойдет на него, она принесла мне чего-то выпить в высоком стакане. В нем была соломинка и веточка мяты. Я думал, что это чай со льдом, пока не отхлебнул. Это было неразбавленное шотландское виски.

— О, боже мой! — сказал я, с трудом переводя дух. — Тебе что, не нравится это? — спрашивает она меня, а сама улыбается с этой ее издевочкой. — Может быть, ты бы предпочел кофе со льдом?

Тогда я говорю: „Да, я хочу кофе“. Но я не просто хотел его. Он мне был необходим. Я пытался не пить в середине дня в те времена, потому что так делают алкоголики. Но на этом пришлось поставить точку. С того времени, как я узнал ее, я пил почти в любое время дня и каждый день. Для меня последние два с половиной года, пока Айк был Президентом, были долгой пьянкой.

Пока я красил ее дом — я делал все, что она мне давала, когда у меня была возможность, — она привыкала к работе в библиотеке. Мистер Лэвин принял ее на работу как только у нее начались нелады и поставил ее руководить Детской библиотекой. Я обычно ходил туда при первой возможности, а их было много, так как я нигде не состоял на работе, и ни от кого не зависел. Когда мистер Лэвин стал говорить, что я провожу там много времени, я пообещал бесплатно сделать внутреннюю покраску библиотеки. Тогда он разрешил мне приходить и уходить сколько угодно. Аделия говорила мне, что так оно и будет, и она была права — как всегда.

— У меня нет четких воспоминаний о том времени, которое я провел, совершенно плененный ею, именно так, ослепленный мужчина, живущий в плену у женщины, которая по настоящему-то и не была женщиной. И это не какие-нибудь провалы, которые иногда бывают у пьющих. Это было желание забыть то, что уже случилось. Поэтому то, что у меня осталось, так это разрозненные воспоминания, но которые выстроились в какую-то цепочку, как те острова в Тихом океане. Архипелаги, или как они там называются.

— Я помню, как примерно за месяц до смерти мистера Лэвина, она повесила на двери детской комнаты большой плакат с „Красной Шапочкой“, и помню как она взяла одного мальчугана за руку и повела его к ней. „Видишь эту маленькую девочку?“ — спросила она. „Да“, — говорит он. „Ты знаешь, почему этот Злодей сейчас съест ее?“ — спрашивает Аделия. „Нет“, отвечает малыш, и при этом его квадратные глаза посерьезнели и наполнились слезами. „Потому что он позабыл вовремя вернуть в библиотеку книгу“, говорит она. „Ведь ты никогда так не поступишь, Вилли?“ — „Нет, никогда“, — отвечает малыш, а Аделия говорит: „Лучше не надо“. И потом она повела его в Детскую на „Час сказки“, все еще держа его за руку.

Тот ребенок — это был Вилли Клеммарт, которого убили во Вьетнаме, оглянулся назад, туда, где я стоял на лесах с кистью в руке, и я прочитал его взгляд, как газетный заголовок: „Спасите меня от нее“, — говорили его глаза. „Ну, пожалуйста, мистер Дункан“. Но разве я мог? Я сам не мог спастись.

Дейв вынул откуда-то из глубины заднего кармана чистый, но очень мятый пестрый носовой платок и сильно высморкался.

— Мистер Лэвин сначала думал, что Аделия — человек добродушный, но скоро он был о ней другого мнения. Примерно за неделю до его смерти у них началась кошмарная ссора из-за этого плаката с „Красной Шапочкой“. Она ему с самого начала не понравилась. Может быть, он не очень хорошо представлял, что происходит во время „Часа сказки“ — об этом впереди — но он не был полным слепцом. Он видел, как дети смотрели на эту картинку. В конце концов он попросил ее снять это. Вот тогда и началась ссора.

Я слышал не все, потому что был на лесах, намного выше их, и акустика там плохая, но кое-что я расслышал. Он сказал что-то о запугивании детей или, может быть, травмировании — слова очень похожи, а она ответила чтото вроде того, что это ей очень помогало „подавлять в себе зверя“, как она выразилась. Она называла это инструментом воспитания, наподобие палки из пекана.

Но он настоял на своем, ив конце концов ей пришлось ее снять. И в ту ночь, у себя дома она напоминала тигра в зоопарке после того, как ребенок весь день тыкал ему в бока палкой. Она ходила длинными шагами взад и вперед по комнате, совершенно раздетая, разметав волосы по спине.

Я был в кровати, пьяный в стельку. Но я помню, она повернулась и я увидел, что глаза ее превратились из серебристых в ярко-красные, как будто мозги у нее вое- пламенились, и рот казался каким-то чудным, как будто он пытается соскользнуть с ее лица, или что-то вроде этого. Это так перепугало меня, что весь хмель почти прошел. Я ничего такого раньше не видел и видеть не хотел.

— Он у меня притихнет. Я присмирю этого старого жирного кобеля. Вот увидишь.

Я велел ей не делать никаких глупостей, не поддаваться настроению и много всего другого, чего не стоило делать. Она немного послушала меня, и потом вдруг помчалась через всю комнату так быстро, что в общем, не знаю что и сказать. Только что она стояла в противоположном конце комиаты, у двери; не прошло и секунды, как она вскочила на меня, глаза светятся каким-то красным светом, рот как-то жутко вытянулся вперед, отделяясь от лица, как будто она хотела так сильно поцеловать меня, что для этого ей приходилось как-то растягивать кожу, и у меня возникла мысль, что если обычно она просто щекотала меня своими ноготочками, сегодня она вонзит ногти мне в горло и доберется до самого позвоночника.

Но этого она не стала делать. Она низко нагнулась надо мной и посмотрела на меня. Я не знаю, что она увидела — наверное, как я перепугался — но от этого ей стало очень хорошо, потому что она так откинула назад голову, что ее волосы рассыпались, накрыв меня до самых бедер, и она рассмеялась. „Кончай разговаривать, ты, несчастный алкаш“, сказала она. — Давай-ка мне его сюда. На что ты еще годишься?»

Так я и сделал. Потому что спать с ней и пить — вот и все, на что я тогда был способен. И, конечно, я уже больше не писал реклам. Я лишился лицензии после того, как меня сократили в 1958 или в начале 1959.

Я получал плохие отзывы на некоторые свои работы. Мне уже было все равно, как я их делал, знаете, мне нужна была только она. Стали распространяться слухи о том, что Дейву Дункану больше нельзя доверять работу. А причина этого, как они говорили, всегда была в пьянке. Но никаких особых разговоров о наших отношениях не было. Она за этим чертовски внимательно следила. На моей репутации не осталось ни одного светлого пятнышка, а вот она отделывалась лишь отдельными пятнышками грязи на подоле юбки.

Мне кажется, мистер Лэвин что-то подозревал. Сначала он думал, что я просто увлекся ей, а она совсем и не догадывалась, что я робко бросаю в ее сторону взгляды оттуда, со своих лесов. Но мне кажется, что в конце он что-то заподозрил. Но потом мистер Лэвин умер. Говорили, что у него был сердечный приступ, но мне-то лучше известно. Мы были в гамаке на веранде, выходившей во двор, в тот вечер после того, как это произошло, и в ту ночь ей все было мало. Она не отпускала меня до тех пор, пока я не завыл о пощаде. Тогда она легла рядом со мной и посмотрела такая удовлетворенная и довольная, как кошка, которая досыта напилась сливок, а в глазах ее снова был тот самый ярко-красный отблеск. И это не просто мое воображение. Я видел отражение этого красного отблеска на коже моей руки. Я чувствовал его. Как будто я сидел рядом с печкой, которую сначала растопили, а потом затушили. «Я говорила тебе, я его присмирю, Дейви», — говорит она вдруг неожиданно своим противным, поддразнивающим голосом.

Ну, а я был пьяный и чуть живой, протрахавшись с ней, и что она сказала сначала, не дошло до меня. У меня было ощущение, как будто я проваливаюсь в забытьи в зыбучий песок. «Что ты сделала с ним?», — спросил я, полусонный.

«Я крепко обняла его», — сказала она. «Я по-особому крепко обнимаю, Дэйви — ты не знаешь, что такое мои особо крепкие объятия, и, если тебе повезет, никогда не узнаешь. Я застала его среди стеллажей книг, крепко обняла его и показала ему себя, всю как есть. Тогда он начал плакать. Вот как он перепугался. И он начал плакать какими-то особыми слезами, и я осушала их поцелуями, и когда я сделала свое дело, он был мертв.»

«„Его особые слезы“. Вот как она назвала их. А потом ее лицо… оно так изменилось. Оно будто покрылось рябью, как это бывает под водой. И я увидел что-то…»

Дейв как-то весь ушел в себя, взгляд его блуждал по ровно расстилавшимся полям, остановился на зерноэлеваторе, но ничего не видел. Руки его крепко сжимали перила крыльца. Они сжимались, разжимались, потом снова сжимались.

«Я не помню, — наконец сказал он. — Или, может быть, я не хочу помнить. Кроме двух вещей: на этом лице были красные глаза, но без век, а вокруг рта свисало очень много каких-то складок, но это была не кожа. Это выглядело… угрожающе. Потом эти складки вокруг рта как-то начали двигаться и, мне кажется, я закричал. А затем все пропало. Все как не бывало. Опять была только Аделия. Она заглядывала мне в глаза и улыбалась, как хорошенькая любопытная кошечка.»

«Не беспокойся», — говорит она. «Тебе и не обязательно все видеть, Дейви. То есть пока ты будешь делать то, что я тебе говорю. Пока ты будешь хороший мальчик. Пока ты будешь хорошо вести себя. Сегодня я очень счастлива, потому что теперь, наконец, нет этого старого дурака. Городской Совет назначит на его место меня, и я буду руководить так, как захочу».

«Да помоги нам всем, господь, тогда», — подумал я, но ничего не сказал. Но и вы бы тоже не сказали, если бы посмотрели и увидели это существо, с пристально глядящими на вас красными глазами, которое лежит, изогнувшись рядом с тобой, в гамаке далеко от города, так далеко, что никто бы не услышал твоего крика, даже если бы ты кричал во все горло.

Немного позже она ушла в дом и вернулась с. теми двумя высокими стаканами, наполненными шотландским виски, и довольно скоро я снова провалился в море на глубину двадцать тысяч лье, где ничто уже не имело значения.

В течение недели она не открывала библиотеку… «с знак уважения к мистеру Лэвину», так она выразилась, и когда она опять открыла ее, «Красная Шапочка» снова висела на двери Детской комнаты. Через неделю или две после этого она сказала, что хочет, чтобы я нарисовал несколько новых плакатов для Детской комнаты.

Он помолчал, а потом продолжал, но уже тише и медленнее.

— Какая-то часть меня даже сейчас хочет все приукрасить, сделать мою роль во всем этом чуть-чуть лучше, чем она была. Я бы хотел сказать вам, что я бился с ней, спорил, говорил, что не хочу быть замешанным в запугивании кучки детишек… но это не было бы правдой. Я делал все, что она мне велела. Да помоги мне, господь, но это было так. Отчасти потому, что к тому времени я и сам был напуган ею. Но большей частью потому, что она одурманила меня. И было что-то еще. И была ьо мне какая-то дурная, отвратительная часть меня — мне кажется, она бывает не у всех, — но, наверное, очень у многих, — которой нравилось все, что она замышляла. Нравилось и все.

Теперь вы, наверное, хотите узнать, что же я все-таки стал делать, но я правда, не могу рассказать вам все. Л на самом деле не помню. Те времена и события, все перемешались, как сломанные игрушки, которые посылаешь в Армию Спасения просто, чтобы убрать это барахло с чердака.

Я никого не убивал. Это единственное, в чем я уверен. Она хотела, чтобы я… и я почти… но под конец я вышел из игры. Это единственная причина, почему я был в состоянии жить в ладу с собой, потому что под конец я смог выбраться из этого. Но часть моей души она унесла с собой, — лучшую часть, может быть — но она никогда не владела ей всей.

Он посмотрел на Нейоми и Сэма задумчивым взглядом. Теперь он казался спокойнее, более уравновешенным, возможно даже умиротворенным, — подумал Сэм.

Я помню, как я зашел туда однажды осенью 1959 года — мне кажется это был 1959 — и как она рассказала, что хочет, чтоб я сделал один плакат для Детской комнаты. Она точно рассказала, что ей нужно, и я довольно охотно согласился. Я ничего такого плохого в этом не видел. В общем-то, мне показалось это как-то смешно. А нужна ей была, видите ли картинка, на которой нужно было изобразить как посередине улицы паровой каток в лепешку раздавил малыша. Под ней должна была быть надпись: «Поспешишь — людей насмешишь! Возвращайте книги, не спеша!».

Мне это показалось шуткой, наподобие того, когда волк гонится по дороге за Бегуном и какой-нибудь товарный поезд или что-то в этом роде делает из него лепешку. Поэтому я сказал: конечно. Она до чертиков обрадовалась. Я пошел в ее кабинет и нарисовал плакатик. На это ушло совсем немного времени, потому что получилась просто карикатура.

Я думал, она ей понравится, но она была недовольна. Ее брови нахмурились, а рот почти исчез. На карикатуре я изобразил мальчика с крестиками вместо глаз, и в качестве шутки изо рта парня, что вел паровой каток, в виде воздушного шарика выходила цепочка слов: «Если бы у тебя была марка, ты мог бы приклеить ее на него и послать как почтовую открытку».

Но она даже не улыбнулась. «Нет, Дэйви», — говорит она. «Ты не понимаешь. Этим не заставишь детей возвращать книги вовремя. Этим их можно только рассмешить, а они и так слишком много этим занимаются».

Тогда я говорю: «Что ж. Видно я не понял, что тебе нужно».

Мы стояли за столом выдачи книг, так что нас никто не видел, я имею в виде ниже пояса. И она протянула руку, взяла меня за бубенчики и посмотрела на меня своими огромными серебристыми глазами и сказала: «Я хочу, чтобы ты сделал это реалистично».

Через пару секунд я понял, что она на самом деле имеет в виду. И когда я понял, я не мог этому поверить. Я говорю: «Аделия, ты не понимаешь, что говоришь. Если бы ребенок действительно попал под паровой каток…»

Она сжала мои бубенчики так, что стало больно — как бы напоминая, как она завладела мной — и сказала: «Я-то понимаю. А теперь ты пойми меня. Мне не надо, чтобы они смеялись, Дейви; мне надо, чтобы они плакали. Так почему бы тебе не пойти обратно туда и не сделать все как надо на этот раз?»

Я вернулся в ее кабинет. Я даже не знаю, что я собирался сделать, но решение очень быстро пришло само. На столе был большой чистый лист для новой картинки, и высокий стакан шотландского виски с соломинкой и с веточкой мяты, а еще записка от Аделии, в которой было написано: «Д. - на этот раз используй побольше красного».

Он серьезно посмотрел на Сэма и Нейоми.

Но ведь она там не успела побывать. Не была там ни минуты.

3

Нейоми принесла Дейву стакан свежей воды, и когда он вернулся, Сэм заметил, что ее лицо очень побледнело, а уголки глаз покраснели. Но она спокойно уселась и сделала знак, чтобы Дейв продолжал.

«И я сделал то, с чем алкоголики справляются лучше всего», — сказал он.

— Я выпил это и сделал, что мне велели. Какое-то неистовство, что ли, нашло на меня. Я провел за ее столом два часа, работая с набором акварельных красок за пятьдесят, расплескав воду и размазав краски по всему столу и мне было наплевать, куда что попадало. А что у меня получилось, я даже не хотел бы вспоминать… но я так помню это! На ней был изображен малыш, распластанный по всей Рэмпл стрит, его туфли валялись в стороне, а мозги растеклись, как масло, которое растаяло на солнце. Виден был только силуэт водителя парового катка, но он оглянулся, и на лице его была видна ухмылка. И этот тип потом много раз появлялся на плакатных картинках, которые я делал для нее. Он сидит за рулем машины на том плакате, о котором ты, Сэм, говорил, предупреждающем, что нельзя садиться в машины к незнакомым людям.

Мой отец ушел от мамы через год после моего рождения, просто ушел из дома, и у меня возникла мысль, что именно его я и пытаюсь изобразить на всех этих плакатах. Я обычно называл его «темный», наверное, это и был мой отец. Мне кажется, это Аделия каким-то образом привела меня к этому. И вот когда я принес ей свой второй вариант, она была довольна. Она рассмеялась. «Это просто чудесно, Дейви!» — сказала она. «Ужас быстренько научит эту мелюзгу, как правильно себя вести! Я сразу повешу его!» И она повесила его прямо перед столом регистрации в Детской комнате. И когда она сделала это, я заметил что-то, от чего в жилах застыла кровь. Я узнал малыша, которого нарисовал. Это был Вилли Клеммарт. Я нарисовал его, сам того не понимая, а выражение его лица или того, что осталось от его лица, я видел в тот день, когда она взяла меня за руку и повела в Детскую комнату.

Я был там, когда малыши пришли на «Час сказки» и первый раз увидели тот плакат. Они перепугались. Глаза у них расширились, а одна девочка заплакала. А мне понравилось, что они испугались. Я подумал: «Это живенько заставит их понять, как себя надо вести. Это научит их тому, что с ними случится, если они будут противоречить ей, делать не то, что она говорит им». Но где-то глубоко во мне мелькнула мысль: «Ты начинаешь думать как она, Дэйв. Довольно скоро ты станешь как она, и тогда тебе конец. Конец навсегда.»

— Но я продолжал в таком же духе. У меня было ощущение, как будто у меня билет только в один конец и мне не сойти с поезда, пока я не проеду весь путь до конца маршрута.

Аделия наняла на работу нескольких ребят из колледжа, но всегда направляла их в абонементную комнату, в справочный зал и за стол администратора. А она полностью занималась детьми… ведь, знаете, их запугать легче всего. Вот они-то, самые пугливые, и были ее самой хорошей пищей. Потому что этим она и жила, ее пища — это их страх. А я все делал и делал плакаты. Я не все из них помню, но помню Библиотечного полицейского. Он появлялся на многих картинках. На одной — она называлась «Полицейские тоже отдыхают» — он стоял на берегу речушки и удил рыбу. Вот только на крючок у него был насажен маленький мальчик, которого ребята называли «Простофиля Саймон». На другой картинке Простофиля Саймон был у него привязан к носу ракеты, а сам он нажимал на кнопку зажигания, чтобы отправить малыша в космос. На ней было написано: «Вы можете больше узнать о науке и технике в нашей библиотеке, но обязательно возвращайте книги вовремя».

— Мы превратили Детскую комнату в камеру ужаса для детей, которые приходили туда, — сказал Дейв. Он говорил медленно, и в голосе его были слезы. — Она и я. Устроили это детям. Но знаете что? Они все равно приходили. Они всегда приходили опять, чтобы увидеть еще чего-нибудь. И они никогда никому ничего не рассказывали. Она следила за этим.

— Ну а родители? — неожиданно воскликнула Нэйоми, и так резко, что Сэм подпрыгнул. — Ведь когда родители увидели…

— Нет! — сказал ей Дейв. — Их родители никогда ничего такого не видели. Единственное, что они из всех этих пугающих картинок видели, это Красную Шапочку и волка. Аделия оставила ее висеть постоянно, а вот другие висели только во время «Часа сказки» — после школы, вечером по четвергам и утром — по субботам. В ней не было ничего человеческого, Сара. Ты должна это понять как есть. Она и не была человеком. Она как-то узнавала, когда идут взрослые, и она всегда брала плакаты, которые я снял со стен и другие, обычные плакаты, в которых говорилось примерно следующее:

ЧИТАЙТЕ КНИГИ ПРОСТО РАДИ УДОВОЛЬСТВИЯ

— она их развешивала прямо перед их приходом.

— Я помню те времена, когда я бывал там во время «Часа сказки» — в те дни я не отходил от нее, если только это было возможно, а у меня было полно времени быть рядом с ней, потому что я уже бросил писать картины, все свои постоянные места я потерял и жил на те скудные сбережения, которые успел сделать. Но очень скоро этих денег тоже не стало и я начал распродавать вещи — телевизор, мою гитару, машину и, наконец, дом. Да это ладно! Важно то, что я бывал там и видел, что там происходило. Малышей усаживали на стулья в кружок и в центре его сидела Аделия. Я обычно был в дальнем углу комнаты, расположившись на одном из детских стульчиков, чаще всего одетый в свою выпачканную краской спецовку, пьяный как самый последний подонок, небритый, пропахший виски. А она обычно читала одну из своих эдаких специфических сказочек, а потом неожиданно остановится, склонит голову набок, как бы прислушиваясь. Ребятишки начинали ерзать и беспокоиться. Похоже, что их мысли были ще-то в другом месте — как будто они пробуждались ото сна, в который она их погрузила.

«А теперь мы все будем играть», — говорила она с улыбкой. «Здорово, да, дети? Кто изъявит желание быть Послушным Ребенком, чтобы помочь мне подготовиться к нашей игре во взрослых?» Они все обычно поднимали руки, когда она говорила это, потому что все хотели быть послушными детьми. А из плакатов, которые я делал, было ясно, что случалось с плохими детьми, когда они поступали неправильно. Бывало, даже я поднимал руку, пьяный, в дальнем углу комнаты, в свой мерзкой старой спецовке, самый старый во всем мире и самый уставший на свете ребенок. А потом они вставали, одни снимали мои плакаты, другие — вынимали из ящика ее стола обычно висевшие картинки. Их просто меняли местами. Потом они усаживались, и она переключала их внимание от той ужасной истории, которую им только что рассказывала, на сказку типа «Принцесса на горошине', и уж точно через несколько минут чья-нибудь мама заглянет в комнату и увидит, как все милые послушные дети слушают, как чудесная мисс Лортц читает им сказку, и мамаша улыбнется своему малышу, а малыш — ей, и все шло дальше.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь „ужасной истории, которую она только что рассказывала?“ — спросил Сэм. Голос у него был какой-то хриплый, а во рту пересохло. Все это время он слушал Дейва с усиливающимся ужасом и отвращением.

— Сказки, — сказал Дейв. — Но она обычно превращала их в истории ужасов. Вы бы удивились, если бы узнали, как мало ей приходилось переделывать, чтобы изменить их.

— Только не я, — мрачно ответила Нейоми. — Я помню эти сказки.

— Наверняка помнишь, — сказал он, — но вот как их рассказывала Аделия! Такого ты никогда не слышала. И детям они нравились — некоторые мамаши любили эти сказки и любили ее, потому что она манила их к себе и ослепляла, точно так же, как она притягивала к себе меня. Вернее, не совсем так же, потому что там не было секса — по крайней мере, мне кажется так но те темные силы в ней порождали в них такую же темноту. Вы понимаете меня?

И Сэм, который помнил чувство ужаса и, вместе с тем, восторга, испытанное от сказки о Синей Бороде и танцующих швабрах в ФАНТАЗИИ, подумал, что уж кто-кто, а он их понимал. Дети ненавидели темноту и боялись ее… но ведь она притягивала их? Она как бы манила их

/иди со мной, детка/

разве нет? Она напевала им,

/я полицейский/

разве нет? Ну разве нет?

— Я знаю, что ты имеешь в виду, Дейв, — сказал он. Он кивнул. „А ты еще не понял, Сэм, кто был твой Полицейский в библиотеке?“

— Этого я все-таки не понимаю, — сказал Сэм, но ему казалось, что какая-то часть его понимала это. Было такое ощущение, что его сознание гце-то глубоко-темная масса воды, а на самом дне ее была затонувшая лодка но не просто какая-то лодка. Нет — то была пиратская шхуна, полная добычи и мертвецов, и вот оно зашевелилось во всей этой нечисти, которая так долго сковывала его. И он опасался, что скоро эта призрачная, хищная развалина снова поднимется на поверхность, с разбитых мачт будут свисать морские водоросли, а у сгнивших останков штурвала, протянув к нему руки, будет находиться скелет и его злорадная улыбка (ухмылка в миллион долларов).

— А мне кажется, ты, возможно, понимаешь, — сказал Дейв, — или начинаешь понимать. И все так или иначе станет ясно, Сэм, поверь моему слову.

— С этими сказками я что-то ничего не понимаю, — сказала Нэйоми.

— Одна из ее любимых, Сара — а она была любимой и у детей; тебе нужно понять это, поверь мне — была „Золотовласка и три медведя“. Ты знаешь эту сказку, но не знаешь, как некоторые в этом городе люди, которые стали взрослыми, банкиры, адвокаты, крупные фермеры, имеющие теперь целые парки лучших тракторов (тракторов фирмы Джона Диера), как они воспринимают эту сказку. Где-то глубоко в душе они сохранили ее в том варианте, в каком ее рассказывала именно Аделия Лортц. Возможно, кто-то из них рассказывал те же самые сказки своим детям, так и не узнав, что они могут звучать по-другому. Не хочется думать, что это так, но в глубине души я чувствую, что это так.

— У Аделии в этой сказке Золотовласка — это Плохая девочка, которая всегда поступает неправильно. Она приходит в дом Трех медведей и ломает все, что попадает ей под руку — стаскивает с окон занавески в комнате Медведицы, тащит выстиранное белье в грязь, рвет в клочья все журналы и деловые бумаги Медведя-папы, берет нож для разделки мяса и вырезает дырки в его любимом кресле. Потом она в клочья рвет все их книги. У Аделии любимое место в ней было, когда Золотовласка испортила книги. И никакой каши на самом деле она не ела! А вот в сказке у Аделии — да! В ее варианте сказки Золотовласка взяла где-то высоко на полке крысиный яд и подсыпала в кашу, как сахарную пудру. Она совсем не знала, кто живет в этом доме, но всех их она хотела убить, просто потому, что она была Плохим Ребенком.

— Какой ужас! — воскликнула Нэйоми. Ее уравновешенности и спокойствия — как не бывало, первый раз за все время. Она прижала руки к губам, а широко открытые глаза устремились на Дэйва.

— Да. Было ужасно. Но это не конец. Золотовласка так устала от того, что все крушила и ломала в доме, что когда она поднялась наверх, чтобы разделаться с их спальнями, она заснула в кроватке Медвежонка. И когда Три Медведя вернулись домой и увидели ее, они бросились на нее — именно так Аделия обычно и говорила — они бросились на нее и тут же съели эту гадкую Плохую девочку. Сначала они принялись за ее ноги, а она тем временем кричала и вырывалась. И вот осталась съесть только голову. Но ее они пока не стали трогать, потому что знали, что она сделала с их кашей. По запаху они определили, что там яд. „Они умели делать это, дети, потому что это были медведи“, — обычно объясняла Аделия, и все дети — ее Послушные детки обычно начинали понимающе кивать своими головками, потому что теперь они знали, что к чему».-И они отнесли голову Золотовласки вниз, на кухню, сварили ее и съели ее мозги на завтрак. И все они согласились, что было очень вкусно… и с тех пор жили они счастливо.

4

На веранде установилось гнетущее, почти гробовое молчание. Дейв протянул руку, чтобы взять стакан воды, но стакан чуть не упал с перекладины — так дрожали его пальцы. В последний момент он удержал его, ухватил обеими руками и с жадностью начал пить. Потом поставил стакан и сказал Сэму: «Ты удивлен, что мои запои не поддаются контролю?»

Сэм покачал головой.

Дейв посмотрел на Нэйоми и сказал: «А ты теперь понимаешь, почему мне никогда так и не удавалось рассказать эту историю? И почему я устроил все в той комнате?»

— Да, — проговорила она дрожащим, едва слышным голосом, почти шепотом. — И мне кажется, я догадываюсь, почему ребятишки тоже никогда ничего не говорили. Потому что бывают вещи слишком… слишком чудовищные.

— Для нас, может быть, да, — сказал Дейв. — А для детей? Не знаю, Сара. Не думаю, что дети могут без труда и с первого взгляда распознать чудовище. Родители-то им, конечно, рассказывают, как сделать это. Ну, а у нее к этому был свой подход. Вы помните, я говорил вам, она предупреждала детей, если вдруг приходил кто-то из родителей, и тогда у них был такой вид, будто они просыпаются после глубокого сна. Они на самом деле спали, но как-то странно. Во всяком случае это не был гипноз, я думаю, что нет — но это было похоже на гипноз. И когда они уходили домой, они уже не помнили, по крайней мере на уровне сознания, ни о сказках, ни о тех картинках. Но мне кажется, что в подсознании у них оставалось очень много, так же как подсознательно Сэм знает, кто этот Полицейский из библиотеки. Я думаю, они и сегодня помнят — эти банкиры, адвокаты и крупные фермеры, которые когда-то были у Аделии Послушными детьми. Они до сих пор у меня перед глазами — в фартучках, коротких штанишках, на своих маленьких стульчиках. Они смотрят на Аделию, которая находится в центре круга, л их огромные и круглые глаза как блюда для пирожков. И мне кажется, что когда наступит темнота или поднимется сильный ветер, или во сне увидят всякие кошмары, они снова становятся детьми. Тогда, наверное, открываются двери и они видят Трех Медведей — Трех Медведей, ее, Аделии — когда они своими деревянными ложками зачерпывают из головы Золотовласки ее мозги, и когда Медвежонок расхаживает по дому, натянув на свою голову напоминавший парик с длинными золотыми локонами скальп Золотовласки. Тогда, я думаю, они просыпаются, взмокшие от болезненного страха. Вот что она оставила нашему городу. Мне кажется, она оставила наследство непостижимых ночных кошмаров.

Но я еще не дошел до самого страшного. Видите ли, те сказки — а, в общем-то иногда и картинки, — но, в основном, именно сказки — могли вызвать у ребенка приступ истерики, некоторые теряли сознание или вообще отключались. И когда такое происходило, остальным она говорила: «Откиньтесь назад и отдохните, пока я отведу Билли… или Сандру… или Томми… в ванную комнату и пока ему не станет лучше.»

И тоща они бывало одновременно уронят головки. Как будто все поумирали. Когда я увидел это в первый раз, я подождал минуты две после того, как она увела из комнаты одну малышку, встал и подошел к их кружку. Сначала я пошел к Вилли Клеммарту.

— Вилли! — прошептал я и потрогал его по плечу. — У тебя все о'кей. Вилл? — Но он так и не шелохнулся, поэтому я посильнее потрепал его по плечу и назвал по имени. Он по-прежнему не шелохнулся. Я слышал, как он дышит — немного посапывая, как это часто бывает у ребят, вечно бегают простуженные — но все равно можно было подумать, что он мертв. Веки у него были приоткрыты, но мне были видны только белки, а с нижней губы свисала длинная слюна. Я перепугался и подошел еще к трем или к четырем ребятишкам, но ни один из них не взглянул на меня и не издал ни одного звука.

— Ты хочешь сказать, что она заворожила их, да? — спросил Сэм. — Они были как Белоснежка, после того, как она съела отравленное яблоко?

— Да, — согласился Дейв. — Именно на нее. В чем-то другом и я был похож на нее. И тогда, как раз в тот момент, когда я собирался схватить Вилли Клеммарта и хорошенько встряхнуть его, я услышал, как она возвращается из данной. Я помчался обратно к своему месту, чтоб она меня тут не застала. Потому что меня больше пугало то, что она может сделать со мной, чем то, что она, возможно, уже сделала с ними.

Она вошла, и та малышка, которая была бледная как полотно и наполовину без сознания, когда Аделия уводила ее, выглядела так, как будто кто-то вдохнул в нее самый лучший в мире эликсир жизни. Сна у нее не было ни в одном глазу, щеки порозовели, а глаза искрились, Аделия слегка шлепнула ее, и та побежала к своему месту. Потом Аделия сделала хлопок руками и сказала: «Все! Хорошие детки быстро посмотрели сюда! Теперь Соне намного лучше, и она хочет, чтобы мы закончили ту сказку, правда, Соня?»

«Да, мэм», — весело поет она, как райская птичка в саду. И все они разом поднимают головки. И никто бы никогда не поверил, что за две секунды до этого комната быда похожа на помещение, полное мертвых младенцев.

Когда такое же произошло в третий или четвертый раз, я дождался, когда она выйдет из комнаты и тогда последовал за ней. Я знал, что она специально делает все, чтобы запугать их, и у меня возникла мысль, что на это есть какая-то причина. Я сам всего этого боялся до смерти, но я хотел понять, в чем же дело.

На этот раз она повела в ванную комнату Вилли Клеммарта. Он стал устраивать истерики, когда Аделия рассказывала им свой вариант сказки «Ганс и Грета». Я действительно легко и бесшумно открыл дверь и вижу: Аделия стоит перед Вилли на коленях там, где был умывальник. Он уже перестал плакать, но за ними мне ничего не было видно. Она была спиной ко мне, а Вилли был такой маленький, что она полностью загораживала его, хотя и стояла на коленях. Я видел только, что его руки лежали на ее плечах, поверх джемпера, в который она была одета, и виден был рукав его красного свитера, и больше ничего. И тогда я услышал что-то наподобие — какой-то повторяющийся звук сосания, вроде того, что бывает, когда вы втягиваете через соломинку оставшийся в стакане коктейль. У меня возникла мысль, что она как бы совершает над ним насилие, что она и делала на самом деле, но не таким способом, как я подумал сначала.

Я прошел еще чуть-чуть вперед, потом проскользнул вправо, поднимаясь высоко на цыпочках, чтобы не стучать каблуками. Можно было предположить, что она все равно услышит меня… у нее уши были как радиолокаторы, и я все время ждал, что она может оглянуться и пригвоздить меня своими красными глазами. Но я уже не мог остановиться, Я должен был все увидеть. И вот мало-помалу, передвигаясь под углом справа, я начинал кое-что видеть.

Из-за ее плеча стало показываться лицо Вилли, очень постепенно, как луна, выходя из затмения. У нее самой мне хорошо видно было только ее светлые волосы — копну волос, в кудрях и завитушках — но потом мне стало видно и ее лицо. И вот тут я увидел, что она делает. У меня даже подкосились ноги. Они никак не могли увидеть меня, я бы выдал себя, только если б начал барабанить по трубам, что были над головой. У них были закрыты глаза, но причина не в этом. Они полностью погрузились в то, что делали в тот момент и погрузились вместе, потому что были единым целым.

В лице Аделии не было ничего человеческого. Оно расплылось, как сливочная конфета от тепла, и приняло колоколообразную форму, отчего ее нос расплющился, а глаза превратились в длинные щелки, как у китайцев, и это придавало ей вид какого-то насекомого, то ли мухи, то ли пчелы. На месте рта опять ничего не было. Он превратился во что-то такое же, что я видел, когда она убила мистера Лэвина, той ночью, когда мы лежали в гамаке. Он превратился в узкую часть конуса. И я видел на этом месте чудные красные полоски, и сначала подумал, что это кровь, или может быть, кровеносные сосуды, но потом понял, что это губная помада. Губ совсем не осталось и эта красная краска указывала на то место, где прежде были губы.

И этой своей присоской она пила из глаз Вилли. Сэм посмотрел на Дейва как оглушенный громом. Какой-то момент он думал, не сошел ли этот человек с ума. Одно дело — привидения; но это было что-то другое. Но что это такое, у него не было ни малейшего представления. И тем не менее, лицо Дейва светилось искренностью и честностью, и Сэм подумал: «Если он и лжет, он сам этого не осознает.»

— Дейв, ты хочешь сказать, что Аделия Лортц пила его слезы? нерешительно спросила Нэйоми.

— Да… и нет. То, что она пила, были его особые слезы. Все ее лицо вытянулось к нему, оно билось, как сердце, а черты лица расплющились. Такое лицо можно было бы нарисовать на хозяйственной сумке и сделать из него маску для переодевания в канун дня всех святых.

Из уголкрв глаз Вилли вытекала липкая и розовая, как окрашенная кровью слизь, или почти растворившиеся кусочки плоти. И она высасывала это, издавая этот неопределенный звук. Его страх — вот что она пила. Она как-то внушила ему этот страх, и придала ему такой размер, что он должен был вырваться наружу через эти слезы или убить его.

— Ты хочешь сказать, что Аделия была своего рода вампиром, так? — спросил Сэм.

Дейв почувствовал некоторое облегчение. — Да. Вот именно. С тех пор, когда я думаю об этом — когда у меня хватает смелости думать об этом — я убеждаюсь, что именно так оно и было. Все эти истории о том, что вампиры вонзаются людям в горло своими зубами и пьют их кровь — все неправда. Здесь нужна большая точность. Они пьют, но не из горла. Действительно, они толстеют и становятся здоровее за счет своих жертв; но пьют они не кровь. Возможно, то, что они пьют — краснее, больше похоже на кровь, когда эти жертвы — взрослые. Наверное, так было с мистером Лэвиным. Думаю, что да. Но это не кровь. «Это — страх».

«Не знаю, сколько я там простоял и наблюдал за ней, но должно быть не слишком долго — она никогда не уходила больше, чем на пять минут. Через некоторое время жидкость, которая появлялась в уголках глаз Вилли, становилась все бледнее, и ее было все меньше и меньше. Мне стало видно это… это ее…»

— Хоботок, — спокойно сказала Нэйоми. — Должно быть, это был хоботок.

— Да? Пожалуй. Я видел, как эта штука все больше вытягивалась вперед, не желая ничего упустить, желая забрать все до последней капли, и я понял, что она почти сделала свое дело. И когда она достигнет конца, они проснутся и увидят меня. И тогда, я считал, она убьет меня.

Я начал медленно, шаг за шагом продвигаться назад. Я уже и не думал, что у меня получится это, но, наконец, я уперся задом в дверь ванной комнаты. Я чуть не закричал, когда это произошло, потому что мне показалось, будто она каким-то образом подобралась ко мне сзади. Я был уверен в этом, хотя я видел ее прямо перед собой, все еще на коленях.

Я зажал себе рот рукой, чтобы не закричать, и выскочил за дверь. Там и простоял, пока она медленно закрывалась на своем пневматическом устройстве. Для меня это была целая вечность. Когда же она закрылась, я направился к главному выходу. Я был как сумасшедший; мне нужно было только одно выбраться оттуда и никогда больше не появляться там. Я хотел навсегда сбежать оттуда.

Я добрался до того фойе, где она повесила тот плакат, что ты видел, Сэм — тот, с надписью «Соблюдайте тишину!» — и тогда я взял себя в руки. Я думал, что если она поведет Вилли обратно в Детскую комнату и увидит, что меня там нет, она поймет, что я все видел. Тогда она помчится за мной и уж обязательно догонит. Я был уверен, что она сделает это без особых усилий. Я без конца вспоминал тот день на кукурузном поле и как она кругами бегала вокруг меня и ничуть не вспотела.

Поэтому я повернул назад и вместо этого пошел на свое место в Детской комнате. Ничего в жизни не было для меня труднее, но мне удалось это сделать. Не успел мой зад коснуться стула, как я услышал, что они возвращаются. И, конечно, Вилли был весь из себя счастливый, улыбающийся и в прекрасном настроении, и она тоже. У нее был такой вид, будто она готова сдвинуть горы. Она хлопнула в ладоши и громко сказала: «А ну-ка, все Послушные детки, поднимите головы!»

И они все подняли головы и посмотрели на нее-«Вилли чувствует себя намного лучше, и он хочет, чтобы я рассказала сказку до конца. Правда, Вилли?»

— Да, мадам, — сказал Вилли. Она поцеловала его, и он побежал на свое место. Она продолжила рассказывать сказку. А я сидел и слушал. Ну, а когда «Час сказки» закончился, я принялся пить. И с того времени и до конца я пил не прекращая.

6

— И как же это все-таки закончилось? — спросил Сэм. — Тебе что-нибудь известно об этом?

— Не так много, как знал бы, если бы все время не напивался до чертиков, но больше, чем мне хотелось бы знать. Тот последний период, я даже не уверен как долго он длился. Думаю, месяца четыре, но может быть шесть или даже восемь. К тому времени я почти не отличал времена года. Когда такой пьяница, как я, начинает скатываться вниз, Сэм, единственная погода, которая его интересует, это погода внутри бутылки. Хотя я знаю две вещи и только они имеют какое-то значение. Кто-то действительно начал понимать ее, и это первое. И ей пора было залечь на дно, уснуть. Переменить — обличье. Это второе.

Я помню одну ночь в ее доме — она никогда не приходила ко мне несколько раз она сказала мне: «Мне хочется спать, Дейв. Мне теперь все время хочется спать. Скоро пора будет как следует отдохнуть. Когда это наступит, я хочу, чтобы ты спал рядом со мной. Знаешь, я привязалась к тебе.»

Конечно же я был пьян, но от того, что она сказала, по спине прошел холодок. Мне показалось, я понял, о чем она говорит, но когда я спросил ее, она только засмеялась.

«Нет, совсем не то», — сказала она и бросила на меня язвительный и довольный взгляд. «Я говорю о сне, а не о смерти. Но тебе нужно будет кормиться вместе со мной».

От этого я сразу протрезвел. Она думала, что я не знаю, о чем она говорит. Но я знал. Я же все видел.

После этого она начала задавать мне вопросы о детях. О тех, что мне не нравились, кого я считал ябедами, кто слишком много шумел, кто были самые озорные.

«Они — Плохие дети — и не заслуживают того, чтобы жить», — бывало скажет она. «Они грубые, все кругом ломают, возвращают книги с карандашными пометками и порванными страницами. А как ты думаешь, Дейви, кто из них заслуживает смерти?»

Вот тогда-то я и понял, что надо держаться от нее подальше, и если единственный выход — покончить с собой, мне придется им воспользоваться. С ней что-то происходило. Ее волосы теряли блеск, а кожа, которая всегда была у нее просто изумительной, начала портиться. И было что-то еще — я видел у нее вот это самое, то, во что превращался ее рот — постоянно, прямо где-то под кожей. Но все это приобретало вид подгрудка, в складках и покрытого прожилками, как будто паутиной. Однажды, когда мы лежали в постели, она увидела, что я смотрю на ее волосы и сказала: «Ты замечаешь, что я изменилась, да, Дейви?» И похлопала меня по щеке. — «Это нормально; это совершенно естественно. Это всегда так бывает, когда я готовлюсь опять уснуть. Мне скоро придется сделать это, и, если ты собираешься быть там вместе со мной, тебе скоро придется взять одного из детей. Или двух. Или трех. Чем больше людей, тем веселее!» И она засмеялась своим безумным смехом, а когда взглянула на меня, ее глаза уже опять были красными. — «Так или иначе, я не собираюсь оставлять тебя здесь. Кроме того, это было бы небезопасно. Ведь ты знаешь это?»

Я сказал, что знаю.

«Так если ты не хочешь умирать, Дэйви, это надо сделать скоро. Очень скоро. А если ты решил не делать этого, ты должен мне сказать об этом прямо сейчас. Мы вместе можем покончить со всем приятно и безболезненно, сегодня вечером».

Она склонилась надо мной, и я почувствовал ее дыхание. Оно отдавало испорченной едой для собак, и мне не верилось, что я когда-то целовал эти губы, из которых сейчас исходил этот запах, будучи трезвым или пьяным. Но во мне оставалась какая-то часть — частица меня — которая, должно быть, все еще хотела жить, потому что я сказал ей, что я, конечно, хочу быть там с ней, но мне нужно еще немного времени, чтобы подготовиться, настроиться на это.

«Ты имеешь в виду напиться, — сказала она. — Ты должен падать передо мной на колени и благодарить свои несчастные, невезучие звезды за то, что есть я, Дейв Дункан. Если б не я, через год или два ты бы сдох в канаве. А со мной ты можешь жить почти вечно.»

И на какую-то секунду ее рот вытянулся, вытянулся настолько, что коснулся моей щеки. Но я как-то сдержался и не закричал.

Дейв посмотрел на них. В его взгляде отражались тревожные воспоминания. Потом он улыбнулся. Сэму Пиблзу навсегда запомнилась таинственная сила той улыбки; с тех пор она всегда преследовала его.

«Все нормально», — сказал он. — «Но с тех пор что-то глубоко во мне пронзительно кричит.»

7

Мне хотелось бы сказать, что в конце я избавился от ее влияния, но это было бы неправдой. Это было чистой случайностью — или что люди называют властью свыше. Вы должны понять, что к I960 я был полностью отрезан от всех остальных в городе. Помните, я говорил вам, что одно время был членом Ротари Клаб, Сэм? Ну, так в феврале, 1960, те ребята уже не желали нанимать меня чистить унитазы в их сортире. А что касается Джанкшн сити, то здесь я просто был еще одним Плохим Ребенком, который жил жизнью пьяницы и бездельника. Люди, которых я знал всю жизнь, обычно переходили на другую сторону улицы, чтобы не встретиться со мной, если они видели, что я иду. В те дни я был крепкий как орел, но пьянство все равно подтачивало меня, а то, чего не лишало меня пьянство, забирала Аделия Лортц.

Я не раз задавал себе вопрос, не хочет ли она получить то, что ей нужно от меня, но нет, этого не было. Возможно, для этого я ей не очень подходил….но я думаю, дело было не в этом. Я не думаю, что она любила меня — я не думаю, что Аделия могла любить кого-либо — но я уверен, что она была одинока. Я думаю, она прожила очень долгую жизнь, если это можно назвать жизнью, и что она…

Но Дейв не стал продолжать. Его искривленные пальцы нервно забарабанили по коленям, его взгляд опять устремилея куда-то вдаль в поисках зерноэлеватора, как бы ища успокоения и поддержки.

Партнеры — вот, кажется, наиболее подходящее слово. Думаю, что за ее долгую жизнь у нее было несколько партнеров, но мне кажется, что после приезда в Джанкшн Сити у нее не было ни одного. Не спрашивайте, что она такое говорила мне, если я почувствовал это, потому что я просто не помню. Все это ушло в прошлое, как и многое другое. Но я почти уверен, что это так. Для этого она и держала меня при себе.

И я почти уверен, что ушел бы вместе с ней, если бы ее не вывели на чистую воду.

— А кто вывел ее на чистую воду, Дейв? — спросила Нейоми, наклонившись вперед.

— Кто?

— Помощник шерифа Джон Пауэр. В те дни шерифом округа Хоумстед был Норман Бимэн, и сильным аргументом Норма, как мне известно, было то, что он был против того, чтобы шерифов назначали, а не избирали. Избиратели выбрали его на эту должность, когда он вернулся в Джанкшн Сити в 1945 с полным чемоданом наград, которые он получил, когда армия Паттона входила в Германию. Вояка он был что надо, но вот как шериф округа он гроша ломаного не стоил. А вот что у него было, так это белозубая улыбка во весь рот и полно дерьма, которого хватило бы на двоих. И, конечно, он был республиканцем. А в округе Хоумстед это всегда было самым главным. Мне кажется, Норма и сейчас выбирали бы, если бы его не прикончил удар в парикмахерской Хьюи летом 1963. Вот это я помню отчетливо; прошло некоторое время с тех пор, как Аделии не было со мной, и я стал немного приходить в себя.

Было два ключа к успеху Норма — я имею в виду помимо его широкой улыбки и дерьма в кишках. Во-первых, он был честным. Насколько я знаю, он и гроша чужого не брал. Во-вторых, обязательно хоть у одного из помощников шерифа, которые пдчинялись ему, хорошо работала голова, но при этом он не стремился занять его высокую должность. С такими ребятами он всегда был квит — каждый получал очень солидную рекомендацию, если хотел уйти и продвинуться по службе. Норм сам относился очень бережно к своей репутации. Мне кажется, если посмотреть, то можно было найти шесть-восемь шефов городской полиции и полковников из Государственной службы полиции в разных концах Среднезападной части, которые проведи здесь, в Джанкшн Сити, два-три года, вкалывая на Норма Бимэна. Всех, кроме Джона Пауэра. Его нет в живых. Если бы вы посмотрели на некролог, вы бы увидели, что он умер от сердечного приступа, хотя ему не было и тридцати, и он не имел никаких вредных привычек, от которых некоторые загибаются довольно рано. Я- то знаю правду — никакой не сердечный приступ свалил Норма, у него был такой же «сердечный приступ», что и у Лэвина. Это она убила его.

— А откуда ты знаешь, Дэйв? — спросил Сэм.

— Я знаю, потому что в тот последний день в библиотеке предполагалось убить трех детей.

Голос Дейва был, по-прежнему, спокойным, но Сэму в нем послышался тот ужасный страх, в котором этот человек так долго жил, как бы находясь чуть ниже поверхности, как низковольтный электрический заряд. Если даже предположить, что лишь половина из рассказанного Дейвом сегодня днем правда, то все эти последние тридцать лет он должен был жить под гнетом такого страха, который Сэму невозможно было даже вообразить. Неудивительно, что он пристрастился к бутылке, чтобы не давать выход самому страшному.

«Двое все-таки умерли — Патси Харриган и Том Гибсон. Смертью третьего я должен был бы расплатиться за то, что буду допущен в тот цирк, в котором Аделия Лортц была инспектором манежа. Ей нужен был третий, потому что эта третья направила свет прожектора на Аделию как раз тогда, когда та больше всего хотела действовать в темноте. Эта третья и должна была стать моей, так как ей больше не разрешалось посещать библиотеку, и Аделия сомневалась, что сможет оказаться поблизости от нее. Тем третьим „Плохим беби“ была Тэнси Пауэр, дочь помощника шерифа».

— Ты говоришь не о Тэнси Райэн! — спросила Нэйоми, и в ее голосе почти слышалась мольба.

— Да, о ней. Тэнси Райэн из почты. Та Тэнси Райэн, которая приходит на наши встречи. Тэнси Райэн, которая раньше была Тэнси Пауэр. Очень многие из тех, что в детстве посещали «Час сказки», сейчас так или иначе связаны с АА.

Сара — думай об этом что хочешь. Летом 1960 года я был близок к убийству Тэнси Пауэр… и это не самое ужасное. Но пусть лучше б уж было.

8

Нейоми, извинившись, вышла. Прошло несколько долгих минут, когда Сэм поднялся, чтобы пойти за ней.

— Пусть побудет одна, — сказал Дейв. — Она чудесная женщина, Сэм, но ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя. И тебе бы нужно было, если бы ты неожиданно узнал, что один из членов определяющей для твоей жизни организации однажды был близок к убийству твоего лучшего друга. Пусть она побудет там. Она вернется — Сара сильная.

Через несколько минут она действительно вернулась. Она умылась волосы у висков еще не высохли — и несла поднос с тремя стаканами чая со льдом.

— Что ж, дорогая, наконец-то переходим к более существенным вещам? сказал Дейв.

Нэйоми изо всех сил попыталась ответить улыбкой на улыбку. — «Это точно, я просто больше не могла терпеть».

Сэм счел то, что она сделала, не просто хорошим, но благородным поступком. И все равно, лед говорил со стеклом стаканов взволнованным языком коротких, отрывистых фраз. Сэм снлва встал и взял поднос из ее дрожащих рук. Она посмотрела на него с благодарностью.

— Ну, а теперь, — сказала она, усаживаясь, — заканчивай, Дэйв. Расскажи все до конца.

9

«Очень многое из того, что осталось рассказать, говорила мне она сама, — продолжал Дейв, — потому что к тому времени у меня не было возможности видеть своими глазами то, что происходило. Где-то в конце 1959 года Аделия сказала, что мне больше нельзя ходить в Публичную библиотеку. Она сказала, что если увидит меня там, то выставит оттуда, а если я буду торчать поблизости, натравит на меня полицейских. Она сказала, что я становлюсь слишком жалким и потрепанным на вид, и люди начнут болтать, если увидят, что я захаживаю туда».

«Болтать о тебе и обо мне?» — спросил я. — «Аделия, кто поверит в это?»

«Никто», — сказала она. «Меня беспокоят не разговоры обо мне и о тебе, идиот».

«А что же тогда, что?»

«Разговоры о тебе и детях», — сказала она. Тогда я, наверное, впервые понял, как низко я пал. Ты видела, в какой яме я был все те годы с тех пор, как мы с тобой стали ходить на встречи АА, Сара, но ты никогда не видела меня падшим настолько низко. И я рад этому.

Тогда остался только ее дом. Это было единственное место, в котором мне было разрешено видеться с ней, а единственное время — после наступления темноты. Она велела мне добираться к ней если по дороге, то не ближе, чем до Ордей фарм. Оттуда мне надо было идти напрямик через поле. Она говорила, что узнает, если я буду пытаться обманывать ее в этом, и я верил ей — когда эти ее серебристые глаза становились красными, Аделия видела все. Я, как правило, появлялся между одиннадцатью и часом дня — это зависело от того, сколько у меня было выпить, я обычно промерзал до костей. Не могу многое рассказать о тех месяцах, но могу сказать, что в 1959 и 1960 в штате Айова была чертовски холодная зима. Было много ночей, когда, я полагаю, и трезвый человек замерз бы там, в этих кукурузных полях.

Такой проблемы не было в ту ночь, о которой я хочу рассказать дальше, хотя к тому времени уже наступил июль 1960 года и стояла адская жара. Помню, как выглядела в ту ночь луна, огромная и красная, она повисла над полями. Казалось, что все собаки округа Хоумстед кидались на луну.

Идти в дом к Аделии в ту ночь было все равно, что залезть под юбку к бешеной вьюге. Ту неделю — да, пожалуй, целый месяц — она была вялой и сонливой, но только не в ту ночь. В ту ночь сна у нее не было ни в одном глазу, и она кипела от ярости. В таком виде я ее не видел с вечера того дня, когда мистер Лэвин велел ей снять картинку с Красной Шапочкой, потому что она вызывала у детей страх. Сначала она даже не заметила меня. Там, внизу, она расхаживала взад и вперед голая, в чем мать родила, если она вообще когда-либо родилась, опустив голову и сжав руки в кулаки. Она совсем обезумела от злости. Обычно она укладывала волосы в старомодный пучок, когда была дома, но они были распущенными, когда я вошел в дом через кухонную дверь, и от ее быстрой ходьбы они развевались сзади. Слышно было, как они издавали слегка потрескивающий звук, как будто были наэлектризованы. Ее кроваво-красные глаза светились, как огни на железной дороге. (В старые времена их размещали вдоль путей, когда в каком-нибудь месте было нарушено движение.) Так вот ее глаза были как эти огни. Ее тело лоснилось от пота, и хотя сам я был «хорош», я чувствовал запах, который исходил от нее, от нее несло, как от рыси во время течки. Помню, что видел, как большие маслянистые капли скатились с ее груди и живота. А бедра просто блестели от пота. Это была одна из тех тихих, удушливых ночей, которые бывают иногда в наших местах летом, когда стоит такой насыщенный запах зелени, что распирает грудь и кажется, будто с каждым глотком воздуха проглатываешь шелковистые волоски кукурузы. В такие ночи хочется, чтобы грянул гром, засверкала молния и пошел ливень, но их нет. По крайней мере, хотелось бы сильного ветра, и не потому что он бы немного охладил вас, а просто легче было бы перенести шелест кукурузы, звук, с которым она выбивается из-под земли со всех сторон от тебя, куда ни посмотри. Это как звук, с которым немощный старец утром пытается встать с постели, не потревожив жену.

И тогда я заметил, что на этот раз ее глаза выдают не только безумие, но и страх — кто-то посеял в ней чувство страха Суда Господня. И эта перемена в ней становилась все заметнее. С ней произошло что-то такое, что привело ее в раж. Не то, чтобы она стала выглядеть старше; просто она была уже не та. Волосы поредели и стали как у ребенка. Под ними проглядывала кожа головы. А над кожей лица как бы образовался новый слой кожи — тонкая, призрачная паутинка — у щек, около ноздрей, в уголках глаз, а еще между пальцами. Лучше всего это было заметно в том месте, где была складка. И когда Аделия ходила, эта паутинка слегка колыхалась. Вы хотите услышать чтонибудь совершенно невероятное? Когда теперь у нас в городе устраивают окружную ярмарку, я страшно не люблю оказываться рядом с прилавками, где продают волокнистые конфеты. Вы знаете на каком аппарате они их делают?

Шарик, наподобие пончика, много раз вращается по кругу, рабочий вставляет в него бумажный рожок и накручивает на него розовое сахарное волокно. Вот такой начинала выглядеть у Аделии кожа — из-за тонких нитей волокнистого сахара. Мне кажется, я знаю, что это было. Она делала то же самое, что гусеницы перед тем, как уснуть. Она закутывала себя в кокон.

Я немного постоял в дверях, глядя, как она ходит по комнате взад и вперед. И она не замечала меня довольно долго. Пыталась обойти те препятствия, на которые наткнулась. Два раза грохнула кулаком об стену, да так сильно, что пробила ее насквозь — обои, штукатурку и обшивку. Звук был такой, будто кости ломаются, но, видимо, ей было совсем не больно, и не было нисколько крови. И каждый раз она пронзительно кричала, но не от боли. То, что я слышал, был вопль обозленной и обессиленной кошки… но, как я сказал, помимо злости, в нем был еще и страх. И что же вы думаете она выкрикивала? Имя того помощника шерифа.

Она выкрикивала: «Джон Пауэр!» — и бах! — по стене. И кулаком насквозь пробивала стену. «Провались ты пропадом, Джон Пауэр! Я отучу тебя совать нос в мои дела! Хочешь посмотреть на меня? Чудесно! Так я научу тебя, как это делать! Я научу тебя, мой малыш!» И снова начинала ходить, почти бегом, при этом так грохотала по полу босыми ногами, что весь дом ходил ходуном. Ходила и что-то бормотала про себя. Потом рот искривлялся, глаза начинали излучать красный свет, ярче обычного, и снова — бах! по стене кулаком, так, что пробивала в ней дыру, и оттуда с легким шуршанием сыпалась раздробленная штукатурка. «Джон Пауэр, только попробуй!» — злобно рычала она. «Только попробуй перейти мне дорогу!»

Пропутешествовав таким образом по дому раза четыре или пять, она оказалась у двери на кухню и неожиданно увидела меня. Она впилась в меня своим взглядом, рот стал вытягиваться и принимать форму конуса — только на этот раз он весь был покрыт дымчатой паутинкой, — и я подумал, что мне пришел конец. Если она не могла добраться до Джона Пауэра, значит на его месте окажусь я.

Она направилась ко мне, но в этот момент я на чем-то поскользнулся и упал прямо рядом с дверью. Она увидела это и остановилась. Красный свет в ее глазах потух. Она изменилась в мгновение ока и уже говорила со мной так, будто она закатила костюмированный вечер с коктейлями и я пришел на-него, а не посреди ночи к ней домой, где она расхаживает голой и время от времени прошибает дыры в собственных стенах.

Она говорит: «Дейви! Как я рада. что ты пришел! Выпей-ка стаканчик. А может быть два?»

Она готова была убить меня — видно было по глазам — но я ей был нужен не как партнер, теперь уже нет. Я ей был нужен, чтобы убить Тэнси Пауэр. Она знала, что сможет разделаться с полицейским, но ей хотелось, чтобы еще до того, как она прикончит его, он узнал о смерти своей дочери. И для этого ей был нужен я.

«Времени мало», — сказала она. — «Ты знаком с этим помощником Пауэром?»

Я сказал, что вероятно да. Несколько раз он арестовывал меня, когда заставал пьяным в общественных местах.

«Ну и что он из себя представляет?» — спросила она.

«Неотесанный, но очень хороший человек,» — отвечаю я.

«Ну и катитесь вы с ним вместе!»

На это я ничего не ответил. Решил, что умнее будет промолчать.

«Этот болван пришел сегодня днем в библиотеку и сказал, что хочет посмотреть мои рекомендательные письма. И без конца задавал мне вопросы. Хотел узнать, где я была до того, как приехала в Данкшн Сити, где ходила в школу, где выросла. Ты бы только видел, как он смотрел на меня, Дейви — я научу его, как нужно правильно смотреть на женщину. Вот увидишь.»

«Смотри, не промахнись с помощником Пауэром,» — сказал я. — «Мне кажется он ничего не боится.»

«Ошибаешься. Он боится меня. Просто он еще не знает этого,» — сказала она, но в ее глазах снова вспыхнул страх. Он выбрал самое неудачное время для таких вопросов, ведь она готовилась к периоду сна и перемен, а это некоторым образом ослабляло ее.

— Аделия рассказывала тебе, как он раскусил ее? — спросила Нейоми.

— Элементарно, — сказал Сэм. — Наверное, рассказала дочь.

— Нет, — сказал Дейв. — Я не спрашивал — разве можно было, когда она в таком состоянии — но не думаю, что ему рассказала об этом Тэнси. Да она бы и не смогла, по крайней мере, настолько подробно. Когда они уходили из Детской комнаты, они уже ничего не помнили из того, что она им рассказывала… и что с ними делала. И дело не в том, что они ничего не помнили — она закладывала в их память «воспоминания» о том, чего на самом деле не было, поэтому они уходили домой веселые и счастливые. Большинство родителей так и считали Аделию чуть ли не самым замечательным явлением за время существования городской библиотеки.

— Я думаю, она что-то взяла от Тэнси, и именно это насторожило ее отца. Наверное, перед тем, как пойти к Аделии в библиотеку, помощник Пауэр провел неплохое расследование. Не знаю, какие изменения он мог заметить в Тэнси, ведь не все дети были бледными и вялыми, как те, у кого высасывают кровь в фильмах о вампирах. И на шеях у ребят не было никаких следов. Но все равно, что-то она забирала у них, и Джон Пауэр понял или почувствовал это.

— Даже если он и заметил что-то, почему он заподозрил Аделию? спросил Сэм.

— Я уже говорил, что у него было острое чутье. Наверное, он задавал Тэнси какие-то вопросы — не прямые вопросы, а так, вскользь, если вы понимаете, что я имею в виду — а вот ответы, вероятно, подсказали нужное направление. Когда он пришел в библиотеку, он еще ничего не знал, но кое-что подозревал. Достаточно много, чтобы устроить Аделии испытание. Помню, что бесило ее больше всего — и пугало больше всего-то, как он смотрел на нее. «Я научу тебя как надо смотреть на меня», — говорила она. Повторяла это много раз. Я и сейчас думаю, что впервые около нее оказался человек, который смотрел на нее с нескрываемым подозрением и который был готов сорвать с нее маску. И уж точно это крепко напугало ее. И уж точно она начала задумываться, не теряет ли окончательно свою способность воздействовать.

— Может быть он поговорил и с другими детьми, — нерешительно проговорила Нейоми. — Рассказы детей и их ответы, наверное, не совсем совпадали. Может быть, они и ее воспринимали по-разному. Так же как вы с Сэмом по-разному воспринимали ее.

— Могло быть и так — все могло быть. Что бы там ни было, он так перепугал ее, что это ускорило осуществление ее планов.

«Завтра я пробуду в библиотеке весь день», — сказала она мне. — «Я буду весь день на глазах у людей. Ну а ты, Дейви, нанесешь визит помощнику Пауэру у него дома. Будешь выжидать момент, когда рядом с ребенком никого не будет — уверена, что на это понадобится немного времени — и тогда ты схватишь ее и убежишь с ней в лес. Делай с ней что хочешь, но только не забудь, что в конце ты должен перерезать ей глотку. Перережешь ей глотку и оставишь там, где ее нетрудно будет найти. Хочу, чтобы этот ублюдок узнал до того, как я увижу его.»

— Что я мог сказать? Вероятно, было лучше, что я лишился дара речи, потому что, что бы я ни сказал, она восприняла бы это не правильно, и тоща бы моей голове не сдобровать. Я просто сидел за кухонным столом, держал свой стакан и смотрел на нее, а она приняла мое молчание как знак согласия. А потом мы отправились в спальню. В последний раз. Я помню, как думал, что у меня с ней ничего не получится; что если мужчина испытывает страх, у него ничего не получится. Но все было прекрасно, слава богу. Аделия была просто обворожительна. Мы повторяли это много-много раз, пока, в какой-то момент я или заснул, или отключился. И следующее, что я помню, было то, как она, пиная меня босыми ногами, стаскивала с кровати прямо на то место, куда падали ранние лучи солнца. Было половина седьмого, в желудке было противно как после наркотиков, а голова болела как от нарыва.

«Тебе пора идти по своим делам», — сказала она. «И смотри, Дейви, не попадайся никому на глаза, когда будешь возвращаться в город. Помни, что я говорила тебе. Возьми ее сегодня же утром. Уведи в лес и прикончи. До темноты не показывайся. Если попадешься раньше, я ничем не смогу помочь. Но если придешь сюда, будешь в безопасности. Сегодня я должна проверить, чтобы завтра в библиотеке была пара ребятишек, хотя она закрыта. Мне их уже отобрали, двух отпрысков, самых гадких в городе. Мы вместе пойдем в библиотеку… они придут…, а когда все это дурачье найдет нас, они решат, что мы умерли. Но мы с тобой не умрем, Дейви; мы станем свободными. Вот можно будет посмеяться над ними, правда?»

И она рассмеялась. Она сидела голая на кровати, а я лежал, поверженный, у нее в ногах, как крыса, проглотившая отравленную приманку, и слышал, как она смеется и не может остановиться. Но вот ее лицо снова стало как у насекомого. Вылез хоботок, почти такой же как рог у викинга, а глаза ушли куда-то в сторону. И тут я почувствовал, что вот-вот меня вывернет и я едва успел добежать до ее плюща, а вслед мне она смеялась и никак не могла остановиться.

Я стоял около дома и одевался, когда услышал ее голос из окна. Я не видел ее, но хорошо слышал. «Не подведи меня, Дейви,» — сказала она. «Смотри, не подведи, иначе я убью тебя. А умирать тебе придется медленной смертью.»

«Я не подведу тебя, Аделия,» — сказал я, но даже головы не повернул в ту сторону, где она выглядывала из окна спальни. Я видеть ее больше не мог. Моему терпению пришел конец. И все же… подсознательно, я хотел уйти вместе с ней даже если бы прежде надо было лишиться рассудка, и в целом я был склонен уйти с ней. Если только в ее планы не входило подставить меня, свалить на меня всю ответственность. Я бы не оставил ее в беде. Я бы ничем ее не обременил.

И вот я пошел через кукурузное поле в направлении Джанкшн Сити. Обычно эти прогулки меня немного отрезвляли, бывало пропотеешь — и похмелье не так страшно. Но в этот раз все было не так. Дважды пришлось остановиться, потому что меня выворачивало наизнанку, причем во второй раз так, что я думал этому не будет конца. Но конец наступил, однако то место в кукурузе, где я остановился, оказалось залито кровью, так что когда я вернулся в город, голова раскалывалась и двоилось в глазах. Мне казалось, что я умираю, но в голову без конца приходили слова, которые она сказала: «Делай с ней что хочешь, но только не забудь, что в конце ты должен перерезать-ей глотку.»

Я не хотел причинять Тэнси Пауэр никакой боли, но знал, что все равно этого не избежать. Не смог бы воспротивиться тому, что нужно было Аделии… и тогда буду навеки проклят. А хуже всего будет, думал я, если Аделия говорит правду, и я буду продолжать жить… жить чуть ли не вечно, но с этим бременем.

В те времена на железнодорожной станции было два товарных склада и погрузочная платформа, которой пользовались довольно редко. Я залез под нее с северной стороны второго из этих складов, чтобы поспать пару часиков. Поэтому когда я проснулся, то чувствовал себя немного лучше. Я понимал, что безнадежно пытаться помешать ее плану, поэтому отправился к дому Джона Пауэра, чтобы выследить и похитить эту малышку. Я шел прямо по центру города и ни на кого не смотрел. Меня не покидала мысль: «Я могу все сделать так быстро, что она ничего не поймет — по крайней мере это-то я могу сделать. В один миг задушу и конец.»

Дейв снова достал цветастый носовой платок и вытер лоб. Было видно, как сильно дрожала его рука.

И вот я дошел до магазина товаров для детей. Теперь его нет, а в то время сразу за этим магазином на 0'Кейн стрит снова начинался жилой район. Мне осталось пройти около четырех кварталов, и мои мысли были о том, что я подойду к дому Пауэра и увижу во дворе дома Тэнси. Она будет одна, а лес совсем рядом.

Но заглянув в витрину магазина, я оцепенел от того, что в ней увидел: груда тел убитых детей, все с открытыми глазами, выкрученными руками и перебитыми ногами. Я не удержался и вскрикнул, но тут же зажал рот рукой.

Тогда я закрыл глаза и, когда открыл их, увидел, что это всего лишь охапка кукол, которые старая миссис Сигер собирается выставить в витрине. Она увидела меня и замахала на меня одной из них, мол проваливай отсюда, пьянчуга. Но я не ушел. Я не отрываясь смотрел на этих кукол. Тогда я попытался внушить себе, что это всего лишь куклы и больше ничего; любому было ясно. Но когда я еще раз закрыл глаза, а потом снова открыл, передо мной опять были те мертвые тела. Миссис Сигер, сама того не зная, раскладывала на витрине магазина для детей целую охапку маленьких трупов. У меня возникло ощущение, что кто-то пытается таким способом передать мне информацию и, возможно, она состояла в том, что все еще не слишком поздно. Наверное, я не смог бы остановить Аделию, а может быть и смог. Но даже если бы и нет, возможно, мне удалось бы устоять и не позволить ей увлечь меня за собой в пропасть.

— Именно тогда, Сара, я первый раз стал молиться. Я молился о том, чтобы Господь дал мне мужества. Я не хотел убивать Тэнси Пауэр, более того — я хотел их всех спасти, если это было в моих силах.

Я повернул назад и прошел один квартал в сторону центра, туда, где теперь находится станция «Тексако». По дороге туда я остановился и поднял из канавы несколько камешков. Рядом со станцией стояла телефонная будка — она и теперь там стоит, насколько я помню. Я зашел в нее и только тут понял, что у меня нет ни цента. На всякий случай проверил «Возврат монет». Там оказался десятицентовик. С того самого утра, когда кто-нибудь говорит мне, что не верит в существование Бога, я вспоминаю, что я испытал, когда сунул пальцы в щель «Возврата монет» и нашел монету в десять центов.

Сначала я думал позвонить миссис Пауэр, но потом решил, что лучше позвонить шерифу. Кто-нибудь передаст сообщение Джону Пауэру, и если он был такой бдительный, каким его считала Аделия, он смог бы предпринять нужные меры. Я закрыл за собой дверь будки и отыскал нужный номер — это было еще тогда, когда в телефонной будке можно было обнаружить справочник телефонных номеров, если повезет — и перед тем, как набрать номер, я засунул в рот те камешки, что подобрал раньше.

Трубку снял сам Джон Пауэр, и теперь мне кажется, что именно поэтому не стало Петси Хэрригана и Тома Гибсона, поэтому не осталось в живых и Джона Пауэра, и поэтому не нашлось управы на Аделию. Я рассчитывал услышать диспетчера — в то время это была Ханна Веррил — я бы сказал ей все, что хотел, и она передала бы это помощнику шерифа.

И вместо этого я услышал, как жесткий, неприступный голос ответил: «Кабинет шерифа. Говорит помощник шерифа Пауэр. Чем могу служить?» — Я чуть не проглотил полный рот камней, и какое-то время не мог произнести ни одного слова.

А он говорит: «Проклятая малышня», — и я решил, что он вот-вот повесит трубку.

А я говорю: «Подождите!» Из-за этих камней я говорил так, будто у меня целый рот каши. «Пожалуйста, не вешайте трубку!»

— Кто говорит? — спросил он.

— Это не имеет значения, — отвечаю я. — Увезите из города свою дочь, если она вам дорога, или сделайте еще что-нибудь, но не подпускайте ее к библиотеке. Это серьезно. Ей угрожает опасность.

И после этого я повесил трубку. Вот так все это было. Если бы ответила Ханна, наверное, я смог сказать что-нибудь еще. Я бы назвал имена — Тэнси, Тома, Пэтси…, и Аделия тоже. Но он напугал меня. Мне казалось, что если я буду продолжать разговор, он сможет минуя расстояние, увидеть, как я стою, на другом конце провода, в этой телефонной будке, и почувствовать, что от меня несет, как от сивого мерина.

Я подставил ладонь, выплюнул все камни и быстро вышел из будки. Ее власть надо мной была сломлена — должно быть, благодаря этому звонку — но меня не отпускал панический страх. Вы когда-нибудь видели птицу, которая залетела в гараж, мечется в нем в поисках выхода, бьется о стены. Так и я. Я сразу же почувствовал, что меня больше не волнует ни Пэтси Хэрриган, ни Том Гибсон, ни даже Тэнси Пауэр. Но я испытывал на себе взгляд Аделии. Чувствовал, что она уже все знает и преследует меня. Я хотел скрыться — да мне просто было необходимо скрыться. И я пошел на Мейн стрит и, когда добрался до ее начала, оказалось, что я почти бегу. К тому времени, благодаря Аделии, в моей голове все перемешалось: Полицейский из библиотеки и темный мужчина — тот, кто управлял дорожным паровым катком, и машина, в которой сидел Простак Саймон. Я ожидал, что все трое того и гляди вырулят на Мейн стрит в старом «бьюике» «Темного», разыскивая меня.

Я выбрался к железнодорожному депо и снова залез под грузовую платформу. Там я свернулся в комок, дрожа с головы до ног, и даже пустив слезы, с ужасом ожидая того, что вот-вот она придет и покончит со мной. Я все время думал, что стоит мне поднять взгляд, как я увижу ее любопытные глаза, заглядывающие под бетонную юбку платформы, глаза, испускающие красный свет, и рот, превращающийся в нечто вроде хобота.

Я дополз до самого дальнего угла и под грудой сухих листьев, затянутых паутиной, нашел полкувшина вина. Я припрятал его там бог знает когда, и совсем о нем забыл. Три большие глотка — и вина как не бывало. Затем я пополз обратно к тому месту, откуда залез под эту платформу. Но на полпути я совершенно отключился. А когда проснулся, то сначала подумал, что время как бы остановилось, потому что ни свет, ни тени не изменились. А вот головная боль прошла, и желудок жаждал пищи.

— Ты проспал целые сутки, да? — догадалась Нейоми.

— Нет — почти двое. Я позвонил в кабинет шерифа около 10 часов в понедельник утром. Когда я очухался там под платформой, не выпуская из руки пустой кувшин, была как раз среда, половина восьмого утра. Только это был не сон. На самом деле не сон. Нужно помнить, что запои у меня длились не день и не неделю. Я не просыхал почти два года, и дело не только в этом — тут все: и Аделия, и библиотека, и дети, и «Час сказки».

Два года меня крутило в этой адской карусели. Наверное, то мое «я», которое все еще влекло меня к жизни и здравомыслию, решило, что мне осталось одно — на какоето время исчезнуть и отключиться. И когда я проснулся, все уже было позади. Тела Петси Хэрриган и Тома Гибсона еще не обнаружили, но все равно, все было позади.

Мне это было ясно раньше, чем я высунул свой нос из-под той самой платформы. Во мне образовалась какаято пустота, наподобие углубления в десне после того, как выпадет зуб. Только пустота эта была в моем рассудке. И я понял. Ее больше нет для меня. Аделии больше нет. Я выполз оттуда едва живой, и снова от чувства голода.

Тут мне на глаза попался Брайн Келли; в то время он был фрахтовым мастером. Он пересчитывал какие-то мешки на другой погрузочной платформе и делал пометки в специальной карте. Каким-то образом я доплелся до него. Но он посмотрел на меня с нескрываемым отвращением. Было время, когда мы угощали друг друга стаканчиком вина в «Домино» — придорожной закусочной, которая сгорела давным-давно, когда тебя, Сэм, тут еще не было — те времена давно прошли. Теперь перед ним стоял грязный, мерзкий пьяница, в грязных волосах — листья, а запах, который он испускает, что-то среднее между дерьмом и вином «Оулд Дыок».

«Вали-ка ты отсюда, папаша, а не то я вызову полицию», — говорит он.

В этот день все было не так как раньше. Ведь падая, пьяница всегда ударяется о какой-то новый выступ. В тот день я впервые попросил милостыню. Я спросил его, нет ли у него лишних двадцати пяти центов на чашку джоу и какой-нибудь бутерброд. Он залез в карман и вытащил немного мелочи. Но он не передал ее мне из рук в руки. Он подбросил ее вверх так, что она просто полетела туда, где я стоял. Мне пришлось наклониться и выковыривать монеты из шлака. Я не думаю, что он бросил деньги для того, чтобы унизить меня. Он просто не хотел прикасаться ко мне. Так что я его не виню.

Когда он увидел, что я подобрал все монеты, он сказал:

«Давай-ка выметайся, папаша. И если я еще раз увижу тебя здесь, я уж точно вызову полицию».

«Конечно», — сказал я и ушел. Он так и не узнал меня. И я очень рад.

На полпути к ресторану мне встретился газетный киоск, где я увидел внутренний разворот вышедший в тот день «Газетт». Тогда-то я понял, что пробыл в забытьи не один день, а два. Число не имело для меня особого значения — к тому времени меня вообще не интересовали календари — но я знал, что, когда Аделия ногами вытолкала меня с кровати в тот последний раз, и когда я сделал тот звонок, был понедельник.

И тут я увидел заголовки. Похоже было, что я проспал день самых важных событий в истории Джанкшн Сити. На одной полосе был такой заголовок: «Поиск пропавших детей продолжается». Там же были фотографии Тома Гибсона и Пэтси Хэрригэн. На другой полосе был такой заголовок: «Следователь округа заявляет: „Помощник шерифа скончался от сердечного приступа“. Внизу была фотография Джона Пауэра.

Я взял один экземпляр газеты, и сверху на стопке оставил пятицентовик; раньше, когда люди доверяли друг другу, все так обычно делали. Я тут же уселся на обочине и прочел обе статьи. Та, что о детях, была короче. А дело было в том, что о детях еще не начали беспокоиться — шериф Бимэн рассматривал этот случай как побег из дома.

Она и детей выбрала подходящих, оба — настоящие хулиганы, а ведь, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Они вечно ходили друг за другом. Жили в одном квартале, и в статье было написано, что за неделю до случившегося у них были неприятности: мать Пэтси Хэригена застала их, когда они курили в сарае. У Гибсона в штате Небраска был какой-то дядюшка, фермер, и Норм Бимэн был почти уверен, что именно туда они и отправились — я вам уже говорил, что соображал он туго. Да и откуда ему было знать? Относительно одного он был прав — такие как они не проваливаются в люки и не тонут в Провербиа Ривер. Но я-то знал, где они. Это Аделия снова сделала свое черное дело. Я знал, что их троих найдут вместе, и в этот же день, чуть позднее, так и вышло. Я спас Тэнси Пауэр и уцелел сам, но это мало утешало меня.

Статья о Помощнике Пауэре была длиннее. Она по порядку шла второй, потому что Пауэра обнаружили в понедельник только в конце дня. Поэтому в газете, вышедшей во вторник, сообщалось о его смерти, но ничего не было о причине смерти. Его нашли около мили западнее фермы Ордей. Он сидел, откинувшись, за рулем своей патрульной машины. Это место я знал неплохо, потому что именно здесь я сходил с дороги и через кукурузное поле шел к Аделии.

Мне было понятно все, что было неясно из статьи. Джон Пауэр был человек, который не тратил времени попусту, должно быть он отправился к Аделии домой как только я повесил трубку в той телефонной будке. Возможно, сначала он позвонил жене, чтобы та не выпускала Тэнси из дома, пока он не позвонит. Конечно, этого в газете не было, но я уверен, что так оно и было.

Когда он приехал туда, она, вероятно, поняла, что я выдал ее, и ее карта бита. Поэтому она убила его. Она… она задушила его в своих объятьях, так же, как и мистера Лэвина. Он был как дерево с непроницаемой корой — я уже говорил ей об этом — но у клена кора тоже очень прочная, поэтому, если глубоко пронзить ее, можно выкачать из дерева все его жизненные силы. Нетрудно вообразить, как глубоко она его пронзила.

Когда он был уже мертв, она, по-видимому, отвезла его в собственной машине на то место, где его потом нашли.

И хотя в это время движение на магистрали Гарсон Роуд обычно небольшое, на это потребовалась большая смелость. А что же еще ей оставалось делать? Позвонить в кабинет шерифа и сказать, что у Джона Пауэра произошел сердечный приступ во время разговора с ней? Это вызвало бы массу вопросов как раз тогда, когда она хотела уйти в тень. А даже Норм Бимэн стал бы интересоваться, почему это Джон Пауэр так летел, сломя голову, чтобы поговорить с городским библиотекарем.

Поэтому она съехала с Гарсон Роуд, отъехала в сторону почти до фермы Ордей и оставила машину в кювете. После этого она вернулась к себе тем же путем, каким все время ходил я — через кукурузное поле.

Дейв посмотрел на Сэма, потом на Нейоми, потом снова перевел взгляд на Сэма.

— И я точно знаю, за что она после этого принялась. Она принялась искать меня.

Я не хочу сказать, что она вскочила в свою машину и стала кружить по Джанкшн Сити и заглядывать во все те дыры, где я обычно торчал; у нее в этом не было необходимости. Сколько раз за эти годы она появлялась именно там, где я был. А иногда с кем-нибудь из детей присылала запечатанную записку. Причем я мог сидеть на груде ящиков за парикмахерской, или удить рыбу, или валяться в стельку пьяным за товарным складом. Это не имело значения. Она все равно знала, где меня можно найти. В этом она тоже преуспевала.

Но вот в тот последний раз, когда я по-настоящему был ей нужен, все получилось по-иному — я знаю почему. Я уже говорил, что после того звонка я не заснул и не потерял дознание; было похоже, что я просто перестал существовать, И когда она попыталась подключить к поискам свое особое чутье, оно не уловило меня. Уж не знаю, сколько раз этот особый нюх приводил ее к тому месту, где я лежал, да и знать не хочу. Знаю только, что если бы ей удалось разыскать меня, то увидел бы перед собой какого-нибудь малыша со сложенной записочкой. Это было бы очень в ее духе, но невозможно представить, как бы она поступила со мной за то, что я нарушил ее планы.

Вероятно, она все равно отыскала бы меня, будь у нее на это больше времени, но вышло по-другому. Во-первых, у нее уже были намечены планы. И потом, в ней очень быстро назревали изменения. Приближалось наступление ее вечного сна, и она не могла тратить свое ценное время на поиски. Кроме того, она, вероятно, знала, что позднее у нее будет еще один шанс. И теперь этот шанс появился.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Сэм.

— Нет, понимаешь, — ответил Дейв. — Кто взял те книги, из-за которых ты попал в эту переделку? Кто отправил их на макулатуру вместе с твоими газетами? Это был я. А тебе не кажется, что она знает об этом?

— Ты думаешь, что она все еще нуждается в тебе? — спросила Нейоми.

— Да, но не так, как это было раньше. Теперь она нуждается только в моей смерти. — Он повернулся: и его умные, печальные глаза остановились на Сэме. — А теперь она нуждается в тебе.

Сэм несколько смущенно засмеялся. — Не сомневаюсь, что лет тридцать назад она могла вскружить голову кому угодно, — сказал он. — Но ее годы ушли. И вообще она не в моем вкусе.

— Наверное, ты не так меня понял, — сказал Дейв. — Ты ей нужен, Сэм, не для того, чтобы спать с тобой, а для того, чтобы стать твоей сутью.

10

Прошло несколько секунд, прежде чем Сэм сказал:

„Постой, подожди минутку“.

„Ты же слышал, что я сказал, но не совсем осознал это“, — сказал ему Дейв. И в голосе его слышалась нетерпеливость, но и усталость, ужасная усталость. — „Ну давай, я тебе еще кое-что расскажу“.

После того как Аделия убила Джона Пауэра, она отвезла его тело достаточно далеко, не желая первой попасть под подозрение. В тот день, как всегда, она открыла библиотеку. Отчасти оттого, что если виновный в преступлении не вращается в привычной для него обстановке, у него все написано на лице. Изменения в ней уже начинали проявляться, и ей было просто необходимо воспользоваться жизненными силами этих детей. Только не спрашивай почему, этого я не знаю. Возможно, она как медведь, который перед зимней спячкой должен насытиться впрок. Но я точно знаю, что ей нужно было, во что бы то ни стало, провести в тот понедельник „Час сказки“… и она провела его.

В какой-то момент, во время „Часа сказки“, когца дети сидели вокруг нее, полностью отключившись под ее воздействием, она сказала Тому и Пэтси, что им нужно прийти в библиотеку во вторник утром, несмотря на то, что летом по вторникам и четвергам библиотека не работала. Они пришли, и тогда она поглотила их жизненные силы, а сама погрузилась в сон, тот сон, который очень напоминает смерть. А тут через тридцать лет появляешься ты, Сэм. Ты знаком со мной, а Аделии нужно свести со мной счеты, вот отсюда все и идет… но здесь кое-что еще и получше. Ведь ты тоже знаешь о полиции в библиотеке.

— Но я не знаю, откуда…

— Нет. Ты знаешь откуда тебе это известно, и от этого ты подходишь ей лучше, чем другие. Потому что есть тайны настолько отвратительные, что мы вынуждены скрывать их даже от самих себя… так вот для таких, как Аделия Лортц, эти тайны — лучше всяких других. Плюс к этому твои другие дивиденды: ты молод, неженат и у тебя нет близких друзей. Ведь это правда?

— До сегодняшнего дня это было так, — сказал Сэм, на немного задумавшись. — Я бы сказал, что те мои единственные друзья, которых я приобрел здесь, в Джанкшн Сити, переехали. Но считаю тебя, Дейв, и Нейоми своими друзьями. Настоящими. Самыми близкими.

Нейоми взяла руку Сэма и легонько сжала ее.

— Я ценю это, — сказал Дейв, — но это не имеет никакого значения, потому что в ее намерения входит лишить жизни нас с Сарой. Как однажды она выразилась „Чем больше народа, тем веселее“. Она вынуждена уносить с собой человеческие жизни, чтобы преодолеть трудности перемен, а пробуждение — это для нее тоже перемена.

— Значит ты говоришь, что она собирается как-то завладеть Сэмом? спросила Нейоми.

— Я хочу сказать, Сара, не только это. Думаю, что она будет пытаться уничтожить в Сэме все то, что делает его тем, что он есть. Мне кажется, что она попытается сделать с его сознанием то же, что ребенок делает с тыквой к празднику Всех Святых, когда из тыквы все вынимается и получается фонарь с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта; и после этого она будет делать с ним все, что захочет. И после того, как это произойдет, — если произойдет так — он только внешне будет похож на человека по имени Сэм Пиблз, но он уже не будет человеком, так же как Аделия Лортц никогда не была человеком. В ней есть что-то нечеловеческое, нечто невидимое и неуювимое. Я с самого начала это чувствовал. Оно где-то лубоко, но всегда проявляется так или иначе. Откуда же взялась Аделия Лортц? Где жила до того, как приехала в Джанкшн Сити? Я думаю, что если бы проверить, то можно было бы обнаружить, что все эти рекомендации, которые она показывала мистеру Лэвину — чистый обман, но никто в городе ничего не знал. Намерение Джона Пауэра разобраться в этом решило его судьбу. Но все же, как мне кажется, когда-то существовала настоящая Аделия Лортц… где нибудь в Пас Кристиане, штат Мейн… и это нечто приняло ее облик и заставило ее действовать. А теперь она хочет сделать то же самое с нами. Если мы допустим это, то очень скоро, в каком-нибудь другом городе… Сан-Франциско, штат Калифорния… или Бутте, штат Монтана… или Кингстоне, штат Род-Айленд… появится человек по имени Сэм Пиблз. Большинству людей он будет нравиться. Детям он будет особенно нравиться… хотя не исключено, что они будут побаиваться его, необъяснимо и бессловесно.

И, конечно, он будет библиотекарем.

Глава двенадцатая. САМОЛЕТОМ В ДЕ-МОЙН

1

Сэм взглянул на свои часы и с ужасом увидел, что уже почти 3 часа дня. До полуночи осталось всего девять часов, и тогда снова придет тот человек с серебристыми глазами. А может быть, вернется Аделия Лортц. Или они оба.

— Как ты думаешь, Дейв, что мне делать? Может быть пойти на местное кладбище, найти там тело Аделии и продырявить ей сердце?

— Было бы очень забавно, особенно потому, что она была кремирована.

— Ну и дела! — сказал Сэм с некоторой безысходностью и опять откинулся на спинку стула. Нейоми снова взяла его за руку.

— В любом случае, ты ничего не предпримешь в одиночку, — с решительностью проговорила она. — Дейв говорит, что с нами она сделает то же, что и с тобой, но не это самое главное. В беде друзья должны быть вместе. Вот в чем суть. Иначе какой во всем этом смысл?

Сэм поднес ее руку к своим губам и с благодарностью поцеловал ее.

— Спасибо, но не знаю, чем я мог бы помочь вам, а вы — мне. Похоже, что вообще невозможно что-либо сделать. Вот если только… — Он с надеждой взглянул на Дейва: — Если только мне совершить побег?

Дейв покачал головой.

— Она — или это „нечто“ — все видит. Я уже говорил об этом. Наверное, к полуночи ты мог бы добраться почти до самого Денвера, если все время нажимать на газ и при этом улизнуть от полиции, но будь уверен, что там, когда ты выйдешь из машины, тебя будет приветствовать Аделия. Или, когда проедешь одну — две мили в непроглядной темноте, ты увидишь на соседнем сиденьи Полицейского из библиотеки.

Одна мысль об этом — абсолютно белое лицо и глаза с серебряным отливом в отсвете зеленых огоньков щитка управления заставила Сэма вздрогнуть.

— И что же тогда делать?

— Наверное, вы оба знаете, что нужно предпринять в первую очередь, сказал Дейв. Он допил свой чай со льдом и поставил стакан на подоконник веранды. — Задумайтесь об этом и вы поймете.

И на какое-то мгновение их взгляды устремились в поле, туда, где стоял элеватор. В голове Сэма наступило полное смятение; в его памяти пронеслись лишь отдельные несвязанные обрывки рассказа Дейва Дункана, а в ушах раздавался голос Полицейского из библиотеки, который немного шепелявя говорил: „Я не желаю выслушивать ваши жалкие отговорки, вы должны не позднее полуночи… и тогда я снова приду“.

И тут лицо Нейоми просияло. Ее осенила догадка.

— Конечно же! — воскликнула она. — Как я сразу не догадалась?! Но ведь…

Она задала Дейву какой-то вопрос, и теперь даже Сэму все становилось понятно.

— В Де-Мойне есть одно местечко, насколько я помню, — припомнил Дейв. — Пелз, так оно называется. Если и рассчитывать на какое-нибудь место, то именно на это. Почему бы тебе не позвонить туда, Сара?

2

Когда она ушла, Сэм сказал: „Даже если они и смогут помочь, мне кажется, мы не доберемся туда до конца рабочего дня. Наверное, я бы мог попытаться…“

„Только не на машине“, — сказал Дейв. — „Нет, вам с Сарой нужно поехать в аэропорт Провербии“.

Сэм удивился: „Не знал, что в Провербии есть аэропорт“.

Дейв улыбнулся, — Пожалуй, я чуть преувеличил. Это просто полмили утрамбованной земли, которую Стэн Сомс называет взлетной полосой. А гостиная в доме Стэна — это офис авиалинии на западе штата Айовы.» Вы, ты и Сара, поговорите со Стэном. У него есть небольшой «Наваджо». Он отвезет вас в Де-Мойн и доставит обратно в восемь или самое позднее — в девять часов.

— А что, если его там не будет?

— Тогда попытайтесь придумать что-нибудь другое. Хотя, скорее всего, он будет на месте. Единственное, что он обожает не меньше, чем самолет, так это свою ферму. А уж коли наступила весна, фермер далеко не уйдет и не улетит. Может быть он и будет отказываться отвезти вас из-за того, что у него полно дел в саду; на худой конец — скажет, что надо было договориться с ним за несколько дней, заранее, чтобы он успел вызвать какого-нибудь паренька из фирмы «Картер» присмотреть за своим девяностолетним отцом.

Если так, то скажите ему, что от Дейва Дункана, а Дейв напомнит, что пора платить за бейсбольные мячи.

— Запомните?

— Да, но что это такое?

— Ничего такого, что было связано с этим делом, — сказал Дейв. — Но зато он отвезет вас, а это самое главное. И когда он высадит вас, совсем не обязательно приходить сюда. Вы с Сарой поезжайте на машине прямо в город.

Сэм почувствовал, как его начинает сковывать страх.

— В библиотеку.

— Да, верно.

— Знаешь, Дейв, все, что Нейоми сказала о друзьях, конечно, очень мило и приятно — и, может быть, даже правда — но я думаю, мне придется отсюда уматывать. Ни ты и ни она не должны расплачиваться за это. Только я несу ответственность за то, что вызвал ее к жизни, — и Дейв протянул руку к Сэму и с поразительной силой сжал его запястье. — Если ты на самом деле так считаешь, то ты не слышал ни слова из того, что я рассказал. Ты ни за что никакой ответственности не несешь. На моей совести смерть Джона Пауэра и двух ребят — не считая страданий бесчисленного количества детей — но я тоже не несу за это ответственности. На самом деле, я здесь выступаю скорее как пьяница с тридцатилетним стажем, а не как партнер Аделии Лорти. Просто так сложилось, что было и то, и другое. Но она мстит мне, Сэм, и вернется, чтобы расплатиться со мной. Если мы с тобой не будем вместе, когда она появится, первым, кому она нанесет визит, буду я. Но я не единственный, кого она посетит. Сара была права, Сэм. Ты знаешь, нам с ней необязательно быть рядом, чтобы защитить друг друга. Саре известно об Аделии, разве нет? Если Аделия еще не знает этого, то узнает сегодня вечером, как только появится. Она планирует начать свой путь с Джанкшн Сити, воплотив себя в тебе, Сэм. Как ты думаешь, она оставит кого-нибудь, кто опознает ее такой, какая она есть сейчас?

— А…

— А ничего, — сказал Дейв. — В конце концов все определяется простым выбором, любой пьяница даже с таким большим стажем, как у меня, понимает: либо это наше общее дело, либо все мы станем ее жертвами. — Он немного наклонился вперед.

— Если ты хочешь, Сэм, уберечь Сару от Аделии, забудь о том, что ты герой и постарайся прямо сейчас вспомнить, кем был твой полицейский из библиотеки. Только, пожалуйста, обязательно. Потому что, как я считаю, Аделия не станет останавливаться на первом попавшемся. В этом деле есть лишь одно совпадение, но оно — решающее: ведь именно в твоей жизни когда-то тоже был Полицейский из библиотеки. И ты должен оживить его в твоей памяти.

— Я пробовал, — сказал Сэм, и тут же понял, что сказал неправду. Потому что стоило ему прислушаться к голосу, говорившему (пойдем-ка, фынок, фо мной… Я — полицее-е-йфкий), как он тут же смолкал. От него пахло красным лакричником, который он никогда не ел и даже терпеть не мог — и это было все.

— Нужно как следует постараться, — сказал Дейв. Легким прикосновением руки Дейв обнял его за шею.

— Вот ключ к этому, — сказал Дейв. — Может быть, ты убедишься, что это ключ ко всему тому, что когда-либо тревожило тебя. Ключ к твоему одиночеству и твоим огорчениям.

Сэм, пораженный, взглянул на Дейва. Дейв улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Тебе одиноко, грустно, ты оторван от людей. То, что ты говоришь — это все хорошо, но твои слова расходятся с реальностью. До сегодняшнего дня я для тебя был всего лишь Дейвом Грязная Работа, который приезжает к тебе раз в месяц, чтобы увезти хлам, но знаешь, Сэм, такие люди как я, очень наблюдательны. Все-таки человек человека видит.

«Ключ ко всему», — задумчиво произнес Сэм, изумляясь тому, что подобное благо реально существует. Он-то думал, что его можно встретить только в популярных романах и кинофильмах с персонажами по имени «Добрый Смелый Психиатр» и «Трудный пациент».

— Совершенно верно, — продолжал Дейв. — В таких вещах таится страшная сила. И знаешь, Сэм, я не виню тебя за то, что ты не стремишься найти его. Но ведь ты сможешь, если захочешь. У тебя есть выбор.

— Этому вас тоже учат там, в АА?

Он улыбнулся.

— Да. И этому тоже, — сказал он, — но я сам уже давным-давно это понял.

На веранде снова появилась Нейоми. Она улыбалась и радостно сияла.

— Она великолепна, правда? — тихо сказал Дейв.

— Да, — сказал Сэм. — Конечно.

Теперь он отчетливо осознал две вещи: что он начинает влюбляться, и что Дейв Дункан знает об этом.

3

— Он так долго все это проверял, что я начала беспокоиться, — сказала она. — Но нам везет.

— Прекрасно, — сказал Дейв. — Тогда вы встретитесь со Стэном Сомсом. Сара, а во время учебного года библиотека по-прежнему закрывается в восемь?

— Да — я почти уверена.

— Тогда я нанесу визит туда около пяти часов. Я буду ждать тебя во дворе, где стоит погрузочная платформа, между восьмью и девятью. Пожалуй, ближе к восьми будет лучше, да и безопасней. Ради Христа, постарайтесь не опоздать.

— А как мы зайдем в нее? — спросил Сэм.

— Я сам позабочусь об этом. Не беспокойтесь. Ваша задача — прийти.

— Может быть нам стоит прямо сейчас позвонить этому Сомсу, — сказал Сэм, — с тем, чтобы убедиться, что он будет на месте.

Дейв покачал головой.

— Бесполезно. Жена Стэна четыре года назад ушла от него к другому заявила, что для него работа дороже, чем жена. У женщин это всегда хороший повод, если ее тянет сменить обстановку. Детей у них нет. Так что он наверняка будет в поле. Давайте-ка отправляйтесь. Скоро начнет темнеть.

Нейоми наклонилась к Дейву и поцеловала его в щеку.

— Спасибо за твой рассказ, — сказала она.

— Я рад, что сделал это. Теперь мне стало намного лучше.

Сэм сначала хотел попрощаться с Дейвом пожав ему руку, но передумал. Он наклонился к старику и дружески обнял его.

4

Стэн Сомс — высокий сухопарый мужчина, его злые глаза резко контрастировали с добрым, миловидным лицом. Хотя еще не прошел и первый месяц весны по календарю, на нем был по-летнему сильный загар. Сэм и Нейоми нашли его, когда он работал в поле, как и предвидел Дейв. На расстоянии примерно семидесяти ярдов от того места, где стоял работающий на холостом ходу забрызганный грязью «рототиллер», Сэм увидел что-то наподобие проселочной дороги. А так как на одном конце ее стоял маленький самолет, накрытый брезентом, а на другом — ржавый кол, он догадался, что это единственная взлетная полоса аэропорта Провербии.

— Нет, не могу, — сказал Сомс. — Я один на этой неделе должен вспахать пятьдесят акров земли. Вам бы надо было придти заранее, два-три дня назад.

— У нас критическое положение, — сказала Нейоми. — В самом деле, мистер Сомс.

Он вздохнул и широко развел руками, как бы охватывая жестом всю свою ферму. — Хотите знать, что такое критическое положение? — спросил он. Это то положение, в которое наше правительство ставит нас, такую ферму, как эта, и таких людей, как я. Вот что такое критическое положение. Послушайте, а ведь в Кедровой Стремнине есть человек, который мог бы…

— У нас нет времени ехать в Кедровую Стремнину, — сказал Сэм. — Дейв говорил, что вы, возможно, скажете…

— Дейв? — Теперь Стэн Соме проявлял больше заинтересованности, чем в начале разговора. — Какой Дейв?

— Дункан. Он велел передать вам, что пора платить за бейсбольные мячи.

Сомс насупился. Руки сжались в кулаки, и у Сэма промелькнула мысль, что этот человек вот-вот налетит на него с кулаками. Но потом, резко изменившись, он засмеялся и весьма неодобрительно покачал головой.

— Прошло столько лет, и вот тебе, пожалуйста, откуда ни возьмись Дейв Дункан со своими напоминаниями о долгах. Чтоб ему неладно было!

Он пошел по направлению к своему «рототиллеру». Он шел, обернувшись к ним и крича во все горло, чтобы громкое и призывное тарахтенье трактора не заглушило его голос. «Идите к самолету, а я пока заглушу эту чертову машину. Только осторожнее у края взлетной полосы, а то там есть заболоченное место и можете оказаться без обуви. Засосет!» Соме резким рывком остановил свой «рототиллер». Из-за шума трудно было разобрать, но Сэму показалось, что тот все еще смеется. «Я уж думал, этот несчастный алкаш помрет, и я. не успею расквитаться с ним!»

Его зычный, раскатистый голос прогремел и смолк возле ангара. Сэм и Нейоми в растерянности смотрели друг на друга.

— О чем это он? — спросила Нейоми.

— Не знаю. Дейв не говорил мне. — Он галантно предложил ей руку и сказал: «Мадам, не желаете прогуляться со мной?»

Она взяла его под руку.

— Спасибо, сэр.

Они старательно обходили то топкое место, о котором им говорил Стэн, но все же им не повезло. Нога Нейоми по щиколотку увязла в трясине, и когда она попыталась рывком вытащить оттуда ногу, туфель остался там. Сэм нагнулся, поднял его и подхватил Нейоми на руки.

— Нет-нет, не надо, Сэм! — воскликнула она, почему-то засмеявшись от неловкости и испуга. — Ты же сломаешь себе спину.

— Нет, — сказал он. — Вы — легкая.

Она на самом деле была легкой, а теперь она как-то сразу почувствовала в себе легкость. И он понес ее по слегка отлогой взлетной полосе к самолету и там поставил ее на землю. Нейоми взглянула ему прямо в глаза. Этот взгляд был полон спокойствия и какого-то удивительного чистого света. Сэм инстинктивно наклонился и поцеловал ее. И она тут же обняла его и тоже поцеловала.

Когда он снова взглянул на нее, у него чуть-чуть перехватило дыхание. Нейоми улыбалась.

— Можешь называть меня Сарой, если захочешь, — сказала она. Сэм улыбнулся и еще раз поцеловал ее.

5

Лететь в таком самолете как «Наваджо», сидя за спиной Стэна Сомса было все равно, что скакать верхом на необъезженной лощадке. Их так сильно кидало и подбрасывало на волнах озорного весеннего ветра, что Сэм не раз думал о возможности одурачить Аделию таким способом, который ей и в голову бы не пришел: рассыпавшись над кукурузным полем в штате Айова.

Стэн Сомс, однако, вовсе не волновался; он во весь голос распевал старинные песни «Милочка Су», «Тротуары Нью-Йорка», а тем временем «Наваджо», переваливаясь с боку на бок, летел в сторону Де-Мойна. Нейоми была прикована к окну, все время смотрела на дороги, поля и дома, проплывавшие там, внизу, и руками прикрывала глаза от солнца.

Наконец Сэм не выдержал и легонько похлопал ее по плечу.

— Такое впечатление, как будто ты раньше никогда не летала самолетом, — прокричал, он, пытаясь заглушить монотонное жужжание двигателя. Она сразу же повернулась к нему и улыбнулась, как восторженная школьница.

— Да, никогда! — сказала она, опять увлекаемая видом из иллюминатора.

— Вот это да, — проворчал Сэм, когда самолетик опять мощно подбросило, и потуже затянул ремень безопасности.

6

Было двадцать минут пятого, когда «Наваджо», как всадник с коня, соскочил с небес на землю и оказался в аэропорт Де-Мойна. Сомс подкатил самолет к стоянке, заглушил двигатель и открыл дверь. Сэм заметил, как руки Сомса скользнули по талии Нейоми, когда тот помогал ей опуститься на землю. И в нем шевельнулось давно забытое, но приятное чувство ревности.

— Большое спасибо! — взволнованно проговорила она. Ее щеки раскраснелись, а в глазах забегали озорные огоньки. — Это было просто замечательно!

Сомс улыбнулся, и от его улыбки лет двадцати, как не бывало. Теперь ему можно было дать не больше сорока.

— Мне самому это уже давно нравится, — сказал он. — Это куда лучше, чем трястись полдня на «рототиллере», пока внутри живого места не останется… Если говорить откровенно. — Он перевел взгляд от Нейоми к Сэму. — А можете вы мне рассказать, что это за чрезвычайные обстоятельства? Я помогу, если это в моих силах. Я обязан Дейву. С меня причитается побольше, чем этот коротенький перелет из Провербии до Де-Мойна и обратно.

— Нам нужно добраться до города, — сказал Сэм. — В местечко, которое называется «Книжный магазин Пелз». Они отложили нам пару книг. — Стэн Сомс посмотрел на них вопрошающе.

— Ну-ка повторите!

— Пелз.

— А, я знаю Пелз, — сказал он. — Это там, где все новые поступления на виду, а старые книги держат подальше. Если судить по рекламам в газетах — магазин с самым большим количеством экземпляров на всем Среднем Западе. Я только хочу уяснить для себя вот что: вы оторвали меня от работы в саду и заставили доставить вас сюда через весь штат только из-за каких-то двух книг?

— Но, мистер Соме, они имеют для нас очень большое значение, сказала Нейоми. И она ласково прикоснулась к натруженной, огрубевшей руке фермера. — Сейчас это для нас самое главное. От них зависит моя судьба и судьба Сэма.

— И Дейва тоже, — добавил Сэм.

— Если бы рассказали мне, что все это значит, как вы думаете, я смог бы понять?

— Нет, — сказал Сэм.

— Нет, — подтвердила Нейоми, и едва заметно улыбнулась.

Сомс огорченно вздохнул и сунул руки в карманы брюк. «Насколько я понял, я во всем этом — человек со стороны. Десять лет я был у Дейва в должниках, и временами этот долг висел на моей шее тяжким бременем». Тут его лицо просветлело.

— И тут мне выпадает возможность поднять в воздух на самолете впервые в ее жизни, симпатичную особу. А красивее девушки, которая совершила свой первый полет на самолете, может быть только девушка после своего первого…

Он неожиданно замолчал, смущенно переступая с ноги на ногу.

Нейоми предусмотрительно отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Как раз в это время подъехал бензовоз. Соме быстро пошел к нему и разговорился с водителем.

Сэм сказал: «Ты произвела впечатление на нашего бесстрашного пилота».

Ласковым жестом он поправил за ухом выбившуюся прядку ее волос. — Весь день был невероятный. День «Черной стрелы» и красной лакрицы.

Его снова охватил тот непонятный, приглушенный страх. Кроме этого голоса он уже больше ничего не слышал.

— Если ты хочешь, Сэм, уберечь Сару от Аделии, забудь о желании стать героем и начинай вспоминать, кто же он такой — твой полицейский из библиотеки.

— Нет! Не могу! Я… я не должен!

— Ты должен припомнить это.

— Нельзя! Мне запрещено.

— А ты как следует постарайся, иначе это безнадежно.

— Теперь мне на самом деле пора домой, — невнятно проговорил Сэм Пиблз.

Нейоми, которая отошла, чтобы взглянуть на крыльевые закрылки «Наваджо», услышала голос Сэма и вернулась.

— Ты что-то сказал?

— Нет, ничего. Просто так.

— Ты что-то очень бледный.

— Я почему-то не могу расслабиться.

Вернулся Стэн Сомс. Он указал большим пальцем в сторону водителя бензовоза. «Даусон говорит, что мне можно воспользоваться его машиной. Я подброшу вас до города».

— Мы могли бы взять такси, — начал было Сэм. Не успел он договорить, как Нейоми отрицательно покачала головой. «Времени уже слишком мало, сказала она. — Большое спасибо, мистер Сомс».

— Ах ты, дйявол, — проговорил Сомс и улыбнулся ей так, как ни в чем не бывало. — Давай-ка зови меня просто Сэм. Поехали. Поехали. Даусон говорит, что со стороны Колорадо движется область низкого давления. Мне хочется вернуться в Джанкшн Сити, пока не начнется дождь.

7

Пелз оказался массивным зданием на окраине делового центра Де-Мойна полной противоположностью того типичного книжного магазина, где секции расположены в один ряд, цепочкой. Нейоми спросила, нельзя ли увидеть Майка. Ее направили к столу выдачи книг. Это была небольшая будка, напоминавшая будку, где обычно стоит таможенник. Она находилась между секцией, в которой продавались новые книги, и другой секцией — побольше первой, где продавались старые книги.

— Меня зовут Нейоми Хиггинс. Это я с вами разговаривала по телефону?

— А, да, — сказал Майк. Он порылся на одной из полок, заваленных книгами, и вытащил две книжки. Одна из них — «Любимые стихи американцев», другая — «В помощь оратору», изданная под редакцией Кента Адельмена. Казалось, что ничто на свете не могло бы обрадовать Сэма Пиблза больше, чем эти две книги, и он едва удержался, чтобы не вырвать их из рук продавца и не прижать с нежностью к своей груди.

— «Любимые стихи» — еще не проблема, — сказал Майк, — но вот «В помощь оратору» практически не издается. Пожалуй, Пелз — это единственный магазин в этих местах и до самого Денвера, где можно отыскать такое хорошее издание… конечно, если не считать библиотечных экземпляров.

— Для меня они оба — просто чудо, — с чувством сказал Сэм.

— Это подарок?

— Что-то вроде этого.

— Если хотите, могу специально завернуть их вам как подарок. Это моментально.

— Нет, в этом нет нужды, — сказала Нейоми.

Стоимость обеих книг была двадцать два доллара пятьдесят семь центов.

— Подумать только, — сказал Сэм, когда они вышли из магазина и направились туда, где Стэн Соме поставил взятую на время машину. Он крепко держал сумку в руке. — Не могу поверить, что так просто… вернуть книги будет так просто.

— Не волнуйся, — сказала Нейоми. — Все не так просто.

8

Когда они ехали обратно в аэропорт, Сэм попросил Стэна Сомса рассказать им о Дейве и тех бейсбольных мячах. «Если это ваши секреты, тогда не надо. Мне просто любопытно».

Сомс взглянул на сумку, которая лежала на коленях у Сэма. «Мне тоже любопытно, что это за книги», — сказал он. — «Заключу с вами сделку. История с бейсбольными мячами произошла десять лет тому назад. И я расскажу вам, если вы через 10 лет расскажете мне об этих книгах».

— Согласны. Сделка заключена, — сказала Нейоми, сидя на заднем сиденье, и добавила то, о чем Сэм тоже подумал. — Конечно, если мы никуда не денемся.

Сомс засмеялся.

— Да…ведь все бывает, правда?

Сэм кивнул: — Иногда происходят ужасные вещи.

— Конечно. Такая штука произошла в 1980 году с моим единственным сыном. Врачи сказали, что это была лейкемия, но на самом деле это было как раз то, о чем вы сказали, произошло то ужасное, что иногда случается.

— Я очень сочувствую, — сказала Нейоми.

— Спасибо. Время от времени мне кажется, что я обо всем забыл, но потом, вдруг, это оживает ще-то в глубине и снова сковывает меня. В некоторых случаях уходит много времени, прежде чем сбросишь тяжелые оковы памяти, а от некоторых воспоминаний вообще невозможно избавиться.

«От некоторых воспоминаний вообще невозможно избавиться».

«Идем-ка со мной, фынок — Я полице-е-ейфкий».

«Мне действительно пора идти домой… мой штраф уплачен?»

Дрожащей рукой Сэм коснулся уголка рта.

— Так вот, я знал Дейва задолго до того, как это все произошло, сказал Стэн Сомс. Они проехали указатель, на котором было написано: «Аэропорт 3 мили».

— Мы вместе росли, вместе ходили в школу, вместе перебесились в молодости. Единственное, что разделяло нас, это то, чтог я успел пресытиться и покончить с этим, а он так и не остановился.

Сомс с горечью покачал головой.

— Я редко встречал таких приятных людей, как он, независимо от того пьяный он был или трезвый. Но стало так, что пьяным он был чаще, чем трезвым, и мы постепенно перестали общаться с ним. Похоже, что в конце пятидесятых у него был самый трудный период. В те годы он вообще не бывал трезвым. Вот тогда он и начал ходить в общество АА, и казалось, что он стал чуть лучше…, но потом сорвался, и так много раз.

Я женился в 1968 и хотел тогда, чтобы он стал моим шафером, но так и не решился. Дело было в том, что он перестал пить — к тому времени — но трудно было поверить в то, что там он будет трезвым.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — тихо сказала Нейоми.

Стэн Сомс засмеялся.

— В это не очень легко поверить. Ведь такой милой девушке, как вы, просто не понять, сколько страданий и невзгод ждет горького пьяницу — но уж поверьте мне. Если бы я попросил Дейва быть моим шафером на свадьбе, у Лоры — это моя бывшая жена — глаза бы на лоб полезли. Но Дейв все-таки пришел, и потом, в 1970 году, когда у нас родился сын Джо, мы встречались намного чаще. Дейв как-то особенно нежно относился ко всем детям в те годы, когда пытался покончить с пьянством.

Больше всего Джо нравился бейсбол. Он был просто фанатом коллекционировал наклейки с записями заключаемых пари, обертки от жвачки, он даже уговаривал меня установить диск спутниковой связи, чтобы можно было смотреть по телевизору все игры глуба «Ройалз» — «Ройалз» был его любимый клуб — а еще «Кабз» по программе WGNS из Чикаго.

К восьми годам он уже знал среднее количество забитых ударов каждого из основных игроков клуба «Ройалз», сведения об удачных и неудачных подачах почти каждого питчера в Американской Лиге. Мы с Дейвом три или четыре раза водили его на матчи. Для ребенка это был сущий рай. Пару раз Дейв ходил с ним один, тогда, когца я был занят на работе. Лора в таких случаях мне всегда надоедала — говорила, что эта дрянь паршивая напьется и где-нибудь оставит мальчика, и придется ему скитаться по улицам Канзас Сити или сидеть где-нибудь в полицейском участке и ждать, чтобы кто-нибудь пришел и забрал его. Но ничего подобного ни разу не произошло. Насколько мне известно, Дейв ни капли не пил, если был с Джо.

Когда у Джо началась эта самая лейкемия, самым невыносимым для него было то, что доктора не разрешили ему посещать матчи по крайней мере до июня, а может быть и вообще. Это угнетало его больше, чем то, что у него был рак. Когда его пришел навестить Дейв, Джо из-за этого даже расплакался. Дейв обнял его и сказал: «Если ты не можешь ходить на матчи „Ройалз“, ничего страшного. Тогда я доставлю к тебе команду клуба „Ройалз“».

Джо недоверчиво уставился на него и говорит: «Вы, дядя Дейв, имеете в виду их лично?» Так он его и звал — дядя Дейв.

— Этого я сделать не смогу, — сказал Дейв, — но я могу сделать что-то наподобие этого.

Сомс остановил машину около въезда на терминал гражданской авиалинии и дал сигнал. Ворота с шумом открылись, и он повел машину к тому месту, где был припаркован его «Наваджо». Он выключил мотор и какоето мгновение продолжал сидеть за рулем, глядя на свои руки.

— Я всегда знал, что Дейв чертовски талантлив, — наконец проговорил он. — Чего я никак не могу понять, так это то, как ему удалось сделать так быстро то, за что он взялся. Можно только предположить, что он работал день и ночь, потому что через десять дней уже наступил конец — а те леденцы на палочке были что надо.

Он знал, что долго не протянет. Врачи сказали нам с Лорой правду, а я сказал Дейву. У Джо не было шанса выкарабкаться. Они слишком поздно определили заболевание. У него уже не осталось ни капли здоровой крови.

И вот примерно через десять дней после того, как Дейв дал это обещание, он входит в больничную палату, где лежит мой сын, и в каждой руке у него по сумке. «Что там у вас в сумках, дядя Дейв?» — спрашивает Джо и садится в кровати. Весь тот день он хандрил — в основном из-за того, что у него начали сильно выпадать волосы. В те годы, если парнишка не носил длинную гриву волос на голове, он считался человеком низкого происхождения. Но когда вошел Дейв, он весь засиял от радости.

— Конечно, «Ройалз», — отвечает Дейв. — Разве я тебе не обещал?

И вот он положил обе сумки на кровать и высыпал их содержимое. Клянусь, вам никогда не доводилось видеть у мальчишек такое выражение лица. Оно все засветилось, как рождественская елка… и… все такое, в общем, я не знаю…

Стэну Сомсу стало все труднее и труднее говорить, и в конце концов его голова так низко склонилась над рулем машины «бьюик», что она коснулась сигнала и тот загудел. Он вынул из кармана носовой платок, вытер глаза и потом высморкался.

Нейоми сидела, тоже наклонившись вперед. Она прижалась рукой к щеке Сомса. — «Если вам это слишком тяжело, мистер Сомс…»

«Нет», — сказал он, слегка улыбнувшись. Сэм наблюдал за слезинкой, которую Сэм не успел смахнуть, и которая сверкнула в лучах предвечернего солнца и незаметно скатилась. «Просто от этого он снова как бы оживает. И я вижу, каким он был. От этого больно, мисс, но и по-своему хорошо. Эти два ощущения переплелись».

— Я понимаю, — сказала она.

Когда Дейв вывернул те сумки, из нее вывалились бейсбольные мячи больше пары дюжин. Но это были не просто бейсбольные мячи, потому что на каждом из них было нарисовано лицо человека, но не просто человека, а игрока бейсбольной команды клуба «Ройалз», игравшей за Канзас Сити в 1980 году. И это были не какие-то там шаржи или карикатурки, а настоящие лица, какие Норман Рокуэлл раньше рисовал для обложек «Сэтурдей Ивнинг Поуст». Я видел работы Дейва — те работы, которые он делал до того, как стал по-настоящему спиваться, — это были хорошие работы, но ни одна из них не была лучше этой. Там был и Вилли Эйкинз, и Фрэнк Уайт, и Ю.Л.Вашингтон, и Джордж Брег… Вилли Вильсон и Эмос Отис… Дэн Квизенберри с таким же суровым лицом как у когонибудь, кто перекидывает через плечо ружье в старинном вестерне… Пол Сплиторф и Кен Брег… не помню всех, но это в общем, была команда в полном составе, включая Джима Фрея — капитана команды.

И где-то в промежутке между тем временем, когда он закончил работу, и когда он подарил их моему мальчику, он свозил их в К.С. Все игроки, кроме одного, поставили свои автографы. Единственный, кто не сделал этого, был Даррел Портер, вратарь, который принимал мячи. Его не было — у него была простуда — и он обещал поставить свой автограф на мяче со своим изображением, как только у него получится. И он нашел время.

— Да, — тихо проговорил Сэм.

— И все это сделал Дейв — человек, над которым все в городе смеются и которого называют Дейв —.. Грязная Работа. И вот, скажу я вам, когда люди говорят такое, а я вспоминаю, что он сделал для Джо, когда он умирал от лейкемии, мне хотелось…

Сомс не закончил, но его руки, лежавшие на крепких, сильных коленях, сжались в кулаки. А Сэму, который до этого момента сам не раз так называл Дейва и смеялся вместе с Крейгом Джоунзом и Фрэнком Стивенсом над старым пьянчужкой, который всегда возил полную тележку старых газет, стало немного неловко и стыдно.

— Как прекрасно он поступил, правда? — спросила Нейоми и снова коснулась щеки Сомса. Она плакала.

— Надо было видеть его лицо, — задумчиво произнес Сомс. — Трудно было поверить глазам: он сидел в кровати и рассматривал все эти лица. На головке каждого игрока была маленькая бейсбольная шапочка с буквами К.С.

«Надо было видеть его лицо».

Ближе к концу Джо чувствовал себя совсем неважно, но он никогда не уставал смотреть игру «Ройалз» по телевизору или слушать о них по радио — и всегда по всей комнате у него были разложены эти мячи. А вот подоконник около кровати был самым почетным местом. Там он выстраивал в ряд всех девятерых человек, игравших в матче, о котором в тот момент шла трансляция по радио или телевидению. Если Фрей удалял питчера, Джо убирал его с подоконника, а на его место ставил запасного питчера. А когда какой-нибудь игрок делал удар, Джо обычно брал соответствующий мяч и держал его в руках. Поэтому…

Речь Стэна Сомса неожиданно прервалась, и он уткнулся лицом в носовой платок. Его грудь дважды вздрогнула и Сэм увидел, что он с трудом сдерживает рыдание. Потом он вытер глаза и поспешно и решительно засунул свой платок в задний карман.

— Теперь вы понимаете, почему я повез вас сегодня в Де-Мойн, и почему я отвез бы вас даже в Нью-Йорк за этими двумя книгами, если бы вам было нужно. Это была услуга не с моей стороны, а со стороны Дейва. Он удивительный человек.

— Мне кажется, и вы тоже, — сказал Сэм. Сомс улыбнулся ему — но при этом как-то странно ухмыльнувшись — и открыл дверь «бьюика», принадлежавшего Даусону. «Что ж, спасибо, — сказал он. — Большое спасибо. Я думаю, нам пора ехать отсюда, если мы не хотим попасть под проливной дождь. Не забудьте свои книги, мисс Хиггинс».

— Нет, не забуду, — сказала Нейоми, вылезая из самолета и крепко сжимая в руке сумку с книгами. — Ни за что не забуду.

Глава тринадцатая. ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИЗ БИБЛИОТЕКИ (II)

1

Через двадцать минут после того, как они вылетели из Де-Мойна, Нейоми оторвалась от окна, из которого она наблюдала за движением на Трассе 79, и удивлялась тому, как крошечные машинки, словно игрушки, спеша бежали в одну сторону и другую, и повернулась к Сэму. Но то, что она увидела, напугало ее. Он уснул, прислонившись головой к одному из иллюминаторов, но лицо его не выражало спокойствия; он был похож на человека, который глубоко переживает какую-то личную трагедию.

Из-под его опущенных век появились слезинки и скатились вниз.

Она наклонилась вперед, чтобы потрясти и разбудить его, когда он вдруг произнес дрожащим и нерешительным голосом малыша: «У меня неприятности, сэр?»

«Наваджо» стрелой вонзился в облака, уже опустившиеся над западной частью Айовы, и начал взбрыкивать, но Нейоми почти не замечала этого, ее рука на мгновение застыла над плечом Сэма, но тут же ушла в сторону. «Кто был твой Полицейский из библиотеки, Сэм?» «Кто бы это ни был, — думала Нейоми, — наверное, он снова отыскал его. Вероятно, он здесь, вместе с ним. Жаль, Сэм…. но я не могу разбудить тебя. Теперь уже не могу. И в данный момент ты, наверное, там, где тебе положено быть…, где ты вынужден быть. Извини, но я не могу прервать твой сон. Но когда ты проснешься, не забудь, что ты видел во сне. Не забудь.» Не забудь.

2

Во сне Сэм Пиблз видел, как маленькая Красная Шапочка отправилась из пряничного домика. На ее руке висела корзинка. Она должна была пойти в дом своей бабушки, где ее поджидал волк, чтобы съесть ее. В самом конце он снимает с нее скальп и длинной деревянной ложкой вычерпывает из него ее мозг.

Только все это было не так, потому что вместо Красной Шапочки в его сне был мальчик, а вместо пряничного домика был двухэтажный дом на две семьи в Сент-Луисе, где он жил вместе с матерью после того, как умер его папа, а в корзинке никакой еды не было. В корзинке лежала книжка «Черная стрела» Роберта Льюиса Стивенсона, и он эту книгу уже прочел, всю до последней строчки, и должен был пойти не в дом бабушки, а в филиал публичной библиотеки города Сент-Луис, расположенный на Бригз Авеню, и ему нужно было спешить, потому что он на целых три дня опоздал со сдачей книги.

Вот что он видел во сне.

Он видел, как Сэм-Маленькая Белая Тень стоит на углу Данбар Стрит и Джонстаун Авеню и ждет, когда переключится светофор. Он видел, как тот быстро перебежал на другую сторону улицы, в руке у него была книга…, но вот корзинки уже не было. Он видел, как Сэм-Маленькая Белая Тень вошел в магазинчик на Данбар Стрит, и как он ходил там и ощущал давно знакомые запахи всякой всячины: камфары, конфет, курительного табака. И он видел, как Маленькая Белая Тень Сэма подошла к прилавку с пачкой красной лакрицы «Бычий глаз» за пять центов — его любимой. Он видел, как малыш осторожно вынул долларовую бумажку, которую его мама засунула в кармашек для карточки учета на задней обложке книги «Черная стрела». Он видел, как продавец взял этот доллар и сдал ему девяносто пять центов сдачи…, больше, чем достаточно для уплаты штрафа. Он видел, как Сэм-Маленькая Белая Тень вышел из магазина и долго стоял на улице, пока не спрятал в карман мелочь и не разорвал зубами обертку пачки красной лакрицы. Он видел, как Сэм-Маленькая Белая Тень пошел дальше — теперь до библиотеки оставалось только три квартала — с трудом разжевывая длинные красные конфетки.

Он стал кричать мальчику.

— Берегись! Берегись! Тебя, малыш, ждет волк!

— Берегись волка! Берегись волка!

Но мальчик шел дальше и продолжал есть свои конфеты; теперь он был на Бригз Авеню, а библиотека, большое здание из красного кирпича, уже виднелось впереди.

В этот момент Сэм — Большой Белый Летящий в Самолете Сэм — попытался выйти из состояния сна. Он почувствовал, что Нейоми и Стэн Соме, и вместе с ними мир реальных вещей, ожидают его за пределами того мирка его кошмарных сновидений, в котором он оказался. Сквозь сон он слышал гул двигателя «Наваджо», шум автомобильного движения на Бригз Авеню, громкий сигнал детского велосипеда — дзинь — дзинь, щебетание птиц в по-летнему густой листве вязов. Он закрыл полусонные глаза и всей душой потянулся к тому миру, что находился за пределами его собственного мирка, к миру реальных вещей. Более того, он почувствовал, что в состоянии добраться до него, что он может пробиться к нему сквозь оболочку, разделяющую эти два мира.

— Нет. — сказал Дейв. — Нет, Сэм, не делай этого. Тебе этого делать нельзя. Если хочешь уберечь Сару от Аделии, забудь о своем желании вырваться из этого сна. Во всем этом только одно совпадение, но оно фатально: один раз у тебя тоже была встреча с полицейским из библиотеки. И воспоминание об этом должно быть всегда с тобой. Я ничего не хочу видеть. Я ничего не хочу знать. Один раз — это уже плохо. Нет ничего хуже того, что ожидает тебя, Сэм. Ничего.

Он открыл глаза — но не те, видимые глаза, а глаза в самом себе, невидимые глаза.

Теперь Сэм-Маленькая Белая Тень стоит на бетонированной дорожке, по которой можно подойти к публичной библиотеке с восточной стороны, той бетонированной дорожке, которая ведет в крыло, где расположено детское отделение. Он движется медленной походкой, не предвещающей ничего хорошего, каждый шаг напоминает качание маятника в стеклянной груди старых дедушкиных часов, и все ясно и отчетливо: крошечные искринки слюды и кварца в бетонированном покрытии; плотный ряд зеленого кустарника вдоль бетонированной дорожки, плющ, ползущий вверх по красной кирпичной стене; странный и несколько угрожающий девиз на латинском языке Fuimus, non sumus, выбитый небольшим полукругом над зелеными дверьми с толстыми рамами из армированного стекла.

Отчетливо видно и Полицейского из библиотеки, который стоит у входа.

Он не бледен, нет. Он разгорячен. У него на лбу прыщи, красные и яркие. Он не высок, среднего роста и очень широкоплеч. Он одет не в полушинель, а в пальто, и это очень странно, потому что стоит летний день, жаркий летний день в Сент-Луисе. Возможно, его глаза серебристого цвета; Сэм-Маленькая Белая Тень не очень хорошо видит, какого они цвета, потому что на Полицейском из библиотеки маленькие круглые очки с черными стеклами — очки, которые носят слепые.

Он не Полицейский из библиотеки! Это — волк! Берегись! Это — волк! Волк из библиотеки!

Но Сэм-Маленькая Белая Тень не слышит. Сэм-Маленькая Белая Тень не боится. В конце концов на улице светло и в городе полно необычных — а иногда и смешных — забавных людей. Он всю свою жизнь прожил в Сент-Луисе и это нисколько не пугает его. И потом все это может измениться.

Он подходит к этому человеку, и по мере того, как он приближается к нему, замечает шрам — тоненькую белую полоску, — которая начинается в верхней части левой щеки, проходит под левым глазом и исчезает где-то на переносице.

— Здравствуй, мальчик, — говорит мужчина в темных круглых очках.

— Здравствуйте, — отвечает Сэм-Маленькая Белая Тень.

— Рафкажи, мне, пожалуйфта, (рынок, что-нибудь о твоей книге, прежде чем ты войдешь фюда, — просит этот человек. Голос у него тихий и вежливый, и совсем не страшный. Он говорит, слегка шепелявя, так что вместо звука «С» слышится «ф».

— Видишь ли, фынок, я работаю в библиотеке.

— Она называется «Черная стрела», — вежливо отвечает Сэм-Маленькая Белая Тень, а написал ее мистер Роберт Льюис Стивенсон. Но его уже нет в живых. Он умер от тубер-клю-роза. Мне было интересно. В ней рассказывается о некоторых крупных сражениях.

Мальчик ждет, когда человек в маленьких, темных, круглых очках отойдет в сторону, чтобы пропустить его, но человек в маленьких, темных и круглых очках не отходит в сторону. Вместо этого он наклоняется, чтобы получше рассмотреть его. Дедушка, какие же у тебя маленькие, черные, круглые глаза.

— Еще один вопрос, — говорит этот человек. — Ты, случайно, не опоздал с возвратом книги?

Вот теперь Сэм-Маленькая Белая Тень почувствовал страх.

— Да… но совсем немного. Только на четыре дня. Видите ли, она очень большая, а у меня еще «Детская Лига», дневной лагерь и…

— Пойдем-ка фо мной, фынок… Я — полице-ефкий.

Тут человек в темных очках и пальто протягивает руку. Сэм идет, но ему приходится почти бежать. Ведь он ребенок, а этот мужчина — взрослый человек. И этот человек — этот страшный человек со шрамом и круглыми, темными очками становится абсолютным Властителем. А от Властителя не убежишь — он повсюду.

Сэм робко подходит к этому человеку. Он начинает поднимать руку — ту, в которой держит пачку красной лакрицы, уже почти пустую — и в последний момент пытается спрятать ее. Но слишком поздно. Пачка лакрицы «Бычий глаз» падает на дорожку. Сэм-Маленькая Белая Тень теперь уже никогда не попробует красной лакрицы.

Человек тянет к себе и скручивает его как рыбак форель. Его очень сильная рука будто тисками сжала руку Сэма. Ему больно. Он начинает плакать. Солнце еще не село, трава все еще зеленеет, но внезапно все вокруг как бы удаляется и становится ни чем иным как жестоким миражом, в который на какие-то мгновения ему позволили поверить.

В дыхании этого человека чувствуется запах Сен-Сена.

— У меня из-за этого неприятности, сэр? — спрашивает мальчик, надеясь всем своим существом, что человек скажет «нет».

— Да, — говорит мужчина. — Да. Очень большие неприятнофти. И, ефли ты, фынок, хочешь ифбежать их, ты должен полнофтью выполнить то, что я тебе говорю. Тебе понятно?

Сэм потерял дар речи. Он никогда не испытывал такого страха. Он только смотрит на этого человека широко открытыми глазами, полными слез глазами.

Человек трясет его: — Ты понимаешь или нет?

— Д-да! — вырывается у Сэма. И он испытывает почти невыносимую тяжесть в мочевом пузыре.

— Давай-ка я поточнее рафкажу тебе кто я такой, — говорит человек, дыхнув ему в лицо запахом Сен-Сена. — Я — Полицейфкий из библиотеки на Бригф Авеню, и моя работа — накафывать тех мальчиков и девочек, которые вофращают книги ф опофданием.

Сэм-Маленькая Белая Тень еще сильнее расплакался. «У меня есть деньги! — прорывается у него сквозь рыдания. — У меня девяносто пять центов! Вот они! Можете взять все эти деньги!»

Он пытается вытащить из кармана мелочь. Но в этот момент Полицейский из библиотеки оборачивается, и его широкое лицо неожиданно заостряется, вытягивается, превращается в морду лисы или волка, которым удалось залезть в курятник, но которые вдруг почуяли опасность.

— Пойдем-ка, — говорит он, и сталкивает Сэма с дорожки и тащит в густые заросли кустарника, растущего вдоль библиотечного здания. — Когда полице-ейфкий велит тебе идти, ты должен идти!

Здесь темно; темно и мрачно. В воздухе стоит едкий запах можжевельника. Земля совсем темная от мульчи, Здесь Сэм не удержался и громко расплакался.

— Фамолчи! — ворчит Полицейский из библиотеки и хорошенько встряхивает Сэма. От этого у Сэма больно заломило кости. Зашумело в голове. И вот они уже пробрались к небольшому местечку, расчищенному от кустарника. Это небольшое углубление в зарослях, где валяются растоптанные ягоды можжевельника и оборванные листья папоротника, и Сэм понимает, что это не просто место, знакомое Полицейскому из библиотеки; это место — его детище.

— Фамолчи, иначе тебе не отделатьфя одним штрафом! Я должен буду выфвать твою мать и раффкафать ей, как отвратительно ты фебя вел! Ты хочешь этого?

— Нет! — продолжал плакать Сэм. — Я заплачу штраф! Я заплачу штраф, только, пожалуйста, сэр, не бейте меня!

Но Полицейский из библиотеки ничего не желал слышать.

— Прифтавь руки повыше, к фтене. Раффтавь ноги! Ну-ка! Быфтро!

Все еще рыдая, в ужасе от того, что мама может узнать, что он натворил нечто недостойное подобного наказания, Сэм-Маленькая Белая Тень делает то, что от него требует Полицейский из библиотеки. Красная кирпичная кладка освежает, она прохладна из-за тени от кустов, которая падает на эту сторону здания, принимая неуклюжие, бесформенные очертания. Его взгляд падает на узкое окошко, расположенное на уровне земли. За этим окошком находится котельная библиотеки. Над гигантским паровым котлом свисают электрические лампы, затененные круглыми кусками жести словно шляпами от солнца, которые носят китайцы. Трубы бросают тень, напоминающую причудливо-зловещие очертания спрута. Он видит сторожа, который стоит в дальнем конце котельной, спиной к окну; он считает показания приборов и заносит их в специальную папку для бумаг.

Полицейский из библиотеки стягивает с Сэма брюки, а вместе с ними и трусы. Сэм поеживается от холода.

— Фпокойно! — выпаливает Полицейский из библиотеки.

— Не двигаться. Вот только фаплатишь штраф, детка, и вфе… и никто ничего не уфнает.

Он чувствует тяжелое прикосновение к своим ягодицам чего-то массивного и горячего. Сэм пытается вырваться. «Фпокойно», — говорит Полицейский из библиотеки. Теперь он дышит еще тяжелее; Сэм ощущает его горячее, прерывистое дыхание на левом плече и чувствует запах Сен-Сена. Теперь он полностью охвачен ужасом. И не только ужасом, но и чувством стыда. Его затащили туда, где потемнее, а теперь силой заставляют принять не известное ему странное наказание, и все потому, что он не сумел вовремя сдать книгу «Черная стрела». Если бы он только знал, что уплата штрафа может потребовать таких больших —!!

В его зад толчком врывается что-то тяжелое, как бы пополам разрывая ягодицы. Ужасная боль пронзила все органы Маленького Сэма снизу доверху. Он никогда не испытывал такой боли. Никто и никогда не страдал так, как он сейчас.

Он роняет «Черную стрелу» и обратной стороной запястья затыкает себе рот, чтобы заглушить рыдания.

— Фпокойно, — тяжело дыша произносит Волк из библиотеки, кладет руки на плечи Сэма и начинает равномерные движения — вперед, назад, входя в него и выходя, вперед, назад, входя в него и выходя. — Фпокойно… Фпокойно…! Фпо-о-о-ко-о-ойно-о-о-о…

Судорожно глотая воздух, равномерно раскачиваясь, Полицейский из библиотеки колотит Сэма чем-то вроде огромного, раскаленного стального бруса, вводя его и вынимая из его зада. Сэм, широко открыв глаза, смотрит в подвальное помещение библиотеки. Это уже другая вселенная, упорядоченная и правильная, где не бывает таких отвратительных вещей, как эта. Он видит, как сторож удовлетворительно кивает, засовывает под мышку свою папку с бумагами и направляется к двери в дальнем углу помещения.

Если бы сторож чуть-чуть повернулся и немного поднял глаза, он увидел там, за окном, лицо и устремленные к нему глаза, смертельно бледное лицо мальчугана, его широко открытые, полные ужаса глаза, а на губах — следы красной лакрицы.

Что-то в Сэме говорит ему, что сторож должен выручить, спасти его, так же, как дровосек спас Красную Шапочку. Но разумом он понимает, что сторож просто отвернется, испытывая от такого зрелища одно лишь отвращение. Кому захочется смотреть, как Полицейский из библиотеки на Бригз Авеню собственноручно подвергает справедливому наказанию еще одного провинившегося мальчишку?

«Фпокойно-о-о-о!» — раздается полушепот-полукрик Волка из библиотеки в тот момент, когда сторож выходит и, не оглядываясь, вступает в ту остальную часть своей упорядоченной и справедливой вселенной.

Волк с новой силой проникает еще дальше, так, что на какое-то мучительное мгновение боль становится такой невыносимой, что живот Сэма-Маленькая Белая Тень того и гляди разорвется. Он не мог понять, что именно сунул ему в зад Полицейский из библиотеки, но он был уверен, что это насквозь пронзит его и вырвется наружу, вытолкнув все внутренности.

Полицейский из библиотеки, обессиленный, падает на него, весь покрытый вонючим потом, с трудом дыша, и тяжестью своего веса сваливает Сэма на колени. При этом тот массивный предмет — теперь уже не такой большой выползает из него, но теперь Сэм чувствует, что весь его зад почему-то намок. Он боится дотронуться до него. Ему страшно при мысли о том, что все увидят, как он превратился в Маленького Истекающего Кровью Сэма.

Но неожиданно Полицейский из библиотеки хватает Сэма за плечо и поворачивает его к себе лицом. Его же лицо еще больше покраснело, как-то неестественно, нездоровыми пятнами, напоминавшими следы краски на щеках и на лбу у индейцев перед боем.

— Только вфгляни на фебя! — говорит Полицейский из библиотеки. И его лицо приобретает выражение презрения и отвращения. — Ты пофмотри на фебя! Штаны фвалилифь, так что вфе твои прелефти окафалифь наружу! А ведь ты доволен? Тебе это понравилофь!

Сэм не в состоянии отвечать. Он плачет. Он натягивает свои трусы и брюки одновременно, так же, как их с него сняли. В них набилась земля, и она раздражает его и без того настрадавшееся тело, но ему уже все равно. Он вырывается из рук Полицейского из библиотеки и спиной упирается в краснокирпичную стену библиотеки. Он чувствует, как колючие ветки плюща, словно большая, костлявая рука, впиваются ему в спину. На это он тоже не обращает внимания. Его терзает стыд, ужас и чувство собственной никчемности, и больше всего его мучает чувство стыда. Невообразимого стыда.

— Гряфнуля! — и Полицейский плюет в него. — Пакофтный, гряфный мальчишка!

— Теперь мне на самом деле пора домой, — говорит Сэм-Маленькая Белая Тень, и его слова прерываются приглушенными всхлипываниями. — Теперь мой штраф уплачен?

Полицейский из библиотеки на четвереньках подползает к Сэму, и его маленькие, круглые черные глазки ничего не видящим взглядом крота всматриваются в лицо Сэма; похоже, что это предвещает заключительную фазу столь странного наказания. «Он снова накажет меня», — думает Сэм, и при этой мысли некая перегруженная опора, некая защитная сила в его сознании рушится так, что он почти слышит звук ее падения. Но он не плачет и не протестует.

На это у него нет сил. Он только смотрит на Полицейского из библиотеки молча и безразлично.

— Нет, — говорит Полицейский из библиотеки. — Вфе. Я отпуфкаю тебя. Мне тебя фтало жалко, но, ефли ты кому-нибудь когда-нибудь рафкажешь… когда-нибудь… я вернуфь и повторю это накафание. И буду делать это пока не будет уплачен штраф. И попробуй только, попадифь мне где-нибудь тут, детка. Тебе понятно?

— Да, — говорит Сэм. Конечно, понятно, что он обязательно вернется и опять проделает это с ним, если Сэм проговорится. Поздно вечером он будет сидеть в кладовке, или прятаться под кроватью, или восседать на дереве в виде гигантского уродливого ворона. А если Сэм начнет всматриваться в затянутое облаками небо, то в очертаниях облаков он увидит мерзкое, перекошенное лицо Полицейского из библиотеки. Он будет где угодно. Он будет везде.

От этой мысли последние силы покидают Сэма, и он закрывает глаза, не в состоянии видеть ни этого нечеловеческого лица со слепыми глазами крота, ничего остального.

Полицейский из библиотеки хватает его и снова трясет.

«Что „да“, — шипит он. — Что „да“, детка?»

— Да. Мне все понятно, — говорит Сэм, не открывая глаз. Тогда Полицейский из библиотеки убирает руку, которой держал Сэма.

— Хорошо, — говорит он. — Только фмотри, не фабывай. Ефли плохие мальчики и девочки фабывают об этом, я убиваю их.

Сэм-Маленькая Белая Тень долго сидит с закрытыми глазами, прижавшись спиной к стене. Он ждет, когда Полицейский из библиотеки снова накажет его или просто убьет. Ему хочется плакать, но у него нет слез. Он выплакал все слезы на много лет вперед. Наконец он открывает глаза и видит, что он остался один, здесь, в кустах, в берлоге Полицейского из библиотеки. Полицейский уже ушел. Остался только Сэм и его книга «Черная стрела», раскрытая и поверженная.

Сэм начинает ползком, на четвереньках, передвигаться по направлению солнечного света. Листья щекотят его вспотевшее, заплаканное лицо, ветки царапают ему спину и бьют по воспаленному заду. Он берет с собой «Черную стрелу», но он ни за что не понесет ее в библиотеку. Он вообще никогда больше не пойдет в библиотеку, ни за что и никогда. Он дает себе это обещание, ползком покидая место своего наказания. Он дает себе еще одно обещание: о том ужасе, который он пережил, никто и никогда не узнает, потому что он хочет полностью вычеркнуть из своей памяти все, что произошло. Он чувствует, что сможет сделать это. Сможет, если будет очень-очень стараться, и он начнет изо всех сил стараться прямо сейчас.

Добравшись до места, где кончаются заросли кустарника, он с опаской, как загнанное животное, выглядывает из-за кустов. Он видит детей, идущих по газону. Но Полицейского из библиотеки не видно. Только это ничего не значит, потому что его самого Полицейский из библиотеки видит. Теперь всегда, начиная с сегодняшнего дня, Полицейский из библиотеки будет рядом.

Газон наконец-то опустел, и из-за кустов выползает встрепанный и взъерошенный мальчик — Сэм-Маленький Белый Ползунок. Лицо у него вымазано в грязи, а в волосах — листья. Из штанов вылезают незаправленные полы рубашки. Его широко открытые, уставившиеся в никуда глаза говорят о том, что он уже не совсем в здравом уме. Он боком подходит к бетонным ступенькам, бросает взгляд, полный ужаса и раболепного страха на загадочную надпись на латинском языке, которая выгравирована над входом и затем кладет свою книгу на одну из ступеней, да так осторожно и с таким трепетным страхом, с каким девочка — сирота оставила бы своего незаконнорожденного ребенка у двери какого-нибудь незнакомца. И вот теперь Сэм-Маленькая Белая Тень становится Сэмом-Маленький Бегунок: он бежит через газон, оставляет за спиной филиал Публичной библиотеки на Бригз Авеню в городе Сент-Луис и бежит прочь. Но как бы быстро он ни бежал, он никак не может избавиться от запаха и привкуса красной лакрицы, сладкого и приторного. И как бы быстро он ни бежал, вместе с ним бежит и Волк из библиотеки; ему не видно его, потому что Волк из библиотеки бежит прямо следом за ним и шепчет ему: «Пойдем-ка фо мной, детка… Я Полице-е-ейфкий». И он всегда будет нашептывать это. Пройдут годы, но он будет нашептывать эти слова. И в тех мрачных снах, о которых Сэм боится вспоминать, он всегда будет нашептывать это. Сэм всегда будет убегать от этого голоса с криком: «Он еще не уплачен? Штраф еще не уплачен?»

О, Боже, ответь мне, неужели мой штраф еще не уплачен? И ответ всегда бывает один и тот же: Он никогда не будет уплачен, детка; он никогда не будет уплачен.

Никогда.

Ник…

Глава четырнадцатая. БИБЛИОТЕКА (III)

1

Последние метры полета в направлении так называемой взлетной полосы, что Сэм и считал аэропортом «Провербия», были похожи на опасную езду по ухабам. «Наваджо» шел на посадку, и продираясь сквозь неприветливые потоки воздуха, в конце концов приземлился с дребезжащим глухим стуком. И вот тут Сэм вскрикнул и мгновенно открыл глаза.

Нейоми терпеливо ждала приблизительно того, что и произошло. Она тотчас нагнулась, не обращая внимания на то, что ремень безопасности врезался ей в живот, и обняла его. Она не придала значения тому, что он поднял руки и инстинктивно отпрянул от нее. Она не обратила внимания и на то, каким неприятным, горячим и порывистым было его дыхание после сна. Ей не раз доводилось ухаживать за пьяницами во время их белой горячки, и этот случай не сильно от них отличался. Вплотную наклонившись к нему, она чувствовала биение его сердца. Оно было частым и неровным.

«Ничего, Сэм. Все в порядке. Это я, и ты уже проснулся. Ты был в забытьи, а теперь ты проснулся».

Сначала он попытался сесть обратно в свое кресло. Но потом вдруг рухнул, как подкошенный. Руки взметнулись вверх и в каком-то паническом страхе крепко обхватили ее. ~

— Нейоми, — сказал он глухим, задыхающимся голосом. — Нейоми, о, Нейоми, о Спаситель! Какой кошмар я видел во сне, какой страшный сон.

Стэн заранее дал радиограмму, и кто-то вышел на взлетную полосу, чтобы дать освещение для посадки. И теперь они ехали вдоль зажженных огней в самый конец взлетной полосы. Но так и не удалось вернуться до того, как начался дождь. Он глухо забарабанил по корпусу самолета. А там, у носа самолета, Стэн Соме напевал какую-то песню, наверное, это была «Гонки в Кемптауне».

— Это на самом деле был кошмарный сон? — спросила Нейоми и немного отодвинулась от Сэма, чтобы заглянуть в его сильно покрасневшие глаза.

— Да. Но он был правдивый, совершенно правдивый.

— Тот самый Полицейский из библиотеки, Сэм? Это был твой Полицейский из библиотеки?

— Да, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы.

— А ты знаешь, кто он такой? Теперь ты знаешь, Сэм, кто он такой?

Прошел долгий момент тягостного молчания, и Сэм прошептал: «Знаю».

2

Стэн Сомс бросил взгляд на лицо Сэма, когда вместе с Нейоми он спускался с самолета и тут же принялся раскаиваться. «Очень сожалею, что была такая тряска. Я на самом деле рассчитывал, что мы успеем до дождя. При таком направлении ветра».

— Сейчас все будет в полном порядке, — сказал Сэм. Он и на самом деле выглядел уже лучше.

— Да, — сказала Нейоми. — У него все будет хорошо. Спасибо, Стэн. Большое спасибо. И от Дейва вам тоже большое спасибо.

— Что ж, коли вы достали то, что вам было нужно.

— Да, достали, — заверил его Сэм. — На самом деле.

— Давайте обойдем вокруг этого конца взлетной полосы, — предложил Стэн. — А то в этом болотистом месте может по пояс засосать, если в такой дождливый вечер попытаться пойти напрямик. Заходите ко мне в дом. Выпьем кофе, кажется, у меня там есть яблочный пирог.

Сэм взглянул на часы. Было четверть восьмого.

— Придется перенести наш визит, Стэн, — сказал он. — Нам с Нейоми придется прямо сейчас отвезти эти книги в город.

— Вы, по крайней мере, должны зайти и высушиться. А то вы до нитки промокните, пока будете добираться до своей машины.

Нейоми покачала головой: — Нет. Это очень важно.

— Да-а, — сказал Сэм. — По всему видно, что так оно и есть. Только не забудьте, что обещали мне рассказать ту историю.

— Конечно, не забудем, — сказал Сэм. Он посмотрел на Нейоми и в выражении ее глаз прочел свою собственную мысль: «Расскажем, если останемся в живых».

3

Сэм вел машину, с трудом подавляя в себе желание дать полный газ.

Он волновался за Дейва. Однако, если при этом их выбросит с дороги и машина Нейоми окажется в кювете, кому от его заботы и волнений станет лучше? Да и к дождю, который превратился в ливень с тех пор, как они приземлились, добавился холодный ветер. Стеклоочистители уже не справлялись с ним, даже работая в максимальном режиме, а свет фар пробивался не больше, чем на двадцать футов. Поэтому Сэм вел машину на скорости двадцать пять миль, не больше. Он посмотрел на часы, потом перевел взгляд туда, где сидела Нейоми и держала на коленях сумку с книгами.

— Надеюсь, к восьми доберемся, — сказал Сэм, — хотя я и не знаю.

— Ты уж постарайся, Сэм.

Свет передних фар, волнообразный, как огни водолазных колоколов глубоко под водой, тускло освещал дорогу. Сэм сбавил скорость до десяти миль в час и едва удерживал машину на шоссе, когда дал дорогу с грохотом промчавшейся махине на колесах, неуклюжей громадине, почти не заметной в темноте ненастья.

— Может быть поговорим об этом сейчас? О том сне, который ты видел?

— Может быть, но, пожалуй, не буду, — сказал он. — Не сейчас. Сейчас не подходящее время.

Нейоми подумала и в знак согласия кивнула головой.

— Хорошо.

— Сейчас я могу сказать только одно — Дейв был прав, когда сказал, что для них лучший материал — дети, и он правильно говорил, что для нее лучшая пища — это страх.

И вот они добрались до пригорода. Они проехали один квартал и вскоре миновали первый регулируемый перекресток.

Сквозь ветровое стекло «датсуна» неясно просматривалось танцующее ярко-зеленое пятнышко светофора. Его отражение, такое же расплывчатое зеленое пятнышко вытанцовывало на ровной и залитой дождем полоске асфальта.

— Мне нужно сделать одну остановочку, прежде чем мы подъедем к библиотеке, — сказал Сэм. — Мы, кажется, будем проезжать магазин «Пигли Уигли»?

— Да, но если мы хотим встретиться с Дейвом во дворе библиотеки в восемь, у нас совсем нет на это времени. Нравится нам это, или нет, но с такой погодой не разбежишься.

— Я знаю, но это не займет много времени.

— А что тебе там надо?

— Я еще не совсем точно знаю, — сказал он, — но я пойму, когда увижу это.

Она взглянула на него, и во второй раз он оказался под удивительным воздействием ее красоты, такой хрупкой и непостоянной, чем-то сродни лисьей красоте. Вот только он никак не мог понять, почему же за весь день он ни разу не заметил этого.

«Ведь ты же назначал ей свидание? Значит, ты всетаки заметил в ней что-то».

Ничего такого он не нашел. Он назначил ей свидание просто потому, что она симпатична, респектабельна, свободна и приблизительно такого же возраста, как он. Он захотел встретиться с ней потому, что холостяки в городах, которые выросли из прежде небольших, провинциальных городов, просто должны были назначать свидания…, если эти холостяки стремились занять достойное место среди деловых людей города. Вот так. А если бы вы не назначали свиданий, то все… некоторые люди… могли бы подумать, что вы

(полице-е-ефкий)

немного чудной.

«Я был немного чудной», — подумал он.

«А если призадуматься, то я был очень даже чудной. Но каким бы я ни был раньше, теперь, как мне кажется, я несколько изменился. И я встречаюсь с ней. Ведь это так. Я действительно Встречаюсь с ней». Что же касается Нейоми, то она была поражена неестественной белизной его лица и напряженностью, сковавшей его глаза и рот. Он выглядел странно….но зато в нем не было того страха. У Нейоми возникла мысль: «Он похож на человека, которому только что предоставили возможность вернуться в свой самый страшный сон…, имея в руках мощное оружие».

Ей показалось, что в человека с таким лицом она, пожалуй, могла бы влюбиться, и от этого ей стало очень неловко.

— Эта остановка… она необходима, да?

— Я считаю, что да.

Через пять минут езды он остановил машину на автомобильной стоянке магазина «Пигли-Уигли». Сэм тут же вылез из машины и под проливным дождем помчался к дверям магазина.

Пробежав полпути, он остановился.

Сбоку от автомобильной стоянки была телефонная будка — несомненно, та же телефонная будка, из которой Дейв звонил в офис Шерифа Джанкшн Сити много-много лет назад. Звонок, сделанный из этой будки, не уничтожил Аделию…, но он на долгое время прервал ее существование.

Сэм вошел в нее. Загорелся свет. В ней не было ничего примечательного; это была обычная телефонная будка с нацарапанными на ее стальных боках номерами и другими надписями. Телефонный справочник исчез, и Сэм вспомнил, как Дейв сказал: «Это было в те далекие времена, когда в телефонной будке еще можно было найти — если повезет — телефонный справочник».

Затем он посмотрел на пол и увидел то, что искал. Это была оберточная бумага. Он поднял ее, расправил и прочел в тусклом свете лампочки то, что там было написано: «Бычий Глаз» Красная Лакрица.

А там, за его спиной в «датсуне» Нейоми нетерпеливо подавала короткие отрывистые сигналы. Сэм вышел из будки, держа в руке листок оберточной бумаги, помахал ей и, пробежав под проливным дождем, влетел в магазин.

4

Увидев продавца магазина «Пигли-Уигли», можно было предположить, что это был молодой человек, которого подвергли заморозке в 1969 году и который оттаял лишь неделю назад. Судя по его красным, со стеклянным отблеском глазами, он был ветераном среди курильщиков марихуаны. У него были длинные волосы, которые скреп-, лял кожаный зажим для волос. На одном мизинце у него был перстень в виде эмблемы мира. Из-под форменной туники продавца магазина «Пигли-Уигли» виднелась торчавшая пузырями рубашка из набивной ткани с экстравагантным цветочным рисунком. К воротнику был приколот кружок в виде пуговицы, на которой можно было прочесть: «Мое лицо отправляется через пять минут. Спешите увидеть его!»

Сэм усомнился в том, что подобный призыв был бы одобрен управляющим магазина…, но был поздний дождливый вечер и управляющего магазином нигде не было. Сэм здесь оказался единственным покупателем, и продавец следил за ним без какого-либо участия или интереса, когда тот подошел к полке, где были выставлены конфеты, и стал отбирать пачки конфет Красная Лакрица «Бычий глаз». Сэм взял целую упаковку — что-то около двадцати пачек.

— Может быть тебе этого мало, парень, — спросил продавец магазина и выложил на него свое ценное приобретение. — На складе, наверное, есть еще пара коробок этой прелести. Я знаю, как в таких серьезных случаях, после приема порции травки, хочется заморить червячка.

— Этого должно хватить. Пожалуйста, пробейте чек. Я спешу.

— Да уж. Все в этом проклятом мире спешат, сломя голову, — сказал продавец. Он неуверенно стучал пальцем по клавишам кассового аппарата, задумчиво и не спеша, как это бывает у одуревших от пьянки или наркотиков.

На прилавке, рядом с электронным дисплеем, где высвечивались итоги бейсбольных матчей, лежала резиновая лента. Сэм взял ее в руки. «Вы не могли бы мне это дать?»

— О чем разговор? — считай, парень, что это мой подарок, от принца Пигли-Уигли — вам. Повелителю Лакрицы, одним дождливым вечером, однажды в понедельник.

И в тот момент, когда эта резиновая лента оказалась на запястье руки Сэма (она висела на его руке свободно, как браслет, который был ему великоват), на здание налетел такой сильный порыв ветра, что в окнах задрожали стекла. Над головой замигали лампочки освещения. «Вот-те на, парень! — сказал принц „Пигли-Уигли“, подняв глаза. — В прогнозе погоды этого не было. Просто дожди — так они говорили. — И он снова посмотрел на кассовый аппарат. — Пятнадцать сорок два».

Сэм дал ему двадцатидолларовую купюру, стараясь скрыть досаду. — Когда я был мальчишкой, это стоило куда дешевле.

— Инфляция больше всего бьет по взрослым. Ничего не поделаешь, согласился с ним продавец. Он медленно возвращался в то состояние кайфа, в котором он прибывал до прихода Сэма. — Ты на самом деле, парень, будешь рад этой покупке. Ну а я обычно беру добрые испытанные батончики «Марс».

— Любите их? — спросил Сэм и засмеялся, складывая в карман сдачу. А я их терпеть не могу. Это для кого нибудь другого, но не для меня. — И он снова засмеялся. — Можете считать это подарком от меня.

Продавец тут же заметил что-то в глазах Сэма и неожиданно резко отскочил от него в сторону, едва не сбив набор игрушечных головорезов, выставленный на продажу.

Сэм с любопытством заглянул в лицо продавцу и решил не просить у него пакет для покупок. Он собрал пачки конфет, как придется разложил их по карманам спортивной куртки, которую не снимал с себя уже целую тысячу лет и вышел из магазина. Он шел, и каждое его движение сопровождалось ритмичным шуршанием целлофана в карманах.

5

Нейоми уже села на сидении за рулем и вела машину до самой библиотеки. Когда она отъехала от стоянки автомобилей у магазина «Пигли-Уигли», Сэм вынул из сумки книги и остановил на них свой взгляд, полный сожаления и печали. «Все эти неприятности, — подумал он. — Все эти неприятности из-за просроченного сборника стихов и самоучителя по ораторскому искусству».-Хотя, конечно, причина вовсе была не в этом. Книги никогда не имели к этому никакого отношения.

Он снял с запястья резиновую ленту и обмотал ею книги. Потом вынул свой бумажник, вытащил из уменьшающейся пачки наличных денег пятидолларовую бумажку и засунул ее под эту ленту.

— А это для чего?

— Это штраф, который я должен уплатить за две эти книги и еще за одну. Его я должен был уплатить давнымдавно за «Черную Стрелу» Роберта Льюиса Стивенсона. И на этом поставлю точку.

Он положил книги на консоль между двумя (ковшеобразными) сидениями и вытащил из кармана пачку Красной Лакрицы. Он вскрыл ее, и мгновенно ему в нос ударил тот знакомый сладковатый запах, сильный, как удар наотмашь. Поразив обоняние, он сразу направился в мозг, а оттуда тяжелым грузом провалился в желудок, который тут же собрался в симпатичный крупный кулак. Очевидно, есть вещи, которые не меняются.

Тем не менее, он продолжал открывать пачки с Красной Лакрицей и складывать в кучку гибкие, будто бы из воска, длинные конфетки. Нейоми сбавила скорость, увидев красный свет светофора у следующего перекрестка, а потом остановила машину, хотя Сэм уже не мог различить ни одной машины из тех, что проезжали рядом. Дождь, подгоняемый ветром, хлестал по ее маленькому автомобилю. До библиотеки им оставалось всего четыре квартала. «Сэм, что это ты все время делаешь?»

А так как он действительно не знал, что это он делает, он сказал: «Знаешь, Нейоми, если Аделию питает страх, нам надо найти что-то другое то, что было бы полной противоположности страху. Потому что тогда это другое, — что бы это ни было, — станет для нее смертельным ядом. Так что это, по-твоему, могло бы быть?»

— Видишь ли, я почти уверена, что это не Красная Лакрица.

Он оживленно зажестикулировал: — А почему ты так уверена? Считают, что кресты убивают вампиров — тех, что высасывают кровь, но крест — это всего-навсего два металлических или деревянных бруска, перекрещивающихся под прямым углом: по отношению друг к другу. Кто знает, может быть таким же действием будет обладать головка салата, если ей придать соответствующий вид.

Загорелся зеленый огонь светофора. (Свет светофора сменился на зеленый).

— Если бы это была головка салата, заряженная энергией, — задумчиво проговорила Нейоми, продолжая вести машину.

— Верно, — сказал Сэм, поднимая вверх полдюжины длинных красных конфеток. — Мне известно только то, что я имею вот это. Может быть, это смешно и нелепо. Даже вероятно. Но мне все равно. Это — символ всего того, чего лишил меня мой Полицейский из библиотеки — любви, дружбы, чувства духовного единения. И всю свою жизнь я везде чувствовал себя чужим, ненужным, и никогда не мог понять почему. А теперь понимаю. Это еще одна ценность, которой он меня лишил. Раньше я любил эти конфеты. А теперь я едва выношу их запах. Да это ладно. С этим я разберусь. Но я должен знать, как мне все это подключить, использовать.

Сэм начал катать между ладоней эти конфеты, постепенно превращая их в липкий шарик. Сначала он думал, что самым страшным испытанием для него будет запах красной лакрицы, но он ошибался. Еще страшнее этого была ее текстура: краска от нее оставалась на пальцах и ладонях, окрашивая их в зловещий бордовый цвет. И тем не менее он продолжал начатое, останавливаясь только примерно через каждые тридцать секунд для того, чтобы к этой липкой размягченной массе добавить очередную конфету.

— Может быть я слишком резко сужу об этом, — сказал он. — Возможно, противоположность страха — всего лишь простая, незамысловатая смелость. Мужество — вот более красивое слово, если хочешь. Может быть так? Может быть, все заключается в этом? Может быть именно смелость отличает Нейоми от Сары?

Она удивилась: — Иначе говоря, ты хочешь спросить меня, считаю ли я проявлением смелости то, что я бросила пить?

— Я не знаю, что я хочу спросить, — сказал он, — но мне кажется, что, по крайней мере, ход мыслей у тебя правильный. Мне не надо задавать вопросов о смелости; я знаю, что это такое. Страх — это чувство, которое ограничивает и исключает всякую возможность перемен. Было ли. то, что ты бросила пить, проявлением смелости?

— Нельзя сказать, что я бросила, — ответила она. — Алкоголики делают не так. Они просто не в состоянии делать это именно так. Вместо этого приходится использовать разные принципы подхода к этому как бы со стороны. Ограничиваться рамЪами одного дня, не спешить — тише едешь, дальше будешь, жить и давать жить другим и прочее. Но в основе всего следующее: нужно отказаться от убеждения, что можно пить в меру. Этот миф мы сами внушаем себе, и вот от этого и надо отказаться. От этого самого мифа, вымысла. Вот скажи мне, что это — смелость?

— Конечно. Но, разумеется, не смелость человека в одиночном окопе.

— Смелость человека в одиночном окопе, — сказала она и засмеялась. Это мне нравится. Но ты прав. То, что я делаю — то, что делаем мы — чтобы удержаться от первой…, это не такая смелость. Несмотря на фильмы типа «Потерянный уикенд» мне представляется, что в том, что делаем мы, нет особого драматизма.

Сэм постоянно помнил ту жуткую апатию, которая овладела им там, в зарослях кустарника около филиала библиотеки города Мент-Луиса, что на Бригз Авеню, когда над ним так страшно надругались. Надругался человек, назвавшийся полицейским. В этом тоже не было особого драматизма. Просто-напросто гнусный обман, вот и все — гнусная, дикая шутка, которую разыграл с мальчуганом человек, имевший серьезные проблемы с психикой. И всетаки Сэм считал, что если все серьезно взвесить, ему относительно повезло: этот Полицейский из библиотеки мог вообще убить его.

Где-то впереди, сквозь потоки дождя начали просматриваться круглые белые шары, что означало близость Публичной библиотеки Джанкшн Сити. Нейоми с некоторым сомнением в голосе произнесла: «Я думаю, что настоящей противоположностью страха может быть честность. Честность и вера. А что ты думаешь об этом?»

«Честность и вера», — спокойно сказал он, как бы взвешивая каждое слово. И правой рукой он сжал липкий шарик из Красной Лакрицы. «Пожалуй, это неплохо звучит. Другого и не скажешь. Вот мы и приехали».

6

Светящиеся цифры часов на щитке управления автомобиля были 7:57.

И все-таки они успели приехать к восьми.

— Может быть, нам лучше подождать, чтобы точно знать, что все ушли и только после этого мы зайдем туда со двора, — сказала она.

— Очень хорошая мысль.

Они подъехали к пустой стоянке, которая была на противоположной стороне улицы, как раз напротив входа в библиотеку. Сквозь завесу дождя белели едва уловимые очертания шаров. Более уловимым для восприятия был шорох деревьев: ветер все еще усиливался. Дубы стонали так, будто видели сны, ужасные, страшные сны.

В две минуты девятого напротив них остановился фургон. На его задней части была изображена чванливая кошка Гарфильд и написаны слова «Мамино такси». Водитель дал сигнал и дверь в библиотеку, которая даже в этом мрачном освещении выглядела менее угрюмой, чем во время первого визита Сэма в библиотеку, и которая теперь меньше напоминала пасть огромного гранитного робота, — тут же открылась. Из библиотеки вышли трое ребят — на вид младших классов школы — и стали торопливо спускаться по ступенькам. И когда они бежали по тротуару по направлению к «Маминому такси», двое из них на ходу сняли свои куртки, чтобы с головой спрятаться от дождя. Боковая дверь фургона раздвинулась и дети один за другим залезли в него. Сэм слышал их приглушенный смех и позавидовал их веселью. Он думал о том, как это должно быть здорово возвращаться из библиотеки с радостным смехом и с улыбкой. Ему испытать этого не довелось, благодаря тому человеку в темных круглых очках.

«Честность, — подумал он. — Честность и вера». А потом снова пришла та же мысль: «Штраф уплачен. Штраф уплачен, черт побери.» Он вскрыл две последние пачки лакрицы и начал смешивать их содержимое и скатывать в липкий, вонючий красный шарик. Он делал это, не отрывая взгляда от задней части «Маминого такси». Ему было видно, как белизну ветром поднимало вверх, некоторое время несло в воздухе, разметало в клочья, 'а потом разгоняло, не оставляя следов. И вот тут он неожиданно начал осознавать, почему он здесь и для чего.

— Один раз, когда я учился в школе, — сказал он, — я наблюдал, как кучка ребят разыгрывала парнишку, который им не нравился. В те времена моим самым сильным местом было умение наблюдать. Так вот они взяли из кабинета, где шли уроки по искусству, комок глины для лепки и залепили им выхлопную трубу «Понтиака», на котором ездил этот парнишка. И знаешь, что произошло?

Она недоверчиво взглянула на него: — Нет, а что?

— Разорвало на две части глушитель, — сказал он. — С одной стороны машины, и с другой. Они разлетелись, как шрапнель. Видишь, здесь слабым местом оказался глушитель. Но, если бы выхлопные газы повернули обратно, и лопали в двигатель, они могли бы вырвать цилиндры.

— Сэм, о чем это ты говоришь?

— О надежде, — сказал он. — Я говорю о надежде. Пожалуй, честность и вера в чем-то ей уступает.

«Мамино такси» тем временем съехало с обочины, а его фары пронзили сверкающие серебром струйки дождя.

Светящиеся зеленые цифры часов, на щитке управления, показывали 8:06, когда дверь главного входа в библиотеку снова открылась. Из библиотеки вышли мужчина и женщина. В мужчине, который шел, неловко на ходу застегивая пуговицы пальто, и нес под мышкой зонт, можно было безошибочно признать Ричарда Прайса. Его Сэм узнал сразу, хотя всего один раз видел его фотографию в какой-то старой газете. Девушку, которая была с ним, звали Синтия Берриган — та работница библиотеки, с которой Сэм говорил в субботу вечером.

Прайс сказал что-то девушке. Сэму показалось, что она засмеялась. Неожиданно он ощутил, что сидит в глубоком кресле старенького «датсуна», совершенно прямо, будто кол проглотил, и каждая мышца его тела буквально стонет от напряжения. Он попытался расслабиться, но обнаружил, что сделать это ему не удастся.

«Почему же это не вызывает моего удивления?» — подумал он.

Прайс раскрыл зонт. Оба они под его зонтом быстро повали по дорожке. Берриган на ходу завязывала на голове непромокаемый платок, чтобы не замочить волосы. Дойдя до начала дорожки, они разошлись в разные стороны Прайс пошел к старой «Импале», машине размером с небольшой катер, а Берриган направилась к «Юго», стоявший на стоянке у следующего квартала. Прайс развернул машину и поехал в противоположную сторону. (Нейоми слегка пригнулась от неожиданности, когда свет его передних фар скользнул по ее машине). Он дал короткий сигнал, когда проезжал мимо «Яго». Синтия Берриган ответила ему коротким сигналом и укатила в противоположном направлении.

Теперь здесь остались только они, библиотека и, возможно, Аделия, которая ждала их где-то внутри.

Вместе со старым приятелем Сэма Полицейским из Библиотеки.

7

Нейоми медленно объехала вокруг здания, чтобы выехать на Вегман стрит. Чуть впереди, слева, возле небольшого прохода живой изгороди был виден предусмотрительно установленный знак. На нем можно было прочесть:

«Только возврат выданных книг».

Совершенно неожиданно налетел такой сильный порыв ветра, что «датсун» закачало на его рессорах, а дождик так забарабанил по стеклам, что казалось будто это и не дождь, а потоки песка. Где-то рядом раздался сильный треск. Вероятно, обломило большую ветку или свалило маленькое дерево. Затем раздался глухой удар, как будто что-то тяжелое свалилось прямо на дорогу.

— Боже мой! — едва слышно произнесла перепуганная Нейоми. — Это мне не нравится!

— Я и сам не в восторге, — согласился с ней Сэм, хотя он ее слов почти не расслышал. Он думал о том, как могла выглядеть та глина для лепки. Как она сидела, чуть выпячиваясь в выхлопной трубе машины того парнишки. Она, наверное, напоминала волдырь.

Нейоми свернула возле этого знака.

Они проехали по небольшой узкой дорожке к маленькому асфальтированному участку, где производили погрузку и разгрузку. Этот небольшой квадратный участок асфальта освещался желтоватым светом единственной дугообразной лампы. От нее исходил яркий, интенсивный свет, так что тени от раскачивающихся ветвей дубов, которые кольцом окружали площадку для погрузки, бешено отплясывали свой танец на той стене дома, которая была обращена во двор. Одно мгновение казалось, что две такие тени соединились у самого основания, да так, что они стали похожи на тень человека. Создалось впечатление что кто-то все время стоял там, внизу, поджидал, а теперь стал ползком выбираться оттуда, чтобы поздороваться с ними.

«Через пару секунд, — подумал Сэм, — оранжевый свет лампы упадет на его очки с маленькими, круглыми, темными стеклами — и сквозь ветровое стекло он посмотрит на меня. Не на Нейоми, а на меня. Он посмотрит и скажет: „Здравствуй, фынок. Я вфе время жду тебя. Жду вфе эти годы. А теперь пойдем-ка фо мной. Иди фо мной, потому что я полице-йфкий“».

Снова раздался громкий треск и прямо на тротуар, не дальше, чем в трех футах от корпуса «датсуна» упала огромная ветка, разметав во все стороны куски коры и прогнившие обломки. Если бы она свалилась на крышу машины, она бы смяла ее в лепешку.

Нейоми закричала.

В ответ раздался новый порыв ветра. Сэм протянул к ней руку, желая ободрить ее своим дружеским объятием, когда дверь у дальнего конца погрузочной платформы приоткрылась и показался Дейв Дункан. Одной рукой он ухватился за дверь, чтобы ее не вырвало ветром. Лицо старика показалось Сэму чересчур бледным и искаженным от страха. Другой рукой он энергично размахивал, подзывая их к себе.

— Нейоми, вон там Дейв.

— Где? О да, теперь вижу, — но от удивления у нее широко открылись глаза.

«Бог ты мой! Он выглядит просто страшно!» — Она начала открывать дверь. Но порыв ветра вырвал дверцу у нее из рук, вихрем ворвался вовнутрь «датсуна» и, просвистев, как ловкий маленький торнадо, поднял и унес с собой обрывки от лакрицы, а потом закружил их в головокружительном танце.

Нейоми успела опустить одну руку, иначе бы ее ударило, а возможно, и поранило — дверью своей собственной машины. Когда она вышла из машины, над ее головой в вихре закружились волосы, в одно мгновение юбка насквозь промокла и прилипла к бедрам.

Сэм резким движением раскрыл дверь со своей стороны. Ветер задувал как раз в его сторону и ему пришлось буквально толкать плечом дверь, чтобы открыть ее. Но и он, наконец, выбрался. Он задумался, откуда же нелегкая принесла этот жуткий ветер. Принц «Пигли-Уигли» говорил, что не предвиделось столь яркого выступления дуэта ветра и дождя. Он говорил, что обещали лишь небольшой дождь.

Аделия. Может быть, это дело ее рук. И как бы в подтверждение этого в коротком затишье раздался громкий голос Дейва: «Скорее! Везде пахнет ее проклятыми духами!» Сэма привела в ужас сама мысль о том, что запах духов Аделии может каким-то образом опередить материализацию ее образа. Он прошел половину пути к ступенькам погрузочной платформы и только тут понял, что, хотя и продолжал держать в руке тугой шарик из красной лакрицы, книги он позабыл в машине. Он вернулся, с усилием открыл дверцу и взял их. Стоило ему сделать это — как сразу же изменилось освещение — вместо прежнего оранжевого, интенсивного и желтовато-оранжевого он превратился в белый. Сэм заметил эту перемену, взглянув на свои руки, и на короткое мгновение его глаза как бы застыли в глазницах, он поспешно стал вылезать из машины, держа в руках свои книги, и в смятении все вокруг окинул взглядом.

Желто-оранжевая дугообразная аварийная лампа уже исчезла. Вместо нее появился старомодный фонарь, работавший на ртутных парах (испарениях). Теперь гуще стали деревья, возле погрузочной платформы, танцевавшие и глухо скрипевшие во время шторма; теперь здесь стояли, в основном, мощные старые вязы, которые намного превзошли по высоте прежние дубы. Изменилась форма погрузочной платформы. И теперь спутавшиеся побеги плюща лезли вверх по той стене библиотеки, которая выходила во двор — стене, только что абсолютно голой.

«Добро пожаловать в год 1960», — подумал Сэм.

«Добро пожаловать в Публичную библиотеку Джанкшн Сити эпохи Аделии Лортц!».

Нейоми, наконец, взобралась на платформу. Она говорила что-то Дейву. Дейв ответил, а потом обернулся. Все его тело передернуло. В это же мгновение громко закричала Нейоми. Сэм помчался к ступенькам по лестнице, он увидел, как из темноты появилась белая рука и легла на плечо Дейва.

Сильным рывком она затащила его обратно в библиотеку.

— Не выпускай дверь! — заорал Сэм. — Нейоми, тащи на себя дверь! Не давай ей захлопнуться!

Как ни странно, в этом ветер помог им. Он распахнул дверь, ударив Нейоми по плечу и отбросив ее назад. Но Сэм подскочил к ней как раз в тот момент, когда, стукнувшись о стену, дверь должна была рикошетом вернуться назад и захлопнуться.

Нейоми посмотрела на него глазами, полными ужаса.

— Это был тот человек, Сэм, который приходил к тебе в дом. Тот высокий, с серебристыми глазами. Я видела его. Это он затащил туда Дейва!

Времени на размышление не было. «Пошли!» — И его рука, обняв Нейоми, решительно повлекла ее за собой, вперед, в библиотеку. А там, позади, ветер неожиданно утих и с глухим стуком дверь за ними захлопнулась.

8

Они оказались в помещении, где размещался каталог. Здесь было тускло, но кое-что можно было рассмотреть. На столе библиотекаря стояла небольшая настольная лампа. На ней был абажур с красной бахромой. За этим помещением, а оно было захламлено коробками и упаковочным материалом (преимущественно скомканными газетами; тут Сэм заметил дату, шел 1960 год и полиэтиленовый упаковочный материал изобретен еще не был), начинались стеллажи. В одном из проходов, с обеих сторон загороженный стеллажами книг, стоял Полицейский из библиотеки. Он применил к Дейву Дункану прием захвата шеи из-под плеча, и держал его, оторвав от пола дюйма на два-три.

Он посмотрел на Сэма и Нейоми. Сверкнули его серебристые глаза, и белое лицо изобразило широкую ухмылку в форме полумесяца, она была цвета желтой луны.

— Вы не фделаете ни одного шага, — сказал он, — иначе я откручу ему шею, как цыпленку.

Он слышал запах лавандового саше, сильный и насыщенный запах. А там, на улице, гудел и завывал ветер. Тень Полицейского из библиотеки, тощая и длинная, как портальный кран, прыгала по стене. «Раньше от него не ложилась тень, — понял Сэм. — Что бы это могло означать?»

Может быть, это означало, что теперь Полицейский из библиотеки стал более реальным, более ощутимым…, потому что и Аделия, и Полицейский из библиотеки, и тот смуглый человек в старом автомобиле в действительности были одним и тем же человеком. Был только один человек; он просто носил разные лица, надевая их или снимая с такой же легкостью, с какой ребенок примеряет маски на праздник Всех Святых.

— Хочешь, чтоб я поверил, будто ты сохранишь ему жизнь, если мы не будем приближаться к тебе? — спросил он.. — Дерьмо поганое. — И он пошел по направлению к Полицейскому из библиотеки.

На лице верзилы появилось выражение, ему не свойственное. То было удивление. Он сделал шаг назад. Полы его шинели, развеваясь, билась о его голени и затрудняли его движения в узком проходе между стеллажами с книгами большого формата.

— Я предупреждаю ваф!

— Будь проклят ты и твое предупреждение! — сказал Сэм. — У тебя спор не с ним. Ты должен свести счеты со мной, ведь так? 0'кей — давай займемся этим.

— Библиотекарь должен фвефти кое-какие фчеты фо фтариком! — сказал, полицейский и отступил еще на один шаг. С его лицом происходило нечто странное, но через мгновение Сэму все стало ясно. Серебряный свет в глазах Полицейского из библиотеки постепенно угасал.

— Тогда пусть она сводит счеты, — сказал Сэм. — А мой счет я предъявляю тебе, тяжелая артиллерия. И он — тридцатилетней давности.

Он зашел за то место, которое хорошо освещалось настольной лампой.

— Ну, ладно! — прорычал Полицейский. Он развернул вполоборота и швырнул Дейва Дункана на пол. Дейв отлетел, как мешок тряпок, издав лишь один жалобный стон. В нем был и страх, и удивление. Он попытался поднять руку, когда увидел рядом с собой стену, но это был лишь естественный рефлекс человека, находившегося в полубессознательном состоянии. Он налетел на огнетушитель, висевший у лестницы, и Сэм услышал глухой хруст ломающейся кости. Дейв упал, и прямо на него, сорвавшись со стены, упал тяжелый красный огнетушитель.

— Дейв! — пронзительно закричала Нейоми, и бросилась к нему.

— Нейоми, нет, не надо!

Но она ни на кого не обращала внимания. Улыбка на лице Полицейского из библиотеки не замедлила снова появится. Он схватил Нейоми за руку, когда она пыталась проскочить мимо него и, согнув ее, прижал к себе. Он наклонился к ней, и на некоторое время его лицо скрылось в копне ее каштановых волос. Прижавшись к ней, он пробормотал какие-то странные звуки, скорее напоминавшие кашель, и стал целовать ее или это так казалось. Его длинная белая рука впилась ей в плечо. Нейоми снова закричала и тут же как-то внезапно обмякла в его сильных руках.

Сэм тем временем уже добрался ко входу в книгохранилище. Он схватил с полки первую попавшуюся книгу, поднял руку и, размахнувшись, швырнул ее. Она полетела, переворачиваясь в воздухе — обложки раскрылись, страницы зашуршали и зашелестели — и угодила прямо в голову Полицейскому из библиотеки. У него вырвался крик, в котором были злость и удивление. Он поднял взгляд, Нейоми вырвалась из его рук, но ее так качнуло в сторону, что, стараясь сохранить равновесие, рукой она задела один из стеллажей. Сама она удержалась, но стеллаж с оглушительным грохотом рухнул. Книги, а они, по-видимому, простояли на полках нетронутыми много лет, как дождь, посыпались на пол, и эти хлопающие удары книг об пол как-то странно напоминали аплодисменты.

Но Нейоми не обращала на это внимания. Она пробралась к Дейву, встала возле него на колени, и сквозь слезы стала повторять его имя. Полицейский из библиотеки направился к ней.

— С ней тебе тоже нечего выяснять, — сказал Сэм. Теперь Полицейский из библиотеки повернулся к нему. Вместо серебристых глаз на Сэма смотрели маленькие черные стекла, что делало его похожим на крота.

— Мне нужно было еще тогда прикончить тебя, — сказал он и пошел по направлению к Сэму. Он шел, издавая странный шуршащий звук. Сэм посмотрел вниз и заметил, что подол шинели Полицейского волочится по полу. Он становился меньше ростом.

— Штраф уплачен, — спокойно проговорил Сэм. Полицейский из библиотеки остановился. Сэм поднял над головой книги с вложенной в них пятидолларовой бумажкой. — Штраф уплачен, и книги сданы. На этом ставим точку, ты, сука… или помесь человеческая… или, да это не имеет значения.

А там, на улице снова завыл ветер и его голос, пробегая под карнизами крыш, дребезжал, словно стекло. Полицейский из библиотеки медленно высунул язык и облизал губы. он был ярко красный и очень острый. Его щеки и лоб стал покрываться пятнами. На коже появился тонкий сальный слой пота.

И стал еще сильнее запах лавандового саше.

— Ошибаешьфя! — закричал Полицейский из библиотеки. — Ошибаешьфя! Ты брал не эти книги! Я фнаю! Вон тот фтарый пьяный ублюдок вфял те книги, которые ты брал в библиотеке! Они были…

— …уничтожены, — закончил за него Сэм. И он снова пошел, все ближе подходя к Полицейскому из библиотеки. С каждым шагом запах лаванды усиливался. Сердце бешено колотилось. — Я знаю, чья это была идея. Но эти книги — прекрасная замена. Возьми их. — Его громкий голос прозвучал настойчиво и сурово: — Возьми же их, будь ты проклят!

Он протянул ему книги, и Полицейский из библиотеки, полный замешательства и испуга, протянул руку, чтобы взять их.

— Нет, не так, — сказал Сэм, поднимая книги над протянутой белой рукой, готовой вцепиться в них. — Вот так. И он ударил книгами Полицейского прямо по лицу, ударил изо всех сил. Никогда прежде за всю жизнь ему не удавалось испытать такого высокого и чистого чувства удовлетворения, которое он испытал теперь, когда «Сборник любимых американских стихов» и «Самоучитель ораторского искусства» угодили Полицейскому из библиотеки прямо в лицо и разбили нос. Упали и разбились его круглые черные очки. Оказалось, что за ними скрывались черные глазницы, с прослойкой беловатой жидкости. Из этой жидкости выделялись крошечные паутинки, и Сэм вспомнил рассказ Дейва. Он говорил, что, казалось, будто так у них начинал формироваться кожный покров.

Полицейский из библиотеки громко закричал.

— Не фмей! — кричало это существо. — Не фмей трогать меня! Ты боишьфя меня! А между тем Тебе понравилофь! Ты, подонок, тебе понравилофь это!

— Ошибаешься, — сказал Сэм. — Это было мерзко, будь ты проклят! А теперь возьми эти книги. Забери их и убирайся отсюда. Потому что штраф уплачен. — И он с размаху ударил этими книгами Полицейского прямо в грудь. А когда Полицейский ухватил книги руками, Сэм неожиданно ударил его коленом прямо между ног.

— Это за всех других ребят, — сказал он. — За тех, над которыми надругался ты, и за тех, которых уничтожила она.

Чудовище завывало от боли. Ослабевшие руки разжались, книги упали, он наклонился, зажав рукой промежность. Сальные черные волосы упали на лоб и как бы, щадя его, закрыли его пустые, затянутые тонкими паутинками глазницы.

«Конечно же, они пустые, — смог подумать Сэм. — Ведь я ни разу в тот день за его очками не видел глаз… значит, она тоже не видела их».

— А вот твой штраф еще не уплачен, — сказал Сэм, — но уже сделан шаг в правильном направлении, не так ли?

Шинель Полицейского из библиотеки начала съеживаться и скручиваться, как будто под ней, внутри, начались какие-то немыслимые преобразования… И когда он — оно — взглянуло вверх, Сэм увидел нечто страшное и отвратительное, от чего он невольно отпрянул.

Человек, который наполовину вышел из-под кисти Дейва на одном из его плакатов, и наполовину явился плодом мыслей Сэма, превратился в уродливого карлика. Но карлик уже начал превращаться во что-то еще, в какое-то ужасное двуполое существо.

Во всем его облике и в том, что происходило под вздымающейся, дергающейся шинелью, отражалась борьба двух полов. Часть волос на голове оставалась черной, а другая — стала светлой с пепельным оттенком. Одна глазница по-прежнему была пустой, а из другой на Сэма с гневом и ненавистью смотрел голубой глаз.

— Я хочу тебя, — со свистом вырвалось из карлика. — Я хочу тебя и ты будешь моим.

— А может быть меня, Аделия, — сказал Сэм.

— Давай-ка трахнемся ста…

Он протянул руку к тому, что находилось перед ним, но вскрикнул и отдернул ее, стоило ей прикоснуться к шинели. Теперь это уже было не пальто; это была какаято омерзительная, свисающая складками кожа. Ощущение было такое же, как от прикосновения к только что использованному разовому пакетику с чаем.

Оно торопливо взбежало на перевернутую сторону упавшего стеллажа и с глухим шумом и топотом скрылось где-то в дальнем углу. Запах лавандового саше резко усилился.

И откуда-то сверху, из полумрака раздался грубый, отвратительный смех.

Женский смех.

— Слишком поздно, Сэм, — сказала она. — Теперь уже слишком поздно. Дело сделано.

— Это вернулась Аделия, — подумал Сэм, и откуда-то снаружи послышался мощный, оглушительный треск. Здание содрогнулось, оттого, что на него обрушилось дерево, а вслед за этим погас свет.

9

Они пробыли в темноте лишь мгновение, но оно показалось им гораздо длиннее. Аделия снова засмеялась, но на этот раз к ее смеху примешивался какой-то свистящий звук, как будто ее смех передавался через магнитофон.

Затем довольно высоко, на одной стене загорелась единственная аварийная лампочка, которая бросала мертвенно бледный пучок света именно на одну часть стеллажа. Она будто разметала вокруг пучки спутанной черной пряжи. Сэм слышал громкое жужжание батарейки, от которой питалась эта лампа. Он направился в ту сторону, где возле Дейва на коленях стояла Нейоми, и два раза чуть не упал, когда споткнулся о рассыпавшиеся книги.

Нейоми взглянула на него. У нее было совершенно белое лицо. На него смотрели ее перепуганные и заплаканные глаза. «Сэм, по-моему, он умирает».

Он опустился на колени. Глаза Дейва были закрыты и его дыхание было тяжелым и прерывистым. Из обоих ноздрей и из одного уха текли тонкие струйки крови. Во лбу была глубокая вмятина, прямо над правой бровью. При виде всего этого у Сэма все внутри сжалось. Одна скула у Дейва, очевидно, была сломана. Ручка огнетушителя оставила сбоку на лице сильные яркие кровоподтеки. Они были похожи на татуировку.

— Мы обязательно должны отвезти его в больницу, Сэм!

— Думаешь, она выпустит нас отсюда? — спросил он, и, как будто отвечая на их вопрос, огромная книга — том слов на букву «Т» «Оксфордского словаря английского языка» — полетел в их сторону откуда-то из дальнего темного угла, не освещенного светом аварийной лампы. Сэм едва успел оттащить Нейоми назад, и оба они ничком залегли на грязном полу прохода. Семь фунтов слов типа tabasco, tendril, tomcat и trepan прогрохотали мимо того места, где секунду назад находилась голова Нейоми, ударились о стену и рухнули на пол, образовав неприглядную и бесформенную кучу бумаги.

Из полумрака донесся пронзительный смех. Сэм поднялся на колени, и в это же мгновение увидел, как какоето горбатое существо, как птица, впорхнуло в проход и устроилось позади упавшего стеллажа. «Оно все еще меняется, подумал Сэм. — Только во что, одному Богу известно». Потом оно передвинулось влево и исчезло.

— Догони ее, Сэм, — послышался хриплый голос Нейоми.

— Догони ее, пожалуйста, догони ее.

— Попробую, — сказал он. Он переступил через вытянутые на полу ноги Дейва и шагнул в то место, за опрокинутыми полками, где царила тьма.

10

Этот запах как-то причудливо отрезал его от прошлого — запах лавандового саше вперемешку с ароматом книжной пыли, от всех предыдущих лет. Тот запах, к которому примешивался доносимый ветром запах товарных вагонов, вызывал у него такие же ощущения, как у «путешественника во времени», из книги Г.Уэлса. Сама же библиотека, а он был сейчас ее маленькой частицей, воспринималась им как его машина времени.

Он медленно шел по проходу между стеллажами, нервно теребя в левой руке шарик из Красной Лакрицы. Он был среди книг, которые, как ему казалось, бросали на него хмурые взгляды. Еще бы. Они были на высоте, которая для него была недостижимой. Он слышал стук и скрип своих ботинок, ступавших по старому линолеуму.

— Где ты? — громко крикнул он. — Если я тебе, Аделия, нужен, почему же ты не идешь сюда, чтобы разобраться со мной? Вот я, здесь!

Но ответа не было. Рано или поздно ей все равно придется появиться, ведь так? Если Дейв был прав, перемена в ней уже началась, и ей недолго осталось быть где-то там.

«Полночь, — подумалось ему. — Полицейский из библиотеки дал мне срок до полуночи. Но до этого еще больше трех с половиной часов… А Дейв, вероятно, не сможет ждать так долго».

Потом у него появилась другая мысль, еще менее приятная. «Что, если, пока он слоняются тут в этих темных проходах, Аделия в обход пробирается к Нейоми и Дейву?»

Он дошел до конца прохода, прислушался, но ничего не услышав, скользнул к другому. В нем никого не было. Но сверху донесся приглушенный шепот и он вовремя взглянул вверх. Потому что в этот же момент с полок высоко над его головой соскользнуло полдюжины тяжелых книг. Он с криком отскочил назад. Мимо него пролетели книги, задев бедро, а с противоположной стороны стеллажа до него донесся безумный хохот Аделии.

Он вообразил, как она там, наверху, цепляется за полки так же, как раздувшийся от ряда паук липнет к паутине, и его движения, стремление действовать опередили разом. Пытаясь перехитрить ее, он повернулся на каблуках как пьяный солдат, пытающийся сделать поворот кругом, и спиной врезался в полку стеллажа. Теперь, когда стеллаж качнулся и накренился под действием веса Сэма, вместо смеха он услышал крик, в котором был страх, в котором был страх и удивление. Ему стало слышно, как что-то увесистое упало с глухим стуком, слетев с облюбованного наверху места. Через мгновение стеллаж рухнул. Дальше произошло то, чего Сэм не предвидел. Стеллаж, который он столкнул с места, свалился в проход, вытряхнув с полок все книги. Подобно водопаду, они обрушились на соседний стеллаж. Второй упал на третий, третий — на четвертый и так далее, по принципу домино. Все в огромном и мрачном помещении книгохранилища превратилось в нечто падающее, грохочущее, летящее, все: от произведений Марэ до полного собрания сказок Грим. Он еще раз услышал крик Аделии и тут же быстро вскарабкался на тот наклонившийся книжный шкаф, который он столкнул. Он влез на него как по лестнице, сталкивая ногами книги, чтобы ногами было за что уцепиться, активно помогая себе рукой, чтобы быстрее преодолеть расстояние.

Пробравшись в дальний угол, он спрыгнул. Там, под огромной кучей атласов и книг о дальних странах он увидел белое невообразимо уродливое создание, которое пыталось выбраться из-под этой горы книг. Оно было со светя-ыми волосами, голубыми глазами, но с человеком не имело абсолютно никакого сходства. Не осталось даже намеков на какое-либо сходство. Это нечто было толстым и голым существом. Его конечности, руки и ноги заканчивались когтями. Под шеей, будто зоб, из которого все выкачали, свисал сморщенный мешок плоти. Его тело было сплошь обмотано тонкими белыми нитями. В нем было какое-то страшное сходство с жуком. Неожиданно голос внутри Сэма закричал. Это были безмолвные крики, крики о помощи, крики, которые, казалось, исходили из самых глубин его существа. «Вот оно. Помоги мне. Господи. Вот оно». Он испытал отвращение к этому существу; страх мгновенно исчез. Теперь, когда оно было перед его глазами, все было не так страшно. Но оно снова стало меняться. И Сэм уже не испытывал чувства облегчения. Теперь у него уже было не лицо, а что-то другое. Под выпячивающимися голубыми глазами стало расти нечто, напоминающее рог. Он вылезал на этом наиуродливейшем лице, напоминая собой хобот слона. Глаза щелками вытянулись в стороны. Сначала они стали как у китайцев, а потом превратились в глаза, подобные насекомым. Сэм слышал, как оно сопит, выпячивая свое тело поближе к Сэму. Оно было окутано тонкими серыми трепещущими нитями.

Его первый голос говорил, что надо уйти — даже настаивал на том, что надо уйти. Но его другой голос говорил, что отступать нельзя. Когда хоботок этого чудища коснулся Сэма, он почувствовал, что будет лучше, если произойдет то, чему суждено произойти. Теперь были едва слышны глухие завывания ветра. Он по-своему успокаивал, так же как успокаивал звук работающего пылесоса, во времена, когда Сэм был еще совсем маленький.

— Сэм? — позвала его Нейоми, но ее голос звучал теперь как бы издалека и не имел особой важности. — Сэм, у тебя все нормально?

Неужели ему казалось, что он любит ее? Это было глупо. Совершенно нелепо, если подумать… если как следует задуматься, то всегда становится лучше. Это существо знает… много всяких историй. Очень интересных историй.

Теперь пластичное тело белого существа свертывалось в хобот; оно все стало превращаться в хобот, и он начал удлиняться. Это нечто приобрело цилиндрическую форму, если не считать оставшуюся часть тела, которая свисала у шеи, как сморщенный мешок, забытый и никому не нужный. Вся его жизненная сила была заключена в самой чувствительной части его рожка, в том потайном канале, через который она будет высасывать жизненные силы Сэма, чтобы питать им себя. А это было приятно.

Хоботок скользнул вверх по ногам Сэма, на короткое время задержался в паху, потом поднялся чуть выше, лаская живот.

Сэм упал на колени, чтобы поскорее подставить ласкам свое лицо. Он ощутил на своих глазах легкий, приятный укол, когда какая-то жидкость — но не слезы, она была более тягучая, чем слезы — начала медленно просачиваться из них.

обот вплотную приблизился к его глазам. Теперь ему было видно нежную розовую плоть, которая то показывалась, то поспешно уходила вовнутрь. Каждый раз, когда она открывалась, его взгляд улавливал все более глубокую бездну тьмы. Потом он сжимался, образуя в этом розовом лепестке плоти отверстие, трубочку внутри трубочки, И он скользил чувственно и неспеша по его губам и щекам, устремляясь к тягучей жидкости. Уродливые, деформированные синие глаза с жадностью и с нежностью всматривались в его лицо.

Но долг был уплачен.

Собрав все свои силы, Сэм неожиданно правой рукой ударил это мерзкое существо по хоботу. В нем было все сладострастие и яд. Крошечные нити живой плоти, которые обволакивали его, больно кольнули ладонь Сэма.

Оно резко дернулось, пытаясь отступить. На мгновение Сэму показалось, что он упустил его. И тогда, вонзив ногти в самую его чувствительную часть, Сэм крепко сжал ее в своем кулаке.

— Вот! — закричал он. — Вот. И для тебя, сука, у меня кое-что есть! Я привез это из самого Сент-Луиса!

Левой рукой с размаху он всадил липкий шарик, слепленный из Красной Лакрицы, в отверстие хобота. Он сделал это так же, как в те давние годы ребята на автомобильной стоянке, когда они забили выхлопную трубу «понтиака», принадлежавшего Томми Риду. Оно начало было изрыгать оскорбления и угрозы, но смогло лишь издать какой-то жужжащий звук. Потом оно еще раз попыталось выскользнуть из рук Сэма. Шарик из Красной Лакрицы виднелся в отверстии этого мерзкого хоботка, который теперь бился в конвульсиях, и напоминал выпячивающийся кровавый волдырь.

Сэму с трудом удалось встать на колени, не выпуская из рук выкручивающееся зловонное тело, и бросился на то, что когда-то было Аделией. Оно дергалось под ним и извивалось, пытаясь сбросить его. Вцепившись друг в друга, они покатились по книгам, завалившим весь пол. В этом чудище было поразительная сила.

В какой-то момент, когда Сэм невольно вплотную увидел глаза этого чудища, он чуть не остолбенел. Столько в них было жгучей ненависти и панического страха. И тут он почувствовал, как оно стало набухать и раздуваться.

Он разжал руки и мигом отскочил назад, с трудом переводя дыхание. Это нечто лежало в заваленном книгами проходе и теперь напоминало невообразимый по форме мяч с хоботом, большой пляжный мяч, покрытый красивыми волосами. Они трепетали и колебались, как усики морских водорослей во время прилива. И это чудище ворочалось, лежа в проходе, а его хоботок раздулся, как пожарный шланг, который завязали узлом. Сэм. остолбенел от ужаса, как завороженный, наблюдал, как то, что прежде имело имя Аделия Лортц, гибнет, задыхаясь от зловония своих собственных внутренностей.

На его коже, яе выдерживавшей подобного напряжения, появились красные извилистые струйки крови. Глаза вылезли из глазниц и были обращены к Сэму. В них застыло выражение полного оцепенения. Оно сделало еще одну попытку избавиться от размягчившегося шарика лакрицы, но поскольку он оказался там в тот момент, когда его хобот был широко открыт в предвкушении пищи, лакрица плотно в нем засела.

Сэм понял, что произойдет, и быстрым движением руки закрыл лицо. В следующее мгновение чудовище лопнуло.

Куски его уродливого тела разметало во все стороны. Руки, грудь и ноги Сэма обдало струями густой и тягучей крови, он невольно закричал, это был крик отвращения и облегчения.

Тут же мигнул и погас аварийный свет. Они снова оказались в полной темноте.

11

Темнота, как и прежде, царствовала очень недолго, но Сэм успел ощутить перемену. Она была в его сознании — ясное ощущение того, что встало на свое место все то, что прежде было сдвинуто, нарушено. Когда снова загорелись аварийные лампочки, он увидел, что их четыре. Их батарейки питания производили звук обычного негромкого ненавязчивого гула, а не раздражающего назойливого жужжания. Это были очень яркие лампы, которые загнали мрак в самые дальние углы помещения. Теперь он даже не знал, был ли реальностью или иллюзией тот мир I960 года, в который они перенеслись, когда современный дугообразный свет превратился в лампу ртутного испарения.

Перевернутые книжные шкафы снова стояли так, как им положено. В проходе валялось несколько книг — штук десять-двенадцать, но, возможно, он сам уронил их с полок, стараясь подняться на ноги. А на улице ветер уже не гудел, а так, слегка перешептывался. Сэм услышал какието звуки, по-видимому, равномерный и успокаивающий стук дождя по крыше.

Того, что когда-то называлось Аделией, уже не было. Нигде не было никаких следов крови, никаких останков ее мерзкой разметавшейся плоти.

Остался лишь один предмет, напоминавший о ней, одна золотая сережка, бросавшая свой яркий отблеск.

Покачиваясь, Сэм встал и ударом ноги отшвырнул ее. И тут вдруг в его глазах все потемнело. Он едва устоял на ногах, глаза закрылись, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

— Сэм! — Это была Нейоми, и она чуть не плакала. — Сэм, где же ты?

— Здесь! — Он протянул к ней руку, ухватил себя за волосы и сильно дернул. Возможно, глупо, но это помогло. Волнистая серая пелена не совсем исчезла. Но она отступила. Он стал пробираться туда, где находился зал каталога, осторожно ступая широкими шагами.

Там, в зале каталога, стоял тот же самый стол, невзрачное сооружение из дерева, на неуклюжих ножках, но лампа со старомодным абажуром, обрамленным кисточками, уступила место широкой и продолговатой лампе дневного света. Вместо механической печатной машинки и «Ролодекса» стоял компьютер фирмы «Эпл». И если бы он был полностью уверен, в какое время живет, то он мог бы окончательно убедиться, взглянув на картонные коробки, стоявшие на полу: в них было полно современного упаковочного материала.

Нейоми по-прежнему была на коленях возле Дейва в самом конце прохода, и когда Сэм поравнялся с ней, он увидел, что огнетушитель (тот же самый по прошествии тридцати лет) был накрепко закреплен на своем обычном месте, а на лбу и щеке Дейва все еще оставалась вмятина от ручки огнетушителя.

Его глаза были широко раскрыты, и когда к нему вернулось зрение и он увидел Сэма, он улыбнулся.

— Неплохо, — прошептал он. — Клянусь, вы… не знали, что у вас это есть… в вас.

Сэм ощутил огромное облегчение.

— Конечно, нет, — сказал он. Он склонился над Дейвом и поднес к его лицу три пальца. — Сколько ты видишь пальцев?

— Около семидесяти четырех, — прошептал Дейв.

— Я вызову «скорую», — сказала Нейоми и начала подниматься. Но Дейв левой рукой задержал ее.

— Не надо. Не сейчас. — Он отыскал глазами Сзма. — Наклонись. Я хочу шепнуть тебе что-то.

Сэм склонился над Дейвом, настоящим старцем. Дрожащей рукой Дейв обнял его за шею. Губами он коснулся уха Сэма, и Сэму стоило труда оставаться в таком положении — было щекотно.

— Сэм, — прошептал он, — она ждет.

— Что? — спросил Сэм. Это почти полностью сразило его. — Дейв, что ты хочешь сказать?

Но рука Дейва уже не обнимала его за шею. Его невидящие глаза были устремлены на Сэма, он поверхностно и быстро дышал.

— Я пошла, — сказала Нейоми в сильном волнении. — Там на столике есть телефон.

— Нет, — сказал Сэм.

Она повернулась к нему, в глазах — гнев, яростно искривился белозубый рот.

— Почему это нет? Ты в своем уме? У него, по меньшей мере, разбит череп! Он же…

— Он умирает, Сара, — нежно сказал Сэм. — Прямо сейчас. Останься с ним. Так поступают друзья.

Посмотрев на Дейва, она увидела то, что увидел Сэм. Зрачок левого глаза Дейва сузился в точечку, а большущий зрачок его правого глаза был неподвижен.

— Дейв? — испуганно прошептала она. — Дейв? Но Дейв продолжал смотреть на Сэма.

— Помни, — прошептал он. — Она жд…

Его взгляд стал спокоен и неподвижен. Его грудь поднялась еще раз… опустилась… и больше не поднималась.

Нейоми зарыдала. Она подняла его руку, прижала ее к своей щеке и закрыла ему глаза. Сэм горестно встал на колени рядом с ней и положил руку ей на талию.

Глава пятнадцатая. УЛИЦА УГЛОВ (III)

1

Той ночью и следующей Сэм Пиблз не мог сомкнуть глаз. Он лежал в постели, совершенно без сна — свет горел во всем втором этаже — и его мысли были о последних словах Дейва Дункана: «Она выжидает». И только во вторую ночь, когда стало рассветать, он почувствовал, что понимает, о чем пытался сказать старик.

2

Сэм думал, что перед захоронением тело Дейва будут выносить из Баптистской церкви в Провербии, и не без удивления узнал, что он принял католическую веру где-то между 1960 и 1990 годами. Служба состоялась в Церкви Святого Мартина 11 апреля, довольно ненастным днем, когда облачность время от времени пробивали первые весенние лучи солнца.

После панихиды у могилы состоялся прием на Улице Углов. Когда приехал Сэм, там было уже около семидесяти человек. Одни расхаживали по комнатам нижнего этажа, другие — стояли маленькими группками. Все они знали Дейва и говорили о нем с мягким юмором, уважением и искренней любовью. Они пили имбирный эль и ели маленькие бутерброды. Сэм присоединялся то к одной группе, то к другой, время от времени обмениваясь словами со знакомыми, но не останавливался для более долгой беседы. Он почти никогда не вынимал руки из кармана своего темного пиджака. По дороге из церкви он остановился у магазина «Пигли-Уигли» и теперь у него в кармане было полдюжины целлофановых пакетиков, четыре — длинных и тонких, и два — прямоугольных.

Сары здесь не было.

Он собирался уходить, когда заметил Луки и Рудольфа. Они вместе сидели где-то в углу. Между ними лежала доска для игры в крибидж, но похоже было, что они не играют. «Привет, ребята, — сказал Сэм и подошел к ним. Пожалуй, вы меня не очень хорошо помните.»

— Конечно, помним, — сказал Рудольф. — За кого ты нас принимаешь? За пару склеротиков? Ты же друг Дейва. Ты заходил, когда мы делали плакаты.

— Точно, — сказал Луки.

— Ты нашел те книги, что искал? — спросил Рудольф.

— Да, — сказал, улыбнувшись Сэм. — В конце концов нашел.

— Чудесно! — воскликнул Луки.

Сэм вынул из кармана четыре тонких целлофановых пакета. «Я кое-что принес вам, ребята», — сказал он.

Луки посмотрел, и его глаза засияли: — Дольф! Это же «Слим Джимз»! сказал он, радостно улыбаясь. — Посмотри-ка! Друг Сары притащил целую кучу «Слим Джимз»! Великолепно!

— Ну-ка, дай-ка мне их, старый алкаш, — сказал Рудольф и выхватил их. — А то съешь их все за один присест и наделаешь ночью в постель, — сказал он Сэму. Он развернул одну и протянул Луки. — На-ка тебе, приятель. А эти я никому не отдам.

— Можешь съесть только одну, Дольф. Давай-ка.

— Тебе, Луки, лучше знать. Да и мне от них ни тепло, ни холодно.

Сэм не обращал внимания на эту сценку. Он пристально смотрел на Луки. «Друг Сары? Где это ты слышал?»

Луки проглотил сразу половину конфеты «Слим Джимз» и взглянул на Сэма. В его глазах было и добродушие и лукавство. И он приложил палец к боковой стороне носа: «Кто-то пускает слухи, когда ты появляешься в Программе, Солнечный Джим. На самом деле».

— Да слушай ты его больше, — сказал Рудольф, осушая свою чашку имбирного эля. — Ему просто хочется лясы поточить. Нравится это ему.

— Конечно, это чушь собачья, — воскликнул Луки, еще раз хорошенько откусив от «Слим Джим». — Знаю, потому что мне говорил Дейв! Прошлой ночью! Мне снился сон, я видел Дейва, и он мне сказал, что этот парень — милый друг Сары!

— А где сейчас Сара? — спросил Сэм. — Я думал, она будет здесь.

— Она разговаривала со мной после благословения, — сказал Рудольф. Сказала мне, что ты знаешь, где найти ее после этого, если она тебе будет нужна. Она сказала, что один раз ты ее видел там.

— Ей страшно нравился Дейв, — сказал Луки. Неожиданно в одном глазу задрожала слезинка и, скатившись по щеке, упала. Он вытер ее тыльной стороной руки. — Нам всем нравился. Дейв всегда упирался как только мог. Очень жалко. На самом деле очень жалко. — И Луки неожиданно расплакался.

Вот я вам что скажу, — сказал Сэы. Он встал на корточки рядом с Луки и дал ему свой носовой платок. Он сам чуть не плакал и испытывал трепетный страх от того, что ему сейчас предстояло сделать… или постараться сделать. — Он в конце концов стал человеком. И он умер трезвым. Что бы там ни говорили, поверьте мне и помните это. Потому что я знаю, что это правда. Он умер трезвым.

— Аминь, — с почтением произнес Рудольф.

— Аминь, — сказал Луки. Он протянул Сэму его носовой платок. Спасибо.

— Не стоит, Луки.

— А что, у тебя и вправду больше нет этих чертовых «Слим Джимз»?

— Нет, — сказал Сэм и улыбнулся. — Ты знаешь, Луки, как в таких случаях говорят: «Одна — слишком много, а тысячи никогда не хватает.»

Рудольф засмеялся. Луки улыбнулся… и опять кончиком пальца коснулся боковой части носа: — А как насчет двадцати пяти… у тебя случайно не найдется лишних двадцати пяти, а?

3

Первая мысль, которая пришла в голову Сэму, была, что она могла снова пойти в библиотеку, но это не согласовывалось с тем, что сказал Дольф. Однажды они были вместе с Сарой в библиотеке, той страшной ночью. Это, как ему казалось, было лет десять назад, но они именно были там вместе; он не просто «видел» ее там, так видят кого-то в окно, или… Тут он вспомнил, когда он действительно увидел Сару в окно, прямо здесь, на Улице Углов. Она была не одна. Их было несколько человек, и они стояли на лужайке во дворе и, как обычно, занимались чем-то, что помогало им сохранить душевное равновесие, трезвый ум. И теперь он миновал кухню, как и в тот день, и поздоровался еще с несколькими людьми. В одном маленьком кружке стояли Берт Иверсон и Элмер Баскер. Они пили пунш с мороженым и слушали, что им рассказывала какая-то пожилая женщина, с которой Сэм не был знаком.

Из кухни он прошел на веранду, выходившую во двор. День снова становился серым и ненастным. Во дворе никого не было, но Сэму показалось будто за кустами, обозначавшими границу двора, промелькнуло что-то светлое.

Он спустился по ступенькам и прошел через весь газон, удаляясь от дома, чувствуя, как снова сильно забилось его сердце. Его рука незаметно скользнула в карман, и на этот раз извлекла оттуда оставшиеся два целлофановых пакета.

В них была Красная Лакрица «Бычий глаз». Он разорвал обертки и начал скатывать из их содержимого шарик, но гораздо меньший, чем тот, который он сделал в «датсуне» в понедельник ночью. Его сладкий, приторный запах, как всегда, вызвал тошноту. Где-то вдалеке слышался шум идущего поезда, и от этого ему припомнился сон — тот, в котором Нейоми превратилась в Аделию.

«Слишком поздно, Сэм. Теперь уже слишком поздно. Дело сделано».

«Она поджидает. Помни, Сэм, она поджидает».

Иногда сны бывают очень правдивыми.

Как же она просуществовала эти годы, этот период небытия? Они-то, наверное, никогда не задавали себе этого вопроса. Как же она перевоплотилась из одного человека в другого? Это их тоже никогда не интересовало. Возможно то существо, которое имело облик женщины и называлось Аделия Лортц, лишенная ее волшебных чар, было лишь одной из тех личинок, которые вьют коконы в разветвлениях деревьев, покрывают их защитной паутиной, и после этого улетают к месту своей смерти. Личинки в коконе лежат молча… выжидающе… изменяясь… Она выжидает.

Сэм пошел дальше, продолжая скатывать вонючий маленький шарик из библиотеки — и превратил это в ночные кошмары. То, что некоторым образом он обратил с помощью Нейоми и Дейва, в путь к выживанию. Он видел, как Полицейский из библиотеки скручивает Нейоми и прижимает ее к себе. Как касается ртом ее затылка, будто собираясь поцеловать ее. А вместо этого кашляет.

Под шеей у того, что раньше было Аделией — мешок. Дряблый. Иссякший. Пустой.

«Пожалуйста, не допусти того, чтобы было слишком поздно».

Он зашел в негустую изгородь из кустарника. По другую ее сторону, сложив руки у груди, стояла Нейоми Сара Хиггинс. Она взглянула на него; его страшно поразила бледность ее лица и смертельная усталость в ее взгляде. Потом она оглянулась и посмотрела на железнодорожную линию. Приближался поезд. Скоро они его увидят.

— Привет, Сэм.

— Привет, Сара. — Сэм обнял ее. Она не сопротивлялась, но тело ее было напряжено, неподвижно, неподатливо.

«Пожалуйста, не допусти того, чтобы было слишком поздно», — снова подумалось ему, и он невольно вспомнил Дейва.

Они оставили его там, в библиотеке, после того, как с помощью резинового клина взломали дверь, выходившую на погрузочную платформу. Сэм воспользовался платным телефоном в двух кварталах оттуда, чтобы заявить о случае вскрытия здания библиотеки. Он повесил трубку, когда диспетчер спросил его имя. Таким образом Дейва нашли и, конечно, вердикт присяжных заседателей при коронере был — несчастный случай со смертельным исходом, а мнения горожан, которым хотелось высказаться по этому поводу, были не оригинальны: еще одним горьким пьяницей стало меньше. Они склонны были считать, что вместе. с большой кружкой его занесло на эту подъездную дорожку, увидел открытую дверь, вошел через нее и в темноте свалился на огнетушитель. И весь конец истории. Результаты же медицинской экспертизы при вскрытии трупа, которые свидетельствовали об отсутствии алкоголя в крови Дейва, нисколько не повлияли на сложившиеся суждения — возможно, даже и в самой полиции. «Просто люди считают, что пьянице и умереть суждено как пьянице, — подумалось Сэму, — даже когда он больше не пьет».

— Как жизнь, Сара? — спросил он.

В ее взгляде чувствовалась усталость: — Не очень хорошо. Плохо сплю… нет аппетита… в голове куча дурных мыслей… и мысли как будто бы не мои… и тянет выпить. Это хуже всего. Но ничего другого не хочу… только пить и пить. Все эти встречи не помогают.

Она закрыла глаза и заплакала. Это были слезы бессилия и обреченности.

— Да, — тихо произнес он, соглашаясь с ней. — Они не так уж и помогают. Они и не могут. Но могу себе представить, как бы она обрадовалась, если бы ты снова начала пить. Она поджидает… но это не значит, что она не изголодалась.

Она открыла глаза и посмотрела на него: «Что… Сэм, о чем ты говоришь?»

— Мне кажется, о живучести, — сказал он. — О живучести зла. О том, как оно поджидает своего часа. О том, что оно такое коварное, такое разрушительное и такое могущественное.

Он медленно поднял руку и разжал пальцы: «Сара, ты узнаешь это?»

Она невольно отпрянула, увидев на его ладони шарик из Красной Лакрицы. В ее взгляде промелькнули удивление и живой интерес. И тут же в них вспыхнули ненависть и страх. В этих вспыхнувших огоньках был серебристый отсвет. — Выбрось это! — прошептала она. — Выбрось эту гадость!

И как бы защищаясь, она закрыла рукой затылок, откуда на плечи спускались ее ярко-каштановые волосы.

— Я с тобой говорю, — твердо сказал он. — Не с ней, а с тобой. Я люблю тебя, Сара.

Она снова взглянула на него, и опять на него устремился ее взгляд, полный усталости, страшного утомления.

— Да, — сказала она. — Возможно и любишь. А возможно тебе лучше не делать этого.

— Сара, я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Мне нужно, чтобы ты повернулась сейчас ко мне спиной. Видишь, идет поезд? Я хочу, чтобы ты наблюдала за этим поездом и не поворачивалась ко мне, пока я не скажу. Ты можешь это сделать?

Ее верхние зубы оскалились. Лицо опять исказило выражение ненависти и страха: — Нет! Оставь меня в покое! Убирайся!

Ее глаза снова закрылись. Уголки дрожащих губ опустились, затаив острую душевную боль. Когда же глаза опять открылись, сквозь переполнявшие их слезы они выдавали страх преследуемого животного. «О, Сэм, помоги мне! Со мной что-то происходит, и я никак не могу понять Что это, и что мне делать!»

— Я знаю, что надо делать, — сказал он ей. — Доверься мне, Сара, и сама верь в то, что ты сказала, когда мы возвращались из библиотеки в понедельник ночью. Честность и вера. Вот что противостоит страху. Честность и вера.

— Но ведь это трудно, — сказала она шепотом. — Трудно доверять. Трудно верить.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Неожиданно верхние зубы Нейоми снова оскалились, а нижняя губа выпятилась, мгновенно превратив ее рот в то, что очень напоминало рог. «Иди ты к..! — сказала она. — Валяй-ка ты, Сэм Пиблз к..!»

Он посмотрел на нее, не отводя взгляда.

Она подняла руки и прижала их к вискам.

— Я не хотела говорить этого. Не знаю, почему это вырвалось у меня. Я… моя голова… Сэм, моя бедная голова! Такое ощущение, что она раскалывается на две части.

Приближающийся сигнал, летящий от моста, оглушил их и помчался в Джанкшн Сити. Это был вечерний товарный поезд, который шел с грузом мимо, нигде не останавливаясь по пути к складам в Омахе. Теперь Сэм мог разглядеть его. — Сара, времени мало. Это должно произойти сейчас. Повернись и посмотри на поезд. Смотри, как он приближается.

— Да, — неожиданно сказала она. — Хорошо. Делай, Сэм, то, что нужно. И если ты увидишь… увидишь, что не получается… тогда толкни меня. Толкни прямо под поезд. Тогда сможешь остальным рассказать, что я прыгнула… что это было самоубийство.

Она умоляюще смотрела на него — смертельно уставшие глаза, не отрываясь, смотрели на него с ее измученного лица. «Они знают, что мое самочувствие было не очень — эти люди, организаторы Программы. От них свое настроение скрыть трудно. А со временем и совсем невозможно. Они поверят, если ты скажешь, что я бросилась под поезд, и они будут правы, потому что жить так дальше я не хочу. Но дело в том… Сэм, дело в том, в общем, мне кажется, что пройдет какое-то время и я захочу жить такой жизнью».

— Успокойся, — сказал он. — Давай не будем говорить о самоубийстве. Посмотри на поезд, Сара, и помни, что я тебя люблю. — Она повернулась лицом к поезду, который теперь был на расстоянии одной мили и быстро приближался. Ее руки скользнули к затылку и приподняли волосы. Наклонившись поближе, он увидел то, что и ожидал. Оно пристроилось там, чуть выше, на ее нежной белой шее. Он знал, что в этом месте, меньше чем на полдюйма ниже, начинается мозг. При мысли о том, что может произойти, он содрогнулся. Он наклонился поближе к этому пузырчатому наросту. Его покрывало похожее на паутину переплетение тончайших белых нитей. Но под ним он все же рассмотрел комочек розоватой желеобразной массы, который вздрагивал и пульсировал при каждом ударе ее сердца.

— Оставь меня в покое! — неожиданно раздался пронзительный голос Аделии Лортц… из уст женщины, которую Сэм полюбил. — Оставь меня в покое, ублюдок! — Но руки Сары не шелохнулись. Она поддерживала волосы так, чтобы ему было видно.

— Сара, ты видишь цифры на электровозе? — с трудом выговорил он. Она только простонала в ответ.

Большим пальцем руки он сделал вмятину в шарике из Красной Лакрицы, что был в его руке. Углубление, которое он в нем сделал, было чуть больше, чем гнусный паразит, присосавшийся к шее Сары. «Назови-ка их мне, Сара. Читай эти цифры».

— Два… шесть… Ой, Сэм, ой, у меня жутко заболела голова… так, будто две огромные ручищи разрывают мозг на две части…

— Называй цифры, Сара, — проговорил он и приложил шарик из лакрицы «Бычий Глаз» к этому мерзкому пульсирующему наросту.

— Пять… девять… пять…

Он прижал лакрицу немного поплотнее. И он вдруг почувствовал, как под сладкой оболочкой все заерзало, задвигалось. «А что, если лакрица не выдержит? Что, если она прорвется до того, как я сниму с нее эту мерзость? В ней весь яд Аделии, все ее зло… вдруг она прорвется раньше, и я не успею снять эту гадость?»

Приближающийся поезд снова дал сигнал. Но этот сигнал поглотил другой звук. То был крик от боли, которая пронзила Сару.

— Потерпи… — И в это же мгновение он протянул сладкую оболочку из лакрицы и поспешно сложил ее пополам. Теперь эта мерзость у Сэма в руке. Она здесь, внутри конфеты. Бьется, пульсирует, как крошечное больное сердечко. На шее у Сары остались три малюсенькие темные дырочки, не больше, чем следы уколов.

— Его больше нет! — воскликнула она. — Сэм, его больше нет!

— Не спеши, — сурово нахмурившись, сказал Сэм. Лакрица лежала у него на ладони и что-то вроде пузырика пробивалось наружу, изо всех сил стараясь прорвать оболочку…

Теперь поезд с грохотом проносился мимо железнодорожной станции Джанкшн Сити, станции, где человек, которого звали Брайэн Кслли, однажды швырнул Дейву Дункану четыре мелкие монеты и потом велел ему катиться оттуда и больше не показываться. Вот он уже в трехстах ярдах от них, и это расстояние быстро сокращается.

Сэм энергично и решительно прошел мимо Сары и пригнулся на колени возле рельсов.

«Сэм, что ты делаешь?»

— Ну-ка, начали, Аделия, — негромко проговорил Сэм. — Как насчет этого? — И он бросил этот пульсирующий, растягивающийся шарик Красной Лакрицы на один из стальных рельсов, отражавший падающий на них свет.

Его собственное сознание раздирал крик, полный невысказанного гнева и ужаса.

Он немного отошел назад, наблюдая, как заключенная в лакрице мерзость пыталась вылезти из кожи вон, чтобы освободиться. И вот сладкая оболочка треснула… и внутри он увидел нечто более густого красного цвета. Оно отчаянно пыталось выбраться наружу… но в этот же момент оно оказалось под колесами поезда, прибывавшего в Омаху в 2 часа 20 минут. Этой мерзости был уготован мощный град ударов возмездия.

Лакрица исчезла, и как по мановению палочки в сознании Сэма Пиблза замолк тот сверлящий, пронзительный крик. Он сделал шаг назад и повернулся к Саре. Она едва стояла на ногах, ослепленная радостью, полная изумления. Он обнял ее и прижал к себе, а мимо них, развевая их волосы, громыхали крытые вагоны, вагоны-платформы и вагоны-цистерны.

Так они стояли, пока мимо них не промелькнул служебный вагон, который унес с собой на запад маленькие красные огоньки. И тогда она немного отодвинулась от него, оставаясь в его объятии, и посмотрела на него.

— Сэм, теперь я свободна? Я действительно освободилась от нее? Похоже, что да, но мне с трудом верится.

— Ты свободна, — подтвердил Сэм. — Твой штраф, Сара, тоже уплачен. На веки вечные. Твой штраф уплачен.

Она прижалась к нему, нежно целуя его в губы и щеки, и глаза. Свои глаза она не закрывала. Она не отрывала от него своего серьезного взгляда.

Наконец, он взял ее за руки и сказал: «Почему бы нам не пойти обратно в дом и не отдать свои последние почести? Твои друзья, наверное, потеряли тебя?» — «Они могут стать и твоими друзьями, Сэм… если ты этого захочешь».

Он утвердительно кивнул: «Хочу. Я очень хочу этого».

— Честность и вера, — сказала она и прикоснулась к его щеке.

«Именно эти слова». Он снова поцеловал ее и подал ей руку: «Не желаете пройтись со мной, леди?»

Она взяла его под руку.

— Куда вам угодно, сэр. С вами — куда угодно. И они медленно пошли назад, пересекая лужайку, и дальше на Улицу Углов, вместе, рука об руку.

Content

Кинг Стивен
Полицейский из библиотеки

СПУСТЯ ТРИ МИНУТЫ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ О романе «Полицейский из библиотеки»

Глава первая. ДУБЛЕР

Глава вторая. БИБЛИОТЕКА (I)

Глава третья. РЕЧЬ СЭМА

Глава четвертая. ИСЧЕЗНУВШИЕ КНИГИ

Глава пятая. УЛИЦА УГЛОВ (I)

Глава шестая. БИБЛИОТЕКА (II)

Глава седьмая. НОЧЬ УЖАСОВ

Глава восьмая. УЛИЦА УГЛОВ (II)

Глава девятая. ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИЗ БИБЛИОТЕКИ (I)

Глава десятая. ЕСЛИ РАССУЖДАТЬ ХРО-НО-ЛО-ГИ-ЧЕСКИ

Глава одиннадцатая. РАССКАЗ ДЕЙВА О СВОЕЙ ЖИЗНИ

Глава двенадцатая. САМОЛЕТОМ В ДЕ-МОЙН

Глава тринадцатая. ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИЗ БИБЛИОТЕКИ (II)

Глава четырнадцатая. БИБЛИОТЕКА (III)

Глава пятнадцатая. УЛИЦА УГЛОВ (III)