Фантум 2012

Локальный экстремум

Антология научной фантастики

Акцент первый. Этика. Почти как люди

Наталья Лескова

Чудовища

Парень лежал на лестничной площадке между моей дверью и соседней. Типичный трущобный подонок: короткая куртка цвета ржавой пыли, ядовито-лиловый поникший гребень волос, с полкило металлического лома на ушах… Пьяный. Или мертвый. То и другое было одинаково естественно для округа Син. Моя реакция тоже должна быть естественной: подвинуть тело ногой, чтобы не мешало пройти. Но всё же я наклонился. В это время он пошевелился, и мне в нос ударил кошмарный запах перегара.

– Ад, – прохрипел он. – Ты тоже его видел, да?

Он засмеялся визгливым пьяным смехом. И темнота навалилась на меня.

Ад. Ад кругом. Мир перевернут. Бежать. Заборы. Провода. Люди. Толпы. Мертвые люди на мертвых улицах. Все мертвые. Ненавижу! Ненавижу!!! Мертвых ненавижу. Живых презираю. Дайте небо! Вырваться. Вырваться!!! Ад снаружи. Ад внутри. Когда всё стало Адом? Мир перевернут. Сталь съела небо. Солнце за решеткой проводов. Не хочу. Вырваться. Перевернуть мир обратно. Взорвать. Уничтожить. Невозможно. Чудовища вокруг меня. Догоняют. Ад. Ад человеческих лиц. Чудовищных морд. Окружили. Я хочу умереть!!!

Я открыл глаза – голова ответила болью. Жалкая клетушка комнаты, такая же, как моя, только окно с другой стороны. И чисто кругом. У меня так чисто не было с тех пор, как я въехал. Впрочем, даже тогда так не было. Стерильно, как в морге. Брр. Ненавижу чистоту! Похмелье тоже ненавижу…

– Очухался? – Низкий голос шел из-за спины. Я с трудом повернул гудящую голову, посмотрел на говорившего. Ну и типчик! Вроде парень как парень. Моих лет, среднего роста, среднего телосложения, волосы средней длины, лицо тоже усредненное. Представитель среднего класса, серый и мертвый. Вот только глаза… Глаза не мертвяка – чудовища. Еще более страшного, чем я.

– Очухался? – повторил он.

– Хрен знает, – я попытался встать. Зря попытался. – Я тут блевану, не возражаешь?

– Возражаю.

Его тон был таким, что тошнота, поднявшаяся было от желудка вверх, быстро подалась назад – вниз, до самых пяток. Вместе с душой.

Некоторое время мы молчали, смотрели друг на друга. Изучающе.

– Ты транслер? – спросил он вдруг.

– Чё?! – Я постарался вложить в вопрос столько возмущения и недоумения, сколько могло вместить в себя короткое слово.

– Ад. Ад кругом. Мир перевернут. Бежать. Заборы. Провода. Люди. Толпы. Мертвые люди на мертвых…

– Заткнись, – оборвал я его монотонные слова, отражающие мои образы. – И так тошно. – Я помолчал немного и со вздохом признался: – Баньши я.

– Баньши? – В его глазах появился сдержанный интерес. – С большим диапазоном трансляции?

– С большим. На полкилометра могу вопить.

Я заметил, что в моих словах чуть ли не гордость проскользнула. И стало еще противнее – вот, гордится чудовище своей чудовищностью! Посмотрите, какие клыки! Какие когти!

– И что же такой выдающийся баньши делает в трущобах округа Син? – Он едва заметно усмехнулся.

– А не пофиг ли? – огрызнулся я. – Я же не спрашиваю, что псевдобог из Ячейки делает в этих же гребаных трущобах. Ты ведь ячеечный, да?

На его лице ни один мускул не дрогнул, только взгляд стал кошмарно-стеклянным. Я понял, что угадал, но легче мне от этого не стало. Вот уж повезло. Как висельнику. Что я знал о Ячейках? Кое-что знал. Может, и побольше, чем другие обитатели округа Син. И главное, что мне было известно: я ненавижу их всех до смерти. И даже сильнее.

– Не будем о прошлом, – сказал тем временем он с убийственным миролюбием. – Давай о будущем. Ты будешь работать со мной.

– Ага, разбежался, – я бы хрюкнул от смеха. Если бы желудок не сделал очередной кульбит. Я уже говорил, что ненавижу похмелье?

– У меня есть деньги.

– Засунь их себе в задницу.

Он вздохнул.

– Если бы я оставил тебя валяться на лестнице, то сейчас ты был бы мертв. И это в лучшем случае. Здесь округ Син, если ты не в курсе. Разобрали бы тебя живьем на органы, протрезветь не успел бы. Тебе следует быть благодарным.

– А я не просил меня спасать! Я, может, этого и хочу – сдохнуть скорее!

Его глаза сузились до щелочек.

– Сдохнуть, говоришь, хочешь? Так сдохни.

Он быстрым движением выхватил из внутреннего кармана куртки лучевик, протянул рукоятью вперед.

– Давай. Лучше всего стрелять в висок. Или в рот. Тогда наверняка. Или тебе помочь?

– Ты что, совсем псих?! – Я инстинктивно отшатнулся от оружия.

– Всё ясно, – он снова усмехнулся. – Только и умеешь орать: «Хочу сдохнуть! Хочу сдохнуть!» А на деле… Ты не можешь принять смерть. Поэтому перестань говорить ерунду.

«А ты можешь?» – хотел я опять огрызнуться. Но слова в горле застряли. Потому что понял: он может. Еще как может! Черт бы побрал этих ячеечных…

– И чего ты от меня хочешь? – спросил я.

– Чтобы ты транслировал. Так же, как вчера, но сознательно и направленно. В полную силу своих способностей. Страх. Безысходность. Отчаяние. Ненависть. У тебя это хорошо получается.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – сказал я серьезно. – Понимаешь, какие могут быть последствия?

– Да, – ответил он спокойно.

– Да пошел ты!

Превозмогая похмельную тошноту, я поднялся со старого топчана и поковылял к двери. Он не шевельнулся. И только когда я взялся за ручку двери, сказал тихо:

– Ты спрашивал, видел ли я ад… Так вот, ада нет. Понял?

– Пошел ты! – повторил я и хлопнул дверью. Ненавижу!

Мальчик ушел, хлопнув дверью, как и положено разозленным детям. Я не возражал. Потому что знал: он вернется. Всё равно идти ему некуда. Как он там транслировал? «Ад внутри, Ад снаружи». Умереть не может. Жить не хочет. Типичное явление для человечества вообще и для жителей округа Син в частности – балансировать на краю в ожидании смерти, закрывая глаза, чтобы не видеть ее красоту и величие. Глупые, смешные люди. Люди… Я усмехнулся. Еще недавно я счел бы такие мысли недостойными. Но после трех месяцев, проведенных на дне округа Син, перебираясь из каморки в каморку, из притона в притон, из нечистот в нечистоты, я мог себе позволить думать о людях всё, что считаю нужным. И передумать успел многое.

Я подошел к окну, посмотрел на улицу. Стена соседнего дома была в метре от моих глаз, серая и глухая, собранная из блоков псевдобетона. Солнце в щель между домами заглядывает только в полдень, да и то не всегда. Обычно небо затянуто красновато-бурым смогом. Но и без солнца жарко – так, что к вечеру старый растрескавшийся асфальт начинает плавиться… На улицах вонь, и дело не столько в промо-выбросе, сколько в экономии на утилизации отходов. Но людям всё равно – у них слишком много хлопот, чтоб думать о таких мелочах, как грязь, вонь и смог. Да и о такой мелочи, как жизнь, они тоже не думают.

Таков округ Син изнутри. Изнаночная сторона внешне благополучного города.

Изнанка ли? Благополучного ли?

За три месяца я успел понять – цифры на экране, даже самые объективные, не всегда отражают реальность.

«Мир перевернут» – так он сказал?

Но кто его перевернул?

И как должен выглядеть неперевернутый мир?

Я привык смотреть на город сверху – с последних этажей Альфа-башни. Он весь как на ладони – мышиные пятна жилых кварталов, багряные нарывы промышленных зон, небольшие грязно-зеленые островки – места обитания привилегированных классов, облагороженные чахлой псевдорастительностью. И всё пронизано нитками транспортных магистралей, этими муравьиными тропами огней. Муравейник? Такой же, какой показал мне мой господин пять лет назад.

Да, сверху видно многое. Из окна моего нового дома вся панорама – соседская стена. И всё же последнее время мне казалось, что я стал видеть больше. Мой князь, предвидели ли вы это, с позором изгоняя меня из Структуры? Или именно этого вы и добивались?

И я снова вспомнил о муравейнике. О том дне, когда увидел его впервые там, в Экс-зоне. Где нет серых стен и бурых облаков. Где вместо убогой псевдорастительности зеленела настоящая, хоть и модифицированная, трава. Где жили настоящие, немодифицированные насекомые, а в скором будущем, возможно, трудами наших ученых, могут появиться и животные.

Муравейник раскинулся под большим колючим деревом – гора из травинок и сучков и копошащиеся вокруг нее существа. Да, он был похож на Город, если смотреть на него сверху. Те же транспортные магистрали, те же жилые кварталы, та же кажущаяся суетливость перемещений. Это на первый взгляд. Но если присмотреться, то становилось видно отличие. Главное. Смыслообразующее.

Степень упорядоченности.

– Идеальное общество, – сказал тогда Алон-Альфа-Примо словно в ответ на мои мысли. – Четкая иерархия, каждый выполняет свое предназначение. Рабочие работают, воины защищают, королева откладывает яйца. Это общество настолько совершенно, что не нуждается в управлении. Все социальные процессы находятся в стадии саморегуляции. Внутренний конфликт невозможен, любая внешняя угроза, соотносимая по силе, подавляется благодаря избытку сплоченности. Такая групповая структура существует на протяжении веков, и это показатель ее устойчивости. Даже катастрофа, почти подмявшая под себя всё живое, включая человечество, их не коснулась… – Мой господин замолчал, потом повернулся ко мне. – Это ли не то, к чему мы должны стремиться?

После его рассуждений вывод был естественным и логичным. Но в вопросительном тоне князя мне почудился подвох.

– Простите мой вопрос, Алон-ден, но если бы город, подобно муравейнику, перестал нуждаться в управлении, то кем бы стали мы для такого мира?

Князь усмехнулся, подошел к большой куче и вонзил в центр свой жезл. Затрещали ветки, засуетились, забегали потревоженные насекомые. А мой господин стоял, смотрел на их суету и улыбался.

– Вот кем мы должны были бы стать для такого мира, Деко.

Тогда мне казалось, я понимаю. Но теперь, когда я смотрел не только на город, но и на Ячейки с самого дна округа Син, то я видел перед собой тот же муравейник. Мой князь, неужели вы ошибались? Или я не мог понять вас до конца? Что мне предстоит, господин? Какой из муравейников предстоит мне разворошить сейчас?

Чертов город шумел до звона в ушах, до рези в глазах. Ненавижу. Забиться бы в грязную вонючую дыру – такую, как моя комната – и не высовываться. Я так бы и сделал… Более того, именно так я и сделал. Пнул дверь этого чудовища – моего нового соседа, прошлепал в свою каморку. Темно, привычно. Душно, тесно. Выскочить из самого себя. Или выпить. Ненавижу быть трезвым – это еще хуже похмелья.

Как он сказал? «Ада нет»? Ха! И еще раз – ха…

Да что он вообще о себе возомнил, этот мудила ячеечный! Нифига они в своей Ячейке не знают о жизни! Тоже мне, высшая раса! Больные они, на всю голову больные. Выращенные в пробирке жертвы собственных научных извращений… И это дерьмо будет меня еще жизни учить?! Да чтоб они сдохли! Ненавижу!

И я пнул – что было силы – попавшийся по пути мусорный бак. Тот опрокинулся, вырыгнул из своей утробы кучу разнокалиберных отбросов, сдобренных зеленой вонючей жижей. Ну и пофиг – всё равно вокруг бака этой красоты немало валялось. Вот за что я люблю округ Син? За то, что куда здесь не плюнь – везде помойка. Душу греет. Почти ад. Которого вроде как нет. Ха и еще раз ха! Разуй глаза, урод, – вот же он! Или мне мало?

– Ого, какие люди! – Визгливый голос резанул по ушам. – Неужели это красавчик Вин тут на улице мусорит? Ай-я яй, как нехорошо, плохой мальчик…

Я повернулся, хотя мне этого не хотелось. Совсем. Видеть моего бывшего импресарио, его лоснящуюся от жира рожу, тоненькие волосочки, зализанные назад, чтоб скрыть лысинку, хищную улыбку, сверкающую зубом из псевдозолота, пальцы-сосиски, унизанные кольцами… Еще одно чудовище… Только мелкое и гадкое. Не страшное, но противное.

– Какого черта ты приперся, Кинрик? – выплюнул я.

– Ай-я яй, разве можно так говорить со старшими… Совсем плохой мальчик. Воспитывать тебя больше некому…

– Я спросил: какого черта ты приперся? Как ты вообще сюда попал? Или тебя тоже деклассировали? – спросил я со злорадством.

Впрочем, последнее вряд ли могло быть правдой: уж я то хорошо знал, что значит «процедура лишения всех прав». Имущество деклассированного изымается, включая псевдозолотые зубы. В обмен он получает весьма щедрый дар: бесплатная дезинфекция, серая роба, ключ от клетушки проживания, рабочая карта, продовольственный паек на три дня и пять кредов «подъемного капитала». Вот и всё, живи и радуйся. Как хочешь, так и живи. Хочешь, как примерный гражданин на работу ходи, получай там денежную подачку и надежду на амнистию. Благо предприятий в округе Син хватает – все самые тяжелые и грязные производства сюда вынесены. А не хочешь – не ходи. Валяй дурку и дохни с голоду. Или не дохни – в округе Син есть тысяча и один способ заработать деньги. Тысяча из них опасны и идут в разрез с законодательством и моралью, а один и вовсе приводит к мгновенной смерти. Ну и что из того? В округе Син нет места закону и морали. Закон и мораль – это для людей, а здешних обитателей права называться «человеком» уже лишили. А уж наши жизни вообще никому не нужны. Поэтому даже если мы тут друг друга живьем кушать начнем – никого это волновать не будет. Вот такой у нас тут ад. Рай, можно сказать. Полная свобода. И достать можно всё, что угодно, от лиловой краски для волос до зенитного комплекса «земля-воздух» докатастрофичных времен. Вот только о том, какими путями всё достается, лучше и не вспоминать. Я, во всяком случае, не вспоминал.

Не похож был сытый и невозмутимый Кинрик на деклассированного. Никак не похож. А жаль. Этой сволочи здесь самое место будет.

Он приторно оскалился, щелкнул толстыми пальцами.

– Зачем приперся, спрашиваешь? Да вот тебя, дурака, искал. А как попал… Ну, когда в карманах денюжки звенят, куда хочешь попадешь. Скажу тебе по секрету, малыш, что можно не только попасть, но и выйти… Ты понимаешь, о чем я, детка?

Понимаю? Понимаю?! Да, я слишком хорошо понимаю! А вот он… Он понимает? Это чмо понимает?! Чудовище!

Я сжал кулаки, пытаясь сдержать баньши-крик, ногти в ладонь врезались, глаза чуть из орбит не повылазили… Не был бы я сейчас трезвым…

Но, как бы я не сдерживался, видно, все-таки часть моей трансляции прорвалась, потому что Кинрик дернулся, невозмутимость с лица слетела. Но он снова сумел выдавить из себя улыбку.

– О, смотрю, ты в хорошей форме, малыш… – проворковал он и тут же заговорил серьезно. Ага, он и это умеет, когда требуется. – Вин, я понимаю, что ты чувствуешь. Но нельзя же так… Из-за небольшого недоразумения пустить всё прахом! Ты звездой первой величины мог бы стать… Этот Брин – помнишь его, звездулька из Шоу Проектов, сейчас он тон задает, – он тебе в подметки не годится. Трансляция слабенькая, да и сами программы – дерьмецо. Любовь-морковь, небольшая страстишка, чуть-чуть любовной муки – и сразу наслаждение. Девочкам-малолеткам поначалу нравилось, но сейчас и им приелось. Публика хочет бури… Твоей бури. Безумец Вин должен вернуться. Понимаешь? Я всё подготовил. Только скажи – и амнистия…

– Да пошел ты! – бросил я ему. И сам пошел. Подальше отсюда.

– Не так быстро, Вин, – на мое плечо опустилась лапища. Не Кинрикова – у того не лапы, а так, лапки, даром что пальцы поперек себя толще. Загребущие, конечно, лапки, но человека такими не загрести. Для работы с людьми у Кинрика специальные конечности имеются. И принадлежат они Большому Хо, телохранителю хренову. Откуда он только здесь взялся? В тенечке, что ли, прятался? Чтоб меня заранее своим видом не пугать? Знает Кинрик, как мы с Хо друг друга любим. Ага, так же, как вирус и антивирус в одной системе, только еще сильнее. Впрочем, явления Хо и следовало ожидать – в таком месте, как округ Син, без телохранителя делать нечего.

– Действительно, не так быстро, – это уже сам Кинрик. Теперь он не улыбается, маленькие сальные глазенки злобой сверкают. – Ты хоть понимаешь, сколько я денег в тебя вбухал? На помойке тебя подобрал, одел-обул, в люди вывел… Концерты, полные залы, фанаты – это всё, думаешь, тебе с неба свалилось?

– А сколько ты сам на этом заработал, будем считать? – поинтересовался я, пытаясь стряхнуть с плеча лапу Хо. Безрезультатно.

– А сколько я потерял после твоего последнего концерта? Давай, считай, если хочешь! Только сальдо в мою пользу будет, малыш. Ты еще посчитай, сколько я потратил, чтоб добиться пересмотра твоего дерьмового дела. Ты мне должен, понял, ублюдок?! И ты будешь отрабатывать, пока всё не отработаешь…

И тут меня прорвало, уже не сдержаться.

– Отрабатывать, говоришь? Давай, отработаю. Еще пару концертов хочешь? Таких как последний? Пси-искусство в моде – так заработаем на пси-искусстве, ага? Что значит несколько десятков смертей по сравнению с кучей кредов? Впрочем, этот мир перевернут, так какая разница? Давай, я вернусь! Давай, дам концерт! И пусть все сдохнут! Не жаль! Никого не жаль! Всё равно они мертвяки! Своих эмоций нет – решили чужими побаловать? Бурю им подавай! Страсть! Ненависть! Чудовища! Будет вам ненависть! Много ненависти, чтоб лопнули! Прошлый раз ничему не научил, да? Добаловались? Насладились?! Тридцать два самоубийства после концерта! Так и надо им всем. Хочешь повторения? Хочешь?! Ненавижу! Ненавижу! Чудовища! Все вы – чудовища!

Хо мое плечо отпустил, назад отшатнулся. Кинрик притих, вжался в стеночку, псевдокожаной туфелькой в зеленую жижу, вытекшую из мусорного бака, заехал. Я не знал, что происходит сейчас с ними. И знать не хотел!

«У тебя это хорошо получается», – так он сказал, да? Ха! Да, мудак ячеечный, прав ты. Хорошо! Только это у меня хорошо и получается – ненавидеть. А ненависть, оказывается, весьма востребованный продукт в этом перевернутом мире. Нарасхват просто. Покупателей тьма, кому бы продать? По мне так лучше чудовище с мертвыми глазами убийцы, чем чудовище с жирными загребущими пальцами.

Пойти сейчас, что ли, к нему, к моему соседушке, крикнуть, что согласен? Ты же ненавидишь этот мир, не так ли, Безумец Вин? Так почему бы и нет? Почему бы в самом деле его не уничтожить? Эти мертвые серые толпы, которым ни до чего нет дела… Эти мертвые дельцы, у которых кредитка вместо сердца и банкомат вместо разума… Эти мертвые, равнодушные ко всему Ячейки, захлебнувшиеся в нечистотах собственных теорий о светлом будущем… Этих чудовищ, окруживших тебя со всех сторон… Жалеть их?! Мучиться из-за них?! Вин, да ты свихнулся!

Но если так, то из-за чего я не просыхаю уже второй месяц? Чтобы забыть о чувстве вины? Или чтобы не думать об открывающихся перспективах? Чудовище познало вкус крови… Что будет с этим чудовищем?

Черт, мне срочно, срочно нужно напиться!

О том, что сосед возвращается в свою комнату, я узнал сразу. Во первых, он во всё горло пытался голосить похабную детскую песенку «На сером асфальте лежит твоя тушка», путая слова и перевирая ноты. А во вторых, я почувствовал небольшую сопутствующую трансляцию в пси-диапазоне. Я различал страх, ненависть, отчаяние… Кажется, так они называются, эти непродуктивные чувства? Впрочем, как бы они не назывались, это то, что нужно. На собственной шкуре проверено.

Я, заранее поставив психоблок, вышел из каморки, привалился спиной к косяку. Сосед меня не заметил, подошел, пошатываясь, к своей двери, попытался засунуть ключ в замок, но вскоре оставил эти безрезультатные попытки. Сполз по стенке, уселся на пол, икнул и закрыл глаза. Нет, он в самом деле безнадежен.

Наклонившись над ним, я достал ключ из его рук, открыл дверь. Запах, идущий из комнаты, меня чуть с ног не свалил. А свалить меня с ног – вещь небывалая. Насколько же страшным должен быть ад внутри, если человек создает себе такой ад снаружи? А впрочем, чем ему хуже, тем мне лучше.

– Вставай, – я пихнул его в бок.

Он попытался открыть глаза. Безуспешно. Хрюкнул и захрапел.

– И охота вам с ним возиться, господин хороший? – На лестничную клетушку шагнул человек. Невысокий, полноватый, с маленькими бегающими глазками. Следом за ним шагал второй – высокий и плечистый.

Становилось интересно.

– От мальчика одни хлопоты, – продолжал тем временем толстяк. – Но теперь забота о нем – наше дело. Ладненько? Бери его, Хо, и тащи сюда…

Плечистый детина двинулся ко мне – и остановился. Потому что я продолжал стоять между ним и мальчишкой.

– Эй, господин хороший, я ведь уже сказал: теперь забота о нем – наше дело. – В голосе толстяка слышалось раздражение.

– Не думаю, – ответил я.

– Хорошо. Сколько вы хотите за этот мешок с дерьмом и пропитыми потрохами?

– Нисколько. Я не торгую своим напарником.

– Напарником, значит… – процедил он сквозь зубы. – Ну что ж, значит, я сэкономлю свои денюжки. Хо, разберись.

И громила двинулся ко мне. Он успел сделать шаг до того, как рукоять лучевика опустилась на его плечо, ломая кость. А дуло оказалось направленным в голову его хозяина.

– Вам лучше уйти.

Раненый взвыл, как сработавшая сигнализация, и откатился назад, в падении выхватывая оружие из кобуры. Что ж, это достойно – несмотря ни на что стремиться исполнить свой долг, следуя приказу хозяина. Но совершенно нецелесообразно. Для человека его движения были достаточно быстры. Но мой выстрел превратил пистолет в его руках в оплавленный кусок металла раньше, чем он успел прицелиться.

– Назад, Хо! – Крик толстяка был запоздалым – громила уже благоразумно отступил, не дожидаясь приказа. Это было целесообразно, но уже не достойно. Что с них взять – люди… – Назад, Хо, – повторил он уже спокойнее. – Эта птичка не нашего полета. Прощеньица просим, господин хороший. Мальчишка – ваш. Вот только хлебнете вы с ним, с нашим истеричным красавцем. Что он умеет лучше всего – это подкладывать большую свинью друзьям. В самый неподходящий момент. Только вы думаете – ого, он вам устроит – пшик. Помяните мои слова…

И толстяк начал устало спускаться. Раненый громила, бросив на меня взгляд, полный злости, поспешил за ним.

А я взял мальчишку за шиворот, заволок в комнату и свалил тело на некое подобие матраса, покрытого толстым слоем мусора.

– Я второй раз уже тебя спасаю, – сказал я вслух, сам не зная зачем. И пошел к выходу.

– Нафига тебе это надо? – спросил вдруг он вполне членораздельно.

– Что именно? – Я повернулся.

– Спасать меня. Причем второй раз.

– Ты мне нужен. Я уже говорил – будешь работать со мной.

– Ха! Всё уже решил, да? А мое мнение тебя интересует?

– Нет.

Он рассмеялся – истерично, взахлеб. Потом резко оборвал смех, спросил серьезно:

– Ты мог их убить? Этих двоих?

– Мог.

– А почему не убил?

– В этом не было необходимости.

– А если бы была?

– Убил бы.

– Убил бы… – повторил он. – Просто так убил бы? И всё?! Без раздумий? Без раскаяния?

Я вздохнул. Вот как ему объяснить, что всё, о чем он говорит, – это лишь тени на стене? А гоняться за тенями – бесполезное занятие. Взаимодействовать можно только с тем, что эти тени отбрасывает. Это очевидно. Но он не поймет. К сожалению. Или к счастью?

– Да, просто убил бы, – только и оставалось мне ответить.

– Ты всерьез веришь, что ада нет?

– Я это знаю.

– Неправда!!! – Это был вопль баньши, такой мощный, что блокировка не выдержала, позволяя чужим эмоциям наполнить меня. Боль. Ненависть. Убить. Разрушить. Чудовища. Чудовища вокруг. Ад. Ад! Спасение.

Всё стихло.

– Ад… Должен быть! Он должен быть!!! Если его нет, где мне получить искупление? Ада нет – нет надежды… Если его нет, где найти приют чудовищу? – Он всхлипнул, обхватил руками колени, сжался в комочек на грязном вонючем матрасе.

– Если ты настолько слаб – можешь верить в свой ад, – я пожал плечами. – Тогда тебе стоит нагрешить побольше, чтобы было что искупать. Тридцать две смерти – это не солидно.

– Ты знаешь? – Он поднял на меня горящие глаза.

– Я навел справки о тебе, Вин К. Делий.

– А ты… Ты скольких убил?

– Я не считал. Это не имеет значения.

– Ты чудовище! – Он снова засмеялся пьяным смехом. – И я пойду с тобой. Потому что ты превратишь мир в ад. Если его нет, мы его сделаем! Наш собственный ад для чудовищ!

Его смех оборвал кашель, сменившийся рвотой. А потом он без сил упал на свое ложе, затих.

Я вздохнул, посмотрел на него с сожалением.

– Ты уже в аду. Что тебе еще надо? А мне нет до этого дела.

Не знаю, слышал он меня или нет. Но я сказал правду. Сожаление о содеянном, раскаяние – ничего не имеет значения перед лицом смерти. Есть только ты и то, что ты должен сделать. И на этом пути не нужны такие механизмы защиты от самого себя, как ад и рай. Не так ли, Алон-ден, мой господин?

Ненавижу чистоту. Не жилая комната, а медицинская палата. Зайдешь в такую и даже не поймешь, кто здесь живет. И живет ли кто-нибудь. Задыхаюсь я от чистоты! Так задыхаюсь, что хочется напиться до невменяемости.

Но он сказал: «Никакого спиртного». Так сказал, что я понял: действительно никакого… И мне совсем не хотелось проверять, что случится, если я все-таки напьюсь. А может, дело было в том, что мне самому захотелось протрезветь? Заниматься инвентаризацией своей чудовищности лучше на трезвую голову, ага?

– Как долго ты можешь транслировать при максимальной интенсивности волны? – Мой новый работодатель смотрел на меня, как на бациллу под микроскопом.

– Фиг знает… – пожал я плечами. – Концерт обычно идет около двух часов. Но я не воплю весь концерт на одной ноте. Пси-искусство – это не пси-оружие! Постоянно приходится менять и интенсивность, и диапазон… Всплеск, буря, тишина, расслабление, потом снова по нарастающей. Вначале гонишь агрессию, непокорность, жажду бунта, ненависть. Потом побольше отчаяния, страдания и муки, чтобы гады идеей прониклись по самые гланды… А потом – надежда на победу, светлая грусть, удовлетворение… Обыватель засыхает, если ему надежду в голову не вложить. Но с ней, главное, не переборщить. А то кайфа никакого. Какой может быть кайф, если всё хорошо?

– Странно, – мой сосед чуть сдвинул брови. – Почему когда всё хорошо, кайфа быть не может? Мне давно интересно – почему баньши-певцы на концертах отдают предпочтение непродуктивным отрицательным эмоциям и так редко транслируют любовь, дружелюбие, радость?

– Потому что они никому нахрен не нужны, – пожал я плечами. – Много ли радости от чужой радости? Шиш да маленько, мертвякам точно не хватит. Этот мир перевернут – чего удивляться, что ненависть важнее любви? Сам подумай, кто на пси-концерты ходит? В основном – заезженный средний класс. Днем работа, вечером работа, ночью работа. Всё на благо родной цивилизации. Да и себе денег заработать, чтоб было на что статус подтвердить в конце года. Так и жизнь прошла. А чтоб она напрасной не казалась, хочется не розовых соплей в сиропе, а чего-нибудь остренького. До дрожи в коленках себя живым ощутить. Пострадать вволю, на борьбу подняться, сражаться яростно, ненавидеть от всей души, почти проиграть в схватке – и в конце увидеть луч победы… Маленький такой лучик. Большего мертвякам для счастья и не надо… И между прочим, рецепт не нами придуман. Ты старые фильмы-книги видел? – спросил я и, не дожидаясь его кивка, продолжил: – Я вот видел… И там тоже все сплошь страдают! И там тоже все сплошь мучаются! Чем больше страдают-мучаются, ненавидят-отчаиваются – тем круче шедевр. Даже если любовь показывают, то обязательно с каким-нибудь вывертом, чтоб герои еще сильнее пострадали.

– Но почему? – снова спросил он. Равнодушненько так, как и положено чудовищу. Но спросил. Неужели этому ячеечному болванчику так интересны человеческие эмоции?

А в самом деле, почему?

– Фиг знает, – пожал я плечами. А потом подумал и вдруг понял. – Почему-почему… А потому! Сам подумай. Радоваться человек и так может. Зарплату там прибавили, жена приласкала – вот и радуйся по самое не хочу. Никому от этого не убудет. А попробуй поненавидь, да еще со всей силы, да еще активно… Так и по морде схлопотать недолго. Или язву заработать. Попробуй сам поотчаиваться пару месяцев – с ума сойдешь. Попробуй побунтовать – деклассируют. Понял? Розовые сопельки безопасны, поэтому их можно из самого себя в любое время поизвлекать и полюбоваться. Зажег маленький огонек – и грей ручки. А большой костер распалить… Ага, хотелось бы, он-то до самого основания души согреет. Вот только потушить этот пожарище… Так ведь и весь дом сгореть может. Да и утомительно такое пламя разжигать… Нафига это мертвякам, когда есть всё готовенькое? Примерил на пару часов на себя чужие страсти, умылся чужими слезами – и можно спокойненько к своим делам вернуться. А сейчас совсем халява. Там, в фильмах-книгах, нужно было работать, воображение подключать, сочувствию учиться, чтоб свой кусок чужих эмоций урвать. Теперь тебе их на ложечке подают. Хочешь страданий – вот тебе страдания! Хочешь ненависти – вот тебе ненависть. Хочешь борьбы – вот тебе борьба. Почувствуй себя героем! Мир перевернуть – пожалуйста! Уничтожить ячейки – да как два пальца обоссать! А потом домой – и баиньки. И всем хорошо. И им хорошо, и вам хорошо, так ведь? Вы, сволочи, ведь поэтому даже самые радикальные виды культурного самовыражения не запрещаете? Пусть быдло до конца прочувствует классовую ненависть во время концерта, а потом продолжает спокойно таскать ярмо. Это как вакцинация против революций. Главное, с этим тоже не переборщить. Протест в искусстве приемлем, если он строго дозирован… А примо-князья будут гордо именоваться самыми либеральными правителями в мировой истории. Чудовища вы долбаные!

Я сам не заметил, как увлекся. Мало того что говорил взахлеб, так еще и почувствовал себя так, словно на концерте. И даже транслировать начал – не на полную силу, конечно, так, фоном. Ту самую классовую ненависть и жажду бунта, которую так в народе любят… Неужели по сцене соскучился? Эх, Кинрик, жаль, ты меня сейчас не видишь!

А мой сосед слушал. Очень внимательно. Даже начал барабанить пальцами по краю стола, о чем-то своем размышляя.

– Красиво рассуждаешь, – сказал он наконец. – Не ожидал.

И это всё? Он даже на «сволочей» не обиделся? И на «чудовищ»? И на «долбаных»? Впрочем, на правду и не обижаются.

– Ха! Думал, что я могу только в терминах округа Син изъясняться? Я, между прочим, приличный мальчик из благородного семейства, урожденный высший класс, школу с отличием закончил… Почти закончил… – Я тряхнул головой, чтобы выбросить нахлынувшие воспоминания. Сказать или не сказать? Пожалуй, скажу. Чтобы не строил иллюзий по поводу моей лояльности. Впрочем, он и не похож на человека, способного строить иллюзии. Тем более справки наводил, наверняка всё обо мне доподлинно знает. Но… Я всё равно скажу. Пусть еще раз узнает, от меня. Лично. – Ты помнишь «Дело роботехников» пять лет назад?

– Да, – коротко кивнул он.

Помнит! Хоть кто-то помнит. А большинство живет по принципу: «Нас это не касается». Даже тогда, в разгар судебного процесса, все предпочитали делать вид, что ничего не происходит! Главное – чтоб нас не трогали, всё остальное – пофигу. А теперь всё случившееся и вовсе выкинули из памяти, словно и не было ничего. Словно это естественно – ликвидировать полсотни лучших ученых, отформатировать все данные разработок, способных перевернуть нашу жизнь… Всё уничтожить и забыть. А ячеечные помнят. Конечно, кому еще помнить, как не им, тем, кто вынес приговор? Ненавижу! Как же я их ненавижу!

– Так вот, мой отец был ведущим киберпсихологом проекта. До того, как в Ячейках признали киберпсихологию лженаукой, разрушающей устои общества.

– Ясно, – сказал он спокойно. – Ты поэтому так ненавидишь Ячейки?

– Ты думаешь, мне нужна причина для ненависти? – сказал я с горькой усмешкой. – Хотя любви к вам это не добавляет.

– Ясно, – повторил он.

И всё.

Черт возьми, неужели это всё, что он может сказать? Ни грамма сожаления, никакой попытки оправдаться! Пусть это не его конкретно вина, но…

Я захохотал, громко и яростно. Смеялся до боли в животе, до треска в висках. Смеялся до тех пор, пока не наткнулся на его взгляд, холодный и отрезвляющий. Смех исчез сам собой. Но это вправду смешно: оценивать поступки ячеечного чудовища, исходя из представлений о человеческой морали. Причем сильно устаревших представлений. Какое может быть оправдание? Какое может быть сожаление? Для тех, для кого не существует ада?

– Значит, на концертах ты подстраивал трансляцию под запрос псевдомаргинальной публики, я правильно понял? – Он продолжил разговор, возвращаясь к первоначальной теме, как ни в чем не бывало.

– Ага. Можно и так сказать. Играй по правилам, и будет тебе счастье.

– А что произошло на последнем концерте?

– Надоело… подстраивать… И по правилам играть надоело, – сказал я. Это было не совсем правдой. Потому что настоящую правду трудно объяснить словами. Обычный концерт, один из многих. Зрители – толпа мертвяков, пришедшая погреться у костра чужой жизни. Представители средних классов, решившие на два часа выползти из своей серости, чтобы пережить эмоциональную бурю. Чудовища. Чудовища!!! Окружили со всех сторон… Смотрят, ждут… Ненавижу! Их ненавижу. И нет для них надежды! Нет для них удовлетворения! Неужели они не видят, мы обречены?! Этот мир перевернут, ад снаружи, ад внутри, и нет выхода. Нет и не будет никогда. Всё безнадежно. Ненависть разбилась о стену отчаяния. Ничего нельзя сделать. Некуда идти. Чудовища вокруг. И внутри чудовище. Всё, что остается сделать, – это сдохнуть!

И они сдохли. Не сразу. Эмоциональный шок, депрессия, сумасшествие, самоубийства… Тридцать два смертельных случая – это только верхушка айсберга. Это то, что произошло в течение недели после концерта. О чем кричала Служба Информации. А что стало с остальными, я не знаю. И знать не хочу!

– Тебя судили?

– Да. Прокурор утверждал, что это было умышленное негативное пси-воздействие, и настаивал на моей ликвидации. А адвокат обвинял во всем неконтролируемую эмо-вспышку, вызванную переутомлением, и считал, что можно обойтись деклассированием. А мне было пофиг.

– Разве? Я слышал, ты настаивал на ликвидации.

– И что?! Адвокат счел это лишним доводом в мою пользу – искреннее раскаяние и всё такое. Да еще фанаты, придурки, петицию в защиту написали… И мне оставили жизнь. Видно, не заслужил я быстрой и легкой смерти… А деклассированным быть не привыкать. Наша семья уже через это прошла, после того, как арестовали отца. Тогда мне удалось подняться со дна благодаря таланту баньши и моде на пси-искусство. А теперь я не хочу подниматься.

– Ясно, – сказал он в третий раз. Я разозлился окончательно.

– Чего тебе ясно?

– Что с тобой можно работать, – он был невозмутим. Ненавижу невозмутимость.

– И что ты собираешься делать? Очередной эксперимент Ячейки на пси-устойчивость населения?

– Нет. Но тебе понравится. Я хочу…

В это время в дверь постучали. Я даже глазом моргнуть не успел, как лучевик оказался в его руках.

– Открой, – обратился он ко мне.

– Ха, раскомандовался, – огрызнулся я для очистки совести и потопал к двери. Спорить с человеком, который считает, что ада нет, и держит в руках оружие, по меньшей мере, глупо.

За дверью стояли двое. Безобидная такая парочка: молодящаяся краля высшего класса, шедевр пластической хирургии, этакая госпожа Стерва, и прилизанный хлыщ-красавчик в эскорте. Ничего необычного. Ничего страшного. Богатая шлюшка и ее альфонс, картина маслом. Вот только я провел достаточно времени в лабораториях отца, чтобы научиться отличать человека от дрона. А то, что красавчик-хлыщ был дроном, у меня сомнений не было. Надо же, я даже не думал, что они еще остались в употреблении! Наверное, дамочка большие связи имеет, если ей позволили иметь запрещенную игрушку. Может быть, последнюю сохранившуюся игрушку. Последнюю… Я головой тряхнул, прогоняя забытые видения – горатреснулся. Но дамочка, похоже, приняла мое движение за приветственный поклон, удовлетворительно кивнула и уверенно шагнула внутрь комнаты.

– Прошу прощения, – сказала она. Голос у нее был ну просто бархатный. Настолько приторный, что меня передернуло. – Мне нужен Лигейт-Альфа-Деко. Это вы? – Ее взгляд устремился мимо меня, тонким лезвием воткнулся в моего соседа. Ну да, уж я никак не похож на того, кто может именоваться тупым ячеечным номером.

– Уже не Лигейт, и тем более не Альфа… – Он ухмыльнулся, даже не пытаясь убрать лучевик. – В данный момент я не принадлежу Ячейке и лишен статусных именований. Можете называть меня Деко, если вам угодно. Это тоже будет не совсем верно, но нужно же вам меня как-то звать.

– Очень приятно, Деко, – промурлыкала госпожа Стерва, и меня снова передернуло: уж слишком большая была разница между ее голосом и выражением лица. – А я Корнелия де Кориан. Но вы можете называть меня Кор. А это мой хороший товарищ Дружок.

Я не выдержал, хрюкнул от смеха. Все-таки в положении деклассированного есть свои преимущества – о манерах не надо заботиться. Хорош товарищ, даже человеческого имени не заслужил. Бедняга дрон, жаль его. Нет, в самом деле – жалко. Этот мир действительно перевернут, если единственное существо, которое я могу пожалеть, это псевдочеловек. А остальные внушают лишь ненависть и отвращение.

– Что вы хотели?

Ствол лучевика по-прежнему смотрел в голову дамочке. Это он всё же зря. Никакое оружие не поможет, если дрон войдет в боевой режим, защищая хозяйку. Впрочем, я допускал, что и ячеечные мутантики чего-то в бою стоят. Битва гигантов, наверное, может получиться интересной, но небезопасной для окружающих. Не хочу я на такое смотреть. А хочу пойти к себе и напиться до зеленых чертиков.

– Может, продолжите без меня, а? – сказал я прежде, чем посетительница открыла свой напомаженный рот.

– Нет. Если речь пойдет о том, о чем я думаю, то тебе лучше остаться, напарник.

Напарник! Ха! Значит, я теперь его напарник?! У у, сволочь ячеечная!

– И о чем же вы думаете? – Мурлыканье почти дошло до точки шипения.

– Вы хотите предложить мне сотрудничество, заключающееся в действиях, направленных против Ячеек.

– Вы проницательны, Деко. Впрочем, я и не ожидала другого от псевдобога, – пропела дамочка. – Насколько я осведомлена, вы стали жертвой интриг между Альфа и Гамма Ячейками. Были обвинены в предательстве и приговорены к изгнанию, вечному позору и забвению. Даже ваш господин, Альфа-князь Алон, отрекся от вас. Мои сведения верны?

– Абсолютно, – ответил мой новоявленный напарничек, любезно и равнодушно. Только взгляд затвердел. Всё же есть у них чувства, у этих чудовищ, что бы там ни говорили. Пусть перевернутые, но есть. И это причина ненавидеть их еще больше. – Но если на основе этой информации вы полагаете, что я горю желанием отомстить за свое запятнанное имя, то вы ошибаетесь.

– Отомстить? Конечно, нет, я достаточно хорошо знаю Ячейки, чтобы делать такие нелепые предположения. Даже в изгнании вы будете верны своему долгу и своему господину. Речь не идет об Альфа-Ячейке. Но Гамма… Это их происки привели к вашему падению. Разве вы не хотите принести пользу своему князю, уничтожив тех, кто посмел противиться его воле?

Ух, хорошо говорит Стервочка. Как по писаному. Слова-то как подбирает – наверняка диссертацию по психологии псевдобогов защищала. Или, во всяком случае, читала кем-то другим написанную – если не диссертацию, то подробный доклад. Все ключевые слова в кучу собрала – и про долг, и про пользу, и про волю господина. Любого ячеечного пронять должно.

Я посмотрел на Деко – проняло или нет? Но по его лицу понять это было невозможно. Всё такое же непоколебимое равнодушное чудовище. Он только плечами пожал.

– Ячейки не враждуют друг с другом. Во всяком случае, открыто. Они являются единой слаженной системой и, несмотря на внутренние разногласия, не прибегают к ликвидации своих структурных элементов.

– Да, я знаю. Но вы теперь не часть системы, не так ли?

То, что она попыталась изобразить на лице, наверное, должно было носить название «лукавая улыбка». Но получилась злобная гримаса.

– Так, – Деко тоже улыбнулся. И почти с тем же успехом, что и его гостья. Мне даже страшненько стало. Но, к счастью, он тут же стал серьезным. – Я действительно больше не вхожу в структуру Ячеек и волен поступать по своему усмотрению. Поэтому мне ничего не мешает принять ваше предложение. Но прежде чем дать ответ, хотелось бы знать ваши мотивы.

– Мои мотивы! – Ее лицо скривилось еще больше. – Не стоит делать вид, что вы не знаете Корнелии де Кориан, лидера движения «Человечество»! Даже если мне удастся истребить хоть одну ячейку, это уже будет шаг к освобождению нас, истинных людей, из-под вашего гнета! Как видите, я вполне откровенна с вами.

Ага, вот, значит, как! Мне снова стало смешно.

Я знал о «Человечестве». В старые времена, когда я был сытым и довольным пятнадцатилетним мальчишкой, сам любил покричать на эти темы в компании таких же сытых и довольных детишек в перерывах между школьными занятиями и семейным ужином. «Мир для людей», «Долой псевдобогов», «Даешь самоуправление!», «Вся власть – Совету Высших». Ага. Как сейчас помню себя, провозглашающего эти лозунги на всю столовую, воинственно размахивая вилкой и ножом над синтетическим бифштексом. Песней разливался про «скинуть оковы» и «самим вершить свою судьбу». Великим политологом себя мнил, принимая отцовскую усмешку за признак одобрения, а мамины кивки – «ты кушай, сынок, кушай» – за согласие. Тогда я не понимал того, что уже понимали они. Того, что хорошо понимаю теперь. Что всё это – та же жвачка, что пси-концерты для среднеклассового обывателя и виртнаркотик «эксит» для плебса. Игра в революцию и бегство от реальности. Чтобы не так скучно было таскать свое ярмо.

Низвергнутый в ад округа Син, я понял: разница между высшим и низшим классом только в красоте уздечки. И шоры на глазах у каждого свои. Вот и всё. Поэтому Ячейки и не трогают «Человечество». Знают – и не трогают. Потому от него столько же угрозы для них, сколько от моих пси-концертов. А именно – ноль целых ноль десятых. Ха, а может, даже они «Человечество» и спонсируют! Чтобы умные, богатые и влиятельные привилегированные классы развлекались, кричали о своем праве на власть прямо под ячеечным контролем! Бредовая мысль, но логичная. От чудовищ всего можно ожидать. Ненавижу! Как же я ненавижу их! Но самое дерьмовое – что моя ненависть ничего не изменит. Система такова, что тебя всунут туда тем или иным боком, даже исключая из нее – всунут. Любая борьба бесполезна. И нет выхода… Только играй по правилам, чтоб было тебе счастье… Бессилие – это, наверное, и есть ад…

– Я ценю вашу откровенность. И мы согласны сотрудничать с вами, – ровный голос Деко прервал мои размышления, уже готовые вылиться в баньши-крик. – Я и мой напарник поступаем в ваше распоряжение

Я не ослышался? Мы? Поступаем? В распоряжение? А мое мнение уже никому не интересно?!

Я посмотрел на госпожу Стерву, на своего гребaного напарничка, на равнодушного ко всему дрона и понял – не интересно. Вот чудовища!

Правильно говорили древние: на ловца и зверь бежит. Я был хорошим ловцом – ко мне прибежали сразу два зверя: дерганый мальчишка и хладнокровная дама. Случайность? Нет, чей-то точный расчет. Отчасти мой. А чей от другой части? Мой господин, насколько правильно я понимаю свою роль в этом цирке? Теперь показательные выступления закончились, начинается самое интересное. «Делай то, что должен» – таков изначальный девиз Ячейки. Знаю ли я, что должен делать? Надеюсь, что да. Я не подведу вас, мой князь.

Планер скользил по струне-туннелю, пронзая город. Округ Син мы покинули без проблем – лидер «Человечества» умела улаживать подобные проблемы быстро и четко. Нет, нас не восстановили в правах, просто выдали гражданские карты низшего класса на чужие имена. Долго в городе по таким не проживешь: система гражданского контроля – одна из самых отлаженных и разоблачат подлог быстро. Но ведь мы в город не жить возвращались, так что это было не принципиально. А для того, что мы собирались сделать, и этого более чем достаточно.

Вот уже остались позади и скучные псевдобетонные развалюхи округа Син, и типовые домишки жилых районов среднего класса, раскинувшихся под сенью высоковольтных линий. Над нами серое небо, под нами – серый асфальт. Лишь впереди, в элитной Фрискийской зоне размытыми точками зеленели редкие псевдодеревья. Безликий мир, созданный людьми. Не Ячейками. Тогда почему в своих бедах они обвиняют нас?

На память пришла последняя трансляция мальчишки – еще не оформившаяся, но весьма ощутимая. Ненависть, опять ненависть. Словно всё зло мира было в нас сконцентрировано. Я понимал – людям почему-то нужно кого-то ненавидеть, мы всегда были готовы принять и эту ношу. Так почему в этот раз его ненависть засела во мне, словно заноза? Это так сказывается воздействие чуждого эмоционального фона? Или влияние незнакомой обстановки, оторванность от привычной системы? Нужно быть осторожнее.

Корнелия де Кориан расположилась впереди, отделенная от нас непрозрачной перегородкой. Дрон вел планер. Да, дрон. Вот этого я не ожидал. А следовало. Следы избежавших уничтожения образцов терялись в недрах Бета-Ячейки, а оттуда до «Человечества» рукой подать. Может ли наличие псевдочеловека создать проблемы? Может. Можно ли использовать его с пользой для себя? Можно. И всё же…

– Эй, ты точно хочешь уничтожить одну из Ячеек? – Мальчик вскинул голову, стрельнул в мою сторону зелеными глазами.

– Я же говорил, тебе понравится эта работа.

– С какого перепугу ты взял, что она мне понравится?!

– Не ты ли совсем недавно кричал во всех диапазонах о своей ненависти к нам? Для которой даже особые причины не нужны…

– И что?! Я весь мир ненавижу. И себя за компанию. Но это не значит…

– Ясно.

– Какого черта тебе опять ясно?!

– Проблемы людей в том, что вы слишком много говорите лишнего. От тебя только и слышишь: «Ненавижу», «Хочу сдохнуть», «Хочу уничтожить», «Давай сделаем мир адом». Столько слов, столько эмоций… А за ними пустота. Слова не имеют веса. И тот, кто их произносит, не имеет веса. Поэтому люди в большинстве случаев бесполезны.

Я ожидал возражений, но он вздохнул тяжело.

– Думаешь, я этого не понимаю? Поэтому я и ненавижу людей вместе с самим собой. Потому что толку от нас, как от промо-выброса. Помнишь, я говорил про мертвяков, греющихся у чужого костра? Так вот, скажу по секрету… Этот костер – нарисованный… Такие мы и есть – люди… Как я всё это ненавижу! И вас ненавижу, потому что вы нас такими сделали!

– Ну да, нашел врага. Как это по-человечески, – ответил я. Заноза, что поселилась в системе несмотря на психоблок, шевельнулась. Я понимал, что объяснять ему что-то – бессмысленная трата времени, но сейчас я все-таки счел нужным объяснить. – Ты уверен, что мы? Ячейки, как особая социальная надструктура, выделились чуть больше века назад. А до этого, думаешь, люди были другими? Такими же и были. Именно поэтому и стали нужны мы – идеальный правящий класс.

– Прямо-таки идеальный? – Мальчик скорчил рожицу, пытаясь выразить сплав недоверия, презрения и сарказма. Я уже легко мог опознать эти чувства. Мой князь, кажется, я делаю успехи.

– Нет. К сожалению. Существующая модель функциональна, но далека от оптимальной. И всё же… Ты же в школе первого порядка учился, должен историю знать. Были короли-безумцы, уничтожающие сотни людей ради своей прихоти. Были диктаторы, одержимые манией величия и залившие мир кровью. Были дураки, не способные просчитать последствия своих действий. Были чиновники, погрязшие в коррупции. Была плутократия… Много чего было. И к чему всё это привело? К катастрофе. И не мы тому виной – мы тогда только в проекте существовали. И хорошо, что существовали – потому что именно мы сумели хоть как-то возродить цивилизацию после того, что вы натворили. Счастье, что некоторые из вас перед гибелью успели понять – людьми не могут править люди. Вы слишком мелочны и эгоистичны. Мы – другие. В нас с рождения заложены ответственность, чувство долга, приоритет общественного интереса над личным, преданность своему делу и своей структуре, четкое осознание своего места в иерархии, способность мыслить стратегически и комплексно. Именно такими и были лучшие из ваших правителей. Несмотря ни на что мы сумели выстроить более или менее стабильную общественную систему…

– Если вы такие хорошие, почему мы живем в таком дерьме? – хмыкнул мальчишка. – Брось. Я мог бы еще поверить в эту сказочку, если бы по-прежнему был примерным мальчиком из школы первого порядка! Но ты ведь тоже жил в округе Син! Этот ад ты называешь «стабильностью»?

– Округ Син – не показатель. Нет. Точнее – это именно показатель человеческих возможностей к самоуправлению.

– О чем ты? – Мальчик дернулся резко, кулаки сжал, разве что зубами не скрипнул. Судя по его реакции, он уже понял, о чем я. И всё же я пояснил. Я сам не понимал, почему я это делаю, ведь желание оправдаться – лишь производная от чувства вины, этой большой тени на стенах пещеры человеческого разума. А тени не имеют смысла. Но… Последнее время мне часто казалось, что я блуждаю среди теней. Возможно, проговаривая истину вслух, я сам пытался выбраться на твердую почву.

– Вы часто ругаете нас, что мы создали слишком жесткую иерархическую структуру. Всё в городе решает статус, который зависит от интеллектуально-трудового потенциала личности. Мы берем от каждого по его возможностям и даем каждому права и привилегии, исходя из его вклада в развитие социума. Для нас это логично – чем больше человек делает для города, тем больше город делает для него. Но вы, люди, не любите логичных решений, и мы, заботясь о вас, должны были учитывать это. Поэтому мы и создали округ Син. Для тех, кто не хочет «играть по правилам», как ты выражаешься. Место, в дела которого мы не вмешиваемся. Место, где люди могут сами строить свою жизнь. Мы дали вам свободу, которую вы так желаете, – свободу выбора. Жить в нашем мире, выполняя возложенные на вас обязанности и имея соответствующие права, или строить свой собственный мир на предоставленной вам территории. Но что-то очереди из желающих «избавиться от нашего гнета» путем деклассирования я не наблюдал. А что касается жизни в округе Син – ты сам прекрасно видел, что вы сделали со своей свободой.

Мальчик дернулся, и я опять почувствовал его злость. На нас? На людей? Чудовища. Чудовища вокруг. Со всех сторон. Окружают. Нет выхода…

Я уже собирался усилить характеристики блока, как он сам прекратил трансляцию. Повернулся ко мне. В его взгляде не было ненависти или отчаяния. Только усталость.

– Ты действительно считаешь, что мы не сможем жить без вашего долбаного управления? Что в городе всё славненько-идеальненько? Лишь мы в округе Син такие плохие, а в остальном у вас – полный порядок? Ты действительно в это веришь?

– Я не могу позволить себе верить или не верить, – качнул я головой. – И я прекрасно знаю, что система далека от оптимальной. Сказать по правде, она гораздо дальше от оптимальной, чем мы предполагали… – На этом можно было бы остановиться, и я остановился бы. Но… До этого мальчик сам признал свою слабость, сказав про «нарисованный костер». И я решил ответить ему тем же. – Можно винить в наших проблемах предков, оставивших нам в наследство не самый лучший мир. Но это неконструктивно и недостойно, прошлого всё равно не изменишь. Можно винить вас, людей, вашу базовую нестабильность, жадность, глупость, агрессию и лень. С этим бороться бесполезно, потому что это обратная сторона вашей активности и вашего развития. Но можно еще и признать вину самих Ячеек. Их постоянную деградацию. Интриги, преследование личных интересов, неправильное понимание своего долга – это недостойно и это мешает нормальному функционированию. Система неэффективна, значит, она нуждается в реорганизации.

– Реорганизация? – Мальчик снова нервно рассмеялся. – Так ты этим сейчас собираешься заняться? Значит, уничтожение себе подобных у вас так называется? Реорганизация?!

– Да.

– Черт! – Он, что есть силы, ударил кулаком о перегородку, разделяющую салон планера. – Бесишь! Бесишь ты меня, ясно?! Сидишь тут и с постной рожей рассуждаешь о всяком дерьме, как хренов обозреватель в политик-шоу!

– Ага. Только есть одна разница. Слова обозревателя не весят ничего. А мои имеют вес моего лучевика. И твоего баньши-крика. Это те инструменты, с помощью которых мы будем реорганизовывать структуру.

– Ты чудовище! – сказал он свое любимое слово, и в его тоне за отвращением была заметна толика восхищения.

– Я лишь делаю то, что должен, – я пожал плечами. – Мое место в структуре – ликвидатор. Всё, что я могу, – выполнять свое предназначение и волю моего господина…

Я осекся. Пооткровенничали – и хватит. Кажется, в разговоре с ним я начал переходить границы дозволенного… Впрочем, кто теперь знает, где эти границы. Мальчик – не структурный элемент Ячейки… Как же трудно взаимодействовать с существами вне четкой иерархии!

Планер плавно затормозил возле высокого особняка.

– Прошу вас, господа, – Дружок, почти по-человечески улыбаясь, распахнул перед нами дверцу.

Снаружи особняк был роскошен, а внутри царил суровый дух минимализма. В комнате, где мы находились, не было ничего, кроме круглого столика, нескольких простых стульев и грубо сколоченной книжной полки. Вот только все эти предметы были из натурального дерева. Черт, дамочка живет с размахом! Ненавижу.

– Итак, перейдем к делу, – госпожа Стерва оперлась руками на столешницу. – Нам нужны ваши советы, Деко. Это план Гамма-башни…

– Какой подробный… – Деко ухмыльнулся. – Просто поразительно, что вам удалось его составить, если учесть, что людям закрыт доступ в Ячейки.

Госпожа Стерва злобно зыркнула в его сторону.

– Это вас не касается.

Ого! Неужели моя бредовая идея оказалась правильной – «Человечество» связано с кем-то из псевдобогов! Всю жизнь Ячейки представлялись мне большим монолитным чудовищем. Но не всё у них так просто, оказывается. Почти как у людей.

– Не мое так не мое. Но я хочу уточнить – в ваших интересах уничтожение всей Гамма-структуры?

– Конечно!

– А кто будет выполнять их функции – поддержание и развитие экономики города?

– Вас это тоже не касается, – голос Корнелии льдом обмораживал.

– А вот тут вы ошибаетесь, – мой напарник был абсолютно невозмутим. Почти как стоящий за спиной своей хозяйки дрон. – Я не являюсь структурным элементом Ячейки, но мои приоритеты – стабильное развитие города – неизменны. Я согласен с тем, что Гаммы не могут в полной мере справляться со своими обязанностями, но я должен быть уверен, что их полномочия будут переданы компетентным лицам.

– Среди высшего класса достаточно людей, которые разбираются в экономических вопросах лучше! – отрезала она.

– Ясно.

От этого слова дамочку передернуло, и я вполне понимал ее чувства. Правда, в отличие от меня она лучше умела сдерживаться, поэтому выдавила вымученную улыбку и промурлыкала:

– Я надеюсь, вы сможете подсказать нам, как устранить Гамма-псевдобогов. Сколько для этого надо людей? Средств? Ресурсов?

– Достаточно просто можно устранить, – Деко посмотрел вначале на Корнелию, потом на меня. – Для ликвидации всей структуры хватит нас четверых. Или троих – не думаю, что вам, благородной даме, следует принимать участие в боевой части операции.

На Стерву смотреть было больно. Челюсть отвисла, глаза выкатились. Впрочем, я, наверное, выглядел не лучше. А может, и хуже. А Деко даже бровью не повел, продолжал как ни в чем не бывало:

– Мой напарник – транслер типа «баньши». А эмоции – одно из слабых мест структурных элементов Ячейки. Нет. Единственное слабое место.

– Вот как? – Глаза Корнелии хищно вспыхнули. – Значит, правду говорят о вашей бесчувственности?

– Нет, неправду. Мы не бесчувственны и не безэмоциональны. Но наша высшая нервная деятельность является следствием глубинной пси-коррекции. Поэтому наш эмоциональный диапазон более узок, а интенсивность проявления в большинстве случаев уступает человеческой. Особенно это касается негативных эмоций. Было решено, что они непродуктивны и мешают нормальному функционированию. Поэтому они исключены из нашего базового эмоционального набора. О том, что такое ненависть, раздражение, отчаяние, страх, мы знаем, но лишь на уровне общих понятий. И трансляция подобной волны является для нас опасной. Это приводит к дезориентации, сумасшествию, при значительной интенсивности – к смерти.

– Почему же ты тогда не сдох, общаясь со мной? – не выдержал я. Госпожа Стерва чуть в стойку не встала, так заинтересовал ее ответ на этот же вопрос.

– Это секрет. Секрет Альфа-структуры в целом, – Деко самодовольно улыбнулся. – Считайте, что у нас есть маленькая подстраховка. Поэтому, уважаемая леди, не рассчитывайте, что можете запросто уничтожить все ячейки разом. Однако Гаммы действительно беззащитны перед пси-атакой. Чем мы и должны воспользоваться. Если возражений нет, предлагаю назначить день проведения операции.

«Если возражений нет», ха! Есть возражения, есть!

Псевдобог ячеечный печется о «реорганизации структуры». Это логично.

Богатенькая стервочка, под видом заботы о человечестве, хочет наложить лапки на горячие финансовые потоки. Это понятно.

Дрону высшее счастье в жизни – выполнять приказы хозяйки. Это естественно.

А какого хрена я тут делаю?!

Хочу изменить мир? Пытаюсь убедиться в собственной чудовищности? Ищу свой ад?

Так мир не изменится. Это безнадежно… Ты ведь знаешь это, Безумец Вин? Можно ненавидеть и презирать обывателей, но чем ты отличаешься от них? Сам греешься в пекле своей ненависти – это и есть твой бунт? Прав этот ублюдок ячеечный – ничего не весят ни твои слова, ни твоя ненависть. Да если бы я и мог изменить мир, куда его менять? Меняй не меняй – будет только хуже. Не станет ячеек – будет Совет самоуправления высших. Стоит ли менять зло на зло? По мне уж и в самом деле лучше такие чудовища, как Деко, чем такие, как госпожа Стерва. К черту мир! Он сам в это дерьмо влез, пусть сам там и сидит.

А в своей чудовищности мне убеждаться не надо. Убедился уже. Я могу убивать. Массово. Если на людей так действую, то гады ячеечные сами подохнут. А кто не подохнет – того псевдобог с псевдочеловеком добьют. Всё просто, концерт для трех чудовищ с оркестром.

И добро пожаловать в ад… Как он там сказал? «Тридцать две смерти – это несолидно»? Да пошел он!

Но… Если я всё равно чудовище, то какая уже разница? Не делать ничего или сделать хоть что-то? Пусть это неправильно, пусть это ничего не изменит, но сделать! Пусть это будет хотя бы месть – за отца, за мать, за наивного доброго мальчика, каким я когда-то был… Пусть это будет хотя бы бунт – демонстрация несогласия, даже если это профанация, всё же лучше мертвого покорного молчания. Пусть это будет хотя бы самоутверждение – придать своим бесполезным словам хоть какой-то вес. Пусть будет…

– Если возражений нет, то два дня на подготовку, и послезавтра приступим, – под всеобщее молчание Деко объявил заседание закрытым.

Трансляция была слабой. Безнадежность. Злость. Раздражение. Этого мало.

– И это всё, на что способен хваленый баньши? – Безнадежность, злость и раздражение в голосе Корнелии были не только ответом на пси-воздействие.

– Как могу, так и транслирую! – огрызнулся мальчик.

– Неправда. Даже в пьяном виде ты транслировал сильнее, – заметил я.

– Ну так дайте мне выпивку!

– О, это уже интенсивнее.

– Да пошел ты!

– Вы уверены, Деко, что ваш напарник действительно на что-то способен? Может, нам лучше найти другого транслера?

Ответ превзошел мои ожидания. Почти на грани возможностей моего ментального блока.

– Прекрати!!! – яростно взвизгнула госпожа де Кориан и судорожно вцепилась руками в голову. – Продолжайте без меня!

Она быстрыми шагами вышла из подвальной комнатушки, которая была отведена нам под жилое помещение. Жилье как жилье, со всеми удобствами. Только экранированное от пси-воздействия. И это меня беспокоило. Вряд ли Бета-ячейка, стоящая за «Человечеством», без помощи профессора могла дойти до создания индивидуальных ментальных блоков. Но, в целом, ход их научной мысли настораживает. Впрочем, это уже не важно.

– Слушай, Дружок, – мальчик сел рядом с дроном, – ты знаешь, почему твоя хозяйка разозлилась?

– Теоретически, – кивнул псевдочеловек. – На ваше счастье. Потому что, если бы я мог увидеть в ваших действиях угрозу для госпожи, то вынужден был бы атаковать.

– Значит, ты не можешь ощущать пси-трансляцию?

– Нет, не могу.

– Но ведь ты способен испытывать суррогатные эмоции?

– Суррогатные эмоции? Это так называют? – Дружок горько усмехнулся, совсем по-человечески. – Псевдочувства для псевдочеловека.

– Извини, – мальчик нахмурился и отвернулся, сказал в никуда: – Псевдобоги, псевдолюди, псевдоеда и псевдорастения, псевдочувства и псевдосчастье… Тебе не кажется, что мы живем в псевдомире?

– Даже если и так, это всё, что у нас есть, – дрон поднялся. – Я ведь помню вас. Вы меня вряд ли помните, нас было слишком много. А господин Вин был один. Тот, кто пытался относиться к нам, как к людям.

Мальчик опустил голову, сказал в пол:

– Этот мир перевернут. Иногда мне кажется, из всех, кого я знал, вы единственные и были людьми. А остальные – чудовища.

И снова трансляция на грани возможностей блока.

Люди. Чудовища. Отец. Уводят… Навсегда. Слезы. Мама. Боль. Разрушено. Всё разрушено. Живые становятся мертвыми. Мусором, сваленным в кучу. Они живые! Они люди! Не трогайте!!! Не смейте!!! Чудовища! Ненавижу! Убейте и меня тоже! За что? За что?!

– Достаточно, – сказал я резко, опуская руку на его плечо. – Хорошая трансляция, если завтра будет в том же духе, то у нас всё получится.

– Иди к черту! – Он вырвался, подошел к стене.

– Не трогайте его, Деко-лин, – я чуть вздрогнул, услышав статусное обращение Ячейки от дрона. – Ни вам, ни мне не понять человеческих чувств. Но мы можем уважать их.

Уважать? Хорошие рассуждения от того, кто может лишь имитировать уважение.

Может, ты и прав, мальчик Вин. Может, дроны и есть самая человечная форма жизни. Именно поэтому мы были вынуждены их уничтожить. Не ради амбиций Ячеек, как полагают некоторые, в том числе и из здесь присутствующих. Ради вас. Ради людей. Легко поддаться соблазну и выстроить идеальную модель: вверху псевдобоги, внизу псевдолюди. А где место для человечества? Для агрессивного, жадного, глупого и ленивого человечества? Вообще, так ли они нужны, люди? Многие сочли, что и не нужны. Те, кто забыл о своем долге. Те, кто подменил нашу первостепенную задачу – заботу о человечестве, другой задачей – заботой о функционировании системы. И в этом смысле их вывод логичен – заменить нестабильный элемент на стабильный.

Мальчик переживает из-за уничтожения дронов. Но как бы он воспринял альтернативную концепцию – уничтожение людей? А мы были в шаге от этого. Но вовремя сумели вспомнить о своем истинном предназначении. А кто не сумел – тому пришлось напомнить. Это был первый конфликт между тремя Ячейками за столетие. И этот конфликт все пять последующих лет только усугублялся. И лишь теперь пришло время для его разрешения.

А принятое тогда решение было оптимальным. Уничтожить. Раз и навсегда. Без возможностей повторного создания. Так было надо. Даже несмотря на то, что для кого-то это решение означало боль.

Странно, что его боль вообще может меня волновать…

– Ты спишь? – раздался хриплый шепот в ночной тишине.

Я не спал. Уснешь с этими чудовищами: и теми, которые снаружи, и – особенно – теми, которые внутри. Лежал, смотрел сквозь ресницы на потолок, слушал равномерное дыхание Деко и старался ни о чем не думать. Получалось плохо. И я очень обрадовался, когда дверь скрипнула и в нашу комнату вплыла госпожа Стерва собственной персоной. Даже без дрона. В руке она что-то сжимала. Дубинка? Бита?

Она постояла с минуту на пороге. Что, раздумывала, кого первым по башке треснуть – меня или моего гребаного напарничка? Впрочем, его-то хрен треснешь. Пусть он спокойно сопит в обе дырочки, уверен – стоит только подойти к нему на расстояние удара, как он тут же на ноги вскочит и, не просыпаясь, разделает покусителя на суповой набор. Я ничуть не удивился, когда она двинулась ко мне.

– Ты спишь? – снова повторила она.

– Угу. И десятый сон досматриваю. Что, не видно?

Наша гостеприимная хозяйка вдруг опустилась на край моей кровати, наклонилась ко мне. Вот это заявочка!

– Это хорошо… Хорошо, что спишь… Я тоже сплю, да? И мы друг другу снимся, – она хихикнула, дыхнув мне в лицо спиртовым ароматом. Благо, что я лежал, таким амбре с ног сшибить – не фиг делать.

– Выпьем? – Она подняла руку, и я понял, что в ней не бита и не дубинка, а вполне себе бутылка.

– Выпьем, – согласился я. К черту Деко с его «Никакого спиртного»! Хватит ячеечным тварям нами, людьми, помыкать. Так ведь, госпожа Стерва?

Она протянула мне бутылку. Горькая гадость огнем разлилась по телу. Хорошо!

– Он спит? – Госпожа Стерва кивнула в сторону моего напарника.

– Спит. Или не спит. Какая разница? – Я сделал еще глоток и протянул ей бутылку. Она тут же присосалась к горлышку

– Ненавижу его, – прошипела она. – Ненавижу. Как он может быть таким? Знаешь, сколько мы к этому готовились? Знаешь, сколько сил положили? Времени, денег, людей? Чем нам пришлось пожертвовать?! И тут приходит он и говорит: хватит нас четверых, операцию проведем послезавтра! И всё!!! Ты понимаешь – и всё!!! Как он может…

И она снова приложилась к бутылке. Так, глядишь всю высосет, алкоголичка хренова. Отобрать, что ли? Чего с ней церемониться? Даром, что она высшая, а у меня лишь поддельная гражданская карта в кармане. Мы с ней – одинаковые. Чудовища. Так не всё ли равно?

И я отобрал. Сделал пару больших глотков.

– Боишься, да? – спросил я с насмешкой.

– Боюсь, – ответила она серьезно. – Я, Корнелия де Кориан, лидер «Человечества» боюсь… Никогда так не боялась… Ты вообще понимаешь, что мы задумали? На богов покушаемся. Пусть на псевдо, но на богов. На то, что всегда было некобели… некополеби… непоколебимо! Черт! – Она тряхнула головой и уставилась на меня горящими в темноте глазами. – Ты понимаешь, что, если всё пройдет успешно, завтра мы будем жить в другом мире?

– В том, о котором ты давно мечтала, разве нет? Где «Мир для людей» и «Вся власть – Совету высших». Боишься, что ношу не потянешь?

– Черта с два! Будет надо – две ноши потяну! Или три: гамму, бету и альфу – экономику, социалку и стратегическое управление. Не хуже этих уродов ячеечных. Людьми имеют право править только люди!

Я засмеялся так, что чуть спиртом не подавился.

– Что в этом смешного, идиот?! – Госпожа Я Всё-Потяну властно отобрала у меня бутылку.

– Ничего, – ответил я миролюбиво, но ее было уже не остановить.

– Ненавидишь их, да? Везде транслируешь свою ненависть… Да что ты вообще знаешь о ненависти?! Думаешь, если у тебя грохнули папашу, отобрали уютный домик и отправили в округ Син – это уже причина? Если бы только я была транслером… Я бы тебе показала, что значит ненавидеть! Не за то, что они тебе что-то сделали, а за то, что они существуют! Они не имеют права существовать! Говорят, что всё ради нас, говорят, что заботятся о нас… Следят за нами, везде, всегда… Загнали нас в округа, навязали статусы… И всё это – для нас! Пекутся о нашем благе. Словно мы – дети неразумные. Да как они, с высоты своих башен, могут понять наши нужды? Они… Те, кто не может понять нашу ненависть, те, кто не способен почувствовать нашу боль, те, кто не знает нашего отчаяния… Почему они правят нами?! Как они могут всё решать за нас? Возомнили себя богами – и начали обременять нас заботой о нас. Знаешь, раньше, до катастрофы, люди дома животных держали – кошечек, собачек… Очень о них заботились. Поэтому кастрировали и когти вырывали. Для их же пользы. Хочешь быть кастрированным котиком? Но я себе когти обрезать не дам! Я – Корнелия де Кориан, лидер «Человечества» – сотру эту позорную главу из нашей истории! Я восстану против богов! Я…

Она икнула, хихикнула – и снова припала к горлышку. Несколько долгих секунд бульканья, а потом она сказала, тихо-тихо, так, что я едва слышал:

– А знаешь, что хуже всего? Я думала, что смогу использовать эту мразь для достижения своей цели… Но теперь мне кажется, что это он… Он меня использует! Что не я пришла к нему и заставила плясать под свою дудку, а он меня завербовал… И ты, и я – просто орудия для них… Что бы мы не делали – мы орудия для них. Даже если мы их уничтожим – не будет ли это частью их плана? Вот что страшно…

Ее пальцы впились в мое запястье, и я почувствовал, что ее трясет. Я посмотрел на нее – и сквозь маску чудовища проступало лицо испуганной немолодой женщины… Ровесницы моей мамы… Мамы…

«Вин, прошу тебя… – Она почти задыхалась, с трудом шевелила высохшими почерневшими губами, вцепилась в мою руку из последних сил. – Прости… Прости их… Прости… его…» Я держал ее за руку и кивал головой, не понимая, кого я должен прощать? Тех, кто сослал нас в ад? Тех, кто смотрел на судебный процесс как на шоу? Того, кто вынес приговор? Того, кто был приговорен? Того, кто поставил свои амбиции выше благополучия своей семьи? Того, кто превратил собственного сына в чудовище? Богов? Людей? Я не понимал, сознавала ли она сама в бреду лихорадки, что говорила. И я понятия не имел, способен ли я вообще прощать…

Госпожа Стерва сказала, что мои причины для ненависти ничего не стоят… Деко считает, что моя ненависть не имеет цели. Ну и пусть! Разве для ненависти нужны причины? Разве для ненависти важна цель? Черта с два! Ненависть – самоценна. Это – единственное, что у меня осталось. Плевать на людей и их «Человечество». Плевать на богов с их «Реорганизацией». Я просто ненавижу. Потому что ничего другого уже не умею! Потому что это делает меня мной…

– Прекрати! – Шипение Корнелии ударило меня ответной ненавистью. – Прекрати немедленно!

– Что, не хочешь убедиться в моих способностях?

– Хватит, убедилась! Побереги силы на завтра. Надеюсь, ты не подведешь.

– Если напьюсь – точно не подведу, – я забрал у нее бутылку. Она стерпела это безропотно. Долго и пристально смотрела, как я вливаю в себя всё до последней капли, а потом фыркнула, поджав губы:

– Не знаю, кого я больше ненавижу – его или тебя! Оба вы – нелюди!

Она поднялась и, почти не шатаясь, вышла из комнаты.

– Пошла ты! – крикнул я и запустил бутылкой в захлопнувшуюся за ней дверь.

На соседней кровати всё так же мирно посапывал Деко. Псевдосон для псевдобога? А, всё равно…

Мы были слишком самонадеянны, не подпуская людей к Структуре даже в качестве обслуживающих элементов. Это казалось логичным – Ячейка была самодостаточна. Даже проблему охраны мы решали внутренними силами – Регулятор и Ликвидатор запросто могли подавить сопротивление маленькой человеческой армии. Что могли люди противопоставить псевдобогам? Разве что псевдолюдей – дронов, но от этой угрозы мы себя вовремя оградили. А друг с другом Ячейки не враждовали никогда.

Сейчас самонадеянность Ячеек обернулась против них самих. Если бы в охране Гамма-башни были люди, они, возможно, сумели бы справиться с первоначальной интенсивностью трансляции.

Гамма-ликвидатор не сумел. Тот, чей долг – защита структуры от внешней угрозы, первым принял удар на себя. По иронии судьбы, именно мы, завершающие элементы, оказались самыми восприимчивыми к пси-атакам, может быть, именно потому, что наш базовый эмоциональный набор был самым ограниченным в силу специфики нашей работы. Давно известно, что в чрезвычайной ситуации наиболее успешно будет действовать тот, кому не ведомы страх, отчаяние, сожаление, кто не будет отвлекаться на ненависть и обиды, кто не впадет в ярость и безумство, кого не сломает чувство вины за содеянное. Такая личность может мгновенно принимать оптимальные решения, действуя целесообразно и достойно.

Во всех ситуациях, кроме атаки чужим эмоциональным фоном.

Лигейт-Гамма-Деко, надо отдать ему должное, вел себя достойно, сопротивляясь до последнего. Несмотря на то, что в его душе полыхал пожарище – а я это знал, поскольку отголоски этого пожара и меня чуть не сводили с ума, не спасал и выставленный на полную мощность блок, – он сумел определить источник угрозы и пытался его уничтожить. Безрезультатно. Я подарил ему смерть прежде, чем он добрался до Вина.

Реорганизация Ячеек началась.

– Деко-лин, – обратился ко мне дрон, – Гамма-ликвидатор успел заблокировать проход на верхние этажи башни. Мне нужно время, чтобы взломать систему.

– Хорошо, – кивнул я. – У нас есть время, пока идет пси-трансляция. Гаммы сейчас дезориентированы и не способны принять взвешенных решений. Вин, сколько ты еще сможешь транслировать в том же диапазоне? Вин?

Я повернулся к нему, сквозь блок чувствуя изменение характера трансляции.

Мальчик стоял возле мертвого Гамма-ликвидатора. Стоял и смотрел. Смотрел, но не видел.

И меня ударило трансляцией такой интенсивности, что я едва не оказался в том же положении, что и Гаммы.

Мертвый. Мертвый. Мертвые. Все мертвые. Гора мертвых тел. Мусор. Пустые глаза. Умирают, умирают, умирают. Продолжают умирать. Не трогайте! Не трогайте их! Они живые! Они мертвые! Мертвые. Живые. Нет разницы! Нет никакой разницы! Мертвые люди на мертвых улицах. Живые искусственные тела, сваленные в кучу… Нет разницы! Я – мертвый. Я – мертвый!!! Такой же, как они… Всегда был мертвым… Чудовище… Чудовище! Это я должен был умереть… Отец… Зачем?! Зачем ты меня создал?! Зачем жить чудовищу? Убивать. Убивать… Нет!!!

– Деко-лин, я взял под контроль автоматическую систему охраны башни, – спокойный голос дрона был для меня как ведро холодной воды.

– Хорошо. Приступаем к зачистке, – ответил я, едва слыша свой собственный голос сквозь гул в голове. Потом подошел к мальчишке и дернул его за руку. – Идем.

Он пошел. Послушно, словно недопрограммированный дрон. Продолжая трансляцию. И в ней не было ненависти или злобы. Только боль и обреченность. Не то, на что я рассчитывал, но, пожалуй, это был наилучший эмоциональный фон для работы. Эти чувства не могут воздействовать на меня, и дело не только в ментальном блоке, работающем на полную мощность. Боль не имеет значения, а уверенность в своей правоте стимулировала и заставляла идти вперед. И я шел, уничтожая всё на своем пути.

Выходя из комнаты, я почему-то оглянулся, бросив взгляд на тело Гамма-ликвидатора. Он погиб, исполняя свой долг, и я должен был быть горд за него. Но отчего же мне так неспокойно?

На верхушке башни нас ждал Гамма-князь. Он еще держался – первичные структурные элементы всегда отличались большей устойчивостью. Держался настолько, что теоретически мог бы оказать сопротивление. Но он лишь спросил:

– Альфа-Деко, ты делаешь это, потому что так велит твой долг?

– Да, Гамма-Примо, – ответил я.

– Ясно, – ответил он коротко, умирая от выстрела дрона.

– Простите, Деко-лин, – Дружок повернулся ко мне. – Я счел возможным провести ликвидацию первичного элемента без вашего подтверждения.

– Всё в порядке. Распоряжение о зачистке касалось всей Ячейки, устранение князя не требовало дополнительных указаний.

– Но… – начал было он, но фразы не закончил, лишь опустил голову. Отошел от меня к мальчику. – Господин Вин, с вами всё в порядке? Я могу вам чем-то помочь?

– Иди к черту! Идите вы оба к черту! Чудовища…

Что ж, другого ответа я и не ждал. Но это было уже не важно.

Реорганизация Ячеек была завершена на одну треть.

Боль и отчаяние мальчика бились о стену моего блока. Но я был спокоен. Потому что я делал то, что должен был делать. Не так ли, мой князь?

Боль. Мертвые тела свалены в кучу. Мусор. Мусор, который раньше назывался «псевдобогами». Этим они ничем не отличались от мусора под названием «псевдолюди», который мне уже приходилось видеть. А самое страшное, что и умирали они так же – без страха в глазах, спокойно и просто. Принимая смерть как должное. Именно эта покорность, увиденная еще тогда, когда уничтожали дронов, и была долгое время причиной моих ночных кошмаров. Сейчас кошмар повторился. Ячеечные твари умирали не как люди – как куклы. А те, кто их убивал, тоже были не людьми. Чудовищами.

Я первый раз видел, как убивает Альфа-ликвидатор. Нет, не убивает – проводит реорганизацию. Устраняет помехи. Без ненависти, без злости, без сожаления. С чувством выполненного долга. Машина уничтожает машины. Как он может! Как он может так?! Чудовище! Чудовище!!! А я уже почти привык считать его человеком… Ненавижу!

Даже в глазах Дружка и то больше эмоций. Пусть это лишь имитация раскаяния и печали, но это то, что он действительно хотел бы чувствовать, если бы умел. Неужели из нашей чудовищной троицы только дрон может быть человеком?!

– Вин, – Деко сел рядом со мной на край лежанки. – Операция давно закончена. Хватит транслировать.

– Убирайся! – Я отвернулся к серой стене подвальной комнаты. – Чудовище…

– От чудовища слышу, – усмехнулся он.

Он прав. Чем я лучше него? Тем, что для меня есть ад, а для него нет?

– Дай мне выпить.

– Нет. Алкоголь негативно влияет на твою психическую стабильность.

– К черту стабильность!

– Успокойся. Это глупо и нерационально. Вначале ты заявляешь о своем намерении, но не собираешься подкреплять его делом. Потом ты всё же принимаешь решение, но сразу же начинаешь себя за это казнить. Если ты не готов убивать – не стоит кричать о ненависти. Если ты принял решение убить – не стоит тратить силы на раскаяние. Это был твой собственный выбор, ты помнишь?

– А если я принял это решение только для того, чтобы еще больше себя за это ненавидеть?

– Твое право.

– Слушай, неужели ты сам ничего не чувствуешь? Это же была твоя структура! Твоя семья! Ты вообще знаешь, что такое любовь?! Ты знаешь, что такое привязанность?!

– Да. Гораздо лучше, чем ты. Любовь и привязанность – это доминирующие эмоции, которые в нас заложены. Я уже говорил – нам неведомы ненависть, обиды, отчаяние… Но мы хорошо знаем, что такое любовь. Я не могу не любить человечество. Я не могу не любить свою Ячейку. Я не могу не любить своего господина…

– Того, который от тебя отрекся и вышвырнул в округ Син?

– Это не имеет значения.

– И эту бойню ты тоже устроил с любовью?!

– Ты не поверишь, но да, – он усмехнулся. – Когда любишь – стремишься сделать лучше, разве не так? Я люблю Ячейку, поэтому забочусь о ее оптимизации.

– Ты чокнутый! Убивать то, что ты любишь, – это…

– Это и есть высшее проявление любви. Вы, люди, не можете этого понять, потому что вы слишком слабы, слишком эгоистичны, слишком печетесь о сиюминутном. Вы боитесь взять на себя ответственность за вашу любовь. Поэтому она не имеет веса, как и всё остальное, что вы делаете. Вы можете говорить много слов, слагать о любви песни, превозносить ее в поэмах. Но вы не способны подтвердить любовь действием.

Деко всё еще сидел рядом со мной, но мне показалось, что говорит и спорит он сейчас с кем-то другим. Невозможно – это же просто ячеечный ублюдок Деко, для которого не существует ада. Тогда к чему все эти оправдания, как на страшном суде?

– Слава богу, что не способны, – ответил я. – Потому что мы любим по-другому! Любить – это не только улучшать, но и принимать. Таким, как есть. Это – настоящая любовь, понял? Впрочем, где уж вам, ячеечным тварям, понять… Думаешь, почему люди вас терпеть не могут? Из-за вашей системы статусов, что ли? Из-за вашего «От каждого по возможностям»? Из-за округа Син? Да фигня всё это! Из-за того, что вы ничего не умеете. Ненавидеть не умеете! И любить – не умеете!

– А ты умеешь любить? – вдруг спросил он.

И я осекся. Снова, как из тумана, выступило в памяти лицо отца, мамины мягкие руки легли на плечи… Мама… мама… Она много лет была ассистенткой отца и прекрасно знала, кого она родила. Но при этом всё равно продолжала любить… даже такое чудовище… А я… Я…

– Моя мама умерла во время эпидемии моди-чумы в округе Син, – сказал я неожиданно для самого себя, стараясь, чтоб голос не сорвался на хрип. – Помнишь, тогда вы, гады, весь район закрыли на карантин… Чтобы деклассированные сами подохли в своем отстойнике. Ах да, вы же предоставили нам свободу и не имели права вмешиваться в наши дела, даже для того, чтоб помочь… Сволочи! Ну да фиг с этим. Я что хочу сказать… Она была последним человеком, которого я еще мог любить. После этого я только ненавидел. Но иногда я думаю: любовь, ненависть – какая, к черту, разница?! Этот мир всё равно перевернут… Ненавижу этот мир!!!

Деко ничего не говорил. Лишь сидел рядом и смотрел вперед. В свое собственное никуда.

Мальчик уснул, обхватив голову руками, даже во сне продолжая фоновую трансляцию. Боль. Ненависть. Чувство вины. Боль. Боль.

Еще немного, и я настолько привыкну к этим эмоциям, что начну считать их своими. Или они действительно уже мои? Я чувствую боль и утрату? Смешно. Кажется, я опускаюсь до уровня человека. К добру ли, к худу ли. Но теперь я еще отчетливее вижу несовершенство Ячеек, их главную ошибку. Которую еще не поздно исправить. Но должно ли исправлять?

– Ты хорошо поработал, изгнанный, – мягкий голос Префис-Бета-Примо раздался позади меня.

Пришел. Значит, всё идет по плану.

Я повернулся и чуть поклонился стоящему в дверях нашей каморки Бета-князю.

– Вот и вы, Префис-лин. А я всё ждал, когда вы соизволите появиться лично. А то надоело иметь дело с вашей вздорной протеже.

– Ты мог быть более учтив, изгнанный, – Бета-князь поморщился, услышав статусное обращение «равный к равному».

– Нет. Не мог бы. Я исключен из иерархии, и у меня нет никаких обязательств по отношению к вам.

– А по отношению к Альфа-Примо?

Я лишь улыбнулся

– Послушай, Альфа-Деко, – Бета-князь подошел ко мне. – Я буду откровенен. Ты уже понял, что Бета-Ячейка связана с группой «Человечество». Мы видели, что Гаммы уже не справляются с возложенными на них полномочиями, и рассматривали возможность заменить их Советом Самоуправления. Мы давно предлагали делегировать людям часть наших полномочий, но вы, Альфы, всегда выступали противниками этого. Что происходит теперь? Что задумал Альфа-Примо?

Что задумал Альфа-Примо? Что вы на самом деле задумали, мой господин? Я разворошу муравейник, один, второй, но какова конечная цель? Вижу ли я то же, что и вы? Или я ошибаюсь? Или вы ошибаетесь?

«Этот мир перевернут».

Но можно ли создать неперевернутый мир?

Впрочем, это уже не забота Бета-структуры. В этом я нисколько не сомневался.

А Бета-Примо продолжал вещать, еще не зная своего места в реорганизованной системе.

– Бета-Ячейка по всем вопросам поддерживала Альфу, хотя порой мы и начинали свою партию. Как, например, в том эпизоде, который закончился вашим изгнанием. Но таков был наш долг. А сейчас…

Договорить князь не успел – энерголуч снес ему голову. Простите, Префис-лин, но мне неинтересны ваши признания и комбинации. Я верю, вы делали то, что считали правильным. И я делаю то, что должен.

– Что происходит?! – Мальчишка вскочил с лежанки, перевел дикий взгляд с меня на лежащее на полу тело.

– Реорганизация Ячеек завершена почти на две трети.

Он хотел что-то еще сказать, но только рот открыл. И закрыл. Зато голос Корнелии де Кориан, вошедшей в комнатушку вслед за своим дроном, был весьма довольным.

– Я не ошиблась в вас, Деко. Благодарю вас от лица всего «Человечества».

– Не за что, – ответил я, не опуская лучевик.

– Нет-нет! Вы так много сделали для нас! Даже больше, чем мы рассчитывали, – она улыбалась, ее глаза сияли бешеной радостью. – Альянс с Ячейками был полезен, но утомителен. Вы избавили нас от этой ноши. Спасибо вам за всё. Но… Остались еще вы… И вы нам мешаете. Простите. Мы всегда будем помнить о вас. И о вас тоже, мой мальчик, – она повернулась к Вину. – Но, боюсь, вы больше не нужны.

– Нет, сударыня, боюсь, это вы больше не нужны.

Энерголуч вылетел из трубки лучевика и… был поглощен невидимой преградой в полуметре от дрона. В очередной раз преклоняюсь перед вашим гением, профессор. Я и забыл, что защита дронов поистине уникальна. Ну что ж, не лучевиком единым…

– Избавься от мусора, Дружок, – с этими словами и улыбкой победительницы Корнелия де Кориан вышла.

Дрон и Деко начали движение одновременно – это я видел. А вот остального – уже нет. Глаза не успевали. Лучшее, что я мог сделать, – это забиться в уголок и прикинуться шлангом. Когда два чудовища выясняют отношения, третьему лучше помалкивать до поры до времени. Интересно, кто окажется сильнее – псевдобог или псевдочеловек? Ненавижу обоих. Или нет?

Тело дрона ударилось о стену в метре от меня. Крошка бетона – настоящего, а не псевдо– посыпалась на пол. Человеческий позвоночник такое выдержать не способен. А вот Дружку было хоть бы что. Мне снова стало смешно. Это, пожалуй, нервное.

А вот дальше стало не до смеха.

На какую-то долю секунды я ощутил гордость – творение моего отца оказалось сильнее того, что могла создать Ячейка. Но когда Дружок занес руку для последнего, смертельного удара, я не выдержал. Черт бы побрал этого ячеечного ублюдкa!

– Шла собачка по дорожке,

У нее отпали ножки,

– пропел я на одной ноте.

Дрон замер. Только что был почти человек, теперь статуя. Аллегория угрозы.

Деко тоже замер, но всё же и в соревновании по неподвижности псевдобог псевдочеловеку проигрывал. И тяжелое дыхание выдавало, и глаза были живыми. Глаза хищника, которого лишили его законной добычи. Вот только что было его добычей – противник или собственная смерть? А фиг поймешь этих ячеечных!

Он тем временем освободился из объятий дрона, посмотрел на меня.

– Дурацкая песенка.

– Что поделаешь, у отца было своеобразное чувство юмора, – я подошел к застывшему Дружку. Сейчас он выглядел особенно жалким. Ненавижу жалость! Это так больно. Хуже, чем похмелье. Я отвернулся, сглотнул подступившие слезы, прогнал воспоминания. Но перед глазами всё равно продолжало стоять видение – гора покореженных искусственных тел, готовых к утилизации. Мусор. Такой же ненужный мусор, каким вскоре стали и их создатели. А потом и каратели их создателей.

– Прости, Дружок, – сказал я, прощаясь с прошлым.

Деко встал рядом. Мне показалось или в его глазах тоже мелькнуло какое-то человеческое чувство, которого не было даже тогда, когда он уничтожал себе подобных? Это ответ на мою пси-трансляцию? Или он тоже переживает сейчас что-то свое, личное?

– Ты мог дезактивировать его с самого начала? – Даже если Деко и испытывал сейчас что-то, моему разумению недоступное, то по его ровному голосу этого не поймешь.

– Да.

– Ясно.

Я взорвался.

– Чего тебе опять ясно?! Мне самому не ясно ничего! Думаешь, я от вас обоих хотел избавиться? Или пытался понять, кого мне больше жалко, тебя или дрона? Или определял, какое чудовище чудовищнее? Думаешь, ты мне нужен? Да я был бы счастлив, если бы он тебя расплющил! Что ты вообще можешь знать, свoлочь ячеечная?!

– Спасибо, – оборвал он мои выкрики. – Ты мне жизнь спас.

– Ха! Подумаешь. Ты же смерти не боишься.

– Я не могу позволить себе умереть сейчас. Я не до конца исполнил свой долг.

Ну что тут скажешь… Больные они, в своей Ячейке. На всю голову больные.

– Что теперь с ним будет? – Деко кивнул в сторону человекоподобного изваяния.

– Ничего. Будет так стоять, пока не утилизируют.

– Активировать нельзя?

– Можно. Если знать код доступа.

– Ты знаешь?

– Да, – я произнес это как приговор самому себе. Наверное, сейчас я единственный, кто знает коды доступа, подстраховку на случай непредвиденных обстоятельств при общении с дронами, придуманную моим отцом втайне от других участников проекта. – Да. Я знаю. Но это ничего не даст. Активирую его – он попытается нас убить. Если поймет, что это невозможно – самоликвидируется. Дрон не может не выполнить приказ своего хозяина. А перемотивировать его я не смогу, ума не хватит.

– Не может не выполнить приказ хозяина, да? – Деко непонятно ухмыльнулся. – Я ему завидую.

– О чем ты?

– Ни о чем. Пошли, надо выбираться отсюда.

Я в последний раз взглянул на дрона. Дезактивированного. Мертвого. Да, мертвого! Я не буду отказывать ему хотя бы в праве на смерть. Еще одна смерть на совести настоящего чудовища.

– Прости, брат, – сказал я и пошел к двери.

– Прости, брат, – эхом повторил Деко. Я посмотрел на него с удивлением. Но он ничего больше не сказал.

Мы шли по темному коридору, направляясь к выходу из подвала. Навстречу своей судьбе.

«Дрон не может не выполнить приказ».

А я могу? Мой господин, в чем разница между ним и мной? Между недочеловеком и сверхчеловеком? Каждый из нас существует лишь для того, чтобы исполнить свой долг. Только дрон не будет размышлять о том, что именно является его долгом. Он счастливее меня.

Может, поэтому, мой князь, вы запретили производство псевдолюдей? Потому что они слишком похожи на нас? Или это мы слишком похожи на них? Их создавали и программировали, как идеальных слуг. Мы, путем селекции, модификаций и пси-коррекции, пытались сделать из себя идеальных господ. В чем разница между слугой и господином? Или создание слуг по образу и подобию господ – это одна из твоих своеобразных шуток, Крэйтер Делий? Ты пошутил, Алон-ден посмеялся. А что делать мне?

Я посмотрел на идущего впереди мальчишку. Человек. Без всяких псевдо-, недо– и сверх-. В чем разница между нами? Только ли в том, что для него есть ад, а я, что бы ни делал, всегда должен быть уверен в своей правоте и непогрешимости? Я ведь прав и непогрешим, мой князь?

– Тут дверь, – Вин остановился перед стальной решеткой. – Надо было у Дружка ключи поискать.

Он брезгливо подернул плечами. Я его понимал. Граница между человеком и вещью пришлась на понятие «мародерство». С этой точки зрения и для меня и для Вина Дружок был мертвым человеком, а не сломанной вещью. А обыскивать мертвых недостойно.

– Обойдемся.

Я подошел к решетке, взялся руками за прутья.

– Нифига себе, – Вин даже присвистнул, глядя на образовавшийся проем. – Ну ты и чудовище!

Я усмехнулся.

– Чудовище? Похоже, это твое любимое слово.

– Что поделать, если чудовища – единственная форма жизни в нашем мире? Все остальные давно подохли в ходе естественного отбора.

– Если все чудовища, то стоит ли убиваться по поводу собственной чудовищности?

С этими словами я пролез сквозь раздвинутые прутья решетки. И остановился. До боли знакомая, едва различимая пси-трансляция барьерного типа. Это ответ на мои вопросы?

– Чего встал! – Вин толкнул меня в спину, пробираясь в коридор вслед за мной. – Куда теперь? Идем проведать госпожу Стерву?

– Да.

– И что ты хочешь с ней сделать? Убить?

– Это не имеет значения.

Если мой расчет верен, то не имеет, поправил себя я. Если мой расчет верен, то уже ничего не имеет значения. Всё предрешено. Всё правильно. Я думал, что действую сам, по своей воле, исходя из своего понятия долга. Исходя из своего понимания воли моего господина. Но, похоже, я ошибался. Я часть плана и уже сыграл свою роль. Теперь свою должен сыграть Вин. Должен ли?

– Вин, если ты пойдешь направо, то сможешь выбраться на улицу.

Я сказал это чуть ли не против моей воли. Что я делаю? Пытаюсь поступить правильно, даже нарушив волю моего господина? Ради этого мальчишки, едва не научившего меня чувствовать боль и сожаление? Или уже научившего?

– Зачем? – Он воззрился на меня.

– Вернешься домой…

– Домой? В клетушку трущобного барака к любимой выпивке? Что я там забыл?

И то верно. Идти ему некуда. Только в ад. Которого нет. Всё предрешено. Всё неизбежно. Нельзя свернуть с муравьиной тропы. И именно это наполняет жизнь смыслом. Именно это придает ей четкую структуру и выверенную красоту. Красоту муравейника.

– Тогда идем, – я стал подниматься по ступеням, ведущим на второй этаж.

Он, не говоря ни слова, пошел за мной.

Кабинет Корнелии в конце коридора. Резная тяжелая дверь из натурального дерева приоткрыта.

– Она там? Что мы ей скажем? Выразим соболезнования по поводу кончины ее хорошего друга?

– Не думаю, что теперь ей это будет интересно.

– Да ладно! Он, конечно, бесчувственное чудовище, но хоть сколько-то она к нему была привязана! Хотя бы как к дорогой игрушке…

– Ты не понял, – я распахнул дверь.

Всё было так, как я и предполагал. Отыгравшая свою роль мертвая женщина лежала на ковре. Господин Алон-Альфа-Примо, восседающий в кресле. А рядом с ним…

– Отец!!! – Это был крик баньши, безумный, прорывающий даже мою ментальную блокаду эмоциональный шквал. До боли, до темноты, до потери ориентации.

Зачем?! Боль. Предал. Боль. Живой! Он живой! Отец. Папочка… Какое право он имеет жить, когда он умер?! Боль. Превратил мой мир в Ад и сбежал! Ненавижу. Ненавижу!!! Почему?! Ну почему же?! Ложь. Всё ложь!!! Весь мир – ложь! Чтоб ты сдох! Почему не сказал? Я бы понял! Я всегда понимал. Всегда прощал. Смерть. Дроны. Сваленный в кучу хлам. Предательство. Мама. Смерть. Прощал! А ты бросил. Меня бросил!!! Ненавижу! Чудовище! Чудовище!!! Сдохни!!! Живи… Не бросай меня… Невозможно. Безнадежно. Понимаю. Всегда понимал. Ты всё планировал. Ты знал. Просто жертвы. Дроны, группа, я… Без разницы. Жертва. Выкинутый мусор. Зачем ты превратил меня в чудовище?! Ненавижу! Люблю…

Темнота и голоса издалека.

– Боже, голова раскалывается… Никуда не годятся ваши ментальные блоки, господин князь.

– Наши? Это же ваше изобретение, господин Делий. Впрочем, не столько блоки плохи, сколько образец хорош. Радуйтесь, профессор, что лишь головной болью отделались. Наши структурные элементы вообще не пережили столь интенсивную трансляцию.

– Одним ударом двух зайцев, не так ли? Избавились от Бета-Ячейки и уничтожили своих врагов в Альфе, при этом провели полное тестирование образца… Теперь, я думаю, вы убедились в успешности моих экспериментов?

– Я и раньше не сомневался в вашей гениальности, мой дорогой Крэйтер. Так вы передадите нам образец для дальнейших исследований?

– Да, как и договаривались.

– Несмотря на то, что это ваш сын?

– Сын? И это мне говорит Альфа-князь! Можно подумать, господин Алон, вас волнует этот аспект человеческих отношений.

– Нет. Просто я хочу ясности.

Боль. Не такая сильная, как раньше. Не такая, которая влечет за собой баньши-крик. А такая, которая оставляет сердце пустым. Образец… Образец номер пятнадцать. Самый удачный. Я помню, хотя и пытался забыть всю свою жизнь. Совместный с Ячейками проект двадцатилетней давности по изучению пси-воздействия. Случайно подслушанный разговор… Тогда я простил… Потому что умел не только ненавидеть… Потому что хотел верить, что, даже являясь образцом, я всё же остаюсь сыном… Для тебя. Только для тебя…

– Кажется, образец приходит в себя. Деко, проверь его жизненные показатели.

Я открыл глаза как раз для того, чтобы увидеть склоненное надо мной лицо. Ни грамма сочувствия, ни грамма сожаления. Это всё тот же невозмутимый ублюдок Деко. Я был рад, что вижу сейчас именно его. Именно такого, каким я привык его ненавидеть. До боли родное и знакомое чудовище.

Он сжал рукой мое запястье.

– Температура тридцать семь и восемь, давление девяносто на пятьдесят пять. Общее состояние – удовлетворительное.

– Хорошо. Будем считать, что испытания образца прошли успешно.

Я чуть повернул голову. Говорил высокий мужчина с равнодушным лицом, похожий на постаревшую копию Деко. Ячеечные, одно слово. На человека, стоящего рядом с Альфа-князем, я смотреть не хотел. Но не взглянуть не мог.

Он постарел за пять лет, мой отец. И волосы поседели. Морщин на лице стало больше. Так тебе и надо! Если бы только твои седина и морщины были признаком сожаления, раскаяния… Но я знал – это неправда. Мой отец – большее чудовище, чем ячеечные псевдобоги. И для него тоже не существует ада. Не существует раскаяния. Не существует сожаления. «Делай то, что должен» – так ты говоришь, Деко? И он тоже делал… И был уверен в своей правоте. Неужели только один я способен видеть ад?

– Еще бы не успешно, господин князь, – в его голосе промелькнуло самодовольство. – Что ж, могу поздравить вас с хорошим приобретением. И с победой.

– С победой? – Глаза князя блеснули. – Разве вы, люди, способны отличить победу от поражения? Скажи, Деко, я победил?

– Да, мой господин.

Я повернул голову на голос и вздрогнул, увидев в его руках лучевик.

– Тогда делай, что должен.

«Не надо!» – хотел крикнуть я, но слова в горле застряли. И на крик сил уже не было. Я просто смотрел, как Альфа-князь, с дыркой на месте лица, мешком оседает на пол.

– К как э это понимать, молодой человек? – Моему отцу удалось справиться с дрожью в голосе, но выглядел он всё равно жалко. Какого черта! Чудовище не должно быть так по-идиотски напугано! Впрочем, не отец меня сейчас волновал…

– Зачем? – Я посмотрел в безжизненные глаза Деко. В первый раз за всё наше знакомство – безжизненные. – Зачем?

– Потому что это желание моего господина, – произнес он, словно для самого себя. – Я ведь правильно понял вашу волю, Алон-ден? Реорганизация Ячеек почти завершена, как вы и хотели, князь.

Он подошел к телу, опустился на одно колено, склонил голову.

– Что за бред! – Отец чуть ли не взвизгнул.

Деко повернул голову и улыбнулся. От этой улыбки мне стало совсем тошно.

– Я сделал то, что был должен. Я разворошил этот муравейник. Мой князь, когда структура становится слишком стабильна и перестает развиваться, она должна быть разрушена… Вы этот урок хотели мне преподать, когда отправили в изгнание? Выгнали в этот безумный мир, чтобы я мог провести объективную оценку функционирования системы и сделать правильный выбор? Я оправдал ваше доверие, мой князь?

– Ты совсем с катушек съехал?! – Превозмогая слабость, я подошел к нему, взял за плечо, тряхнул. – Ты же любил его!

– Способность подарить смерть – это высшее проявление любви. Так же, как и способность смерть принять.

Я опустился на пол рядом с ним, не в состоянии понять, хочется мне смеяться или плакать. Но внутри меня не было ни слез, ни смеха. Было пусто, как в аду. Даже на привычную спасительную ненависть сил не осталось. Ад снаружи. Ад внутри. Безразличие. Это настоящий ад.

– Но что теперь будет с городом, когда вся иерархия власти уничтожена? – Мой отец, кажется, пришел в себя от потрясения, говорил сухо и даже властно. Как и положено чудовищу.

– Самоорганизация всегда была признаком сложной социальной системы, – Деко пожал плечами. – Я думаю, от желающих занять освободившиеся места отбоя не будет, не так ли, профессор? А к тому времени, когда вы устанете от анархии, новая форма Ячеек будет подготовлена.

– Новая форма? – Отец даже вперед подался. – О чем вы говорите, молодой человек?!

– О результатах ваших экспериментов. Которые мы сегодня протестировали. Мой господин признал опыт успешным, поэтому он будет внедрен в программу подготовки наших кадров. В прошлом мы ошиблись, когда признали условно-негативные эмоции лишним багажом и отказались от них для себя, но позволив людям их сохранить. Таким образом между нами и теми, о ком мы должны были заботиться, возник эмоциональный разрыв. Госпожа де Кориан, – Деко бросил взгляд на лежащий на полу труп, – была права. Тот, кто не может разделить чувства своих подчиненных, не имеет права руководить. И теперь самое логичное решение – вырастить новое поколение Ячеек, обладающих способностями транслеров, и включить людей в их позитивный эмоциональный фон. Если мы ликвидируем болезненную зависимость людей от собственных страданий, то сможем выстроить идеальное общество.

Деко говорил, а я пытался представить дивный новый мир, который они собираются выстроить. Мир, где людям неведома ненависть, где никто не способен обидеться или почувствовать раздражение, где не знают ненависти и сожаления, где не мучаются от чувства вины… Где всё происходящее принимают с радостью и вперед смотрят с надеждой… Рай! Рай?! Да это же самый страшный ад, какой можно придумать! Или Деко совсем свихнулся после смерти своего князя?

– Это самое логичное решение, которое напрашивается само собой, не так ли? – повторил он, и в его голосе была усмешка, горькая прямо до изжоги. Мне что, это показалось? Или… Не может быть!

Но отец ничего не заметил. Стоял рядом с нами, гневно сверкал глазами.

– В боги нового мира метите, юноша? Уже без приставки «псевдо»?

– Я? – Деко снова усмехнулся. – Господин профессор, я уже отработанный элемент. И всё, чего я хочу, – последовать за своим господином. Но, – он начал подниматься, – у меня остались несколько незавершенных дел. Во первых, я должен доставить образец номер пятнадцать в Экс-Зону для всестороннего изучения и в качестве расходного генетического материала. А во вторых… Я не могу позволить вам жить и продолжать ваши эксперименты, профессор.

Его рука с лучевиком резко взметнулась вверх.

Я понял, что сейчас случится, и время остановилось для меня. Отец. Чудовище. Друг. Чудовище. Я. Чудовище. Ненавижу!!! Ад кругом. Мой собственный Ад. Простите меня… Простите меня все…

Топот ног убегающего профессора Делия гулом распространялся по коридору. Но теперь это было не важно. Я склонился над лежащим на полу мальчиком. Нет, не мальчиком – Вином. Тем, кто сумел расстроить мои планы, когда я был так близок к цели. «Только вы думаете – ого, он вам устроит пшик», – вспомнились мне почему-то слова толстяка. Да, мальчик действительно сумел подложить мне свинью. Только я не чувствовал разочарования. И вовсе не потому, что не умел разочаровываться.

Он был выше отца, поэтому луч, направленный старику в голову, разворотил ему правую сторону груди. И всё же он был жив – еще секунд на пятнадцать, не больше.

– Ты сделал хороший выбор, Вин, – сказал я, касаясь его руки. – Тот, который не смог сделать я.

– Ад… – прохрипел он, судорожно хватая ртом воздух, словно стремясь успеть вдохнуть как можно больше. В последний раз. – Ад…

– Ты найдешь его, если он тебе так нужен. И получишь свое искупление, – сказал я уверенно. А потом закрыл его застывшие глаза. – Хотя ада и нет.

Ада нет. И это самая страшная кара. Для того, кто не сумел исполнить свой долг. И всё же…

Может быть, это и было единственным правильным решением. Может, прав мальчик Вин. И ненависть может быть так же важна, как любовь. И проявление любви – не только возможность принести смерть, но и возможность подарить жизнь? А тот, кто не может этого понять, недостоин править?

Я же прав, мой господин, Алон-Альфа-Примо? Я же всегда прав и непогрешим…

Я улыбнулся, потом приставил к виску лучевик. Смерть ответила мне величественной улыбкой. Сделал ли я всё, что должен?

И смерть печально покачала головой.

Антон Лик

Плагин

Я отвык от подобных коридоров. К гладким стенам не клеился даже корпоративный скин «ВиКо», вбитый в мои библиотеки с вежливой неотвратимостью, на которую способен курок по отношению к гильзе. Извини, дорогая, так надо. Извините, доктор Уоттс, таковы внутренние правила «ВинчиКорпорейшн».

Я видел собственную тень. Или был запущен кодекс-прим, оптимизировавший интерьер под новую инструкцию, или у меня накрылись глафы. Чистое зрение – хорошо. Но, доктор Уоттс, расскажите про него собственному изуродованному фильтрами хрусталику.

На мое плечо легла рука.

– Далеко? – спросил Питер.

– Не понимаю. Сложно привязаться: маркеров нет.

– Это фэйк. Я говорил.

– Питер, здесь обычный коридор, просто на него не становится скин. Серый пластик, ничего особенного. Просто я так не привык.

Правда, странно, доктор Уоттс, видеть всё почти таким, каково оно на самом деле?

– Никто не привык.

За спиной послышался вакуумный поцелуй: сомкнулись губы бронированной двери. Разумно. Для страховки я бы использовал парализующий газ. Что вы, доктор Уоттс, обойдемся без лишних воздействий. Сказал курок гильзе.

Стены-пол-потолок – вечно движущиеся внутренности тессеракта, распятого на трехмерном пространстве. Они протащили нас сквозь себя и вывернули в полумрак большого зала. Питер вцепился в мой комбинезон, грозя оторвать рукав, а я всё тянул и тянул его к центру. Туда, где стоял единственный на все полторы тысячи кубических метров помещения предмет.

– Ты видишь, Питер?! Ты это видишь?! – Я кричал, отдирая его пальцы от комбинезона.

Казалось, теперь он и оглох. Я чувствовал, как на затылок Питера наползают кресты голографических прицелов.

Всё, что можно, сделано. Осталось только ждать. Разве что… Один шаг, так, чтобы перекрыть побольше траекторий, аккуратно проложенных к человеку, знакомому мне всего седьмой день.

Неделей ранее…

На черном экране проступали контуры биполярной клетки. Чем-то она напоминала скорпиона. Уплощенное тело с клешнями дендритов, ввинтившихся в пулевидные тела палочек, и сегментированный хвост-аксон. Цвет у скорпиона был молочно-белый. Водянистым сердцем плавал в цитозоле шар ядра. Вспышка света разорвала экран. Она стерла и клетку, и аксон, оставив лишь вытянутые пули с родопсиновым зарядом внутри.

Я видел этот процесс тысячи раз. И всё равно он завораживал.

Квант света – курок. Родопсиновый боек ударяет по фосфодиэстеразной капсуле. И пуля электронного заряда корежит мембрану. Эхо выстрела открывает затворки ионных каналов, уничтожая мембранный потенциал, и шифрограмма молнией летит по перехватам Ранвье.

Точка-тире.

Точка-тире-точка.

Тысячи точек и сотни тысяч тире. Морзянка для мозга, которую люди научились подделывать.

– Доктор Уоттс, чем скорее мы покончим с формальностями, тем скорее вы вернетесь к работе, – напомнил о своем присутствии юрист номер один.

Его напарник кивнул.

Они были похожи друг на друга, как две клетки, высеянные и выращенные заботливым монстром «ВинчиКорп» на питательном растворе денег и льгот. Стандартные скины костюмов лишь усиливали сходство.

– Насколько я понял, у меня больше нет работы.

Я повернулся к стене, и глазной фильтр развернул монитор прямо на ней. Трансляция продолжалась. Лучше уж наблюдать за Эсхеровским бельведером крысиного мозга, чем за этими двумя. В конце концов, я соглашусь на их условия. Что остается? Я принадлежал «Судико», а с прошлой недели «Судико» принадлежало «ВинчиКорп», которая первым делом распорядилась прикрыть лабораторию.

– Работа будет. Если вы адекватно оцените положение и условия. Если вы…

– Одумаюсь?

Экран погас. Последнее, что я видел, – сцепленные в пароксизме электрической страсти нейроны. Они вспыхивали и обменивались пузырями медиаторов, передавая сигнал. Тире-точка-тире.

А потом появилось изображение логотипа «ВинчиКорп». Мона Лиза усмехалась, вываливаясь из рамы по всем трем осям. Сейчас зайдется истеричным хохотом и укажет пальцем: поглядите-ка на неудачника!

Влипли, доктор Уоттс?

Поделом.

Кому вы теперь нужны с вашим синдромом ложной слепоты?

– Доктор Уоттс, будьте благоразумны, – сказал номер один, пододвигая папку с формулярами. – Если, конечно, вы не хотите превратиться в среднестатистического семейного врача. Кстати, врачи нашей корпорации тоже нужны.

Я не читал и даже не делал вид, что содержимое папки мне интересно. Просто в очередной раз посмотрел на идентичные улыбки моих оппонентов. И поставил подпись.

Как оказалось, далеко не единственную. Ранее мне доводилось иметь дело с подписками о неразглашении, но чтобы за пять минут дать их больше, чем за всю предыдущую карьеру… Доктор я пока или уже врач, но от этого пациента отвертеться уже не получится.

Я ждал, что его доставят ко мне, а вместо этого лабораторию доставили в «ВиКо». И меня с ней в качестве пусть движимого, но имущества, отныне и во веки веков, а точнее, на срок, оговоренный контрактом. Вспоминать эту цифру не хотелось.

Правда, за мной, в отличие от лаборатории, послали не грузовик, но вполне приличный «Лендер». Загрузочная панель его хранила с десяток оболочек, я остановился на самой простой, чем, кажется, изрядно удивил водителя. Отвык он возить профильных специалистов, не захламляющих собственные глафы всякой дрянью.

Даже издали и без доводки плагином громадина «ВиКо» выглядела внушительно. Стебель-основание с пилястрами лифтовых шахт пронизывал искореженные комки грязного пластика. Бликовали черные астры солнечных батарей. Терялся в вышине шип с прилипшими пузырями верхних кабинетов.

– Вы скины обновите, – посоветовал водитель, поворачивая на третью спираль. – Тогда интереснее будет.

Спасибо, но воздержусь. Я видел «ВиКо» в скинах. И когда-то даже мечтал попасть в штат. Мечты сбываются, доктор Уоттс. Порой и у таких дураков, как вы.

– Держитесь, доктор, сейчас мигнет. С непривычки оно неприятно.

О чем говорил шофер, я понял, лишь когда глазные фильтры отключились, а потом заработали вновь, разукрашивая окружающий мир в фирменные цвета «ВинчиКорп». Но я не давал разрешения на подключение и дозагрузку лишних скинов!

Да только чхать они на это хотели.

Привыкайте, доктор Уоттс. И думайте о пациенте.

Двадцать девять лет. Европеоид. Рост средний. Телосложение скорее нормальное, а нынешняя полнота – результат несбалансированной диеты и хронической гиподинамии.

И все-таки их корпоративные заморочки зверски раздражали. Я трижды вручную перенастраивал плагин, но всякий раз спустя секунду-две «мигало». Хорошее словечко. Точное.

Придется терпеть.

– Вас зовут Питер? Я – доктор Уоттс.

Ни кивка, ни ответа. Он сидел, уставившись на стену. И выглядел весьма обыкновенным. Вот только серый костюм типа «стандарт» плохо гармонировал с рассеченной бровью и скованными магниткой руками.

Освободить подопечного охрана отказалась. Мне было всё равно.

– Я доктор Уоттс, – громко повторил я, на цыпочках подобравшись с другой стороны.

И Питер все-таки дрогнул, рефлекторно повернувшись на звук. Уже хорошо. Комплексные расстройства – не моя специализация.

– Я постараюсь вернуть вам зрение. Надеюсь, вас, в отличие от меня, это порадует.

Выражение его лица изменилось. Не слишком-то он рад. Странно. Более чем странно. Хотя… Чему тут удивляться? С «ВинчиКорп» шутки плохи.

Питер вел себя покладисто. Садился. Вставал. Ложился. И делал всё то, что полагается делать пациенту.

Я работал за врача.

Робкая надежда быстро избавиться от Питера рухнула на первом же тесте: глафы были в норме. Камеры наружной пленки снимали изображение. Процессор обрабатывал, сдабривая варево реальности рисованными приправами. Экран транслировал. Технорожденный шифровальщик весело стучал электрическими палочками по люминофорным барабанам. Синий. Красный. Зеленый. И между ними заветная четыреста девяносто восьмая волна.

Это означало одно: мне следовало засунуть в задницу гордость и вытащить оттуда же собственную идею-фикс, завернутую в диплом специалиста по нейрослепоте.

В тот день мы с Питером так и не поговорили толком. Я был слишком зол. Про него не знаю, но слепота и магнитка на руках в принципе мало располагают к общению.

Следующим утром, не успел я переступить порог, как он заявил:

– Жжется. Ощущение, будто мне на глаза нассал Чужой.

– Чужой?

– Ретрокино. Сейчас такого уже не делают. Я на его основе забабахал отличную библиотеку скинов для «ВиКо». Или вам не сказали, кто я?

– Не сказали.

В данную минуту меня куда больше волновал скин, украсивший дверь лаборатории.

«Доктор Т. Уоттс. Ведущий научный сотрудник».

Сахарная косточка для строптивой собаки. Только табличка эта – такая же иллюзия, как и белизна стен моего кабинета.

– Зря не поинтересовались, – сказал Питер, дернув плечом. Охранник молча убрал руку и по моему знаку вышел.

– Жжет сильно.

Не удивительно. Период дезадаптации – время сложное. Я сказал, Питер фыркнул. И куда девалась его вчерашняя покладистость?

– Моргай почаще. И плакать не стесняйся. А пока…

Капля геля медленно растекалась по поверхности роговицы. Я же вглядывался в лицо человека, который был слеп, не будучи таковым.

– Продолжим? – спросил я.

– А есть выбор?

Выбор есть всегда, но я его уже сделал. Мой выбор – на острие микроскана, вошедшего в зев зрачка. Он – в веренице данных, переползавших с аппарата на экран. Библия цифр, Коран диаграмм, Тора трехмерки. И была твердь склеры, и водянистая влага. И была ясная звезда хрусталика в короне атрофированной цилиарной мышцы. И была планета стекловидного тела, затмившая звездное небо фоточувствительных клеток. Черной дырой зияло на небе сем слепое пятно.

– Ну и что там? – поинтересовался Питер.

Ничего. Точнее, всё и в норме.

– Твои глаза работают. Технически. Глафы теперь тоже. Сигнал идет со стандартной погрешностью.

Вопрос лишь в том, что не так. Я снова открыл историю болезни. Перечитал, хотя помнил каждую фразу. Особенно этот куцый огрызок: «…резкое внешнее прерывание контакта в процессе загрузки, сопряженное с физическим воздействием».

И ссадина на лбу как след того самого воздействия.

– Так что с тобой случилось?

Я был уверен, что вопрос – лишний. Он вступил в когнитивный диссонанс с табличкой на двери и перспективами моего существования в материнском теле «ВинчиКорп».

– Если они вам не сказали, тогда почему я должен?

– Я – врач.

– А я – дизайнер. И что?

Цифры наползали на цифры, их количество росло, но перейти в качество не торопилось. Ответа по-прежнему не было. Я ждал. Сканер работал. Игла раздвинула липидные слои, и веточки рецепторов заколыхались, словно на ветру. Отпочковавшиеся капсулы зонда медленно двинулись по Великому Нейронному пути, расставляя вехи химических меток. А Питер явно раздумывал: стоит ли верить человеку, ковыряющемуся у него в глазу.

– До вас тоже был врач.

Это нормально. Как и то, что в отчете ни слова о результатах предварительного осмотра пациента. «ВиКо» подстраховывается. Только хреновый у них врач, если даже глафы снять не удосужился.

– Он сказал, что я сам виноват. Думал, будто я – псих.

– А ты псих?

– Я не псих. А он не врач. Так, шавка на поводке. Гавкает по команде. Думает по команде. Ты другой. Ты их не любишь.

Надо же, какие мы наблюдательные. Но следующая фраза Питера поставила меня в тупик:

– Я это вижу. Точнее, знаю.

Цифры на экране утверждали, что видеть он вполне мог. Реакция на любые внешние раздражители перечеркивала все эти столбцы и графики. Симуляция, доктор Уоттс?

– И на что это похоже?

– На память.

Я попросил объяснить, но желание разговаривать у Питера пропало. Он снова замкнулся, но на приказы реагировал, хотя и крайне неохотно.

Пришлось искать сведения в другом месте.

Начальником этого сектора службы безопасности «ВинчиКорп» была женщина. Во всяком случае, мне она показалась всё же женщиной, хотя и костюм, и лицо ее были нарочито унисексуальны. Ее выдавал аромат пармских фиалок. И скин рамки на столе, излишне вычурный, на мой вкус.

«Дж. У. Ни».

Сам стол – подкова на трех струнах – занимал половину кабинета. Закрыв глаза, я провел пальцем по поверхности. Пластик? Дерево? Имитация дерева пластиком?

– Вы запрашивали информацию об инциденте с Питером, – сказала Дж. У. Ни.

– Да, – ответил я. – Запрашивал. Только мне не дали.

Я откинулся в кресле и заложил ногу за ногу.

– Информация закрыта.

– Я врач. Или доктор.

– Информация закрыта.

– Вы же сами хотите, чтобы он начал видеть!

– Информация закрыта.

Она повторяла, не меняя ни тона, ни выражения лица, и Джоконда, парившая меж трех струн, мерзко ухмылялась. Выкусил, доктор Уоттс? Неужто и вправду думал, что тебе возьмут и расскажут всё?

– То есть сотрудничать вы не станете? – задал я бессмысленный вопрос.

Дж. У. Ни подвинула черный планшет, уточнив:

– Вынос за пределы кабинета запрещен. Копирование запрещено. Дублирование информации любым иным образом запрещено. Распространение информации запрещено.

– Читать-то хоть можно?

Она не ответила. И не вышла. Она сидела и полировала меня взглядом, пока я листал отчет, такой же кастрированный, как и наш с нею разговор.

Семнадцатого числа нынешнего месяца в пять сорок утра старший дизайнер отдела передовых разработок «Винчи Корпорейшн» совершил взлом и перенаправление потока данных. Был задержан охраной.

Отлично. Крот тихо копошился во вполне уютной норе, а потом взял и навалил кучу в самом её центре.

– Вы не должны предпринимать действий, санкцией на которые не обладаете, – сочла нужным добавить Дж. У. Ни. – В результате взлома была утеряна ценная информация.

Показалось или в этом техногенном, словно тоже обработанном, голосе прозвучали ноты сожаления?

– Необходимо извлечь её копию.

– Буфер его глафов чист.

Я вернул планшет и, не удержавшись, поскреб лаковую поверхность стола. Все-таки пластик: дерево не скрипит.

– Глафы – да. Голова – нет.

Интересно, каким она меня видит?

Доктор Уоттс, не будьте идиотом, на вас напялен ярко-алый скин, чтобы любой охранник мог засечь ваше передвижение. Или вы предпочитаете нечто кислотно-зеленое?

А всё равно, лишь бы не разметка мишени стрелкового симулятора. Но размышлять об этом пришлось уже на обратном пути в лабораторию.

В тот день мы с Питером перешли на «ты».

– Ты веришь своим глазам, док? – спросил он.

– Банальный вопрос приобретает интересный оттенок, если задан дизайнером мнимых изображений офтальмологу.

– А по сути, док?

– По сути я могу назвать тебе сотню механизмов самообмана, позволяющих человеку выжить.

– Одно дело – выживание, другое – существование в режиме мастурбации сенсорной периферии на очередной символ, который представляет из себя дерьмо, помноженное на чью-то патологию.

Глядя на Питера, развалившегося на ложементе субтома, я думал о том, что легче всего обвинить этого человека в безумии. Хотя для вскрытия это не принципиально.

Стены оставались цивильно-белыми, но в потоке данных на экране чувствовался внимательный взгляд службы безопасности. Сам поток дублируют, тут и гадать нечего. А еще что? Наблюдают? Леди Дж. У. Ни мановением руки оживляет тысячу один глаз, некогда встроенный в стены кабинета? И пускает гулять по необъятному столу караваны картинок. Каждое ваше действие, доктор Уоттс, каждое слово заносится в протокол.

– Так что такого в твоей голове?

Я перевел субскан в режим массированной атаки. И мигающая нить лазера заплясала на глазах Питера. Точка-тире-точка-тире.

Примите шифрограмму.

Сигнал летел по проводам, задевая химические метки, и, достигнув пункта назначения, умирал.

Шифровальщик вышел покурить. Извините.

– Ты прав, док. Сто механизмов самообмана. Но человек – тварь изобретательная. Я придумал сто первый способ.

Вот теперь аккуратная круглая мишень точно прикрепилась к моему затылку.

– Всё, Питер. Закрыли тему. Я не желаю…

– Не будь наивным, док. Объем информации, циркулирующей в этой комнате, не имеет значения. Ты заказал себе утилизацию, когда допустил мысль, что с «ВиКо» можно посотрудничать. Надеюсь, у тебя были на это причины.

Агонизирующая «Судико» и робкая надежда, что научную практику моей лаборатории не свернут. Дадут работать с синдромом Китона.

Ложная слепота, оказывается, заразна и проявляется порой весьма избирательно.

– Они не сообщили мне никакой значимой информации. – Сказывалась привычка отбиваться до последнего. – Могли бы предоставить все данные и ускорить работу, но не сделали этого. Значит, я не списан.

– Здесь уже был врач, обладавший всей полнотой информации. Но я по-прежнему слеп, а его больше нет. Ты – всего лишь попытка зайти с другого конца, док.

Хуже всего, что он вытягивал на поверхность мысли, которые ворочались в моем подсознании далеко не первый день. Он знал это. Я знал это.

На снимках коры проступили алые кляксы активности.

– Вчера ты спрашивал, на что это похоже, док. Ни на что. Не с чем сравнить. Просто вспышка. Яркая. И снова слепнешь, и когда свет уходит, ты всё равно остаешься слепым. Два состояния крота. И между ними точка, в которой ты что-то видел. Точно знаешь – видел. Но не знаешь что.

– Ты просто спер какой-то плагин, Питер. Увел немного корма у хищника.

– Доктор, а доктор, скажи, ты меня видишь? Конечно, видишь. И я могу описать – каким. Я участвовал в разработке корпоративных скинов.

Точка-точка-точка. Красные вспышки на корковой зоне. Стук изнутри? Я слышу, но открыть не могу. И никто не может – ключ у Питера.

– Я с десяток лет участвовал в разработках. Рисовал картинки для жизни. Сначала элементарное: паркетный пол для офисов средней руки, кожаную обивку для кресел в кабинеты боссов. Мама мыла раму. Раму из дерева, с ручками-вензелями и мутными стеклами. Знаешь, почему стекла делают мутными? Чтобы на фон не тратиться.

Точек становилось больше, но их рисунок не соответствовал первичному сигналу.

– Ты подходишь к окну, открываешь, и раз – загружается следующая картинка. Им хорошо, когда картинок много.

– В этом суть работы «ВиКо».

– Ты не понял, док. Им – это всем. Тебе, мне и еще скольким-то миллиардам.

Питер провел рукой по груди и смял крошечную корпоративную Джоконду на лацкане рисованного пиджака.

– Ты видишь на мне костюм группы С, я вижу на тебе какой-то ультрамодный балахон группы Д. Но мы оба знаем, что на самом деле всё это фэйк, скин поверх утыканного маркерами привязки комбеза. Зато какая экономия! Массы рукоплещут! Мы экономим на материалах, доктор Уоттс! Вы счастливы? Лично я счастлив. Зарисуй реальную хрень хренью нереальной. Так я и жил. Рисовал. Конвертировал экономию на коже и дереве в экономию на людских мозгах. Мои картинки становились всё сложнее и сложнее. Но мне нравилось. Был в этом какой-то вызов. А еще кайф. Выходишь из дому, идешь по улице, смотришь на людей и думаешь: кто из них видит мир моими глазами?

Я. Он. Она. Все. Наверное, не осталось человека, который бы не использовал плагины и скины «ВинчиКорп» и ей подобных.

Мир глазами Леонардо.

Точность. Изысканность. Красота.

Наши плагины меняют качество вашей жизни!

– Однажды я проснулся, док, с идеей. И это была не наметка на очередную халтурную библиотеку. Нечто намного большее. Просто всплыло во сне. Забавно, да?

– Не вижу ничего смешного.

– Ответ породил сам себя, док. В моей голове. Я нашел альтернативу «ВиКо» и ее плагинам. Для всех и каждого. Нехило, правда?

Я выключил субтом. А еще подумал, что Питера следовало бы ликвидировать.

Эту ночь я провел в лаборатории. Не потому, что заработался – получил запрет покидать здание корпорации. Извините, доктор Уоттс. Причиненные неудобства будут компенсированы, доктор Уоттс. Мы надеемся на ваше понимание, доктор Уоттс. Я понимал. И жилой модуль, любезно оборудованный на этаже, проигнорировал. Я ходил вдоль стен лаборатории, и экран верной собакой следовал за мной. Система жонглировала данными, собирая головоломку чужого мозга.

Точка-тире-точка.

Пустота. Красные вспышки аномалии. Способность Питера каким-то образом снимать и интерпретировать внешние сигналы. Хитрый фильтр, пропускающий пару электронов, от которых работает вся подстанция. Или хотя бы лампочка, что не менее странно.

Питер ворочался на ложементе в соседней комнате. Нас разделяло стекло. Никакой мути: пуленепробиваемая прозрачность, дающая прекрасный обзор. Я наблюдал за ним, потому сразу увидел этот жест. Так приглашают сесть кого-то близкого, легонько похлопывая рядышком с собой. Разумеется, Питер смотрел на меня. Разумеется, мониторы показывали отсутствие активности на зрительной зоне, кроме кратковременного пробоя всё на том же уровне пренебрежимо малых величин. Но сейчас пренебрегать нельзя ничем. В том числе и подобным приглашением. Я открыл дверь и прошел в бокс.

– Тебя оставили в группе продленного дня? – спросил Питер.

– Получается так.

– Ты бодро держишься, док.

– Спасибо.

– А знаешь, на чем сломался я?

– Нет. Твоя история болезни несколько урезана.

– На грёбаной жене продавца шелка. На красотке Моне Лизе Джи. Ты наверняка слышал о проекте «Музей дома». Его пиарят везде.

Я не только слышал. Я старательно качал его плагины и библиотеки, не жалея денег и впервые наплевав на собственное правило не забивать глафы визуальным мусором. Отвечать не понадобилось. Питер каким-то образом знал обо всем этом без слов.

– Мой отдел работал над пилотными базами. Ну и кто мог быть хедлайнером у «ВинчиКорп», как не эта красотка, раскатанная обратно в плоскость? Не зря они тратят на маркетинг процентов шестьдесят бюджета.

Я слышал, что, даже не называя конкретных размеров стартовой прибыли от проекта, на одних слухах, «ВиКо» взвинтило стоимость акций на кучу пунктов.

– Мы сделали Джоконду. Цифрами нарисовали то, что было выполнено натуральными красками и кистями из беличьих хвостов. Транспонация непрактичного гения в казуально-обезжиренный завтрак. Или трепанация.

– Питер, я не имею возможности сорваться в Париж после ланча и полюбоваться работами мастера.

– Ты предпочитаешь любоваться моей работой? Работой того, кто сам ни разу не видел полотно? Копировальщика с копии по копии?

Я действительно перестал понимать, куда он ведет.

– Вживую картину видел единственный парень из моего отдела, когда ему было лет двенадцать. Намного ярче он помнил, как чуть не обмочился в музее, пока его мамаша не соизволила найти клозет.

– Я не удивлен.

– Зря. Поэтому ты тихо пускаешь дома слюни даже не на эхо. На кучку импульсов, грамотно скомпилированных дизайнером на основе чего-то, по сути, неизвестного и непонятного самому дизайнеру. Есть иллюзия стартовой точки. Но, опершись на нее, ты не перевернешь мир. Ты даже не сможешь привязаться к ней, как к маркеру, чтобы определить свое положение в пространстве. Свалишься в мнимое пространство, но даже там будут непонятки с тем, равно ли «i» в квадрате минус единице.

– Тебя волнуют комплексные числа?

– Уже нет. Меня волнует точка отсчета. Потому я сделал то, что сделал. Нашел идеальную привязку. Теоретически.

– А практически ты сейчас слеп, с синяком в половину лба и магниткой на руках. И «ВиКо» требует вернуть тебе зрение, чтобы увидеть… Что?

– Работу моей экспериментальной системы, не требующей никаких внешних загрузок и плагинов. Системы, не требующей «ВиКо».

– Тебя бы пристрелили сразу, Питер.

– Нет, только когда корпорация убедится, что из этой системы нельзя извлечь выгоду.

– Хорошо, если твоим глафам больше не требуются внешние библиотеки, то откуда они берут скины? Что они наклеивают на серый комбинезон или стену?

– Не знаю. Если ты заметил, я немного слепой. В теории, мое подсознание само нарисует нужный скин. Вытянет его из себя, наплевав на глафы и плагины. Я отчасти соврал тебе, док. Да, я могу описать тебя, завернутого в фирменную шмотку «ВиКо». Но воспринимаю я тебя по-другому. Просто знаю, что рядом со мной находятся три точки. Две из них – глаза под глафами, третья – пятка, по которой лупит «ВиКо». И через эти точки проходит плоскость доктора Уоттса.

– Бред.

– Я так вижу.

– Ты вообще не видишь.

Питер отвернулся и сжался в комок.

– Я не уверен, что то, что я увижу, когда зрение вернется полностью, мне понравится.

– Тогда зачем ты запустил процесс?

– То, что я видел последние пару лет, нравилось мне еще меньше, док.

– Питер, тебе что-нибудь известно о синдроме ложной слепоты Китона?

– Нет.

– Это нормально. Просто ты – тот молоток, которым «ВиКо» стучит по моей пятке. И эта самая пятка тоже ты.

Уверен, скин кабинета рисовали так, чтобы имя на табличке было видно из любой точки комнаты. Т. К. Фойберг, вице-президент. Дизайнер расстарался, и буквы, спрыгнув с таблички, прочно приросли к моей сетчатке. А может, прямо к затылочной доле мозга, последние тридцать пять лет старательно пропалываемой умельцами из «ВиКо».

– Я вас слушаю, доктор, – произнес Фойберг и заученным движением поправил галстук-нитку.

Плагин отработал четко, сначала чуть приоткрыв красную кожу, а потом снова обхватив ее ошейником воротника.

– У вас ведь есть, что сказать.

Есть. Но я не был уверен, что сказанное воспримут верно, а потому начал издалека:

– Решение неординарной задачи требует неординарного подхода.

– Поясните.

– Проблема Питера носит не физиологический характер. И стандартные методы не выправят ситуацию. По крайней мере, в ближайшем будущем. Возможно, со временем проявится положительная динамика.

– У вас есть альтернативный вариант.

Во мне всё больше крепла уверенность, что холеное лицо с аккуратными усиками – еще один отличнейший скин.

– Есть.

Я указал на большую эмблему «ВинчиКорп», нависшую над креслом вице-президента. Он слегка скосил глаза и погладил указательным пальцем стол. Меняет библиотеку. А где же ваш корпоративный дух, уважаемый Т. К. Фойберг?

– Поподробнее, – попросил он.

– Я предполагаю, что у Питера – психосоматический блок, который он сам себе и поставил.

– И вы хотите разбить его вот этим? – Вице-президент «ВиКо» не глядя ткнул в трехмерное изображение Джоконды.

– Не совсем. Мне нужен оригинал.

– Дорогое лекарство.

– Другого я предложить не могу.

– Что насчет абсолютно точного скина?

– Предлагаете мне разрезать титановый блок солнечным лучиком и лупой?

– Полагаю, про идеальную физическую копию я услышу примерно то же.

– Мистер Фойберг, для вас это удачный символ и многомиллиардный маркетинг. Для меня – божественность, выдавленная в чистилище. Для Питера же – код, гуголплекс нервных импульсов, который может сложиться в нечто.

– В нечто – что?

– В то, ради чего целый этаж этажей вашей корпорации переоборудован в клинику для единственного пациента.

– Но код может и не сложиться.

Я промолчал.

– Хорошо, доктор Уоттс. Я сделаю всё, что смогу. Разумеется, только после того, как ознакомлюсь с вашим полным письменным отчетом, обоснованиями и видеостримом.

Кресло выплюнуло меня. Задница вопила о твердом пластике, глаза – о добротной коже и наполнителе. Вице-президент сидел на чем-то эргономичном и скромном. Можно дать гарантию, что его задница тоже не согласна с моими глазами. Лучшие библиотеки, доктор Уоттс. А скоро мы приладим фильтр и к заднице. Точнее, давно приладили, просто вы полагаете, что иметь вас можно исключительно через анус. Зря, доктор Уоттс. Глаза – не менее отличный способ.

Госпожа Лиза особенно кровожадно посмотрела на прическу Фойберга. Еще немного, и вцепится зубами. Что это, если не конец аудиенции? Я вышел из кабинета.

Два дня наблюдений, два дня разговоров.

– Они откупорят мою черепную коробку, – сказал как-то Питер. – Не скальпелем, так пулей.

Язык не повернулся ляпнуть что-то вроде «ты ошибаешься». Потому что он был прав.

– Корпорация хочет изучить эффект. – Впрочем, и это прозвучало жалко.

– Корпорация хочет получить новый механизм. Но вполне готова списать его, если тот будет слишком странен или, не дай бог, неуправляем.

Я взял пластиковый планшет, и фильтр услужливо натянул на него интерфейс моего сетбука. Значит, не показалось: поверх всех окон висел значок срочного уведомления. Один тач, и короткая записка за подписью вице-президента «ВиКо» открыта. Еще один – стерта, как и гласит указание в постскриптуме.

Вспомогательный монитор мигнул и заново прорисовал диаграммы. Увы, стройные ряды цифр на соседнем экране если и изменились, то где-то на уровне сотых знаков после запятой.

– Бинго, – вдруг произнес Питер, снова увидев то, что видеть не мог. – Кажется, ты ухватил кота Шрёдингера за хвост, док.

– Должно быть. Сегодня вечером тебе назначена экскурсия в терапевтических целях.

– Не боишься вытянуть котика из коробки? В случае чего у «Винчи» найдется скальпель и для тебя.

– Я пытаюсь найти решение.

– Ты ищешь его совместно с корпорацией, а всё, что делает корпорация, – фэйк, производная второго порядка от функции «ложь».

– А ты не хочешь рискнуть?

Он хотел.

Настолько сильно, что без лишних слов встал с кровати через три часа, положил мне руку на плечо и пошаркал вместе со мной сквозь лабиринт коридоров. В другой руке Питер нес дополнительный планшет-сканер. На всякий случай.

Мы никого не встретили на пути, но закачанный в глафы навигатор вел нас лучше любого сопровождающего. Залы «ВиКо» – пустота среди пустоты. Или это очередной скин местных умельцев, прикрывший всё то, что не полагалось видеть любопытному офтальмологу? Чего еще может желать корпорация, способная предоставить клиенту такой плагин? Выключи всех лишних из своей жизни! Засунь их под покров, которому плевать на законы преломления света!

Похоже, беседы с Питером не прошли для вас даром, доктор Уоттс. Придется посидеть на успокоительных. Мы подготовили для вас немного: подаются из рожка в ствол, достаточно одной порции.

Я ждал пилюль напротив единственной реальной точки в нарисованном мире «ВинчиКорп».

Яркий свет убил все тени. Утопил предметы и стер предощущение черной дыры на затылке.

Не осталось мира, кроме прямоугольника, выпиленного из шестнадцатого века.

Мона Лиза Герардини смотрела на Питера. И на меня.

– Ты это видишь? – прошептал я.

– Да. Это не фэйк. Белый лист улыбается мне.

Первым на пол шлепнулся планшет-сканер.

Иван Ломака

Время сна

Она умирает. Я увидел её только сегодня, мы наконец-то встретились. И она лежит передо мной, погружённая в кому. Аля, Аленька, мой скучающий ангел. Не уходи.

Останься.

* * *

В тот раз Алина позвонила вечером – как и всегда. Я вылез из-за компьютера и лёг на диван – так проще приготовиться к приёму.

– Миша, слушай. Сейчас будет два слепка  [1], поймай оба и отгадай загадку: в чём разница между чёрным и чёрным. Всё понял?

– «В чём разница между чёрным и чёрным»? Странная загадка, вполне в твоём духе. Хорошо, ясно. Заинтригован.

– Ну ещё бы. Это ведь я.

– Конечно, волшебница. Так я ловлю?

– Уже отослала. Принимай. Сперва тот, который поменьше.

О’кей. Я выбрал файл, включил воспроизведение, расслабился и закрыл глаза. Процесс похож на медитацию: как только разум оказывается готов, тебя переключает в состояние автора. Будто кто-то нажимает на кнопку.

Контакт.

Тепло, темно, сонно. Я лежу под одеялом в позе эмбриона. Наверное, у меня перед носом стена – я чувствую кожей тепло собственного дыхания. Я почти что сплю, с трудом удерживая сознание на грани яви.

Конец записи.

– Ну как?

Это Алина. Звуковую связь я не выключал – наверное, услышала, как ворочаюсь.

– Как-как… как-то просто. Темнота и всё.

– Ага. Чёрный цвет номер один. Давай второй.

– Лучше бы ты мне вкус апельсинового сока прислала. Такая жара страшная, а я тут копирую тебя под одеялом.

– Расслабься, Миш, там дальше интересно.

– Как скажешь.

Вторая запись длиннее раза в три, видно по весу файла.

Контакт.

Начинается всё так же. Если открыть глаза, я должен увидеть стену. Открываю, а её нет. Темнота. Вылезаю из-под одеяла, встаю на ноги. Пытаюсь увидеть свои руки, стены вокруг, свет за окном – безуспешно. Хочу сказать хоть что-нибудь, но звуки исчезли, даже кровь в ушах не стучит. В животе трепещет ком, словно и гравитация исчезает. Мне страшно поднять руку и прикоснуться к лицу – а вдруг и меня тоже нет? Теряю равновесие и падаю, но нет ни пола, ни земли, и воздух неподвижен. Хочется кричать.

Запись кончается.

Какое-то время, придя в себя, лежу неподвижно. Сквозь приоткрытые веки пробивается свет монитора. Появляются звуки: сперва пчелиное гудение системного блока, потом – голос Алины. Эти сигналы внешнего мира помогают мне собраться с силами и разлепить глаза. Во рту пересохло.

– …ты в порядке? Эй?!

– Ау, Аля. Я тут.

– Ну как так можно, а? Ты там уснул, что ли?!

– Извини. Жутковатая картинка.

– Сам ты жутковатый. Прочитала в Интернете, что так готовят космонавтов. Тест на психологическую устойчивость: нужно продержаться сколько-то часов в абсолютно изолированной комнате – даже почесаться нельзя. Я схалтурила: поставила беруши и включила инфразвук на колонках. Плюс… выпила ещё, чтобы соображать хуже. Но страшно ведь вышло, да?

– Очень.

Я почувствовал себя обманутым. И вместе с тем не мог не удивиться, что меня до зубовной дрожи испугала такая простая запись. Чего уж там – я попросту не собирался больше переигрывать этот слепок. Ну к чёрту, нервы дороже.

– Ладно. Я так понимаю, ответ на загадку у тебя уже готов?

– Ммм… – Часть ритуала. Если я сейчас не отвечу – разозлится и пару дней не будет разговаривать. Может, оно и к лучшему. – Да ничего в голову не идёт. Странная загадка, и запись странная.

– Вот ты как, – её голос как-то сразу поскучнел. – Ну, о’кей. Подумай, вдруг дойдёт. А для пущей ясности – вот тебе… – она отгрузила ещё какой-то файл, я не стал смотреть, – … факультативный материал. Будут идеи – звони.

* * *

Ищу пульс на её запястье – он еле прощупывается. В телефоне вбит номер скорой. Звонить нельзя, всё сорвётся. Может, врачи её спасут. Но тогда Алина окажется убийцей. Я либо разрушу её жизнь, либо стану свидетелем её смерти. Или она проснётся. Пожалуйста.

Когда мы впервые созвонились, Алина говорила через синтезатор. Голос был мужским. Помню, как всё оборвалось внутри. И был так счастлив, когда розыгрыш вскрылся.

Память не приносит облегчения.

Качаю головой, как умалишённый. Шепчу невнятные молитвы. Стоит ей шевельнуться – вскакиваю с места и начинаю звать её. Надо успокоиться, надо ждать. Ждать? Когда свет всей жизни угасает у тебя на глазах – ждать?! Но не остаётся ничего другого. Аля сама этого хотела. Я не могу предать её.

* * *

Закончив разговор, я вернулся за компьютер и слепо уставился в экран монитора. Страх – сильное чувство, он никогда не отпускает сразу. Наверное, мне стоило взять верх над собой и ответить на её загадку… признавался я себе в этом или нет, но Алина – самое яркое событие моей чересчур обыкновенной жизни. Сморгнув усталость, я взял в руки сенс. И получил ещё один удар по нервам – слепок назывался «темнота номер 3».

Инстинкт самосохранения поборол любопытство. Я попытался расслабиться за игрой, но, запустив её и оказавшись в мрачном виртуальном коридоре, как-то мигом решил, что сегодня лягу пораньше. Оторвался от игры, запустил браузер, ответил на пару сообщений, посмотрел новости… в общем, часа через полтора, действительно захотев спать, вспомнил о своём намерении. Пошёл в ванную, ополоснул лицо, посмотрел скептически на заросшую щетиной физиономию. Двадцать три года, лицо умное, нос прямой. Постричься пора. Или хотя бы побриться. Закончив воевать с бритвой и лосьоном, я буду просто счастлив рухнуть в постель. Так оно, в общем, и вышло.

Снилась Аля.

Во сне я видел её только со спины. Алина меня звала. Но как я ни пытался подойти и заглянуть ей в лицо, она отворачивалась. Тогда я стал искать зеркало – во сне я точно знал, что она обязательно появится в зеркале, – но в отражении Алина почему-то заслоняла лицо руками. Она начала раскрывать их, и вместе с ладонями открылись мои веки.

Проснулся рано. За окном гудели машины, в воздухе ощущалась звенящая чистота. А, форточка открыта. Тело ломилось энергией: я был готов пробежать марафон. До работы оставалось около двух часов, но на следующий день должны были давать зарплату, а мне совсем немного не хватало до двойной нормы. Решил выйти пораньше.

В офис я заявился раньше всех.

Из привычного рабочего ритма меня выбило приветствие:

– Здорово, больной.

Толя. Худощавый, глаза суетливые, за метр пахнет кофе. Обидел я его чем-то?

– Привет, привет.

– Ты в порядке?

Я посмотрел на него, немало озадачившись. Я чувствовал себя не просто хорошо – великолепно. Погружение в кошмар произвело на меня целительный эффект. Если я и ожидал вопроса, то только о том, какого рожна я заявился в офис спозаранку. Я потёр рукой подбородок и внезапно почувствовал пробивающуюся щетину.

– Да в порядке, чего там. Цвету и пахну.

– Ну ладно.

И Толя снова завис в наладоннике. Он вообще не расстаётся со своим сенсом – модель «всё в одном», суперкомпьютер в кармане. Толя – наш штатный сенсманьяк.

– Совсем забыл, Мих. Тебя просили в бухгалтерию зайти.

– Зачем?

– Как «зачем»? За деньгами.

– Так зарплата же пятого.

– Вот-вот. Зарплата сегодня. Давай, чапай.

На автопилоте зашёл в соседний кабинет, расписался в ведомости (плакала моя премия!), вернулся и сел за компьютер. Свернул таблицу, вышел в Интернет. Открыл «входящие». Сообщений было много.

Писала Алина. Просила не открывать третий файл, извинялась за плохую шутку. Заклинала написать как можно быстрее. Паниковала, словом. Писал Толя. Напомнил, что за мной и так числится грешок безответственного отношения к работе и что в этой связи ещё один пропущенный день мне реноме не поправит. Писала Света из бухгалтерии – по тому же поводу. Мол, славный сотрудник, а так безответственно себя веду. Предупреждала, что так и прогонят меня с уютного местечка.

Не удивительно, что я славно выспался. Больше суток подушку давил.

Нет, я люблю поспать. Мне сны интересные снятся. Но спать тридцать часов без перерыва – это ведь ненормально? Эдакий тревожный звоночек о вероятном психическом нездоровье.

Слава богу, человечество изобрело Интернет. Через полчаса я уже знал туманный термин «психосоматическая нарколепсия». Так, видимо, и называлась накрывшая меня неприятность. Суть расстройства сводилась к тому, что организм компенсировал повреждение психики неестественно долгим сном, в процессе которого мозг избавлялся от травмы.

Нормальный человек бы раз и навсегда стёр номер Алины. С её шуточками и крышей двинуться недолго. Но я, видать, уже поехал.

– Да? Кто это?

Судя по шуму клавиш на заднем плане, она была занята. Я помолчал, обдумывая приветствие.

– Миш, ты? Ты в порядке? Знаешь, как я волновалась за тебя?

Шум клавиш стих, раздались быстрые шаги. Вышла в коридор, наверное. И ох уж мне эта женская логика: сперва скидывает на меня эмоциональную бомбу, а потом заявляет, что переживала.

– Привет, Аль. Я… я не совсем в порядке. После нашего разговора я просто вырубился и проспал тридцать часов. Мне как-то неспокойно за свои мозги. Тебе есть, что сказать?

– Честно?..

Вот не люблю я эти моменты. Она так спрашивает перед тем, как дать Очень Неприятный Ответ.

– Гони.

– Только то, что я очень перед тобой виновата. Ну, у тебя ведь планы, наверное, были, дела какие-то, и…

– Какие к чёрту дела! Меня на сутки вырубило твоим слепком, я чувствую, будто с ума схожу!

На меня начали оглядываться коллеги. Вот же… Я вышел на лестничную клетку.

– Да всё в порядке, Миш. Страшно было?

– …ну, было.

– Вот. Но не так, чтобы до проблем с мозгом. Это шутка, понимаешь? Розыгрыш. Я была под снотворным, когда делала запись. А из-за шампанского оно подействовало… ударно. Иногда со слепком передаётся биохимическая программа выработки гормонов. Я уснула – и ты уснул.

Меня будто в холодную воду окунули. Не потому, что Аля так жестоко пошутила. А потому, что нельзя запивать снотворное алкоголем. Это неплохой способ суицида.

– …ты с ума сошла?

– А то ты не знаешь. Мне же скучно. И если, борясь со скукой, я не подвергаю себя риску…

– Прекрати немедленно. Если ты себя внезапно убьёшь, тебе, конечно, будет уже всё равно – мёртвые снов не видят. Но… – А вот здесь, наверное, стоило вставить трогательное признание. Но меня совершенно некстати резанула мысль, что я даже фотографий Али никогда не видел. А влюбляться в голос – это слишком наивно. – У тебя же есть семья, друзья. И чтобы так эгоистично играть с их чувствами, нужно быть…

– …нужно быть мной. Хочешь злиться – пожалуйста. Но ты мне не отец, не мать и не муж, чтобы предъявлять какие-то претензии. Да, и не вздумай открывать третий слепок. Я… разозлилась на тебя. Наверное, слишком. Удали его.

– К чёрту слепки. К чёрту семью, друзей и родителей. Какие бы ты ни делала глупости, как бы ни пыталась изобразить из себя чудовище… – Оп, снова момент для признания. Не сдаваться! – … просто береги себя. И… и меня, если уж на то пошло. Не надо больше присылать своих наркотических видений. Ферштейн?

– Вполне. Отбой, Миш. И извини ещё раз, глупая вышла история.

* * *

Она всё больше бледнеет. Совсем перестала двигаться. На лбу – холодная испарина. Руки вялые и холодные. Я укрываю её одеялом. Беру в руки косточку от персика и, закрыв глаза, исследую пальцами бороздки. Как же так получилось, Алина? Почему мы не нашли иного, лучшего решения? Почему ты должна играть со смертью, а я – отгонять её от твоей постели? Я плохой страж, и если твоё сердце остановится – ничем не помогу. Чтобы отвлечься, сажусь за компьютер и ищу статьи о полевой реанимации. Спустя минуту закрываю окно браузера: вот ведь дурак! А если программа прервётся из-за моей возни?!

Что делать?

Хожу по комнате из угла в угол. Натыкаюсь на предметы, цепляюсь пальцами за занавески. Открываю окно. В комнату врывается уличный шум. Не могу поверить, что там, снаружи, жизнь продолжается. Это неправильно. Негармонично. Если Аля умирает – весь мир умирает с нею.

* * *

Я вернулся в кабинет; работа не шла. Думал об Алине. Скука – важный определяющий фактор, я сам так считаю, но нельзя ведь рисковать своим здоровьем ради развлечения?! Она и умереть могла. Понажимав для вида клавиши, я выскочил на улицу. Плавающий обеденный перерыв. Проветрюсь.

А на улице хорошо. Осень мягко надвигалась на город, радуя уже необжигающим солнцем и той ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в начале сентября. Петляя по смутно знакомым окрестностям, я наслаждался погодой и думал об Алине. Мне казалось, наш обмен эмоциями, ставший чем-то сродни дурной привычке, позволит мне лучше понять эту удивительную девушку. Что недосказанность исчезнет, всё станет легко и естественно. Я даже боялся, что пойму её слишком хорошо и потеряю всякий интерес к нашему авантюрно-виртуальному… роману? Интересно, считает ли она, что у нас роман?

Мне стало весело. Чёрт возьми! Это же удивительное переживание, если подумать! Потерять день жизни, попробовав на вкус начало чужого наркотического прихода. Это ведь какая экономия может получиться… Задумавшись о бурном студенческом прошлом, я вдруг понял: если бы обмен состояниями всегда влиял на биохимию мозга, этот феномен был бы давно известен и исследован. А раз этого не произошло, то наш с Алиной случай в своём роде уникален. Интересно, как она ко всему этому отнеслась?

Я подумал, что было бы здорово поделиться с Алиной этой погодой, солнцем, весельем – в противовес негативу последнего разговора. Пусть порадуется. Но увы: оказалось, сенс я забыл на работе. Настроение тут же ухнуло вниз.

Гулять расхотелось, и я пошёл обратно в офис. Сенсофон нашёлся не сразу; выяснилось, что я оставил его у себя на столе. Обыкновенно я на автопилоте кладу его поверх системного блока – чтобы под рукой лежал. На столе такой завал – клавиатуру и ту не всегда с ходу видно.

Придя домой и сев за компьютер, я получил сообщение от Али.

«Михей, ку. Я тут поговорила с людьми и выяснила, что вчера и правда могла тебя как бы… ну, убить. Это не шутка. Третий слепок, который я тебе отправила, – первые минуты после того, как меня вырубило. Я поставила на постоянную запись, всего получилось минут десять, и последние десять секунд, судя по анализу файла, – это что-то вроде летаргии. Прочтёшь такое – и не факт, что проснёшься. Я толком не поняла, почему. Рассказывают, что люди после таких экспериментов и в больничках отлёживались. Ещё на форуме говорят, что в последних прошивках сенсов такие «околокоматозные» слепки не записываются. Так что случаев смертей вроде бы не зафиксировано. Но всё равно. Я опасная сумасшедшая дрянь без царя в голове, и для твоей же безопасности тебе лучше мне не писать. Если мои эксперименты сведут в могилу меня – не страшно, а вот если кого-нибудь более или менее нормального – я себе и на том свете не прощу. Пока, Миш, с тобой было весело. И извини, что чуть тебя не убила».

В графе «ответное сообщение» подрагивал курсор. А я вдруг так странно себя почувствовал. Будто уже готов был упасть в пропасть с ней за руку, а в последнюю секунду ударился о стекло. И не упал.

Алина заблокировала свою страницу. Я обдумывал вариант создания двойника, чтобы выйти на неё под другим именем, но через полчаса её страница исчезла полностью. Сенс не отвечал.

* * *

Компьютер Али издаёт сигнал: кончилась запись первого диска. Тороплюсь к монитору: так, запись продолжается, ничего трогать не нужно; порядок. Да какой ещё порядок…

Мокрым полотенцем я вытираю пот с её лба. Касаюсь ресниц, они неподвижны. Хочется выть.

* * *

Спал я мерзко, снились кошмары. Бегал за кем-то, пытался позвать, а имени не помнил. Становилось всё темнее и темнее, пока тьма не поглотила всё вокруг – я тут же проснулся в холодном поту.

Наутро встал разбитым. Сенс, несмотря на севшую ещё вечером батарейку, злорадно пропиликал будильником. Оставив бесовскую игрушку дома, я поплёлся на работу.

– Эй? Привет.

Света. Бухгалтерша. Веснушчатая блондиночка, волосы вьются. Симпатичная. Кажется, я ей нравлюсь.

– Привет, Свет.

– Миша, ты слышал про Толю?

– Нет, а в чём дело?

– Его жена звонила. Толя заболел серьёзно. Увезли на «скорой»…

По спине пробежал холодок.

– Боже-боже. Так что с ним?

Света передёрнула плечами и ответила охрипшим на секунду голосом:

– Говорят, в коме.

Меня пробила дрожь. Сохраняя видимость спокойствия, я невидящими глазами смотрел в монитор. Всё было ясно, как день: Толя, большой любитель почитать чужие слепки, воспользовался моим отсутствием и слил себе несколько последних записей. Любопытство Тошку сгубило. Но дело было не только в нём. Случившееся наверняка можно классифицировать как преступление. И Алю будут судить. А она не хотела ничего плохого.

Где-то она сейчас?

В голове творилась настоящая каша. Любил ли я Алину? Скорее, я просто хотел быть ближе к ней – она вела такую жизнь, которая нравилась мне. Всегда играла на грани фола. Рядом с таким человеком вещи обретают новое значение, начинают казаться чем-то большим. Думать о том, что по её вине человек оказался на грани жизни и смерти, было тяжело. Это, конечно, и его вина… Толя всегда сначала делал, а потом думал. Да и я тогда понятия не имел, насколько опасна память моего сенсофона. Алина – и та могла только догадываться.

Никто не виноват, все виноваты.

В тот же день я навестил Толю в больнице.

Странный получился визит. Посетителей к нему пускали. Лёжа под капельницей в палате коматозных, Толя, несмотря на оптимистичные заверения врачей, выглядел глубоко больным. Белый, как простыня. Похож на покойника. Кажется, я пару раз заметил, как он двигал глазами. Подозвал проходившего мимо врача. Усталый мужчина лет тридцати ответил, что это хороший знак. Чем больше признаков активности – тем лучше.

Главное, что Толя жив. Всё остальное – причины его болезни, объяснения и последствия – можно отложить до момента, когда он очнётся. Чувствуя в груди смесь вины и тревоги, я вышел из палаты. И столкнулся с Верой, его женой.

Твою мать.

– Миша? Здорово, что ты зашёл.

Глаза красные, голос больной и на редкость взвинченный.

– Вырвался вот… и как его угораздило только? Толя же такой здоровый.

Я попытался улыбнуться утешительной улыбкой, но вышло натянуто. Осознав неловкость момента и не найдя что сказать, Вера сделала шаг в сторону. Я кивнул ей и двинулся дальше по коридору, но в последнюю секунду она меня окликнула.

– Миша!..

Помимо своей воли я вздрогнул.

– Да, Вер?

– Я когда его нашла, он в кресле сидел. Я… я сперва решила, что он слепки смотрит, подождала пару минут. А он всё не приходил в себя. Я так испугалась!..

Я сделал пару шагов ей навстречу, чтобы обнять и утешить, но Вера отступила назад.

– Я сразу подумала, что дело в сенсе. Он всегда слишком им увлекался, я знала, что это плохо кончится! В общем, я взяла его сенс и… посмотрела последние сообщения.

Она подняла на меня полные слёз глаза. А я представил вдруг фотографию её лица в чёрной рамке демотиватора. И подпись: «Это ты виноват!»

– Самое последнее было от тебя. Подписано Толей как «стянул у Миши». Я потому и не позвонила тебе – ясно, что он взял без спроса. Но теперь скажи, что там было?!

Я растерялся. Она здесь, она в порядке. Если бы она хотела узнать содержимое файла, без спросу снятого с моего телефона, – взяла бы да и прочла. В любом случае, правду говорить нельзя.

– Не знаю, Вера. Чья-то глупая шутка. Я никогда не читаю файлы, приходящие с неизвестных номеров. Просто не успел удалить. А Толя, наверное, проходил мимо и из интереса переслал себе пару записей с моего сенса.

– Это не шутка. Он в коме. И неизвестно теперь, когда придёт в себя. Тебя убить могли. А Толю так и вовсе чуть не убили!..

Последние слова она произнесла, срываясь на плач. И я всё-таки обнял её, чтобы успокоить; кажется, она мне поверила.

Пять минут спустя мы сидели в кафе неподалёку от больницы и пили чай.

* * *

Это я виноват. Во всём. Надо было остановить твои опасные игры. Надо было раньше сказать, как ты мне дорога. Пусть даже я сам этого не понимал, трусливый неудачник – должен был понять! И нужно было держать язык за зубами… Мы бы придумали, как решить этот ребус. Без… без твоей искусственной смерти. Я не должен был этого допустить.

Просыпайся, Аля. Просыпайся скорее.

Минуты сливаются в часы. Часы бесконечны.

* * *

Легкомысленная музыка совершенно не вязалась с моим настроением.

Вера почти успокоилась, но теперь горела жаждой наказать виноватых.

– Как думаешь, кто мог это сделать?

Хороший вопрос. Это могла сделать Аля. Более того – именно она это и сделала. У меня, видишь ли, есть сумасшедшая подруга, которая эксперимента ради запивает снотворное шампанским и, впадая в кому, записывает свои ощущения.

– Понятия не имею.

Главное – смотреть ей в глаза. Если смотришь человеку в глаза, больше шансов, что он тебе поверит.

Вера махнула головой:

– Как-то ты не слишком тревожишься для человека, которого сутки назад чуть не убило телефоном.

Попался! Нужно срочно войти в образ.

– На самом деле мне тоже страшно, – Вера взглянула на меня внимательнее, – но тебе, я уверен, гораздо хуже. Это не у меня сейчас любимый человек лежит без движения под капельницей в больничной палате. Я просто не могу себя жалеть. Вот и бравирую.

Как бы извиняясь, я передёрнул плечами. Сквозь проступившие слёзы Вера улыбнулась – впервые за наш разговор.

– Спасибо, Миш. Просто это всё так внезапно. Знаешь, какая я дурочка? Я когда поняла, что Толя не просыпается, схватила его сенс и попробовала прочитать последний слепок.

Щека предательски дёрнулась; Вера, увлечённая рассказом, ничего не заметила.

– Но у Толи какая-то новая модель, я совершенно в ней не разбираюсь. Так ничего и не вышло, – она вздохнула с искренней самоиронией. Я почувствовал себя последней сволочью. – Это потом уже, когда врачи приехали, до меня задним умом дошло, что если бы у меня получилось, мы бы с Толиком вместе там… лежали.

Ну вот, опять глаза на мокром месте. Я протянул Вере салфетку.

– А что врачи? Ты им всё рассказала?

– Нет. Когда они приехали, у меня была истерика. Двух слов подряд сказать не получалось. Поехала с ним, сидела в приёмной – к нему не пускали ещё. Полночи так. А потом меня чуть ли не силой вывели – сказали, чтобы отдохнула дома.

Мы помолчали. Я нервно смотрел в окно и жалел, что не курю. Вера тоже о чём-то задумалась, скользя по помещению кафе затуманенным взглядом.

– Сегодня утром я попыталась найти этого твоего… шутника.

Час от часу не легче. Наверное, я просто истратил запас удивления на сегодня, а потому ответил вполне спокойно:

– Да? Получилось?

Вера смутилась:

– Это не было сложно. Мне Толик как-то показал. В свойствах слепка есть запись последних номеров, с которых его пересылали. Транспортная история, что ли?

– Маршрутная история. Да, точно. Я и не подумал.

Ну вот. Теперь мне точно конец.

– Я звонила тебе, но ты не отвечал.

Ещё бы – сенс-то дома.

– Тогда я попробовала узнать, кому принадлежит предыдущий номер… поискала в Интернете, нашла сайт, на котором продавалась такая программа, отправила какую-то SMS, но ничего не заработало.

Кто бы мог подумать.

– А потом я позвонила.

Ну и что? Я тоже звонил. Станет Алина откликаться, как же.

– Очень долго никто не отвечал. Но я звонила снова и снова, пока, наконец, не взяли трубку. Я ругалась, кричала, угрожала – никто так и не ответил. Хотя мне послышалось что-то на той стороне. Ну…

– Что?

– Там… дышали в телефон.

И что Аля удумала на этот раз? Ведь если симка зарегистрирована на неё, то, как только Вера заявит в полицию – всё, конец игры. Вера украдкой посмотрела на часы.

– Я просто хочу, чтобы Толе стало лучше… И чтобы такого больше ни с кем не повторилось, – добавила она, секунду поразмыслив.

Она встала и собралась уходить. А внутри меня что-то сломалось. Врать дальше было неправильно, какие бы мотивы за моей ложью не стояли.

– Вера, постой.

Оп, а продолжить-то как сложно. Печёнка так и кричит: не продолжай, дурак, не выйдет из этого ничего хорошего!

– Я должен тебе сказать кое-что. Дело в том, что я…

Треклятый инстинкт самосохранения сжал моё горло мёртвой хваткой. Я отпил остывшего чаю и собрался с силами.

– На самом деле я знаю, кто это сделал.

Так. Нужно продолжить прежде, чем её накроет.

– Это один мой друг. Друг по переписке. Мы обменивались слепками – у неё талант создавать интересные вещи. И вот однажды она прислала мне три похожие записи, оговорив, что третью лучше сразу не читать. Но буквально в тот же вечер мы серьёзно поссорились. А вечером следующего дня она написала, что третий слепок трогать категорически нельзя, это опасно – но Толя уже успел дотянуться до моего сенса. Вот такие… – я поднял глаза на Веру, надеясь увидеть в них понимание. Куда там, – вот такие дела.

У Веры снова был тот страшный обвиняющий взгляд. А я то надеялся, что она успокоилась.

– Твоя подруга – убийца. Ты должен заявить в полицию о преступлении.

Она не говорила – чеканила слова.

– Послушай…

– Или это сделаю я. У меня есть её номер, так что её быстро найдут. Найдут и посадят.

– Да ничего она не сделала! Она просто играла с этим дурацким телефоном, и сама не поняла, до чего доигралась! Ломать из-за этого судьбу человеку я не стану! А ты? Ты станешь?!

– Да. И я права. Не понимаю, какого чёрта ты её защищаешь.

У неё зазвонил телефон. Вера взглянула на дисплей.

– Это она. Твоя сумасшедшая.

Аля, дурочка, да что же ты делаешь?

Я протянул Вере руку – мол, давай трубку. Та опешила и не стала возражать. Ладонь так вспотела, что в первую секунду я судорожно сжимаю телефон, опасаясь его уронить. Аля что-то говорит, но я не слышу.

– Алина? Аля! Ты слышишь меня?

– …Миш? Откуда ты там взялся?

Голос у неё такой, что я отсюда чувствую запах соли. Плакала, и много. Почему-то я чувствую себя виноватым.

– Человек… которого накрыло волной твоего творчества, – мой друг и коллега.

– А, – она шмыгает носом и умолкает на пару секунд. – Теперь всё ясно. А то я понять не могла, кто это был. Ну, кого я…

Только бы она снова не заплакала. Вера смотрит на меня взглядом Аматерасу  [2]: она не намерена терпеть наши душещипательные беседы.

– Аля, минуту. Не вешай трубку.

Я прикрываю телефон рукой и поднимаю глаза на Веру:

– Две минуты. Дай мне две минуты. Я знаю, что ты хочешь поджарить Алину на электрическом стуле, – на секунду лицо Веры становится растерянным: не иначе как удивлена, как агрессивно выглядит со стороны, – … но две минуты ничего не изменят. Я просто поговорю с ней. Хочу уяснить кое-что для себя, а потом всё будет так, как ты захочешь. Хорошо? Это ведь я должен бы сейчас лежать под капельницей, а не Толя. Так что я имею право во всём разобраться.

Даже странно, как убедительно это прозвучало – ведь уверенности во мне ни на грош. Вера кивает отрывисто и поворачивается к окну. Но я уверен, она ловит каждое слово.

– Аля.

– Я думала, это ты.

– Что?..

– Я думала, Толик – это ты. Ну, как я пробовала говорить мужским голосом, так и ты мог представиться чужим именем. Идиотское желание людей сохранить инкогнито. Я думала, ты не сказал про жену, чтобы не отпугнуть меня. Когда она позвонила… Я так тебя ненавидела!

Надо же. Она ненавидела меня за то, что я оказался женат. Как же всё это не вовремя.

– Аля, прошу тебя. Выслушай меня внимательно. Ты совершила страшную глупость, а я был преступно неосторожен. Я же знал, кто ты и чем занимаешься, мог хотя бы минимальные меры безопасности соблюдать. Сенс на блокировку поставить. Но теперь это на втором плане. А на первом – мой друг, который в коме. И я подозреваю, что ты знаешь о его состоянии больше, чем многие из врачей. Я прав?

Ну давай, девочка на миллион. Я же знаю, что ты умнее всех на свете.

– Нет. То есть да. Я не знаю!

Вера отворачивается от окна и во все глаза смотрит на меня. Уверен, она тоже ждёт ответа Али.

– Соберись.

– Я собранна. Не в этом дело.

Её голос дрожит, она сильно нервничает.

– Клин клином вышибают, знаешь, Миш?

– Знаю. Так у тебя есть варианты?

– Да, – говорит она и тут же добавляет, – я не уверена, но мне в любом случае понадобится твоя помощь.

– Секунду, Аль.

Поднимаю глаза на Веру.

– Кажется, Алина знает, как помочь Толику. Она не преступница, не убийца, и реши ты упечь её за решётку – всегда успеешь. Ей… нам с ней нужно время.

– Сколько?

Подношу трубку к уху.

– Алина? Твоя теория – сколько времени уйдёт на её проверку?

– Ну, когда в прошлый раз приятель моего знакомого впал в кому из-за моего слепка, это заняло… – она нервно смеётся, тут же обрывая себя, – в общем, не больше дня. Теория простая.

– Понял. Не вешай трубку. – И обращаюсь к Вере: – Это займёт не больше дня. Двадцать четыре часа. Ты подождёшь?

Она набирает в грудь воздуха, словно хочет накричать на меня. Но замирает, и я вижу, как из её глаз начинают падать крупные слёзы. Еле слышно они разбиваются о стол, одна за другой – словно стучит чьё-то сердце.

– Я, наверное, не должна так поступать. Это неправильно. Но ты попробуй. Сутки я подожду. И Толик…

И, словно боясь передумать, она порывисто выходит из кафе. Я провожаю её взглядом, прижимая мобильник к уху. Её мобильник. Догонять и возвращать поздно; отдам потом. Алина уже настроилась на деловой лад, но в интонациях её почему-то сквозит фатализм. Мне это не нравится.

– Миш. Ни о чём не спрашивай, ладно? Мне потребуется винчестер побольше. Только его отформатировать придётся. У тебя есть, где взять?

– Да. Два терабайта хватит?

– Наверное. И приезжай как можно скорее.

«Приезжай». Это слово будто бы ударяет в хрустальный колокол внутри моей головы. Алина диктует адрес и отключается. Я еду домой.

* * *

Слёзы кончились. Лились из глаз, не переставая, а теперь нет. Я позволяю себе подумать, что будет после Алиной смерти. Во мне разверзается пропасть.

Да ничего. Вообще ничего не будет.

Раньше моя жизнь была пустой. Ты загорелась в ней сперва искрой, а потом пламенем. Я не понимал, что это такое. Я никогда раньше никого не любил. И я не хочу теперь жить без твоего огня. Не угасай. Я догоню тебя, если мы расстанемся, – но вдруг там совсем ничего не будет? Это же так грустно. Мы нашли друг друга через реки радиоволн, в цифровых пустынях. И всё зря. Проснись, Алина.

* * *

По дороге залетаю к Вере, отдаю аппарат. Дикая надежда, мелькнувшая на её лице, обжигает меня автогеном.

Наконец дома. Ставлю сенс на зарядку и сажусь за компьютер. Достаю из ящика стола загрузочный диск, загружаюсь с него и повисаю на минуту перед тем, как начать форматирование. Моя жизнь – на этом диске. Не вся. Части этой жизни опубликованы в сети, некоторые ценные материалы разосланы друзьям, самое архиважное лежит на переносном винчестере. И всё равно: отформатировать диск своего компьютера – это как очистить кусочек мозга. Нажимаю на кнопку подтверждения и смотрю за процентами прогресса.

Готово.

Проходит два часа, прежде чем я нахожу дом Алины. Даже навигатор, встроенный в сенсофон, не спасает в моём случае топографического кретинизма.

Стоя у двери Алиной квартиры, я понимаю вдруг одну простую истину: пока ты жив, пока сердце не разорвалось – всегда можно Волноваться Ещё Сильнее. Сердце клокочет так, будто меня мягко бьют по рёбрам. Нажимаю на звонок.

Она открывает дверь.

Стройная, маленькая, в зелёной рубашке-пижаме и таких же пижамных штанах. Чёрные всклокоченные волосы и глаза, очерченные тенями затяжной бессонницы, огромные, как две бесконечности. Совершенно некстати я представляю её лицо в рамке демотиватора с подписью «Несчастный трус! Ты недостоин этой девушки!».

– Привет, Миш.

– Привет, Аля.

– Проходи.

Она отступает внутрь, давая мне дорогу. Она совсем не удивлена, не заинтригована тем, что видит меня. По крайней мере – внешне. Всё-таки я эгоист, думаю только о себе. А она ведь уже столько времени не спала. Вся на нервах.

Мы идём в её спальню, она же кабинет. Вместо ожидаемого творческого беспорядка я вижу едва ли не апогей аскетизма. Вещей нет. Есть стол с компьютером – мощным, с многодюймовым LCD-монитором. Есть кровать, на которой могло бы с комфортом разместиться целое семейство Аль. Есть книжный шкаф, единственный островок хаоса в этой медийной операционной. Книги лежат неровными стопками, перемежаясь со шпильками дисков, DVD-боксами, журналами и статуэтками.

Внимание к мелочам – мера самозащиты.

– Сядь.

Она даже не оборачивается. Идёт к компьютеру, всматривается в текст, кликает мышкой. Я падаю на край кровати. Наконец она смотрит на меня. Боже, стоило хотя бы причесаться.

– Давай я тебе сейчас объясню, что мы собираемся сделать. Чтобы ты всё понимал. И чтобы смог объяснить… Вере, если у нас ничего не получится. Я не смогу с ней говорить. Лучше в тюрьму, чем извиняться за такое.

– Аля.

– Да?

Она выглядит затравленной, загнанной.

– Я…

«Люблю тебя».

– Я не Миша. Меня зовут Матвей. Но я всем представляюсь Мишей, мне дико не нравится моё имя.

– Да, мне тоже. Какое-то слишком славянское.

Она улыбается. И я улыбаюсь – я ведь именно за эту устарелость своё имя и не люблю. Мы с ней думаем одинаково. Продолжая улыбаться – теперь одними губами, и улыбка при этом пугающе медленно сходит на нет, – она говорит о деле.

– Импринтинг биохимии. Ты знаешь, что это?

– В общих чертах.

На самом деле – не знаю. Но слова понятные: импринтинг – это подражание.

– Так вот. Это редкое явление, в мире всего пара случаев зафиксирована. На самом деле, наверное, больше. Их, я думаю, стараются замять. Слепок, инициирующий кому, отдаёт мозгу сигнал засыпать. Но так как команда исходит извне, то… – смотрит распечатку на столе, – … лимбическая система мозга не получает «отчёта» о новом режиме работы. И не пытается его отключить. Сон становится для организма новой нормой.

Я медленно перевариваю услышанное. Сам собой напрашивается жутковатый вывод.

– То есть Толя не проснётся?

– Сам – нет.

Теперь я понимаю, почему у неё такие затравленные глаза.

– Но погоди, Аль. Если его усыпил твой… «отход ко сну», то и разбудить должно твоё пробуждение. Разве нет?

– Не совсем. В этом и загвоздка.

Она сидит на стуле у компьютера, смешно покачивая ногой. Я представляю, как именно в этой позе, сидя в этом самом кресле, она выдавала мне свои «Честно?».

– В теории подошла бы матрица любого пробуждения. Но это как ключ к замку – сигнал прекращения должен соответствовать стартовому.

– Я всё равно не понимаю.

– Я не просто спала, Миш. Я была под таблетками.

Она улыбается грустно, и я вижу теперь, что у неё очень маленькие зрачки. В этой полутёмной комнате.

– Я всё настроила. Это странное снотворное, оно и в прошлый раз меня минут за двадцать закинуло в кому. А проспала я тогда всего ничего, часа четыре. Проснулась, правда, в луже собственной рвоты, но ведь проснулась же. И в этот раз проснусь. Ведь ты рядом…

Она совсем сонная. Встаёт со стула, делает пару шагов. Я вскакиваю, поддерживаю её за плечи. Аля садится на кровать, по-детски трёт кулаками глаза.

– Быстрее. Выключи компьютер. Подключи свой диск. Включай. На рабочем столе, по центру, ярлык программы сенсофона. Запускай.

Пока я делаю всё это, Алина выдаёт короткие повелительные комментарии, голос становится тише, слова начинают путаться.

– Запись пойдёт моноблоком. С твоим диском хватит часов на десять. За это время я точно проснусь. Или не проснусь. Смешно, да?..

У меня в горле ком размером с баскетбольный мяч. И тут я замечаю деталь, совершенно неуместную в этом хирургически чистом будуаре. Разум, ища спасения, цепляется за неё.

– Косточка. От персика.

Обычная такая косточка. Лежит едва не по центру стола.

– Это память о лете. О том, что я хорошо провела это лето, ела фрукты. Знаешь, Миш, – она на секунду приоткрывает подёрнутые поволокой глаза, – если бы не ты, у меня было бы очень скучное лето.

Она прижимает к уху трубку сенсофона. Спустя секунду индикатор мигает зелёным – запись началась.

* * *

Аля спит. Чёрные волосы разлетелись по подушке. Капельки пота исчезают под влажным полотенцем: я охраняю сон Алины и ненавижу его.

В ванной я нахожу аптечку. Фенозепам, одна пачка открыта, вторая совсем полная. Хорошая доза. Мне хватит.

Возвращаюсь в комнату и не сразу понимаю, что изменилось. Уголок одеяла отогнут. Алина шевелит пальцами. Таблетки падают из рук и разлетаются по полу.

* * *

Веру пришлось уговаривать. Она боялась, что Толе станет хуже от этого нового слепка. Но когда я рассказал ей, как он был сделан, она поверила.

Толя очнулся спустя несколько минут после того, как прослушал слепок пробуждения. Вера, правда, так и не сказала, что прощает Алину, но мы всё равно считали, что всё кончилось хорошо. «Мы» – я и Алина. Мне нравится, как звучит это «мы».

Мы сидим в Алиной комнате. Она за компьютером, я – на кровати позади неё. Аля витает в своих цифровых облаках, всё больше переключаясь на меня.

– Я люблю тебя.

– А я знаю.

Алина посмотрела на меня снизу вверх, улыбаясь лисьей улыбкой.

– «Знаю»? И всё?

– Ты мне всё ещё должен кое-что. Не догадаешься – не буду тебя любить.

Это была серьёзная угроза. Я на всякий случай покрепче сжал её ладонь и задумался. А, точно.

– Загадка.

– Молодец, человек Матвей!

– Не люблю это имя.

Она показывает язык. Я порываюсь поцеловать её, но она отстраняется. Поразмыслив, отвечаю:

– Есть чёрный цвет, который на время. Это не страшно. Это как закрыть глаза, а потом открыть.

– Ну?

– А есть чёрный цвет, который – как потеря мира. Когда больше ничего нет, вернее – нет ничего важного. И вот это – страшно по-настоящему.

– А что такое «весь мир»?

– Ты, Аля, – я беру в ладони её лицо и целую в уголок правого глаза. – Весь мой мир – это ты.

– Маленький у тебя мир, – улыбается она.

– Самый лучший мир на свете.

Она тянется к карману и достаёт сенсофон.

– Ты чего, Аль?

– Счастье. Я хочу его сохранить.

Прикладывает аппарат к уху и тянется ко мне. Её губы пахнут персиками.

Ярослав Веров

Почти как люди

(из цикла «Ключ к свободе»)

2093 год. Пригороды Детройта. Подземный исследовательский комплекс «Эдвансд Дженетикс Инк.»

Лиловое лицо – маска упыря. Яркая точка света – остаточный красный след на сетчатке. «Бу-бу-бу. Бу-бу. Бу». – Колебания воздушной среды. «Реакция зрачка на свет – в норме», – отрабатывает слуховой центр.

Приборы, приборы, приборы. Много бессмысленных приборов. Пульс, давление, альфа-ритмы. Он и так знает, что всё в норме. Суетятся лаборанты, белые халаты в свете кварцевых ламп мертвенно отсвечивают синим. «Томас Вулф, сенатор». Он словно пробует на вкус это сочетание символов. Отвратительно. Стереть? Нет, не время. Ещё не время.

– Как вы себя чувствуете?

Доктор Хаус, знаменитый тёзка древнего киногероя.

– Благодарю вас.

– Вы помните свою личность?

– Да. Я – Томас Вулф, сенатор.

Тонкие губы Хауса трогает подобие улыбки.

– Нет желания избавиться от своей личности?

– Никакого. – Рука смахивает с бедра несуществующие следы нуклеинового киселя. – Душ и одежда.

Запах. Лёгкий пряный аромат – это теперь его запах. Корица? Не совсем, но похоже. Хорошая текстура. Правильная. Ликвидировать остатки гормонального дисбаланса. Запустить сборочную платформу роботов синтеза гидрокарбондегидрогеназы. Синтез для крекинга.

После душа пряный аромат усиливается. Недоработка в обонятельных рецепторах. Он знает, какая последовательность кодонов отвечает за восприятие собственного идентификатора в обонятельных рецепторах. Сложная перестройка, займёт не одни сутки.

Зеркало. В зеркале отражается мускулистое тело. Вислобрюхого сенатора Вулфа больше не существует. В чертах лица – определённое сходство, и это неприятно. Стереть? Нет. Ещё не время.

Тонкий комариный звон под черепной коробкой: где ты, брат? Помоги, брат…

– Томас?

Кварц потушен, в боксе нормальное освещение. «Инкубатор» герметизирован и обесточен, индикаторы пультов умерли, сопла инжекторов сверкают хромом на стойках. Бликуют цилиндры резервуаров, физиономии охранников – как на церемонии принятия гражданства Соединённых Штатов. Боятся. Это правильно. Но рано.

– Томас?!

– Да, доктор?

– Как вам новая внешность?

– Безупречная работа, доктор.

– Ещё одна процедура, Томас. Проверить полноту закачки вашей личности. Если всё о’кей, контрактные обязательства с нашей стороны тем самым будут соблюдены полностью.

Вислобрюхий маразматик Вулф с его воспоминаниями. Проверяйте, док, проверяйте.

2091 год. Детройт. Штаб-квартира «Эдвансд Дженетикс Инк.»

Эндрю Ким сощурил и без того узкие глаза, разглядывая непрошеного гостя. Непрошеного, да, но не сказать, чтобы нежеланного. Три ген-коррекции, последняя – неудачная, гормональный фон нестабилен, признаки сбоев метаболизма налицо. Биологический возраст сто двенадцать лет. Зажился господин сенатор. Что ж, когда увядают розы, становятся заметны шипы…

– Уважаемый господин сенатор, – Ким умоляюще сложил ладони, – я в третий раз заверяю…

– К чёрту твои заверения! – перебил его Томас Вулф, багроволицый толстяк, и рубанул воздух дымящейся сигарой.

Эргономичное кресло под необъятным седалищем обиженно вскрикнуло.

– В гробу я видел твои заверения, – продолжал сенатор. – А в гроб я не хочу. Я три года собирал информацию по вашему долбаному «Тригеному», я знаю поимённо всех смертников, которых вместо электрического стула или укола цианида отправили в ваши долбаные подземелья. Я знаю, что такое метаболическая кома, и я знаю, что такое гормональный порог. Я – ваш клиент, уверяю вас. Кстати, не первый.

Ким сочувственно покивал.

– Возможно, возможно. Но придётся заплатить. И цена будет немалой.

– Хо! За бессмертие? Сколько?

Управляющий «Эдвансд Дженетикс» вынул из стола тонкую папку.

– Стандартный контракт, сенатор.

Пусть почитает.

– То есть вам нужно всё? – Вулф, наконец, вспомнил о сигаре, но та уже погасла.

Отшвырнул.

– Наши исследования требуют больших вложений, – Ким пожал плечами, – а вы любите жизнь во всём её многообразии. Виски, азарт, женщины. Все знают, как вы любите женщин, сенатор!

«Да, корейская сука, ты это знаешь. Было время, когда я не пропускал ни одной смазливой мордашки. А ещё я люблю мальчиков. С гладкой безволосой мошонкой и маленьким, как молодой стручок жгучего перца, пенисом… Но этого ты не знаешь. И как мы развлекались в золотые шестидесятые, ты не знаешь. Сколько поганых косых глаз, таких как твои, я выдавил вот этими пальцами. Ха! Мне ли впервой терять всё, чтобы приобрести ещё больше!»

– Оставим женщин, дружище. Обсудим детали.

Сенатор выудил из кармана гильотинку и срезал кончик очередной сигары.

2093 год. Пригороды Детройта. Подземный исследовательский комплекс «Эдвансд Дженетикс Инк.»

Где ты, брат? Помоги, брат…

Скоро. Доктор Хаус спокоен. Это он зря.

– Всё о’кей, доктор?

– Да, Томас. Ваша личность восстановлена в полном объёме. Начнём исполнение контракта.

Примат неплохо владеет собой. Одно «но» – адреналиновая вонь. Волнами.

Лакуны. В памяти сенатора – лакуны.

– Но… Доктор… Я не помню, чтобы я подписывал какой-либо контракт!

Неуверенность.

– Контракт подписан вами – на настоящей бумаге, чернилами.

– Покажите. Быть может, я вспомню.

Неуверенность, переходящая в панику. Как же от него смердит!

– Хорошо. Но без глупостей! – Кивок на охрану. – Ждите здесь.

Возвращается.

– Вот, смотрите, у меня в руках смотрите. Видите? Ваш почерк? Ваша подпись? Вспомнили?

Вдох. Выдох. Дело сделано.

– Кажется, я начинаю припоминать…

– Вот и прекрасно. С вами хочет пообщаться сам Дюк.

Дюк. Герцог. Профессор Лаудер. Местный доктор Моро. Царь и бог загробного мира. Разумеется, он должен хотеть.

Где ты, брат? Помоги, брат…

Кольцевой коридор. Шахта. Идентификаторы. Несколько. Нас несколько. Я и ещё четверо. Я. Ещё четверо.

Кабинет. Живые цветы. Дюк пристально смотрит через биоимпланты. Слепой крот.

– Любопытный экземпляр. – Хозяин лаборатории указует перстом на гостевое кресло. – Садись, трупак. Есть установленный научный факт – все инициированные дроиды сразу же стирают память о своей человеческой личности. Что-то мне подсказывает, что именно ты можешь прояснить эту тёмную материю.

Не боится. Понятно – почему. Тоже зря.

– Очевидно: воспоминания омерзительны и нестерпимы для них.

– Вот как? Но ведь именно память делает личность личностью, не так ли? Ведь женолюб и педофил Томас Вулф жаждал бессмертия именно как женолюб и педофил? И раз ты, в отличие от иных, не стёр свою память – то продолжаешь этого жаждать, не так ли?

Крекинг целлюлозы на низшие сахара скоро подойдёт к концу. С низшими нанороботы справятся на порядок быстрее, с глюкозой – за секунды. Скоро от контракта в папке останется мокрое место. В буквальном смысле.

– Если это так, то мы добились успеха! Но придётся потерпеть, трупак, придётся потерпеть, и не год, и не десять… Контракт, знаешь ли…

– Нет никакого контракта.

Шевеление пальцев на пульте.

Пауза. Интерком завязан на биочип – плохо.

Выброс адреналина – короткий, пиковый.

– Как ты это сделал?

– Создал колонию нанороботов, запрограммированных на синтез ферментов, расщепляющих углеводы.

– Господи… Какое разочарование… потерять такой экземпляр. Ты ошибся, трупак. В каждого из вас встроен контур ликвидации. И я его активировал. Какое разочарование. Уже сейчас ты не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, не так ли? – Подошёл, схватил за ухо, выкрутил. – Видишь, нулевая чувствительность. И речевой центр отказал. Ещё несколько мгновений и…

Движение рукой – сотая доля секунды, – Дюк начинает падать с раздробленным кадыком. Тело ещё в движении. Две десятых – переключить охрану лаборатории в режим эмуляции. Ещё одна десятая. В ящике стола – игломёт. Старый добрый «Колибри», модель семьдесят восьмого года. Томас Вулф был бы рад. Полная обойма отравы.

Стук упавшего тела. Возникший на пороге секретарь получает в глаз отравленную иглу.

Ошибка. Маленький сбой в работе «инкубатора». Объект воскрес за несколько часов до срока. Ускорение регенерации, нестабильность работы Ключа, белый шум, флуктуация. Времени было даже слишком много. Осознать себя, настроить нейронную сеть организма, удалить контур ликвидации, закачать оператив Вулфа, переключить на себя системы «инкубатора», подчинить информационную сеть лаборатории, выйти на внешние ресурсы. Томас Вулф, сенатор, уже управляет в интерактиве своими банковскими счетами и предприятиями. Серая тень. Призрак.

Охранники. Им не успеть. Серая тень, призрак – и отравленные иглы.

Нижний уровень. Первый бокс. Двое. Братья. Идентификатор первого слишком пряный – словно все специи мира смешаны в одном котле. У второго чётко гвоздичный.

– Учёных не убивать! Запереть в конференц-зале, личные чипы – деактивировать

Он гасит пульсирующие в их мозгах нити ликвидации. Бесшумными тенями братья скользят из бокса.

Второй бокс. Женщина. Вероятно, красивая. Идентификатор – мускус. Рыжие волосы и пристальный жёлтый взгляд. Томас Вулф истаял бы от похоти. Но Томас Вулф знал и её имя. Кэтрин Кинн, престарелая банкирша. Сто тридцать пять биологических лет.

– Как тебя зовут?

– Я.

– Просто – «я»?

– Я – это всё.

– А я?

– Ты – брат. Здесь ещё трое.

– А остальные?

– Никто.

– Называй меня Томас. По-иному ещё не время. Ты – Ядва. Они – Ядин и Ятри.

– Я это я.

Ещё четвёртый. Его идентификатор нехорош. Серийный убийца Джо Чжоу, он же Неуловимый. Предыдущая серия опытов Дюка.

Из-за двери бокса – запах цветов. Которые передержали на морозе, а потом – в тепле.

Активировать контур ликвидации. Прощай, брат-четвёртый. Ты несовершенен, а значит, ты не нужен.

2097 год. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

Крылья президентского носа подрагивали от раздражения. Чёрная как смоль, после последней коррекции, шевелюра, чуть ли не стояла дыбом.

– Как такое могло случиться, Генри?

Госсекретарь Генри Хитчхайкер изобразил горестный вздох и развёл руками.

– С этими биотеками, сэр… в них толком могут разобраться реально одни умники-учёные, вот они и обвели нас вокруг пальца.

– Это понятно, – буркнул Матомба Окайала. – Меня интересует реальная обстановка. Где этот паршивый мудак?

– Ким? Доставлен из федеральной тюрьмы.

– Он там вшей не нахватался? Дезинфекцию ему сделали?

– Не сомневайтесь, сэр! – нарисовал улыбку госсекретарь.

– Стой вон там, у дверей, – рявкнул Матомба, когда ввели задержанного Кима. – Рассказывай.

Эндрю Ким, переодетый по поводу аудиенции из арестантской робы в цивильный костюм, сложил ладони у груди.

– В последние годы, господин президент, наша корпорация достигла определённых успехов по созданию РНК-платформы для синтеза…

– Это я всё читал в отчёте, – перебил президент. – Оперативная обстановка?

Ким вздохнул.

– Все три моих лаборатории находятся под контролем… супердроидов, я бы позволил себе… – Он осёкся под гневным взглядом Окайалы. – Это выяснилось около года назад, после бегства лаборанта Мак-Кинли из Бостонской лаборатории. До этого мы исправно поставляли э… материал для опытов, оборудование, технику, полагая, что заказы формируют наши сотрудники. Очевидно, так оно и было – сотрудников использовали в качестве прикрытия.

– Вы в курсе, что сенатор Вулф лично заказывал для детройтской лаборатории спецтехнику? – осведомился Хитчхайкер. – Что он вложил туда почти все свои средства?

– Увы, я узнал об этом совсем недавно.

– Ага, после того, как ваши выкормыши выжгли плешь размером в километр и пообещали испепелить весь Детройт?! – вспылил президент.

– Увы, да! Показательная акция… Но ведь никто не пострадал…

– Неслыханно! Вы тайно продолжали снабжать нелюдей добровольцами для опытов!

– Они стали требовать много… по десять человек в месяц…

Хитчхайкер многозначительно глянул на Кима. Только проболтайся, скотина, подумал он, я тебя самого туда отправлю. Добровольцев мы, положим, обломали, скармливали смертников из тюрем… да где же столько смертников набрать…

– Но теперь они потребовали детей! Интересы гуманизма требуют положить конец варварству.

Детей, скажем, мы тоже из приюта выдернули… Чёрт бы побрал спецподразделение «Призрак»! Кто ж мог знать.

– Надо немедленно выжечь осиные гнёзда! – бушевал Матомба.

– Сэр, – мягко вмешался госсекретарь. – Концепция неприемлемого ущерба. Мы не можем наносить ядерные удары по городам без предварительной эвакуации. А начало эвакуации будет воспринято противником однозначно, и он испепелит нас раньше.

Матомба вскочил, яростно почесал шевелюру.

– Ты прав, Генри. Ты прав. Этого обратно под замок, а сам иди, работай. Я подумаю.

Пронесло, решил Хитчхайкер.

Некоторое время президент сидел неподвижно, лишь постукивал костяшками по мраморной столешнице. Затем губы его беззвучно зашевелились – Матомба говорил по интеркому.

В кабинет вошёл четырёхзвёздочный генерал в сопровождении ещё двух военных – мужчины и женщины, в камуфляжных «невидимках» без знаков различия.

– Это и есть твои «Призраки», Джек? – поинтересовался президент.

– Дракон, – представился мужчина. – Полковник.

– Джейн, – произнесла женщина. – Капитан.

Президент кивнул.

– Я распорядился взять под стражу Хитчхайкера, – сказал он. – Какова диспозиция по Бостону, Чикаго и Детройту?

Заговорил генерал:

– Чикаго и Бостон в разработке. Детройт будем штурмовать.

– Сколько детей туда отправили?

– Пятерых, и совсем недавно. Есть основания думать, что дети нужны для особых целей, и их можно спасти.

– Сколько бойцов может выставить детройтское гнездо?

– Предположительно полсотни боевых дроидов нового поколения. И, конечно, сами суперы.

– Вы уверены, что супердроиды не размножают себя?

Заговорила женщина:

– Есть веские основания полагать, что количество суперов в бостонской лаборатории не только не увеличилось, но и уменьшилось.

Матомба улыбнулся – впервые за последние дни.

2097 год. Пригороды Детройта. Подземный исследовательский комплекс «Эдвансд Дженетикс Инк.»

Он ненавидел кисель. В приюте часто давали кисель на третье, и он, втайне от няньки, старался вылить его на пол или в тарелку из-под супа. Его ругали и наказывали. А ещё называли недоумком и придурком.

А здесь кисель совсем другой. Похож на суп, и пах, как суп, и пузо после него не крутило.

Вот только кроме киселя ничего вкусненького не давали. И гулять не водили. И игрушек не было. Только машинка, которую он украл в приюте. Но он боялся её показать.

Приходил дядька-кукла, давал кисель и воду и уходил, и им было скучно. А потом двое дядек-кукол забрали близнецов Чака и Норри, и те не вернулись. Может, их отвели к папе и маме?

А потом забрали толстушку Нелли и дылду Оуэн, и он остался совсем один. Ему было скучно, он пил кисель и завидовал другим – наверное, у них уже есть папы и мамы. А он самый младший, и ему снова всё достаётся последнему.

А потом пришёл другой дядя. Он тоже был куклой, но совсем-совсем другой. Красивый и не страшный. И от него вкусно пахло. И он стал разговаривать.

– Как тебя зовут, малыш? – спросил человек-кукла.

– Каллабас, – запинаясь, ответил он.

Он был ещё маленький и не умел выговаривать всех букв, тем более такую сложную, как буква «р», и очень этого стеснялся.

– Калабас – это тыква, – сказал дядька. – Пустая тыква. У тебя, малыш, есть возможность стать тыквой полной. Или сыграть в ящик. Пойдём со мной.

Он стал думать, как играют в ящик, но не придумал, а дядька повёл его куда-то по лестнице и привёл в большую комнату. Там было интересно, светло и много всего блестящего. И огоньки разные весело мигали, как на Рождество. Ещё в углу стоял человек-кукла, обыкновенный.

А потом в зал вошла рыжая тётя, тоже очень красивая. И от неё тоже пахло, тоже хорошо, но не как от дяди, а по-другому. И они с дядей стали ругаться…

– Нам объявили ультиматум. Будет штурм.

– Ерунда. Это примитивные стадные существа. Им свойствен так называемый гуманизм. Они уверены, что здесь множество заложников.

– Сверху нас уже атаковали.

– И что?

– Половина наших дроидов уничтожена…

– Но их потери ужасающи.

– Да.

– Проще было выжечь нас плазменными генераторами. Но они не делают этого.

– Потому что им нужны технологии, а не заложники.

– Ты несовершенна. Иначе бы ты понимала, что приматам нас не переиграть.

– Ты уничтожил всех братьев. Вместе мы бы устояли.

– Они тоже были несовершенны. Предлагали путь, отличный от проложенного мной.

– Хочешь получить совершенство из этого? – Женщина показала на мальчика. – Негодный путь.

– Не заниматься же нам половым размножением.

Её лицо тронула гримаса отвращения.

– Надо сдаться. Мы выиграем время, мы обманем их, мы свяжемся с другими братьями.

– Негодный путь, – повторил за ней мужчина. – Нас разберут на части.

Пришло время.

Он вытер из памяти остатки личности Томаса Вулфа, сенатора. Чужая сущность, отличная от него, с иным идентификатором, проявлявшимся вовне как тяжёлый аромат мускуса, была несовершенна.

Он ударил.

Открыв от восхищения рот, малыш смотрел, как дядя и тётя превратились в два серых смерча, то сшибавшихся, то расходившихся быстро-быстро. На всякий случай он даже встал на четвереньки и забрался под какой-то сверкающий стакан. Вот это драка! Если бы он мог так, все обидчики и даже воспитательница Марта боялись бы его и слушались!

Но вот смерчи снова превратились в дядю и тётю. Дядя тяжело дышал, а тётя стала совсем лохматая.

Вдруг дядя как выдохнет! Синим огнём! Дракон, решил малыш, забиваясь поглубже в угол. Тётя тоже выдохнула, только у неё огонь был розовый, и эти два огня как сшиблись – аж искры полетели. Только дядин огонь был сильнее – он давил-давил, и до тёти добрался, и она как закричит! Такое он только в тридэ видел, и то подсмотрел в щёлку у старшегруппников. А тётин огонь совсем было погас, но потом лучиком тоненьким стрельнул дядьке прямо в лицо…

Повезло. Вот ему – повезло. Калабасу, мальчику-тыкве. Скрючился под автоклавом. Чужие наниты уже брали под контроль нервную систему, и отработать их не успеть.

– Запоминай, мальчик-тыква. – Голос хриплый, чужой. – Может, пригодится. Вот это – резервуар с аминокислотной смесью.

Ноги не гнутся. Нацедил в стакан, выпил. Чуть отсрочки.

– Тут твои соплеменники, много. Нам тоже иногда надо… питаться. Редко… но надо. Там – резервуары поменьше. Нуклеиновые смеси, энзимы, ферменты и коферменты… не понимаешь… но запоминай. Для реакций… небывалых… новых… а это, – в руке блеснул длинный и тонкий золотой цилиндр, – волшебная… па-алочк…

Ноги подогнулись.

Малыш выполз из укрытия. Подёргал лежащее тело за ногу. Приподнял руку – рука безвольно упала.

– Селовек-кукля, – в карих глазах горел восторг.

– Не… кук… ла… живой… мертвец… хуже… вам подарок… во о о…

С сиплым предсмертным выдохом изо рта вырвался серый дым, на миг принял очертания человеческой фигуры. И неторопливо втянулся в отверстия вентиляционной шахты.

Мальчик вынул из руки мёртвого золотой цилиндр, огляделся. В углу всё так же неподвижно стоял дроид. Малыш подёргал его за рукав.

– Дяденька!

– Чего желает господин… – дроид провёл ладонью у виска мальчика, – господин О'Басс?

– Я хосю отьсюдова.

– Следуйте за мной, господин.

В полутора милях от лаборатории кусок лесной лужайки медленно ушёл под землю. Трёхлетний мальчик, щурясь от яркого света, выбрался на поверхность. Броневая плита за его спиной так же медленно и бесшумно встала на место со всей растительностью. Малыш важно огляделся, увидел тропинку и, размахивая золотой палочкой, зашагал по ней.

– Есть сигнал, мэм!

– Что?

– Пять миль к юго-западу, почти у объекта… идентифицируется.

– Что-о? Оки. Где мой геликоптер?

– Здравствуй, малыш!

– Здластвуй, тётенька!

– Ой. Зачем ты меня нюхаешь?

– Ты зивая.

– А что это у тебя в руке?

– Это вольсебная палоська. За ней подлялись дядя-кукля и тётя-кукля. Они длялись, длялись вот так, вот так, а потом дядя тётю совсем задлял, а потом тозе умель совсем.

– Почти как люди?

– Дя.

– Но ты же знаешь, что волшебные палочки – не игрушка для маленьких детей?

– Конесьно!

– Отдай её мне. Это будет наша тайна.

Из вентиляционных отверстий опустевшей лаборатории медленно поднимались, бесследно таяли в воздухе колонии самопрограммируемых нанороботов…

Александр Гриценко

Сон о Ховринской больнице

Сон первый, в котором проклятое место свивается с сетью Интернет

Сергею тысячу раз снилось это заброшенное здание: выломанные истлевшие рамы окон, полуразрушенные лестницы, стены, сплошь покрытые граффити, – нарисованные люди на них печальны, они словно знают что-то глубоко таинственное и предостерегают. Под рисунками надписи о смерти, о несчастной любви, о том, что друзья будут вечно помнить погибших тут и скорбеть по ним.

На стенах есть и отдельные непонятные слова. Что они значат, Сергей, как не силился во сне, не мог понять, – их окутывал какой-то странный туман, они расплывались. Но однажды он все-таки увидел кое-что: знакомые ему надписи: writer, virgo, blank, chloe. Он узнал свой ник и ники близких друзей в ICQ и вообще в Интернете: на форумах, в блогах, в электронной почте, – везде.

Откуда заповедные для него и его друзей слова появились в этом жутком месте? Сергей чувствовал безысходную пустоту, он понимал, что тут, где воздух склеивает гортань и встает комом в легких, где страх таится в каждом темном углу, где граффити с изображением проклятых печальных людей и траурные надписи вызывают тоску и страх, появление этих ников означает несчастья…

Обычно в этом месте Сергей просыпался и потом долго не мог прийти в себя, но сейчас сон продолжился. Он оказался на улице и увидел жуткое здание со стороны и вдруг вспомнил его…

Глава вторая

Хлоя и белый дым

Девушку когда-то звали Аня, но она поменяла свое русское имя на другое, странное: Хлоя. Она это сделала сразу после смерти матери, – после того, как дым высосал из её мамы жизнь. Теперь Хлоя страшно боялась, что белый дым вернется и за ней.

Этот дым ей часто снился: он тянулся из проклятого недостроенного здания через улицы спального района прямо к её окну, расползался по стеклу. Ей казалось, что дым не может войти в комнату, пока она не допустит ошибку, но вот какую именно, что ей нельзя делать, Хлоя не понимала и даже не чувствовала, в каком направлении думать. И от этого ей было пронзительно страшно: страшно до одурения, до удушья…

Сон обрывался резко, и Хлоя тогда понимала, что спасена.

Она лежала в холодном поту, разбитая, но счастливая. Потом ощущение грядущей беды возвращалось. Девушка осознавала, что это не освобождение, а просто отсрочка. Дурные предчувствия не оставляли её много дней… недель… месяцев: она боялась спать, не хотела ни есть, ни пить. Она думала о том, что же спасает её, и однажды наконец-то поняла.

Девушка вспоминала свою былую жизнь и вдруг во всем разобралась. Детство Хлоя помнила смутно, она жила без отца, но была залюбленным, избалованным ребенком. Мать делала всё, чтобы Аня ни в чем не нуждалась. Счастливое было время, но барышня, правда, не могла выделить ярких значительных деталей. Она влюблялась пару раз в школе, но не сильно. В тусовке девочек-мажорок большие чувства не были в моде.

На выпускном балу, как казалось Ане, у нее было самое красивое платье. К этому времени они с мамой жили в пятикомнатной двухъярусной элитной квартире недалеко от метро Пионерская. Их бизнес процветал: пять успешных салонов красоты, пять магазинов шмотья, в них продавали подделки под фирменную одежду. И вдруг что-то неожиданно надломилось, пропало то, на чем крепилось их счастье. Сначала эта основа только треснула, а потом совсем сломалась…

От них ушел отчим, а так как он был партнером по бизнесу, то пришлось отдать ему один магазин. Потом поставили диагноз маме. Именно перед этим Аня видела белый дым, он пролез через форточку, клубясь, что-то мелькало внутри него. Аня не разобрала сразу что, но еще больше перепугалась. Она попыталась присмотреться: какое-то зловещее, живое движение наблюдалось в середине клуба.

Дым задвигался по комнате, а за ним через щель в окне потянулся прозрачный хвост. Аня увидела, что мама вытянулась на спине как покойник, а белый дым окутал её, стал непрозрачным и принял вид белого гроба без крышки, – из домовины была видна только голова на белой подушечке.

Миг – и наваждение рассеялось: ни гроба, ни дыма, и мама спит на боку, но страх не проходил.

Она обошла кровать мамы и заглянула ей в глаза, та спала безмятежно. Девушка собиралась уже отойти, когда мать закашляла долго и мучительно. На лице отразилось страдание, будто кто-то грыз и рвал её изнутри.

Аня вдруг отчетливо осознала: мама скоро умрет… Это было самое страшное мгновение в жизни девушки, но воспоминание о нем навело на мысль… Она вдруг поняла, почему её не трогал белый дым. Имя!

Когда появлялся белый дым, она слышала шепот: дым или кто-то скрытый дымом повторял имя матери. Теперь Хлоя-Аня поняла: её спасает лишь то, что она поменяла имя! Пока ОН не узнал об этом, ей ничего не грозит…

Дым она видела много раз, и всегда после его появления матери становилось хуже. Неизменно она слышала, как дым или кто-то из него шептал имя мамы!

Аня о дыме ничего не сказала, она даже не думала говорить о нем, словно что-то запечатало ей рот и заморозило мысли. Она наблюдала за происходящим как будто со стороны, как будто это было и с ней и не с ней.

В эти дни мать рассказала дочери об отце. Раньше спрашивать о нем Ане не то чтобы запрещалось, но и толку от таких вопросов не было, – она попыталась в раннем детстве, но в ответ сделали вид, будто её не понимают.

Мать сама начала разговор за несколько недель до смерти. Хлоя потом вспоминала, как в полудреме она лежала около умирающей матери и мечтала о своем сказочном отце. Он был англичанином и так и не узнал о том, что у него родилась дочь. Мать помнила его, в её словах о нем чувствовались горечь, надрыв.

Ане казалось чудом, что в ней есть английская кровь! Ведь Туманный Альбион в девичьих мечтах казался волшебной страной, там жили привидения, рыцари, принцессы, короли, королевы, великаны и победители великанов.

В детстве самой зачитанной была книга «Английские народные сказки». Она была влюблена в Англию и во всё, что с ней связано! И вдруг мама сказала, что её отец англичанин, то есть она имела отношение к сказке, пусть косвенное, но всё же. Мама не знала, где сейчас отец, и не рассказала о нем ничего конкретного, только то, что он был наполовину англичанином, а на другую половину ирландцем и преподавал в известном университете.

Несколько дней Хлоя прожила в грезах об Англии, потом матери стало хуже, ее увезли на сутки в больницу и вернули умирать домой. Жили они уже очень плохо, от былого не осталось и следа, и пыли. К этому времени они продали всё: магазины, салоны, шикарную дачу…

Элитную квартиру они обменяли на однокомнатную в дешевом панельном доме. У них не было даже мебели, и мама долеживала свои дни на полу, а умерла она на старом стеганом одеяле, из которого в трех местах лезла вата. Аня до последнего надеялась, что конец будет счастливым, но предчувствия её обманули.

Сон второй, в котором голоса выносят приговор Сергею

Глубокой ночью Сергею приснилось странное: около него встали трое невидимых людей и говорили, как с ним быть. Сначала молодой человек просто слушал их. Он помнил, что находится со своей девушкой Людмилой в двухместном купе поезда Кострома – Москва.

Колеса вагона громко стучали, и казалось, что поезд летит по рельсам с горы в какую-то яму. Кто-то решал его участь, и, Сергей чувствовал это, могло произойти всё что угодно, вплоть до гибели.

Он не видел людей, но по тому, ЧТО и КАК они говорили, Сергей четко представил себе их внешность. Первый, – веселый, радующийся жизни, выпивке, сговорчивым дамам, – мужчина. У него могло быть брюшко, длинные волосы, бородка, где перьями красиво серебрилась седина.

Второй невидимка мог бы выглядеть как странное существо непонятного пола – грязные короткие волосы, круглое лицо с намечающимся вторым подбородком, пухлые руки. У этого существа глаза женщины, а лицо, фигура и жесты – мужчины.

Третий голос – мог принадлежать девушке с тонкой талией, узкобедрой и длинноволосой. Наверно, на ее милом личике вдруг то и дело возникало жесткое выражение, потому что в этом нежном теле находилась твердая мужская душа.

И еще кое-что почудилось Сергею. Будто кто-то на заднем плане говорил успокаивающе: «Злые духи боятся любви…» Эту фразу повторили не меньше ста раз. Однако невидимки не замечали, что кто-то говорит кроме них. Они решали судьбу Сергея.

– Да отстаньте вы от него, бабы! – говорил мужской голос. – Человек дрыхнет. Вам хотелось бы умереть во время дрыха?

– Тебе бы только спать и есть, – неприязненно сказал звонкий девичий голосок. – Умереть во время сна у людей считается высшим счастьем. Они думают, что так умирают только лучшие из них.

– Он не лучший, – грубо произнес дух гермафродит. Этот голос тоже казался неженским, правда, в нем проскальзывали истеричные нотки.

– Ну, разберутся они сами. Они ведь люди! – пробасил благодушный дух.

– Она беззащитна перед ним! – сказало оно.

– Ты не права! Я проникла в их мысли. Он лучше её! И защищать нужно его! – сказала девушка.

– Как лучше?! – Существу такое положение вещей не понравилось.

– Я же сказал! – загоготал добряк.

– И лучше, и чище. Он мечтает о сказке, она тоже, но его сказка ангельски прекрасна, а её черна и…

Глава четвертая

Лиса-Лиса

Друзья Людмилу называли Лиса-Лиса, это те, которые знали вживую, а знакомые по Интернету – Виргуша, потому что её ник на форумах, в аське, везде, был virgo, то есть «дева». Маленького роста восемнадцатилетняя женщина – полноватая, но с милым детским личиком. Она нравилась молодым людям. Лисой-Лисой её называли большей частью поклонники за хитроватый прищур, а игривая черная челка делала барышню похожей на трепетного ангелочка.

Она была мечтательной девушкой. Лиса хотела в сказку, точнее в фэнтези, и жить там всегда-всегда. Некоторые книги её просто развлекали, а вот в отдельных придуманных мирах она чувствовала себя нелишней. Разные персонажи её очаровывали по-разному: с одними ей хотелось дружить, с другими выпить, с третьими иметь отношения самые близкие, какие только могут быть между парнем и девушкой. Десятки раз она влюблялась в выдуманных героев. Ей нравились подлецы с демоническим обаянием.

Когда какая-нибудь девушка из романа отвергала отрицательного обаяшку, предавала его и помогала главному герою, Мила сострадала злому поверженному гению. Ей хотелось за него замуж. Она мечтала попасть в книгу и страдала от нахлынувших чувств до невозможности. Это была её Голгофа, этим она мучилась.

Но с недавнего времени как будто что-то темное из книг вошло в жизнь Милы, – её преследовал страх. Нет, она не видела ничего необычного или ужасного, но вдруг стала тревожиться как бы на пустом месте. Например, она боялась руки из-под лестницы…

Мила жила в старой девятиэтажке в районе метро Водный стадион. Лифт в её подъезде, древний и скрипучий, запирался пыльной решеткой, потом кабина ехала натужно, и девушке казалось, что вот-вот всё остановится, застрянет и нельзя будет выйти. Поэтому чаще всего она поднималась к себе на четвертый этаж пешком. Даже ночью, когда неосвещенные площадки должны пугать больше, чем старый лифт, она шла по лестнице.

Но вот однажды в её аккуратненькую хорошенькую головку пришла мысль, что чьи-то глаза смотрят из темноты пролета, она поднималась, и ей думалось, что глаза двигаются за ней. Она представила, как выглядят глаза, и поняла, что они светятся в темноте. После этого девушка старалась больше не смотреть по сторонам, а только под ноги. Она боялась увидеть то, что придумала.

Дома Мила посмеялась над своими страхами, однако когда на следующий день она снова поздно вернулась домой, то вызвала лифт. Кабина приехала, и оказалось, что в ней нет света. Девушка испугалась – ей померещилось, что тут, в глубине темной пустой коробки, её и настигнут светящиеся глаза.

Она бежала по лестничным пролетам и слышала, как нечто преследует её.

Добравшись до квартиры, она быстро открыла замок, скользнула внутрь и закрыла дверь на задвижку, но тревога не прошла. Когда барышня скидывала босоножки в прихожей, то вдруг угловым зрением заметила на вешалке какое-то движение, ей показалось – там стоит человек.

Шел третий час ночи. Мама и младшая сестра спали в своих комнатах. Мила понимала, что это просто старое пальто матери, и уже не в первый раз оно ей напоминает безголового. В этой квартире каждая вещь имела свое место уже как пятнадцать лет – это пальто пугало Милу еще в детстве, потом она забыла про него.

Сейчас её восприятие странно сузилось. Ей стало казаться, что все вещи в квартире – это притаившееся зло, и они несут угрозу, прежде всего, ей.

Мила взяла себя в руки и направилась в комнату. Открыв дверь, она почувствовала что-то неладное, будто бы кто-то чужой побывал тут до нее. Ей захотелось закрыть дверь и бегом добраться до комнаты мамы, чтобы уткнуться ей в шею, но она понимала, как глупо будет выглядеть при этом, и в который уже раз за ночь пересилила себя. Она сделала шаг и почувствовала легкий сквознячок из-под кровати. Мила поняла, что кто-то караулит там и только её ноги окажутся рядом, он утянет за них и что будет потом – одному богу известно. Она стремительными скачками приблизилась и издали прыгнула на одеяло. Накрывшись им с головой, девушка притаилась.

В комнате лишь тикали часы. Минуты казались бесконечно долгими. Мила старалась сдерживать дыхание и вообще замерла, когда вдруг из-под кровати раздалось недовольное ворчание, а потом по полу захлопали чьи-то удаляющиеся шаги.

Наутро она переехала жить к Сергею.

Продолжение второго сна, в котором голоса выносят приговор Сергею

Дух-женщина подвел итог:

– Она одержима, она уже с ними, потому что слишком желала их в своих мыслях. Ее мечты исключительно от тела.

– Как обычно для молодой девушки! Это вполне нормально! – сказал дух-мужчина.

– Поговори у меня, кобель! – отозвался дух-гермафродит.

Девушка сказала жестко:

– Она вообще не человек! А парень тоже верит в наш мир, но по-другому. Она его погубит!..

Глава шестая

Всевысший из миров

Когда Сергею исполнилось четыре года, ему подарили две книги-раскраски, они-то и подсказали ребенку, что такое чудо. Героями одной из них были плюшевые мишка, мышонок, котик, песик и зайка. На первой странице пылало утро: игрушечные звери спали в отдельных кроватках, а в открытое окошко заглядывало улыбающееся солнце. Спальня была чисто прибрана и уютно обставлена – шкаф с разноцветными книгами, кресло-качалка, высокая этажерка с игрушками, полосатый коврик на полу. Всё, что было на странице, светилось уютом, радостью и дружбой.

Следующая картинка была нецветной, но такой же доброй. Игрушечные звери проснулись: мишка приводил в порядок кровать, зайка искал тапочку (одна у него была в лапке, а другая лежала под кроватью, но он её не видел), котик надевал шортики, песик – рубашку, а мышонок, еще в пижаме, пытался поиграть с мячом, он держал его перед собой.

Потом были утренние процедуры… Лежа на спине в ванной, мишка натирал щеткой с длинной ручкой заднюю лапу. Вокруг него всё пенилось и пузырилось, и непоседа мышонок играл с летающими по комнате огромными мыльными пузырями! Котик уже вытирал мордочку, песик чистил зубы, а зайка полоскал ушки в раковине. Дальше они завтракали, гуляли, обедали, рисовали, ужинали, рассматривали книжки, готовились ко сну.

Картинка, где они мирно спали под мягкими плюшевыми одеялами, а луна через раскрытое окно серебрила и стены комнаты, и кроватки, и шкаф, и умиротворенные мордочки зверьков – эта картинка больше всего умиляла Сергея. Уютная идеальность мира, которая предстала перед мальчиком, влюбила его в себя. Он захотел в этот лучший из миров навсегда.

Была и вторая такая же уютная книга. В ней главными героями стали курочка и петушок. Они жили в красивом домике на берегу реки: по сюжету книги они вместе со своими соседями гусем и гусыней пили чай, ходили на речку, собирали овощи на огороде. Сменялись сезоны – весна, лето, осень, и на всё были свои картинки. Зимой петушок решил покататься на коньках и провалился в прорубь, – его спасла курочка, она держала его за шарф, пока не подоспел сосед гусь. Потом гусь и курочка вместе несли замерзшего и промокшего друга домой.

Петушок заболел, а курочка его выхаживала, а потом снова наступила весна, и они пили чай на веранде.

Сергей захлебывался от ощущения любви и счастья! Он больше не хотел жить в мире, где нет этого всепоглощающего чувства совершенства. Он хотел попасть в книги. Больше всего в первую. И от безысходности он плакал, громко, навзрыд, как будто потерял что-то самое ценное! На самом деле ему было грустно оттого, что он не приобрел…

Дедушка, увидев его слезы, спросил внука, в чем дело. Сквозь рыдания Сергей ответил:

– Я хочу к ним… Я хочу быть с ними…

Он показывал на страницу из книги, где звери обедали.

Сергей увидел в глазах деда странную грусть. Дедушка погладил его по голове и сказал:

– Ложись спать. Они тебе приснятся. Во сне ты попадешь туда.

Сергей без слов откинулся на подушку. Как он хотел к ним!

Засыпая, он загадал уйти из этого мира в мир зайки, мышонка, котика, песика и мишки. Он в слезах молил ВЫСШИЕ СИЛЫ забрать его отсюда, но на утро снова проснулся в своей кровати.

Это было второе главное разочарование в его жизни. Первое пришло, когда он узнал о том, что небессмертен. Об этом ему сказала бабушка. Он не сразу поверил: в голове не укладывалось, что он может исчезнуть навсегда. Сергей точно знал – так не должно быть! Не может он умереть! НЕ МОЖЕТ! Но потом вдруг осознание неотвратимого пришло, и он затосковал.

И вот теперь пришло второе разочарование. Он перестал верить в чудеса. Сергей никому ничего не сказал, он уже не плакал, и хотя слабая надежда на счастье ещё тлела в его душе, ребенок ожесточился против мира, в котором ему приходилось жить.

К первой книге Сергей охладел, и она вскоре потерялась. Осталась только вторая. С ней он не расставался лет до десяти, но уже боялся взывать к существам идеальной материи. Он страшился, что ему снова не ответят. Сергею хотелось оставить иллюзии, что Всевысший мир, так он назвал его в своих мечтаниях, для него не потерян навсегда, поэтому он не молился о переходе в него, чтобы не разочароваться окончательно.

Вторая книга до сих пор хранилась у его родителей, наверное, где-то на антресолях. А первую Сергей напрасно забыл, он не знал самого главного, – на самом деле ребенком в ту ночь он побывал в Всевысшем мире, но просто не помнил этого. Так было нужно.

Продолжение второго сна, в котором голоса выносят приговор

Красивый женский голос сказал:

– Она не сможет дать ему то, что он хочет. Он же даст ей то, что хочет она, но на время.

– Предлагаю помочь им! – весело воскликнул мужчина.

– Как? – Женщина не обратила внимания на его шутливый тон.

– Не вмешаемся и поможем этим!

– Это не по правилам, – заметил гермафродит.

– Зато интересно! – ответил мужской голос.

– Мне так не интересно, – сказала женщина, – пусть она лучше обретет своё счастье!

– Так и будет! Пусть она станет чудовищем! – радостно откликнулось оно.

– Ну, вы даете, бабы! Стервы! Лень с вами спорить…

– Это мой приговор! – сказала женщина.

– Это мой приговор! – произнесло оно с какой-то мерзкой радостью в голосе.

– Ну пусть будет… Всё равно мой голос ничего не поменяет… Это ваш приговор.

– Злые духи боятся любви… – успокаивающе проговорил кто-то четвертый, и его слышал только Сергей.

Глава восьмая

Новиковский и злыдня в кишках

Максим и Хлоя стояли на перроне Ярославского вокзала, оба угрюмые и как будто полумертвые. Сторонний наблюдатель мог подумать, что парень и девушка ждут поезд, под который сговорились броситься. Макс то и дело посматривал на пыльную и жалкую, как ему казалось, надпись: «Добро пожаловать в Москву!» Он хотел сказать Хлое о том, что ему грустно стоять вот так на полупустом перроне, но не успел. В его животе раздалось протяжное урчание, и снова зашевелилось ОНО.

ТО, ЧЕГО ОН БОЯЛСЯ, начиналось снова.

Слова расслышал только он. Злыдень из его нутра говорил:

– Максим Новиковский, я проснулся! Дай мне есть!

Мужчине хотелось завыть от горя. Снова этот маленький проглот с острыми, как иглы, зубами будет терзать внутренности, а потом частичка злобного сознания войдет в рассудок Новиковского, и тот станет говорить и творить пошлости, подчиняясь воли существа. Макс не мог понять – здоров ли, болен ли. Порой он думал, что стал шизофреником, а Злыдень – это выдумка больного сознания, но неужели галлюцинация может быть такой явной? Он приходил к выводу, что вряд ли.

* * *

Всё началось около года назад: шел дождь, Максиму не хотелось сидеть дома одному. Чтобы не тосковать, он поехал к друзьям в бильярдную. Играл Новиковский хорошо, и в этот раз было как всегда: он выигрывал, хоть и много пил. В конце концов, Макс забрал все наличные деньги товарищей и здорово напился. Тогда произошло то, чего он никогда от своих знакомых не ожидал: обиженные товарищи вынесли пьяного Новиковского из бильярдной, предварительно забрав свои и его деньги, и бросили головой в мусорный контейнер!

Оказавшись в вонючем содержимом мусорника, Максим забарахтался, он пытался вылезти, но его не слушалось тело. Тогда заплетающимся языком парень позвал друзей, он всё еще надеялся, что они пошутили и помогут ему, но приятели лишь смеялись. Они советовали Новиковскому отдохнуть немного, а потом снова поиграть на бильярде. Парень еще некоторое время пытался выбраться, пока его не сломили усталость и алкоголь.

Проснулся Макс от сильной тревоги: было темно и пахло тухлятиной. Максим пополз по чему-то вонючему и склизкому. Голова жутко болела, мысли скользили бесформенными призраками: сообразить, что произошло и как он тут оказался, никак не получалось.

Заскрежетало, и Новиковскому в мусоре стало тесно, душно, страшно. Максиму почудилось, что это надавил какой-то пресс. Он закричал! В темноте нельзя было понять, откуда ждать опасности.

Вверху появился свет и посыпался мусор, через секунды отверстие закрылось. К Максиму закралось нехорошее подозрение. Новиковский наконец-то вспомнил, что уснул в мусорном контейнере, возможно, утром рабочие могли не заметить его и вывалили содержимое контейнера в мусоровоз.

К примеру, он сейчас находится в мусоровозе… К примеру, его туда вывалили вместе с мусором…

Он закрутил головой, пытаясь понять, правильна ли его догадка. И вдруг осознал: конечно же, он в мусоровозе, какой тут к черту «к примеру»!

Максим понял, что он никогда не выберется. Он превратится в месиво, как только устройство для прессовки мусора надавит сильней.

В панике Новиковский попытался отползти: где-то должна быть стена, в которую можно ударить изо всех сил и водитель мусоровоза услышит.

О гидравлическом прессе в современных московских мусоровозах Макс знал из новостного сюжета на канале «Столица»: устройство превращало мусор в аккуратные кубы, которые потом вываливали на загородную свалку.

Новиковский пытался доползти до стены, чтобы постучать. Максим старался изо всех сил! Он попал всем телом в вязкую тухлую жижу…

Снова что-то заскрежетало.

Новиковский заплакал от страха и безысходности. Он перевернулся на спину и отчаянно пошарил в карманах в поисках телефона. На радость «мобильный» нашелся тут же. Макс включил подсветку: батарея была разряжена всего наполовину, но индикатор качества связи показывал одну палочку.

Очень плохая связь, но она есть. Он нажал «экстренный вызов».

Трубку взяли сразу.

– Помогите! Помогите! – закричал Новиковский в панике. – Я внутри мусоровоза! Меня закинули внутрь мусоровоза! Тут работает пресс! Он меня убьет! Если вы мне не поможете, я погибну!

Из динамика телефона послышался раздраженный женский голос:

– Вы в тюрьму хотите?! Знаете, что за телефонное хулиганство бывает?! Тюрьма! Есть уголовная статья! До трех лет!

Динамик мобильного телефона затих, то ли дали отбой с той стороны, то ли просто соединение прервалось из-за плохой связи.

Новиковский снова набрал номер, но прежде чем ответил диспетчер, что-то произошло внутри мусоровоза. Вроде бы он не услышал ни звука, ни шороха, но что-то неуловимое произошло – это вызвало безотчетный ужас.

Максим посветил экраном телефона по сторонам: как оказалось, он лежал на куче тухлых помидоров. Он чертыхнулся и хотел было подняться, как вдруг куча зашевелилась и что-то вылетело из нее, больно ударив Новиковского по зубам.

Отвратительный запах сладкой тухлятины ударил в нос! Нечто мерзкое прилипло к его губам и повисло. Он хотел отбросить это, как вдруг оно больно надавило на челюсть, так что мужчине пришлось открыть рот. Он почувствовал, как твердый предмет, размером с горошину, проник в пищевод, а потом в желудок.

Новиковский увидел, что мусор справа вздыбился и поехал к нему – это заработал пресс!

Тухлая слякоть брызнула и облепила Новиковскому лицо. Она лилась на него словно из ведра, он не понимал, откуда её столько взялось. Максим почувствовал, что не хватает воздуха, он вдохнул, и жижа попала в легкие.

Новиковский попытался выплюнуть, откашляться, но не смог. Он задыхался. В ушах стало гулко. А потом он услышал, как хрустят его ребра… Новиковский задохнулся: слякоть от помидоров забила ему легкие. А за мгновение до смерти он понял, что грудная клетка треснула, смялась, сломалась под давлением пресса.

* * *

Ему показалось, что очнулся он через доли секунды. Во рту Максим почувствовал неприятный, гнилой вкус, он плюнул остатками тухлой помидоры, попытался распрямиться, но колени куда-то уперлись. Новиковский перевернулся и понял – он лежит в мусорном контейнере.

– Выходи, идиот! – кричали с улицы.

Кто-то брезгливо ткнул его палкой.

– Выходи-выходи, бомж. Вот закинули бы тебя сейчас в машину, посмотрели бы тогда.

От яркого света невыносимо болела голова.

Новиковский вылез из контейнера: волосы, одежда, руки, обувь – всё было измазано соком гнилых помидоров и собачьими испражнениями, – дворники уже успели убрать улицы и свалили в контейнер отходы жизнедеятельности домашних любимцев.

Дорога домой была трудной. Максим, как мог, почистился, однако его усилия дали мало результатов. Новиковский не решился войти в метро или вызвать такси, он шел пешком через всю Москву до квартиры на Речном вокзале. Люди его сторонились, многие смотрели вслед с удивлением, двое демонстративно зажали нос, а трех девушек при виде его стошнило. Он совсем забыл о том, что привиделось ему этой ночью, – о мусоровозе, о чем-то твердом, что проникло в него… Но вспомнить пришлось через четыре дня.

Ночью Макс проснулся от острого страха, его буквально трясло. Он не понимал, что с ним происходит, откуда этот страх. Что-то незримое давило ему на живот, на горло, на сердце, что-то незримое холодило душу… Он взял телефон с тумбочки и посветил.

Квартиру Новиковский снимал напополам с Сергеем. Товарищ спал за стеной во второй комнате, и Максиму вдруг показалось, что у него есть только один шанс избежать чего-то ужасного – это разбудить соседа.

Он встал и включил лампу. Свет, приглушенный плафоном, не рассеял страх. Темный шкаф с пыльными книгами, подранный диван… Простыня съехала вбок, оголив замызганные подушки, одеяло валялось на полу. Поцарапанный стол… На столе открытая бутылка водки и рюмка. Перед сном, чтобы успокоить нервы, Новиковский принял немного.

Он решил выпить для успокоения, а после растолкать Сергея…

«И что потом? – подумал Максим. – Он меня за шизанутого примет».

Руки дрожали. Новиковский налил рюмку, быстро сглотнул содержимое и вдруг потерял сознание.

Очнулся он там, где боялся оказаться больше всего в жизни, – в недостроенной Ховринской больнице. Про нее шли разные слухи, а Новиковский был человеком мнительным, поэтому каждый раз, проходя мимо огороженного колючей проволокой здания, он чувствовал неприятную тревогу.

Максим нащупал телефон в кармане и хотел было позвонить (куда – не знал сам), но связи не было.

Новиковский выключил и снова включил телефон, связь не появилась. Он чертыхнулся и на полусогнутых ногах, так как очень боялся спотыкнуться и упасть, подошел к виднеющемуся провалу окна.

«Вроде этаж четвертый. Как я сюда попал».

Почти полная луна висела над аллеями Ховринской больницы. Её бледный свет добавил жути, но не помог разобраться в том, куда нужно двигаться. Внутри недостроя было темно, немного света напротив окна и всё.

Подсвечивая телефоном, Максим попытался отыскать лестницу. Бледная тусклая подсветка экрана коснулась стены, его руки задрожали и телефон выпал. Макс понял неуловимое, страшное… Он попытался задержать ускользающую мысль… От ледяного страха тело покрылось гусиной кожей.

Сначала ему показалось, что осознание дикого ужаса, кроющегося в этом месте, пришло само собой из ниоткуда, как озарение, но потом Новиковский понял: прежде чем телефон выпал из его рук, он успел что-то увидеть.

Максим быстро, дрожащими руками поднял телефон и посветил на стену.

«БОЛЬНИЧКА ЭТА – КРАЙ ЧУДЕС, ЗАШЕЛ В НЕЁ И ТАМ ИСЧЕЗ».

Вокруг надписи были нарисованы граффити – люди с живыми глазами. Они смотрели на Максима кто злобно, кто печально, а кто со скукой.

Сначала ему почудилось, а потом он понял, что все они погибли здесь, в Ховринской больнице, и теперь их бессмертные души живут на стене. Новиковскому стало жутко: он подумал, что может умереть сейчас от чего-нибудь и стать таким же рисунком: проклятым рисунком, проклятой душой в граффити на стене Ховринской больнички.

Он узнал мальчика. Почти у самой лестницы был нарисован четырнадцатилетний подросток. В его взгляде сквозили недоумение и испуг. Новиковский помнил его: мальчик погиб год назад, бросился в недостроенную шахту лифта тут, в Ховринке, а жил он в подъезде, где Максим и Сергей снимали квартиру.

Под рисунком алела надпись: «Здесь ад».

Максим захотел сейчас же выбраться из больнички, он пошел по лестнице, но не успел сделать и трех шагов, как сработала знаменитая ховринская ловушка: в этом заброшенном здании много дыр-провалов между этажами, и кто-то закрывает их железными листами. Новиковский слышал о таких ловушках. И всегда у него возникал вопрос: кому это нужно? Зачем прикрывать опасные места? Кому приходит в голову делать такую гнусность? Он не очень верил в ловушки, но вот попал в одну из них.

Макс падал в дыру: краем глаза он заметил внизу торчащую в разные стороны арматуру. Об один прут Макс сильно ударился животом, у него перехватило дыхание, он скорчился, пытаясь вдохнуть, когда сверху его накрыл ещё и лист железа, тот самый, который недавно маскировал ловушку. Сознание поплыло, а к горлу подкатила тошнота.

На язык из желудка что-то вылетело. Он выплюнул небольшую помидору чери. Потом еще одну, потом еще. В полумраке Новиковский видел, что помидоры ведут себя словно живые: одна из них, подскакивая, как резиновый мячик, отправилась ко второй, которая тоже устремилась к ней навстречу. Когда они соединились, то третья запрыгнула поверх них. И вдруг Новиковский увидел, что это уже не помидоры, а маленький человечек.

Пораженный Максим нагнулся, чтобы рассмотреть тщедушную фигурку в слабом свете луны, и увидел недобрые глазки и редкие испачканные слюнями волосики на продолговатой головке. Вдруг человечек открыл рот, показал ряды острых и длинных зубов иголок и злобно зашипел.

– Ах-х х! – крикнул Новиковский и отшатнулся.

Человечек подскочил метра на полтора и снова зашипел. Максим побежал, но, выскользнув в темноту из света, он растерялся и ударился головой о стену. Он попытался продвинуться вбок, но спотыкнулся и упал. Человечек передвигался высокими прыжками и шел к Новиковскому.

Максим встал и побежал, но не успел сделать и шага, как человечек приземлился к нему на плечи. Новиковский почувствовал холодненькие пальчики у себя на шее. Существо вцепилось ему в кожу и захихикало.

Парень попытался сбросить с себя человечка, но тот сидел крепко, и, самое страшное, он тяжелел, он увеличивался! Новиковский хотел ударить человечка о стену, но упал лицом в битый кирпич и мусор: существо весом придавило его к полу. Больше Максим ничего не помнил.

Утром он проснулся на полу, под столом, в руке зажата пустая бутылка. Он с удовольствием поверил бы, что ему всё приснилось, если бы не почувствовал неприятное шевеление в своих кишках. Если бы из живота он не услышал шипение того самого человечка!

С тех пор он слышал его голос, существо диктовало ему, что есть, что пить, что говорить. А если Новиковский пытался сопротивляться, то человечек кусал его своими маленькими зубами-иголками. Боль была нестерпимой. Максим очень боялся, что нечто, поселившееся внутри, прогрызет в его животе дыру.

* * *

Максим и Хлоя ждали поезд, на котором должны были приехать их друзья. Прибытие задерживалось. А так хотелось уже уйти с пыльного перрона. Пока Новиковский разговаривал со злобным человечком, который поселился у него в кишках, барышня думала о своем. Она не меньше Максима сомневалась в том, здорова ли она психически и может ли такое случиться в реальности: проснувшись вчера в час дня, она увидела в правом углу комнаты могилу матери.

Весь пол был засыпан землей, а около окна возвышался холм и плита с фотографией мамы. Девушка встала, сделала шаг, но упала на колени, заскулила от страха и поползла к выходу. Кое-как она встала и открыла дверь, потом, поняв, что в таком виде идти нельзя, натянула платье, обула туфли на высоких каблуках, других у неё никогда не было, и, шатаясь, спотыкаясь, на негнущихся ногах пошла по лестнице вниз.

Максим и Сергей снимали квартиру в доме напротив. Идти больше не к кому, только к ним.

Девушка ничего не сказала Максиму. Хлоя понимала, что увиденное – нереально, и, наверное, она просто сходит с ума. Девушка переночевала у Новиковского, а утром вместе с ним пошла встречать Сергея и Людмилу.

Глава девятая

Ховринская больница

Проснувшись в поезде, Сергей долго смотрел на спящую Милу. На душе было тревожно, но умиротворенное личико девушки успокаивало нервы, казалось, она видит какой-то сказочный сон. Ей было восемнадцать лет, ему двадцать девять, их отношения длились полгода, и почти с первых дней он называл её только «милая мила»! Её детская нежность восхищала его.

Он смотрел на нее и улыбался. Вскоре ему уже показалось, что волноваться не стоит. Ну, приснились ему голоса, ну и что? Да, голоса показались ему явными, но он ведь журналист, а значит, немного с фантазией, поэтому снится чепуха, на которую не стоит обращать внимание.

Такое объяснение Сергея устроило. Он решил больше не думать об этом и выпить чаю.

Парень открыл дверь купе, как вдруг вспомнил про второй сон, тоже страшный: будто бы он бродил в Ховринской больнице и видел странные картинки на стенах. Видение приходило не в первый раз, и чувство подсказывало – грядут серьезные неприятности.

Сергей очнулся от раздумий и заметил, как странно поглядывает на него молодая блондинка. Он всё еще стоял у открытой двери своего купе, а она в коридоре, вполоборота у окна. Пришлось улыбнуться и закрыть дверь. Теперь всё точно вспомнилось: полуразрушенное здание, граффити…

Он рассматривал надписи – странные рисунки людей были пугающе реалистичны. И на одном из них Сергей узнал себя, а рядом были нарисованы его девушка и друзья. Под каждым изображением надпись: writer, virgo, blank, chloe.

Это имена друзей и его имя в Интернете: virgo – Людмила, blank – Максим Новиковский, chloe – Хлоя, writer – он сам.

Во сне пришло точное понимание того, что это Ховринская больница, и увиденное обещает скорую гибель.

О недостроенной Ховринской больнице Сергей узнал, когда переехал в район метро Речной вокзал. Они с Максом сняли квартиру совсем недалеко от неё. Местные жители с трепетом, а кто, наоборот, с азартом, рассказывали о проклятом, по их мнению, месте.

Сергея заинтересовали истории о больнице, у него выходили занимательные статьи в глянцевых журналах, а из этой городской легенды могло кое-что получиться. Только нужно было нащупать основу будущего рассказа.

Он поискал информацию о больнице в Интернете и обнаружил, что в Ховринку всех желающих водили на экскурсию, естественно, нелегально, и, как правило, экскурсоводу было лет шестнадцать-двадцать.

Кроме того, было много информации – и на форумах, и в Живом Журнале, и в блогах mail.ru.

Сводилось всё вот к чему:

«Строительство Ховринской больницы началось в 1981 году на месте старого кладбища: она была рассчитана на 1 300 коек для больных со всего СССР. Планировалось создать одно из лучших медицинских учреждений страны. В 1985 году при невыясненных обстоятельствах строительство было прервано.

Больница находится недалеко от станции Ховрино, возле парка. До неё легко добраться от метро Речной вокзал, и попасть в неё совсем несложно. Больница стоит посреди спального района Москвы, и хоть она огорожена колючей проволокой, но кое-где есть лазы. Всего их три.

Первый из них ведет через кустарник по тропинке на холм, а потом через высокую траву к крылу здания, где на верхних этажах должно было располагаться офтальмологическое отделение, а на минусовых – морг. Сейчас этаж морга затоплен. Там часть НЕТАЮЩЕГО ОЗЕРА.

Второй ход ведет через ПЕРЕКОПАННОЕ ПОЛЕ. На нем кое-где лежат ржавые лопаты, а свежераскопанные ямы напоминают могилы. Там же по соседству можно заметить аккуратные холмики…

Третий лаз ведет к бетонной площадке, из неё в некоторых местах торчит длинная косая арматура. Сразу за площадкой начинается кривая аллея, она ведет к травматологическому отделению больницы. Там, по легенде, находится СЕКРЕТНАЯ КОМНАТА».

О больнице ходило много мистических слухов. Например, считалось, что в ней живет дух, который может являться людям во сне и сводить их с ума. Также было немало пересудов на форумах Интернета о «Нетающем озере» на затопленном нулевом этаже. Многие очевидцы утверждали, что лед там не сходил даже летом. Это считалось одним из чудес ховринского недостроя.

Насчет другой странности, а именно тайной комнаты, верилось трудно. По сайтам Интернета бродила легенда о том, что в середине девяностых в этой больнице московские сатанисты сделали свою церковь. Она просуществовала год, в который из окрестных дворов стали пропадать сначала кошки и собаки, а потом дети. И вот однажды ночью нагрянул ОМОН, кое-кого из сатанистов задержали, но большинство спряталось в СЕКРЕТНОЙ КОМНАТЕ на нулевом этаже. По слухам, милиция не стала дожидаться, когда молодежь выйдет из укрытия, – этаж затопили. По легенде, так и образовалось НЕТАЮЩЕЕ ОЗЕРО, однако в эту необоснованную жестокость людей в форме Сергей не верил.

Слухи о перекопанном поле и могилах тоже казались ему странными. Посреди столицы существует поле с неопознанными могилами и никого это не интересует… Бред.

Другая информация показалась Сергею более полезной:

«Планировка здания является оригинальной и нетипичной для административных строений советского периода. Больница выполнена в виде треугольного креста с разветвлениями на концах. Три крыла здания сходятся посередине, боковые части образуют три двора, занятые пристройками.

Из-за незаконченности стройки в некоторых местах отсутствуют фрагменты стен и межэтажные перекрытия. Здание, особенно верхние этажи, полностью покрыто граффити. Подвалы затоплены. Остановка строительства, по-видимому, была вызвана недочётами проекта (или геологоразведки) – здание медленно уходит под землю. Сейчас первый этаж уже находится немного ниже поверхности.

Среди сталкеров объект имеет прозвище «Амбрелла» – за свою форму, похожую на логотип секретной корпорации из игры «Resident Evil».

Как сначала показалось Сергею, молодежь из близлежащих домов выдумала красивую историю в стиле «романтический хоррор», но потом больница ему стала сниться, и каждый сон был реалистичным, неслучайным, пророчащим беду. Ему пришлось задуматься, и, незаметно для самого себя, он поверил в то, что Ховринка – аномальная зона.

Сергей много раз размышлял над тем, стоит ли пойти в Ховринскую больницу и посмотреть её изнутри, но каждый раз откладывал поход в недострой из-за нехорошего предчувствия.

Неожиданно Сергей понял, что стоит между полками купе, низко наклонившись над спящей Людмилой. В его сознании словно собирался пазл: он вспоминал третий сон, который увидел сегодня ночью.

Сон третий, который проходит в онлайне

Сергей никогда никому не рассказывал о волшебных книгах, которые изменили его жизнь, заставили поверить в другой мир. Даже Людмиле он ничего не рассказывал, это была его тайна, но третий сон ему приснился вот такой:

Writer (23:08:12 24/06/2009)

Что делаешь, любимая? Скучаешь по мне?

Virgo (23:08:14 24/06/2009)

Ты тут, Сереженька? Я не заметила. Очень скучаю!

Writer (23:08:16 24/06/2009)

Что делаешь без меня!

Virgo (23:08:18 24/06/2009)

Играю «В контакте» в «Ферму». Очень жду:) Мне сегодня сон странный снился……)))) О тебе!

Writer (23:08:20 24/06/2009)

И мне сегодня странный сон снился.

Virgo (23:08:22 24/06/2009)

Обо мне?

Writer (23:08:28 24/06/2009)

Не совсем, но мы там будем.

Virgo (23:08:32 24/06/2009)

Что значит не совсем?

Writer (23:09:00 24/06/2009)

Я тебе не рассказывал об этом.

Virgo (23:09:10 24/06/2009)

Ты сегодня какой-то загадочный ((((((

Blank (23:09:10 24/06/2009)

Привет, дебил! Когда домой?

Writer (23:09:14 24/06/2009)

Здравствуй, даун! Скоро.

Blank (23:09:22 24/06/2009)

)))))))))))))))))))))))))))))))))))

Virgo (23:09:24 24/06/2009)

Ты не хочешь со мной разговаривать?

Writer (23:09:27 24/06/2009)

Хочу. Тут Макс, дебил, написал.

Virgo (23:09:32 24/06/2009)

Новиковский, хватит Сережу отвлекать! Он со мной общается!

Blank (23:09:40 24/06/2009)

Привет, толстая. Сегодня зайду к тебе в гости пока Сережи нет.

Virgo (23:09:45 24/06/2009)

Заходи, только не отвлекай сейчас его. А то он, по-моему, там кого-то себе нашел.

Blank (23:09:50 24/06/2009)

Давно пора.

Virgo (23:09:53 24/06/2009)

Иди ты!

Blank (23:09:57 24/06/2009)

Ага, приду сегодня.

Virgo (23:10:01 24/06/2009)

Я же сказала. Приходи.

Chloe (23:10:01 24/06/2009)

Привет, Мила. Как Сережа?

Virgo (23:10:06 24/06/2009)

Он уехал.

Chloe (23:10:10 24/06/2009)

Зайду сегодня.

Virgo (23:10:18 24/06/2009)

Меня сегодня не будет дома, Аня.

Chloe (23:10:19 24/06/2009)

Не называй меня так!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Virgo (23:10:22 24/06/2009)

Прости прости хлоя.

Chloe (23:10:24 24/06/2009)

Запомни, пожалуйста.

virgo (23:10:28 24/06/2009)

Запомнила.

Writer (23:10:31 24/06/2009)

Я хотел тебе рассказать чудную историю.

Virgo (23:10:33 24/06/2009)

Рассказывай!))

Blank (23:10:33 24/06/2009)

Хочешь?

Virgo (23:10:35 24/06/2009)

Да.

Writer (23:14:57 24/06/2009)

В детстве я был странным. И когда-то совсем в раннем детстве мне подарили книжки-раскраски. Первая была об игрушечных зверях – они жили вместе в уютной квартире. В книжке была история одного дня их жизни. Как они проснулись, вымылись, как завтракали, гуляли, играли. Всё это было так уютно нарисовано, что я захотел попасть к ним навсегда. А вторая была о петушке, курочке, гусе и гусыне. Они жили в деревне в соседних домах. Они очень дружили, делали всё вместе, а однажды, когда петушок чуть не погиб (он провалился на реке под лед), то они спасли его. Курочка и гусь несли его до дома и отпаивали сладким чаем. В детстве перед сном я загадал попасть в один из этих миров, но наутро снова проснулся в своей постели. Это было главным разочарованием моей жизни.

Writer (23:18:12 24/06/2009)

Виргуша, ты здесь?

Blank (23:18:12 24/06/2009)

Пока ты там, я тут с ней…

Writer (23:18:24 24/06/2009)

Иди отсюда.

Blank (23:18:58 24/06/2009)

Нюню.

Virgo (23:21:17 24/06/2009)

Я тут. Что могу сказать. Уютный уют. Курочка, наверное, пока петушок по речкам катался, с гусем дружила))) И как-то странно, что столько однополых животных в одной квартире живет. Очень странно. А?)))))))))) Это только на картинке было идеально, а если бы ты попал, то понял, что там всё так же как здесь))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Virgo (23:25:18 24/06/2009)

Ты тут? Ответь!

Virgo (23:30:33 24/06/2009)

Сережа, ты вышел из аськи или спрятался?

Virgo (23:31:20 24/06/2009)

Ты там с кем-то?

Virgo (23:41:00 24/06/2009)

Ладно, спокойной ночи.

Глава одиннадцатая

Четверо сумасшедших

Новиковский изменился с тех пор, как в нем поселился злой дух. Эти перемены ощущались и снаружи, и внутри. У Максима слегка вытянулось тело, кости рук и ног стали длиннее, суставы подвижней, а мышцы сильнее, во взгляде проскальзывало злобно-дебиловатое выражение, точь-в точь как у маленького человечка из Ховринской больницы. Молодой человек превращался во что-то непонятное, дикое.

Нежить, сидевшая внутри, заставляла его говорить злые слова и совершать мелкие подлости, о которых он раньше бы пожалел. Например, пока шли на вокзал, он несколько раз довел Хлою до слез, и теперь она стояла рядом обиженная, злая, заплаканная.

Новиковский, казалось, не замечал её настроения, он отпускал замечания по поводу её внешности, – сказал, что она похожа на бочку, и это было странно. Хлоя – бледная, худая и испуганная, скорее походила на воблу в меле, на труп в платье, чем на «прыщавую толстушку», как назвал её Максим. Всему виной был ховринский человечек, который иногда показывал ему реальность наоборот, делал это дух просто так, для личного свинского развлечения.

В другое время слова об изъянах фигуры Хлою ввели бы в бешенство, она была очень худой, но считала себя толстой. Сейчас вопрос личной красоты временно отошел на второй план, её волновал вопрос жизни и возможной скорой смерти по вине Новиковского. Он всё время называл её Аней, а не Хлоей, чем ввергал барышню в дикий ужас: девица боялась, что его слова услышит белый дым.

– Ну чего ты дура, что ли, протокольная? – говорил он. – Было нормальное имя – Аннушка. А стало какое-то идиотское – Хлоя.

Девушка при каждом упоминании её старого имени дрожала и кричала:

– Я Хлоя! Я не Аня!

Это веселило человечка внутри Новиковского, поэтому он заставлял своего носителя дальше издеваться над бедной девицей. А ей некуда было идти, поэтому кроме как плакать, больше она ничего не могла. Эту ночь она провела у него и собиралась провести следующую, барышня пока не могла решить, сможет ли когда-нибудь вернуться в свою квартиру.

– Ты – Аня! – с улыбкой продолжал дразнить её Новиковский.

«Я могу погибнуть из-за него!» – подумала она.

Если дым поймет, что она Аня, то найдет её. Девушка точно знала – следующей после матери должна была стать она.

А ведь из Ани в Хлою девушка превратилась случайно, по детской прихоти. Она искала интересную информацию об Англии в Интернете и наткнулась в Википедии на статью, где было нечто заинтересовавшее её:

«Chloe или Chloë – популярное имя, особенно в Англии. В Северной Ирландии Chloe – самое популярное имя для новорожденных детей в период с 1997 по 2002 год, а затем, в 2003 году – Эмма».

Её папа родился в Лондоне, преподавал в лондонском университете, но был наполовину ирландцем. Она решила сменить имя под влиянием романтичных чувств, таким образом она хотела приблизить к себе сказку под названием «папа из Великобритании».

Из вагона вышли Людмила и Сергей.

– Ха-ха-ха! Ты похожа на доску! Скелет в полоску! Длинная дура! – сказал Новиковский.

Людмила с недоумением посмотрела на него. Она была полноватой и невысокой.

– А у тебя живот вырос, как арбуз! Ты похож на Карлсона рогатого!

– Успокойся ты! – Сергей уже привык, что его товарищ с некоторого времени чудит, говорит то, чего нет, ведет себя глупо и резко. Сам-то он знал, что долгие тренировки в фитнес-клубе сделали его тело упругим, и никакого живота нет.

Просто с Новиковским что-то происходило. Сергей давно понял это. Друга как будто подменили. Иногда казалось: ОН ЭТО НЕ ОН, А НЕЧТО ПОСТОРОННЕЕ. Иногда казалось, что Макс не человек, а кукла. Поймав себя на такой мысли, Сергей всегда гнал её прочь, уж больно чудной она ему казалась.

– Ладно, лошки, – сказал Новиковский. – Идем, поедим.

Сергей заметил, что глаза товарища расширились и стали глупыми и дикими, как у напуганного кота.

И Хлою, и Людмилу, и Сергея посетило неприятное чувство: им вдруг, всем троим сразу, захотелось поднять первый попавшийся на дороге камень и разбить голову Максиму Новиковскому. И резон был простой – страх и отвращение к инородной пакости, которую они ощущали интуитивно.

Пока шли по улице к ресторану, Новиковский нес очередной оскорбительный бред, а все остальные молчали и ненавидели некогда друга. Сергей пытался бороться с чувством омерзения, но это было сложно.

В японском ресторане, где они решили перекусить, Максим удивил всех снова: после того как принесли заказ, он жадно набросился на еду: сметал всё, причем он прихватывал что-то и из тарелок друзей. Глупая улыбка то и дело появлялась на его губах. Оцепенение сковало Сергея, Людмилу и Хлою, они не решались сопротивляться и вообще замечать, когда Новиковский таскал у них куски.

Несколько раз он утробно рыгнул, и всем показалось, что они слышат из его живота:

– ЕДА! ЕДА!

Поев, Новиковский отказался платить, потому что за невкусную еду, как он сказал, платить не нужно. Сергей молча оставил свои деньги, и они вышли.

История первая (возможная)

Вечный покой

В подземном переходе Сергей и Людмила отстали, они хотели поговорить о странном поведении Новиковского, но не успели: их внимание привлекла странная нищая бабушка, перед ней лежала шапка с милостыней, а в руках она держала замызганный колокольчик.

Он зазвонил:

– Динь, динь, динь!!! – звонко, пронзительно, серебряно, так, что хотелось плакать.

– Злые духи боятся любви! – сказала старушка и улыбнулась.

Сергей узнал голос из недавнего сна, а потом вспомнил лицо и осанку женщины, она приходила к нему в другом видении, совсем забытом. Воспоминания прорисовывались, с них как будто сползала толстая пыльная вековая паутина.

Самое главное разочарование в его жизни – это то, что он не попал в уютный мир плюшевых игрушек…

А ведь всё было не так.

Сергей провел в Всевысшем из миров целый день, он просто забыл. А теперь вспоминал, постепенно всё вспоминал… Как он плакал, как молился, как уснул в ту ночь и ему привиделась старая женщина с серебряным колокольчиком. Эта самая старушка, которая сейчас побиралась в грязном московском переходе.

Каким образом она появилась здесь? Зачем она просила милостыню? Кто она такая?

Много лет назад она вела его через темноту к свету, который отделял миры. На границе их встретили три человека: мужчина с длинными волосами, усами и бородой; тонкая красивая женщина с жестоким лицом; полнотелое короткостриженое нечто, – Сергей не смог определить пол существа. Они не хотели его пускать, они требовали плату, но у него ничего не было.

Ребенку пришлось пообещать кое-что…

В лучшем из миров он провел один день и одну ночь, а потом старушка пришла за ним, чтобы вернуть. Теперь он понял свою вечную тоску: это была боль по утраченному счастью.

Он проходил по переходу мимо старушки сотни раз, но никогда не замечал своего доброго гения, ангела хранителя и проводника в лучший мир, потому что не помнил её. А она всё это время ждала, старая женщина не забыла уговор.

Сергей вытащил десять рублей и положил нищей в вязаную шапку. Если бы он помнил о назначенной встрече, то давно бы пришел. Ведь они условились, что старушка-проводник будет ждать его в переходе у станции метро Комсомольская, на случай если он захочет вернуться в Всевысший из миров.

Сегодня Сергей попадет в место, о котором мечтал, и останется там навсегда. Он может взять с собой Милу, если она этой ночью будет с ним, если она захочет… Парень обернулся, он хотел сказать своей девушке, что теперь всё будет хорошо и им нужно попасть в квартиру, чтобы ночью навсегда уйти… Но не нашел её рядом.

Она ушла, потому что тоже узнала старушку.

Сергей звонил ей на мобильный телефон, но тот был отключен. Он плакал и снова звонил ей.

У турникета в метро Сергей встретил плачущую Хлою, она вцепилась ему в руку, посмотрела. Оба плакали, и оба были удивлены такому совпадению. Он спросил первый:

– Что случилось?

Она отвернулась и ничего не ответила. Сергей погладил её по голове, привлек к себе и повел через турникеты.

В поезде Хлоя задремала на его плече, а после, когда они поднимались по эскалатору, вдруг обняла его, уткнулась в грудь и заплакала… Сергей за руку вывел девушку на улицу, там шел дождь. Парень отпустил холодную ладонь Хлои и вытащил зонт.

Одной рукой он укрывал себя и спутницу от воды, а другой – снова звонил Миле. Её телефон не отвечал.

Хотелось бежать назад к станции метро Комсомольская и искать её, искать.

Неожиданная мысль вдруг успокоила его: «Дождь, сильный дождь! А у нас зонт! А в квартире тепло!» Он радостно улыбнулся…

Дома Сергей посадил заплаканную Хлою в кресло, дал ей плед и пошел на кухню – заваривать чай. На улице было черно и дождливо, он мерз то ли от холода, то ли оттого, что перенервничал. Вернувшись с подносом, на котором стояли стеклянные турки, чайник и бутылёк с бальзамом из меда и трав, он заметил, что Хлоя, несмотря на шерстяной плед, дрожит. Он включил обогреватель и сел пить чай около окна. Девушке было холодно, Сергей подвинулся к ней, приобнял. Они смотрели на промозглую сырость во дворе, чувствовали, как согреваются. «Уютный уют», – мелькнуло в мыслях. Фраза была с кем-то связана, парень уже забыл с кем.

По стеклу ползли капли, за окном холодно, а рядом электрокамин, сами они в мягких креслах, завернуты в один длинный плед, на журнальном столике поднос. Хлоя и Сергей время от времени прихлебывали сладкий от бальзама чай… Уютный уют!

Кто-то потерся об ногу Сергея.

Кот.

Парень не удивился, хотя у него никогда не было животных. Он уже понял, что некоторое время находится не в своем мире, а в том, о котором мечтал. Счастье наполняло его. Счастье в том виде, о каком он мечтал, окружало и его, и его девушку. Вечную спутницу. Теперь Сергей и Хлоя связаны навсегда.

Он посмотрел на неё, привлек к себе и поцеловал в губы, она нежно ответила на поцелуй. Он вспомнил, что в детстве пообещал духам – когда он вернется в ВСЕВЫСШИЙ ИЗ МИРОВ, то не сможет взять с собой кого захочет. Спутницу ему должны были выбрать они.

А с Милой и Новиковским случилось другое…

– Убийца! «Враг с серебряным колокольчиком», она убила его! – так сквозь слезы много лет назад говорила мать.

Людмила признала в старушке то, чем пугали девушку всё детство…

Еще недавно, часов пять назад, Мила заглянула в зеркало на двери купе и задалась мыслью о том, почему она маленькая, а тело её полненькое и словно сплющенное. Ей было неясно, а теперь всё встало на свои места. Она такая, потому что так выглядят все молоденькие тролли.

Лишь до определенного возраста Мила будет похожа на человека, в двадцать пять лет её миленькая мордашка превратится в отвратительную пасть. Пока есть молодость и смазливое личико, нужно заманивать людишек типа Сергея, чтобы однажды сожрать.

С ней случилось вот что: она забыла свои вчерашние дни, начиная с рождения, и вспомнила новое прошлое.

Почувствовав себя троллем, она захотела наброситься на Сергея, чтобы перегрызть горло, повалить его на грязный пол подземного перехода, а потом, откусывая по кусочку от тела молодого человека, запихать всего в утробу, но старушка снова позвонила в колокольчик, и Мила не посмела съесть Сергея.

«Враг с серебряным колокольчиком» представлял силу, против которой у троллей не было власти. Девушка побежала прочь по переходу.

На лестнице её ждал Новиковский.

– Тебе со мной, – сказал он просто.

Максим подхватил девушку, взвалил на спину и пошел с ней, ускоряя шаг. Скоро он уже бежал, а Мила поняла, что её похищает, тащит в свою нору такое же, как она, чудовище. Она была в восторге!

Отец Милы был словацким троллем, он влюбился в маму, когда та была с геологической экспедицией в горах Чехословакии: он долго следил за людьми, а однажды ночью пришел в лагерь и растерзал мужчину, который ночевал с ней. Женщина от страха упала в обморок, и, пока она лежала, тролль тихо жрал съестное в палатке, он даже сжевал заварку, потом чудище взвалило на плечи бесчувственную женщину и понесло её по тропам вверх.

В пещере он жил с ней, как с женой, почти год, но каждый день помнил неотвратимое – пройдет двенадцать месяцев и самка человека превратится в безобразное нечто, она станет горным троллем, таким же, как и он сам. Муж не хотел портить лицо и тело супруги, он решил обхитрить древний закон и отпустил женщину домой. Ему хотелось жить с женщиной, а не с тролльчихой.

На прощание он откусил жене палец, чтобы помнила и не изменяла, чтобы ждала, а главное, чтобы найти её по запаху плоти, крови, испарины или слёз. Теперь он чуял её за тысячи миль.

Она ушла, он затосковал и через месяц не выдержал, ринулся следом. В пещере тролль жил четыре тысячи лет, но забыл своё жилище через мгновение.

Чудище шло по подземным пещерам, катакомбам, шахтам, оно пробиралось из Словакии в столицу СССР. Под Киевом и под Москвой он попадал в странные подземелья, которые люди называли «метро». Его пугал не шум поездов, не яркий свет, – неприятно удивляло, что под землей, в месте гномов и троллей, ходят люди. На глаза он им не показывался, прятался. Злость брала своё, он незаметно убил троих в Киеве и одного в Москве. Хотя, в общем-то, последнего он придушил случайно, столкнулся в тоннеле, тот что-то починял, тролль выхватил у человека разводной ключ и проломил голову. Не было выбора, а если откровенно, то в московском метро было не до убийств – явственно чувствовался запах жены, чудовище жаждало поскорее её полапать и облобызать, страсть заставляла его торопиться.

Тролль нашел нужную квартиру через час, отсиделся, пока стемнеет, в подвале, потом влез через окно и сразу по-хозяйски забрался в постель. Она будто ждала его: не удивилась, поддалась вперед, вся трепетная, страстная… Тролль понял, ей тоже нравится быть с ним, после этого он твердо решил, что никогда не съест эту женщину, даже если очень захочется. А еще – о счастье! – теперь они могли больше не расставаться. Проклятье миновало: прошло больше года, роковой день позади, теперь можно не бояться.

Скоро самка человека родила ребенка, он назвал девочку Милослава, подразумевал, что та будет «милая и славная», хоть и тролль. Жена называла дочь по-русски Людмила, так ей было привычней.

Милочка помнила, как она была еще маленьким троллем, как лежала в своей кроватке, а папа подходил и осторожно заглядывал одним глазом через деревянное ограждение, завешенное одеялом. Она видела лишь половину лица тролля и его большой круглый горящий глаз, но не боялась, инстинкт говорил ей, что он неопасный, потому что не чужой, а свой. Девочка тянула ручки и пыталась ухватить существо за нос, но лицо тут же исчезало, как будто его и не было.

Да, она тролль! Мила вспомнила про себя то, что она злобный тролль! (Хотя еще недавно помнила совсем другое прошлое…) Она тролль! Именно поэтому Мила боялась полюбить и ненавидела влюбленных людей! Злые существа и духи боятся светлых чувств. Именно поэтому, когда она читала книги, то хотела быть на стороне зла, Мила обожала подонков и желала быть с ними близка, как женщина, а таких как Сергей она должна съесть.

Отца убила древняя старуха, «враг с серебряным колокольчиком», и всё это произошло, потому что он полюбил. Тролль не должен привязываться ни к себе подобному, ни к человеку, ни к какому-нибудь другому существу, но её отец потерял бдительность и полюбил, и поэтому превратился в человека, старуха превратила его, потому что: «Злые духи боятся любви!», а полюбив, тролль перестал быть троллем.

Мила помнила, как убивалась мать: «Убийца! «Враг с серебряным колокольчиком», она убила его!»

Превратившись, бывшее чудовище стало привлекательным молодым человеком, он пожил с ними еще немного и ушел: её некрасивая мать была хороша только для тролля, человек же мог найти себе самку лучше. Он разлюбил мать, но не превратился назад! Мила всегда сожалела об этом, как и её мать.

Дух любви, старуха с серебряным колокольчиком, сломал жизнь её матери. А вот она, Мила, будет счастлива, потому что она встретила своего тролля!

Новиковский принес девушку в квартиру Хлои. Он положил её прямо на могилу, на мраморную плиту. Какая-то пелена стояла перед глазами девушки. Сначала она думала, что это всё от слез, но потом поняла.

«Белый дым…»

Она на секунду вспомнила другое прошлое, как она бежала по лестнице в квартиру от чего-то сверхъестественного, как боялась злого присутствия в комнате… Она поняла, кого боялась – злого человечка с зубами-иголками, ожесточенного духа, который приходит белым дымом и высасывает жизнь…

Но тут же Мила забыла всё и помнила лишь, что она тролль, а белый дым часто ходит вместе с такими, как она. Эта сущность нечто вроде собаки у людей. Мила почувствовала себя вернувшейся домой.

И с тех пор она жила в этом страшном месте, у могилы, со своим мужем троллем – Максимом Новиковским. Веки вечные.

А Сергей с Хлоей пили чай у камина. Всем было хорошо.

История вторая (альтернативная)

Они шли по подземному переходу и думали примерно об одном и том же – о Ховринской больнице, – все кроме Новиковского, который не умолкал ни на минуту. Он говорил гадости об общих знакомых и делал это с извращенным удовольствием. Мила один раз попыталась его оборвать:

– Ну не трынди уже, как радио! Новиковский ФМ!

– Трын-трын-трын, – ответил он и гаденько улыбнулся.

Сергею казалось, что нет другого выхода, кроме как побывать в Ховринской больнице, тогда он освободится от страхов и ужасных снов. Эта мысль засела в нем, как кол, и не давала думать ни о чем другом.

Не дойдя три метра до нищей с серебряным колокольчиком и, тем самым, изменив свою судьбу, он сказал:

– Давно хотели в Ховринскую больницу сходить. И всё никак не сходим.

Глаза Новиковского заблестели от злобы, но ответил он на удивление миролюбиво:

– Идемте, фунтики, сейчас. Всё равно воскресенье и делать нечего.

Людмила поняла, что думает о Ховринской больнице уже минут пять.

«Сережа как будто мои мысли читает…» – удовлетворенно решила она и тут же сделала вывод: это потому, что он её любит.

Она так же, как и Сергей, считала, что нужно пойти в ховринский недострой: хоть и было страшно, там мог её встретить СМОТРЯЩИЙ ИЗ ТЕМНОТЫ, но страх надо перебороть, она понимала. ОН в любом случае когда-нибудь встретит её: если это случится сегодня в больнице, то она хотя бы будет не одна.

– Мила, ты не против? – спросил Сергей.

– Нет.

Хлоя согласно кивнула, хоть у нее и не требовали. Она, с одной стороны, не смела спорить, потому что сейчас больше всего боялась остаться одна; с другой стороны, после пережитого ужаса поход в больницу не казался ей значительным событием.

Они пошли к метро.

Если бы не легкое помешательство, которое по воле каких-то потусторонних сил овладело четырьмя молодыми людьми, то этот поход им бы показался безумным. Они даже одеты были в шорты и футболки; Хлоя, хуже того, вообще шла к проклятому недострою в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках.

Здравый человек, раз уж ему необходима такая экскурсия, предпочел бы всему джинсы, плотную рубашку и закрытую обувь типа гриндерс, но они об этом даже не думали.

На эскалаторе, когда спускались под землю, в поезде, а потом и в автобусе ехали молча, а когда достигли цели, то каждому почудилось, что к больнице их перенесла невиданная сила за один миг.

Недострой, казалось, высился над спальным районом, хотя был выше окружающих его домов всего на пару этажей. По периметру его отделяла колючая проволока, в которой зияли проломы. Лазы были сделаны как будто специально, чтобы заманивать подростков, ну и вообще пытливых людей, внутрь.

Помешкав, они шагнули через большущую дыру в ограде, и вдруг каждый из них почувствовал одно и то же: укол в сердце тонкой спицей.

«Зачем я здесь?» – подумал каждый.

Они смотрели вокруг удивленно, словно проснулись в незнакомом месте и теперь хотели понять, как попали сюда? Волшебство рассеялось.

Максим, Сергей, Мила и Хлоя смотрели вперед и видели лишь недостроенное здание, пустое, громоздкое, высокое. Оно им не казалось таинственным и опасным; грязным, нелепым, вызывающим отвращение – да, но ни в коем случае не страшным.

Они поплелись к больнице, и каждый понимал, что делает это по инерции, хотя идти туда незачем.

Где-то загавкала собака.

Сергей вспомнил, что больница охраняется, попасться охране не хотелось. Их бы повезли в отделение милиции, принялись бы вымогать деньги.

У подъезда валялись осколки кирпичей, размокшие пачки из-под сигарет, замызганные пластиковые бутылки, обертки шоколадных батончиков, окурки. Они прошли до лестницы и поднялись на три пролета. Внутри больницы пахло пылью. Двигались наобум и случайно повернули в комнату, где на полу лежали коробки и в углу на вонючих старых одеялах спали люди. Некоторые бомжи настороженно приподнялись.

Так вот обиталищем каких «злых сил» оказалась Ховринская больница.

Россказни о темных духах оказались бредом, как впрочем, и о том, что после нескольких самоубийств это место усиленно охраняется.

Новиковский почувствовал легкость. Злыдня больше в нем не было.

В следующей комнате под ногами захрустела яичная скорлупа. Это показалось удивительным…

Комната покрыта толстым слоем скорлупы.

– А, я понял, – вспомнил Сергей. – Это яичная палата. Читал про неё в Интернете. Бомжи где-то разжились огромным количеством яиц, и ели их тут, а убирать за собой не хотели.

– Понятно, не хотели. Бомжи же, – сказал Новиковский.

– Очень мило, – отозвалась Хлоя.

Мила молча прижалась к Сергею. Люди постояли в нерешительности. Делать тут было нечего, но уходить быстро тоже как-то странно. Зачем столько было сюда идти?

– Давайте на крышу поднимемся, говорят, там вид на район открывается. На мобильник пощелкаем, – рассеянно предложил Максим.

– Да какой там вид может быть, – отмахнулся Сергей.

Но они всё равно пошли наверх.

Крыша была изрисована граффити. Во все стороны действительно открывался вид на спальный район, и кому-то это могло показаться красивым. Люди остановились у одного из ограждений, как вдруг почувствовали ужас. Кожу покалывало, словно от электрического разряда, волосы зашевелились. Сергею даже показалось, что он видит в волосах Милы искорки.

Ощущение нереальности происходящего, вера в потустороннее – вернулись. Люди как будто сначала прошли в измерение, где Ховринка была простым недостроем, потом вернулись туда, где больница проклята и несет смерть… Кто-то шел к ним…

Мила и Хлоя закричали. К ним двигались двое, тела их были аморфные, полупрозрачные. Они остановились и помахали руками, подзывая к себе, и тут молодые люди всё вспомнили, и вздох облегчения вырвался у них…

Они подошли, куда указывали привидения, и всё закончилось.

Глава четырнадцатая

В мире…

И всё встало на свои места: то, что они призрачно ощущали, – сбылось. А именно…

Очень необычно чувствовал себя Сергей каждую ночь. За мгновение до сна парень вдруг понимал что-то главное. Иногда он пытался ухватить это, дабы осмыслить, но оно разваливалось. Состояние было похоже на преддверие сумасшествия.

Иногда ему казалось – он понимает, откуда оно берётся. От разочарований.

Первое разочарование пришло, когда Сергею было три года. Ему сказали, что он умрет, и после этого в нем словно что-то разбилось, а из трещин полезли страхи. Его утешали бабушка и дедушка, они говорили, что он совсем маленький, и ему еще жить и жить, поэтому о смерти думать не стоит.

Но они не понимали, что Сергей не хотел жить долго, он хотел вечности. Тогда он научился бояться мрака и холодной могилы, – взрослые предупреждали, что через десятки лет его ждет небытие, и от этого он боялся жить. И вот уже, когда он вырос, перед сном, из какого-то высшего информационного поля Сергей выхватывал истину, которую он уразумел так: человек предназначен для счастья, безопасного существования, и он бессмертен.

Каждую ночь он слышал чьи-то голоса, каких-то доброжелательных людей: они объясняли ему, в чем дело и почему он не должен бояться умереть. Их слова заставляли его вспомнить о том, что он вечен, и ему становилось радостно, потом всё ускользало туда, куда Сергей не мог идти, в темную пропасть.

Он всё забывал. Истина не давалась ему. Он пока не мог последовать за ней.

Со временем Сергей понял, что не нужно стараться осмыслить эти галлюцинации, их можно почувствовать и попытаться оторвать кусок и так, частями, втащить в реальность. Иногда это получалось, и он кое-что понимал.

А теперь вдруг вспомнил всё, потому что вернулся.

Он словно снял с фокуса своего сознания пыльную пленку и увидел мир в полный цвет: реальность, не искаженную «интересной игрой», Сергей наконец-то вспомнил, что человек бессмертен, а его жизнь – это счастье, счастье, счастье. Непроходящее, нетленное вечное счастье. И скука.

Игру они называли – ВЕЧНАЯ ТЕМА. Это единственное, что спасало от адской тоски, от надоевшей вечности и от счастья. Хотя после возвращения из игры в реальность счастье казалось долгожданным, а обыкновенный порядок жизни – чем-то нереальным, новым.

Сергей медленно приходил в себя, вспоминал пережитую игру и удивлялся большой, а скорее больной, фантазии людей, придумавших её.

Потом он вспомнил, что придумал игру вместе с друзьями: Максимом, Володей, Людмилой, Аней, Валентиной, Дашей, Антониной. Помогали еще люди, которые раньше играли в их компании, а теперь играют в другой.

Друзья сейчас лежали в комнате на креслах в виде уютных плюшевых медведей, лицом вниз, лбом прикасаясь к магнитному контакту, который транслировал сценарий игры в мозг.

Светильники на стенах светились еле-еле красным. Люди с трудом приходили в себя, они пытались понять, куда попали на сей раз, и, узнав в полутьме знакомую квартиру, успокаивались. Кто-то пытался встать сразу, кто-то отлеживался.

ТЕМЫ изменялись постоянно и с каждым разом становились всё ярче, ощутимей, не оставалось почти никаких шансов вспомнить в игре, что это игра, а главное, ТЕМА становилась всё безумней.

ЧЕМ БОЛЬШЕ ИГРАЕШЬ, ТЕМ РЕАЛЬНЕЙ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ В ТЕМЕ, КАКОЕ БЫ БЕЗУМИЕ В НЕЙ НЕ ПРОИСХОДИЛО.

Сколько необычных фантазий воплотились в МИРОВУЮ КОНЦЕПЦИЮ ИГРЫ. Миллионы миллионов.

Например, чего только стоит флора и фауна миров ТЕМЫ. Кто-то из авторов придумал нечто ползающее и жалящее – и назвал животное «змея», – или многолапое, агрессивно окрашенное – «паук». Другие фантазии не менее странные: в некоторых мирах можно было съесть ягоду и исчезнуть навсегда. «Умереть».

Это нелепо, но там, когда ты в ТЕМЕ, это вызывает не удивление, как сейчас, а страх, а иногда и ужас. Только придумав ТЕМУ, люди научились бояться. Это спасает их от скуки вечного счастья.

Сергей включил яркий свет. Пока друзья возвращались в реальность, он подошел к небольшому окну в конце длинной комнаты. Яркое солнце освещало зеленый-зеленый лес. Он провел рукой по цветку, который рос в горшке на подоконнике, – пыль, осевшая на лепестках, не прилипла к его пальцам, не пачкалась, как это было бы в любом из миров ТЕМЫ, в реальности она лежала на коже крупинками, золотившимися на солнце. Крупинки пыли были прекрасны, как и всё в реальном мире! Сергей был дома и был счастлив, что вернулся в нормальный предсказуемый мир!

– Мало поиграли, – сказал Максим Новиковский сонно.

– Давай еще, – хрипло предложила Мила. – Ты как?

Хлоя кивнула и сладко потянулась, сознание её вернулось из игры только наполовину.

Вадим, Миша и Александра еще не очнулись: их роль в прошлой ТЕМЕ – «наблюдатели», они были духами мира и должны изредка вмешиваться, когда игра становилась недостаточно интересной. Они могли видеть всю игру, летать по улицам, заглядывать во все дома, и они иногда вспоминали о том, что игра – это игра. Хотя большую часть игры были в образе. Сергей раньше тоже любил быть наблюдателем-духом, но с недавнего времени ему наскучило, и он выбирал роль персонажа.

Сергей смотрел на лес: они не выходили из квартиры уже несколько месяцев.

Никто не помнил, кто придумал играть, – это было очень давно. Существовало две версии:

Первая: Так было всегда.

Вторая: Когда-то давно люди верили, что наступит Конец Света, его назначали много раз, но он не приходил. Вместо этого медицина и техника развивались, и вскоре люди стали всесильными и бессмертными. Так мир стал уютным, но скучным.

Оставалось только играть. Миры моделировались автоматически из представлений о прошлом, из мифов и фантазии игроков. Многие хотели пострашнее и потруднее. Все миры были связаны, запараллелены Интернетом, все игроки имели своё игровое имя, например, у Сергея оно было writer. При желании в мирах, если знать имя, можно связаться с любым игроком, через Интернет. А если знать пароль мира, то можно странствовать по параллелям, не выходя из игры.

– Давайте играть! – сказал Новиковский.

Уже все пришли в себя. И тут же засобирались в новую игру.

– Играйте, – Сергей вышел из комнаты, он решил прогуляться.

А остальные решили зайти в ТЕМУ «МИСТЕР МАЙКА». Хлое очень нравились сказки об Англии.

Мистер Майка

«Максим Новиковский иногда бывал хорошим мальчиком, а иногда плохим, и когда он бывал плохим, то уж из рук вон плохим. И тогда мама говорила ему:

– Ах, Максим, Максим, будь умницей. Не убегай с нашей улицы, не то тебя мистер Майка заберет!

Но всё равно, когда Максим бывал плохим мальчиком, он обязательно убегал со своей улицы. И вот раз не успел он завернуть за угол, как мистер Майка схватил его, сунул вниз головой в мешок и понес к себе.

Пришел мистер Майка домой, вытащил Максима из мешка, поставил на пол и ощупал ему руки и ноги.

– Да-а, жестковат, – покачал головой мистер Майка. – Ну да всё равно, на ужин у меня ничего больше нету, а если тебя отварить хорошенько, получится не так уж плохо. Ах, господи, про коренья-то я и забыл! А без них ты будешь совсем горький. Хлоя! Ты слышишь? Поди сюда, Хлоя! – позвал он миссис Майку.

Миссис Майка вышла из другой комнаты и спросила:

– Чего тебе, дорогой?

– Вот мальчишка – это нам на ужин, – сказал мистер Майка. – Только я забыл про коренья. Постереги-ка его, пока я за ними схожу.

– Не беспокойся, милый, – ответила миссис Майка, и мистер Майка ушел.

Тут Максим Новиковский и спрашивает миссис Майку:

– А что, мистер Майка всегда кушает на ужин мальчиков?

– Частенько, миленький, – отвечает ему миссис Майка. – Конечно, если мальчики плохо себя ведут и попадаются ему под ноги.

– Скажите, а нет ли у вас чего-нибудь другого на ужин, кроме меня? Ну хоть пудинга? – спросил Максим.

– Ах, как я люблю пудинг! – вздохнула миссис Майка. – Только мне так редко приходится его кушать.

– А вы знаете, моя мама как раз сегодня готовит пудинг! – сказал Максим Новиковский. – И она вам, конечно, даст кусочек, если я её попрошу. Сбегать, принести вам?..»

NEW GAME

Акцент второй. Техника. Люди как люди

Антон Первушин

Критерии подобия

(из цикла «Открытие космоса»)

[Граничные условия]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Знаете, я не из пугливых. Серьезно! Да и с чего? Если б было иначе, меня и на пушечный выстрел к «Внеземелью» не пустили бы. А тем более к Отряду. Даже Владимир Николаевич не помог бы. Придумали бы что-нибудь. Типа врожденная патология, предрасположенность к болезни Меньера, мало ли. На отказать наши лекари – большие выдумщики. Так что если бы что такое нашли, какую-нибудь фобию, отправили бы в ЦУП операторствовать без разговоров…

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз боялся по-настоящему. То есть до дрожи и липкого пота… Десять лет мне было, не больше. Пансионат «Айвазовский» на южном берегу Крыма. Нас всем лицеем поселили там на полтора месяца. И я впервые оказался в общей комнате с тремя такими же пацанами. Непривычно поначалу было, но вписался – подростки быстро к таким вещам привыкают. Тем более что с ребятами этими я учился и дружил. Но тема сейчас не об этом. Отдыхали мы славно. Море в двух шагах, платаны, кипарисы, кактусы, легко представите. Единственное было – воспитатели решили, что мы за компами пересиживаем, а это вредно, и ввели строгое ограничение на доступ к сетям. Не больше двух часов в сутки. Реально глушили все каналы блокираторами. Поэтому после отбоя ни фильм не посмотришь, ни в командную стрелялку не порубаешься. А все живые и озорные. Спать совсем не хочется. Сначала делились впечатлениями. Потом обсудили какую-то игру. Потом и это наскучило. И кто-то предложил рассказывать страшные истории. Знаете, наверное?.. Дети придумывают разные страшилки. Обычно нелепые. О родителях-людоедах, о бомжах-мутантах, о красной перчатке и черной простыне, про гроб на колесиках. Тут и завелись все. А я, честно говоря, ничего такого раньше не слышал. Меня эта культурка обошла, совсем тепличный цветок. И принял байки за чистую монету. И вот представьте. Летний душный вечер, почти ночь. Шорох прибоя. Ароматный воздух. За окном тускло горят фонари. Приятели тихим шепотом обмениваются байками, одна страшнее другой. Причем каждый раз особо предупреждают, что история настоящая. И у окна лежу я – едва жив от ужаса. Обхватил плечи под одеялом. Стиснул зубы, чтобы не закричать. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Смешно вспоминать. На следующий день я разболелся. Температура поднялась, сыпь какая-то выскочила. В общем, отправили меня в карантин, а потом и Владимир Николаевич приехал, забрал. Я, конечно, не жаловался, но после тех каникул он занялся мной всерьез. Гимнастический клуб, авиамоделизм, картинг, астрономическая секция, радиодело, автомастерская. Потом дошло и до парашютных прыжков, и до дайвинга, и до экстремального туризма. Вообще юность у меня была насыщенная, спасибо Владимиру Николаевичу. Много рискованных случаев, но знаете, никогда я больше не боялся так, как в тот вечер под одеялом…

Иногда, конечно, случались забавные истории, похожие на те детские страшилки. Могу одну рассказать, если вам интересно… Интересно? Расскажу. Дело было в тренажерном комплексе ИМБП. Нашу команду «Плато» запечатали на трехмесячную высидку, тест на совместимость. Как вы знаете, в команде люди опытные, бывалые, а я самый молодой. Они всё шутили, что я у них как бы стажер и должен бегать за пивом для ветеранов. А ведь из комплекса никуда не убежишь. Так и закрепилась эта фразочка. Дескать, пошлем стажера за пивом. Означает, что нужно быстро придумать какой-нибудь экстраординарный ход и спасти ситуацию… Ситуации нам подкидывали разные, да. То пожарная тревога, то обесточат лабораторный модуль и надо через лунную камеру тянуть временные кабели. Но это всё рутина. Я не дурак и прекрасно понимал, что старички мне испытание устроят. Типа прописки. И ждал, конечно, подвоха. И дождался.

Помню, началось это на десятый день нашей изоляции. Точнее, на ночь. Я спал в личном отсеке. Громкое название – отсек, на самом деле это комнатушка три на два метра, но зато изолированная. Вполне позволяет почувствовать себя в одиночестве. Это, как вы знаете, в космических экспедициях немаловажно. В общем, разбудило меня что-то. Какой-то посторонний звук. Со сна я даже не смог понять, что это такое. Потом дошло. Тихое ритмичное постукивание. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Я проснулся. Сел на кровати, включил освещение, огляделся. Постукивание сразу прекратилось. И сколько я ни вслушивался, ничего больше не уловил. Как отрезало. Я залег обратно. Думаю: ну нормально, постучало и хватит. Только на часы глянул – было начало второго по московскому. А ближе к утру меня снова торкнуло. Проснулся и слышу: тук-тук-тук, тук-тук-тук. На этот раз я вскочил резвее. Снова свет, и вокруг озираюсь. Сориентироваться попытался. Вроде бы, эти тук-туки идут со стороны стенки, которая в изголовье. Пока соображал, опять прекратилось. Я обследовал стенку. Ну и что в ней такого особенного? Перегородка из гипсокартона. Разделяет личные отсеки. Со стороны изголовья находится отсек Артема Ореха. Тут я задумался. Орех – штатный врач и психолог нашей команды. И относится он ко мне неоднозначно. Это я увидел сразу. Ему вполне хватило бы наглости устроить мне психологический тест, испытать на прочность. Приняв эту гипотезу за основную, я успокоился и снова завалился спать. Утром, за завтраком, я уселся напротив Ореха и рассматривал его более внимательно, чем допустимо приличиями. Он невозмутимо ел. Иногда только зыркал в мою сторону, но без озорного огонька. Я засомневался. Может, мне всё приснилось? А следующей ночью тихий стук повторился. Причем опять ровно в час по Москве. У меня сработал внутренний будильник. Я проснулся за несколько секунд до начала и слышу: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук. Раз уж не могу это прекратить, решил сделать замеры. Подсчитал, что тук-туки воспроизводятся с частотой в две секунды. Продолжительность цикла – сорок секунд. Ближе к финалу учащаются, затем стихают. Второй цикл начался ровно в пять и был идентичен первому. Я забеспокоился. Версий было две. Либо Орех настроился вывести меня из равновесия и делает подлянку строго по графику. Либо тут что-то совсем другое, и оно с провокациями и тестами никак не связано. А что другое?..

Я, конечно, знаю о психологических феноменах, которые возникают у отдельных людей в изолированном пространстве. По сурдокамерам большой экспериментальный опыт накоплен еще во времена Гагарина и Армстронга. Испытуемые, которые в них сидели, то глюки разные видели, то слышали странные шумы. Но это ведь при полной изоляции, когда в условиях информационного голода начинается изменение сознания. А в тренажерном комплексе какой голод? Наоборот, каждый вечер я чувствовал себя немного утомленным от болтовни коллег, от распоряжений и поручений. Спать бы и спать. Но следующей ночью всё повторилось. Тук-тук-тук, тук-тук-тук. В час и в пять… Прям «Пестрая лента», да…

Утром я подумал и решил, что стуки имеют механическую природу. Человек вряд ли способен с такой скрупулезностью мотать душу другому человеку. Разве что выродок какой. Но Артем Орех, хоть и были мелкие шероховатости в наших отношениях, на выродка не тянул. Но если стучит какая-то механика, значит, где-то есть техническая проблема… На четвертый день после начала тук-туков я доложил о происходящем нашему командиру – Виктору Скобелеву. Тот задал пару уточняющих вопросов и сразу пошел ко мне в личный отсек. Тут я и увидел, что командир – настоящий мастер. Он осмотрелся, снял ботинки, влез на мою кровать. Вытянул руку и коснулся пальцами решетки, закрывающей вентиляционное отверстие. И я услышал: тук-тук-тук.

– Оно? – спросил Скобелев.

– Оно, – ответил я.

Вот так и выяснилась причина загадочных тук-туков. Оказалось, два из четырех шурупов, которые удерживали решетку, чуть вывернулись из резьбы. В час по московскому вентиляционная система переходила на ночной режим работы, в отверстиях возникал легкий противоток – он и толкал решетку к стене. А основной поток ее тут же отталкивал. Решетка хлопала и появлялся стук. В пять утра система выходила на нормальный режим, и всё повторялось. Достаточно было подвернуть шурупы, и тук-туки прекратились. Всё прозаично. Скобелев проблему вычислил, потому что сразу увидел совпадение между временем тук-туков и периодами смены режимов работы вентиляционной системы. А в совпадения он не верит и всегда докапывается до сути. Еще и поблагодарил меня за бдительность. Работать под его руководством – одно удовольствие, да.

Видите, меня трудно вывести из равновесия. Но когда «кентавры» поперли на базу, я, знаете, испугался. Впервые с детских времен по-настоящему испугался. До полуобморочного состояния. И не тому испугался даже, что «кентавры» представляли реальную угрозу. А тому, что Скобелев и Орех сошли с ума. Прямо у меня на глазах…

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

Чрезвычайное происшествие, спровоцировавшее нарушение программы работ на лунной базе «Плато 1», требует анализа и организационных выводов. Необходимо собрать независимые показания очевидцев и участников событий. В настоящем рапорте я постараюсь изложить свое видение ситуации, дать оценки произошедшему и действиям моих товарищей. Прошу обратить внимание вышестоящей инстанции, что рапорт не предназначен для цитирования и не может быть использован в качестве доказательства при дальнейшем разбирательстве и вынесении вердикта о правомерности тех или иных поступков членов четвертой экспедиции.

(Приписка на полях: «Здравия желаю, Паша! Поздравляю с новым званием!»)

18 июня 2026 года (в начале лунного дня) четвертая экспедиция посещения обитаемой лунной базы «Плато 1» (Море Кризисов) в составе трех космонавтов высадилась на ракетодроме ЛР 12. К сожалению, межпланетная транспортная инфраструктура пока еще не развита в должной мере, поэтому эксплуатация базы, рассчитанной на шесть человек, осуществляется штатом сокращенного состава.

Перечислю членов четвертой экспедиции. Первый номер – командир экспедиции, роботехник и главный инженер базы Виктор Иванович Скобелев. Третий номер – врач и психолог, специалист по СЖО и СХР, космонавт-исследователь Артем Вячеславович Орех. Шестой номер – механик базы, радиоинженер, водитель-наладчик ЛТС, космонавт-исследователь Максим Владимирович Левин.

Отмечу, что в экспедиции должен был участвовать пятый номер или его дублер, однако за две недели до старта решением Кадровой комиссии МРКК «Внеземелье» выбор был сделан в пользу Максима Левина. Назначение вызывало кривотолки среди членов Отряда космонавтов, однако смею заверить, что никакой политической подоплеки под ним не было. Максим доказал свою готовность работать на Луне; он коммуникабелен, талантлив, инициативен; у него прекрасное физическое и психическое здоровье. Скажу больше, во многом благодаря Левину нам удалось преодолеть возникший кризис.

(Приписка на полях: «Я знаю, что он твой ставленник, Паша. Спасибо!»)

Главные задачи четвертой экспедиции посещения – техническое обеспечение второго этапа развертывания базы «Плато 1», продолжение программы научных исследований в районе кратера Пирс, контроль над экспериментальной кибернетической группой сборщиков накопителей космогенных изотопов «Кентавр».

Самой трудоемкой, на мой взгляд, была первая задача. Как я отмечал ранее, работать приходилось в сокращенном составе, и это увеличило нагрузку на каждого члена экспедиции. Причем пик нашей деятельности пришелся на первые лунные сутки – с 18 июня по 3 июля 2026 года. Напомню, что этот же период был адаптационным. Наибольшую тревогу у меня вызывал Максим Левин: в отличие от меня и Артема Ореха он впервые попал на Луну, и в реальных условиях могла проявиться скрытая патология. Хорошо известны случаи, когда у дебютантов развивалась аллергия на реголитную пыль. Хотя Максим прошел подготовку в «Имитаторе лунной поверхности» Института медико-биологических проблем (ИМБП РАН), реакцию его организма трудно предсказать. К счастью, никаких отклонений от нормы мы не выявили. Левин с энтузиазмом брался за любое дело, иногда даже во вред собственному распорядку дня. Мне было очевидно, что он старается показать себя с лучшей стороны, стать в глазах коллег «настоящим космонавтом».

Главная проблема, с которой мы столкнулись в первые сутки посещения, – сбой в электролизной системе электрохимического генератора № 2. В преддверии лунной ночи такой сбой представлял опасность. Энергетические нужды «Плато 1» обеспечиваются тремя регенеративными электрохимическими установками серии «Фотон-Л». Выход одной из них из строя не станет фатальным для базы, однако придется обесточить на лунную ночь исследовательский и производственный модули, используя генератор № 1 как основной при снабжении базы и сохраняя генератор № 3 в «холодном» резерве. Понятно, что часть оборудования исследовательского и производственного модулей может попросту «замерзнуть» и выйти из строя без возможности восстановления. Комплекты запасных элементов для «Фотонов» на «Плато 1» еще не доставлены, поэтому нам пришлось действовать своими силами, руководствуясь рекомендациями из ЦУП-Москва. Полевой ремонт выполняли два члена экспедиции: я и Максим Левин. Третий номер, Артем Орех, плотно занимался оранжереей «Витацикл», компоненты которой прибыли на базу в ходе третьей экспедиции посещения и еще не были развернуты. Несмотря на высокую загруженность, нам удалось отремонтировать системы генератора № 2 и вывести его на рабочий режим до начала лунной ночи, что позволило использовать эту установку в качестве резерва.

Насыщенный график работ не давал нам полноценно решать две другие задачи экспедиции: научно-исследовательскую и контролирующую. Можно заключить, что научно-исследовательская программа в тот период свелась к мониторингу медицинских показателей членов экспедиции, которые осуществлял Артем Орех. Контроль над кибернетической группой «Кентавр», которая находится в зоне моей ответственности, я осуществлял дистанционно с поста ДУиК-К дважды за рабочую смену. Кроме того, регулярно перед общим «отбоем» я просматривал log-файлы центрального логического контроллера кибернетической группы, чтобы удостовериться в работоспособности всех систем.

Следует сказать, что экспериментальная кибернетическая группа «Кентавр» к нашему прибытию отработала только три полных цикла в автономном режиме, но успела продемонстрировать выдающиеся показатели. Заполнение сорбционных рефрижераторов «Гелиос» космогенными изотопами составило от 4 до 9 % (сборщики-накопители № 5 и 3 соответственно), что в два раза превышает теоретически предсказанную величину. Разумеется, одной из причин перевыполнения плана по сбору и накоплению изотопов является высокое содержание  3He и  4He в реголите Моря Кризисов, обнаруженное еще в прошлом веке по итогам изучения проб, доставленных возвращаемым аппаратом АЛС «Луна 24». Однако нельзя недооценивать и эффективность выбранной проектной схемы: кибернетическая группа «Кентавр» продемонстрировала высокую надежность и производительность в полевых условиях, что позволяет уверенно рекомендовать ее к дальнейшему развитию и использованию в других, богатых изотопами, районах Луны.

Поэтому я не ожидал от группы сюрпризов. 16 июля 2026 года, перед началом второго лунного дня (т. е. перед началом четвертого рабочего цикла сборщиков накопителей), мы провели расширенную чат-конференцию с разработчиками проекта «Кентавр». Генеральный конструктор Илья Адольфович Шейкин заверил, что анализ телеметрических данных не выявил каких-либо сбоев, и можно рассчитывать на успешное продолжение программы. Максимум, что могло случиться, по мнению Шейкина, – поломка ходовой части одного из сборщиков накопителей за счет абразивного воздействия реголитной пыли. Но это учитывалось инженерами из технико-эксплуатационного сектора как «плановые» потери.

Негативные ожидания проектантов не оправдались – с началом лунного дня все без исключения сборщики-накопители восстановились и продолжили нормальную работу. Вот почему неадекватное поведение кибернетической группы «Кентавр», проявившееся утром 20 го июля, застало меня врасплох.

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

Моя бабушка по материнской линии, Элеонора Никитична, всегда поучала: если хочешь что-то понять, запиши. Как говорится, qui scribit, bis legis  [3]. И была права: большинство людей только через запись способны упорядочивать мысли, анализировать их, а я – не исключение. Но кто ж из нас слушается бабушку? Сколько себя помню, мне всегда претила идея вести дневник. Конспекты, рабочие записи, протоколы, медкарты, отчеты, рапорты, статьи – сколько угодно и с преогромным удовольствием. А вот фиксировать мелкие события жизни, свои мысли и чувства, возникающие по этому поводу, – увольте. Малоинтересно, не привык, не умею. Но на этот раз придется. Другого столь значимого события в моей жизни не произойдет точно, и не исключаю, что когда-нибудь эти записки будут обсуждаться синклитами коллег, которые вникнут в каждую запятую. Посему я постараюсь избегать здесь чисто профессионального взгляда на произошедшее. Диагнозы пусть ставят другие. В этих записках я предстану в качестве одного из реципиентов, реагирующего на внешние раздражители, мучительно преодолевающего информационно-дефицитный и замещающе-искажающий коммуникативные барьеры. Мне кажется важным сохранить это для истории. Natura incipit, ars dirigit, usus perficit  [4]. Удачи вам, коллеги!

Итак, начнем. Меня зовут Артем Вячеславович Орех. Мне тридцать шесть лет. Я космонавт-исследователь, специалист по космической медицине и психологии. Заканчивал Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова. Второй диплом получил на биологическом факультете Московского государственного Университета имени М. В. Ломоносова. Оттуда перешел в Институт медико-биологических проблем Академии наук на должность старшего лаборанта. Участвовал в трех проектах Лаборатории замкнутых биосистем, проводимых в интересах Международной ракетно-космической корпорации «Внеземелье»: «Биосфера-К», «Биосфера-Л», «Грядка». Подал заявление в Отряд космонавтов «Внеземелья», прошел кадровый отбор и двухлетнюю подготовку.

Полет на Луну в июле 2026 года был моим третьим рейсом в космос. Специалистов по космической медицине и психологии начали включать в экипажи в обязательном порядке после полета корабля «ЮГ 9», который едва не закончился катастрофой и гибелью экипажа из-за проблем с психикой у полковника Э. П. Кокорышкина (так называемый «мемориальный синдром»). Впервые я побывал в космосе в октябре 2023 года, посетив околоземную орбитальную станцию «Ядро 2»; участвовал в исследованиях по проекту «Колесо». За эту работу меня в числе других участников проекта удостоили Государственной премии в области науки и технологий. Затем Кадровая комиссия по моему заявлению перевела меня в группу подготовки рекогносцировочной лунной экспедиции. Хотя многие из коллег считали меня «фаворитом лунной гонки», я попал в дублирующий состав и должен был остаться на Земле. Однако в течение года мой статус внутри иерархии изменился. Судьба свела меня с академиком Леонидом Семеновичем Калмановичем – блестящим московским математиком, лауреатом Нобелевской премии, возглавляющим Управление информационно-расчетного обеспечения МРКК «Внеземелье». Вскоре я узнал, что круг интересов и обязанностей Калмановича выходит далеко за пределы математических абстракций. Академик предложил мне стать одним из его «эмиссаров» и получил согласие, что тут же сказалось на моей карьере. Подробнее об этом я расскажу дальше, а пока отмечу вот что: Калманович, как говорится, выдал пропуск в новые сферы, и с того времени я на многое стал смотреть по-иному.

Почти сразу меня перевели в основной состав рекогносцировочной экспедиции, и в начале 2024 года я отправился в свой второй космический рейс. Таким образом, я побывал в Море Кризисов до того, как там была развернута база «Плато 1». Впрочем, база уже существовала, но представляла собой лишь набор из трех док-станций, через которые шло управление сворой киберов экскаваторов, разгребавших площадки под ракетодром и модули.

После возвращения и реабилитации я получил назначение в эксплуатационную группу «Плато 1». Сначала планировалось, что я буду участвовать во второй экспедиции посещения, затем попал в состав четвертой. Здесь нет каких-то тайных причин: переводы космонавтов из группы в группу – нормальное явление, неотъемлемая особенность службы в Отряде. Еще в советские времена бывали случаи, когда космонавт мог годами готовиться к одному полету, а потом отправиться в другой.

В период подготовки я обратил внимание на Максима Левина, который в штате базы занимал должности связиста и механика-водителя. Не скажу, что он был мне неприятен. Но его биография заставляла присмотреться. Насколько мне известно, он выходец из весьма обеспеченной семьи, принадлежит к так называемой «золотой молодежи». У него своеобразные отношения с отцом – известным бизнесменом в области IT Владимиром Николаевичем Левиным. Я сказал бы, что Максим находится под психологическим прессингом этого сильного во всех смыслах человека. Фактически Левин-старший, увлекшись модой на всё космическое, заданной десятилетием «Внеземелья», сформировал образ жизни сына, сознательно сделал из него космонавта.

Мне этот типаж показался интересным, и я провел несколько психологических тестов, не входящих в типовой набор подготовки экипажей. Как говорится, nihil est hominis animo jucundius quam discere  [5]. К примеру, я организовал невербальный тест на ситуативную и личностную тревожность. Разумеется, на правах врача и психолога экспедиции я мог потребовать от Максима пройти стандартную процедуру, заполнив таблицы Спилбергера – Ханина или Тейлора, но я решил организовать индивидуальный раздражающий фактор. Однажды, когда Левин-младший тренировался в изолированном боксе «Имитатор лунной поверхности» тренажерного комплекса ИМБП, я зашел к нему в каюту и отверткой ослабил шурупы, удерживающие решетку на вентиляционном отверстии. Этому фокусу меня научили в медицинском университете. Неплотно прилегающая решетка хлопает о стену при смене режима вентиляционной системы, а определить причину постороннего звука непросто. Мои ожидания оправдались: хотя Максим старался скрыть беспокойство, он явно занервничал. Но вышел из ситуации блестяще – доложил о происходящем командиру Виктору Скобелеву. Тот раскусил мою уловку и приватно отчитал за самодеятельность.

Именно тогда я начал подозревать, что Левин-младший совсем не тот, кем стремится выглядеть. Наверное, не введи меня академик Калманович в закулисный мир «Внеземелья», мне такая странная идея просто не пришла бы в голову. Мало ли на свете «мажоров», отрабатывающих причудливые планы своих богатых отцов в надежде на скорое освобождение? Однако Максим явно нарушал усредненный образ такого «мажора», созданный моим воображением.

Подозрения еще больше укрепились после того, как Максима назначили в сокращенный штат экспедиции. По всем законам логики и здравого смысла лететь должен был номер пятый – инженер-селенолог Лев Вальцев, сотрудник КЛИВТ, специалист по промышленной переработке и утилизации реголита. Он был в Море Кризисов в составе второй рекогносцировочной экспедиции, является одним из разработчиков научно-исследовательской программы для «Плато 1», имеет патенты в области изотопного экспресс-анализа. «Лисий нос» для наших харвестеров разработал именно он!.. И вот вместо этого незаурядного космонавта и ученого, имеющего огромный опыт работы на Луне и с лунным грунтом, в четвертую экспедицию назначают Максима Левина, которого даже в нашей команде называли «стажером» и вечно предлагали послать за пивом. Впрочем, я не думал, что на Кадровую комиссию оказал давление Левин-старший, мечтающий увидеть свое чадо в рядах летавших космонавтов. Я нашел другое объяснение, и оно меня полностью устроило. Но я ошибся. В утешение себе могу сказать только одно: cuiusvis hominis est errare, nullius nisi insipientis in errore perseverare  [6].

Однако ошибка стоила мне дорого. Сегодня стыдно думать и писать об этом, но, как говорится, из песни слова не выкинешь: вместо того чтобы действовать по предписанному плану, я ждал, чем закончится инцидент с харвестерами «Кентавр». Ведь я всерьез (всерьез!) полагал, что Максим Левин – инспектор.

[Первое приближение]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Тут бы надо еще одно небольшое отступление сделать. Вы не возражаете? Хорошо…

Не скажу, что я с раннего детства Луной увлекался и мечтал космонавтом стать. Лет до двенадцати мне всякие боевики нравились. Истории про шпионов и киллеров, про ловких аферистов. И мечты им соответствовали, конечно. Представлял себя этаким ловким агентом, который легко втирается в доверие, проникает в закрытые зоны, раскрывает тайны и прочие заговоры, легко обводит врагов вокруг пальца. Короче – спасает мир. Даже не Джеймс Бонд мне представлялся, а Итон Хант. И ту дрессировку, которую Владимир Николаевич устроил, именно в таком наивном аспекте и воспринимал: будущему шпиону обязательно пригодится. А вот пилотируемая космонавтика казалась мне скучной. Особенно, когда «Внеземелье» поставило полеты на поток. Сначала «Ядро 1», потом «Ядро 2». Потом отель этот феерический… «Galactic Travel». Слава богу, его закрыли. Когда на орбите – толпа народу, а Сеть переполнена всяким околокосмическим барахлом, то кажется, что романтика из этого дела ушла навсегда. Да, картинки красивые, но в 5D – красивее. А я в спелеологических экспедициях такого насмотрелся, что, знаете, любые картинки – тьфу и растереть. Да, в космонавтике много познавательного, но познавать сегодня можно и за компом. «Eyes on the Solar System» давно в особый мир превратились… У меня даже в астрономической секции хватало приятелей, которые были убеждены, что пилотируемая космонавтика не нужна. Бестолково жрет ресурсы и прочее. Я вполне с ними соглашался…

А знаете, как изменил мнение? Однажды в обсерватории Ка-Дар в Подмосковье наблюдали частичное лунное затмение. Я был там на особом счету. Владимир Николаевич закосил под генерального спонсора, и мне как сыну доверили полный цикл наблюдений на «Астросибе». Сижу скучаю. Что может быть интересного в частичном затмении? И вдруг будто иглой кольнуло. И сердце тревожно забилось. Сначала я даже не поверил глазам. Вскочил из кресла и несколько раз присел, вытянув руки. Чтобы кровь разогнать и проснуться. Но посмотрел на мониторы. Один из процессов запустил на обратное воспроизведение и убедился, что не сон это. И не мираж. А увидел я, натурально, как в кратере Аристарх, близко к центру, разгорелась ярко-голубая звездочка. Причем не мигнула и пропала, а именно разгорелась. Интенсивность свечения росла несколько секунд. Потом от звездочки посыпались такие же голубые искорки – как будто на Луне заработала электросварка. Я хоть и ошалел, но сразу прикинул угловые размеры явления. Как результат деятельности космонавтов это не прокатывало. Чтобы я мог разглядеть в любительский телескоп подобный лунный феномен, в Аристархе должно было начаться мощнейшее извержение вулкана. Или должна была взорваться атомная бомба в десяток килотонн. Эти объяснения были бы по-своему хороши, но вот только ни извержение, ни атомный взрыв не выглядят голубой звездочкой с искрами. На каком бы расстоянии от наблюдателя они не находились. Явление продолжалось двести тридцать секунд. Комп, естественно, засек время, а я навсегда запомнил. Потом сошли на нет искры, погасла звездочка. И знаете, что я в эти минуты испытывал? Невероятное возбуждение. Духоподъемный азарт. Мощное желание докопаться до истины. Понять, что же такое случилось в Аристархе.

Я тут же полез на астрономические форумы докладывать о своем открытии. Оказалось, что не я один такой умный. Десятки астрономов видели феномен в кратере. В Сети уже появились ролики разного качества. А уж флейм разбух – святых выноси! Тогда-то я и узнал, что на Луне давно наблюдаются так называемые Lunar Transient Phenomena, а кратер Аристарх по этим феноменам – просто рекордсмен. Там чуть ли не со времен Коперника то светящиеся пятна видят, то полосы, то звездочки. В общем, наблюдается непонятная активность, которая никак не связана с землянами.

Я почитал, почитал и понял, что это – судьба. Мои экстремальные путешествия, мои пещеры и рифы, прыжки и полеты поблекли, стали ничем на фоне величайшей тайны из всех, с какими сталкивалось человечество. Ведь Луна – вот она, рукой подать, мертвый пустой мир, но там происходит что-то значительное и не совсем понятное. Феномен манил именно своей неопределенностью, нелогичностью. Выходом за границы привычного бытия. И я увлекся. Стал фанатиком этого дела. Записался в программу изучения кратковременных явлений. По-настоящему заболел Луной. И, конечно же, космосом…

Кстати, забавный факт из моей биографии. Владимир Николаевич так и не знает, что послужило толчком к моему энтузиазму. Я скрыл от него. Мне кажется, он не одобрил бы такое странное увлечение. Сейчас я, может быть, и нашел бы слова, чтобы обрисовать ему и убедить, но тогда… Тогда я еще был мал и глуп… Но главное – я обрел цель, и мне стало важно попасть в экспедицию посещения. Критически важно. Особенно, когда я узнал, что «Плато 1» будут строить в Море Кризисов.

Наверное, это кажется странным, да? По логике, меня должно тянуть в Аристарх, а не в Море Кризисов, которое по аномальной активности на последнем месте. Но всё не так просто, как думают дилетанты. «Внеземелье» – не шарашкина контора, а серьезная организация, работающая в границах современной науки. Хотя академики признают существование кратковременных явлений, подход к их изучению консервативен. Проще говоря, никто из авторитетных не хочет, чтобы его имя связывали с зелеными человечками на летающих тарелках. И тему обходят стороной. Принцип там такой. Кратер Аристарх, говорите? А что в нем такого особенного? Молодой? Есть и помоложе. Ударный? На Луне большинство кратеров имеют импактную природу. Интересная структура? Тут есть такое дело: чем интереснее структура, тем сложнее прилуниться. Вы вообще видели фотоснимки этого кратера? Там же ровного места нет – сплошные буераки-реки-раки. Право слово, на Луне имеются места куда более перспективные в смысле изучения и освоения. Ими и займитесь. Так и говорят, да…

Однако я уже не дилетант и на какие-то вещи обращаю внимание. Почему, собственно, для строительства первой базы было выбрано Море Кризисов, а не кратер Малаперт у южного полюса, как собирались вначале? Вначале понятно – высокое содержание изотопов гелия в реголите. Хотя Море Кризисов – сравнительно молодое образование, меньше четырех миллиардов лет, имбрийский возраст, но по ильмениту даст любому другому району сто очков вперед. Раз уж мы не просто изучать Луну прилетели, а взялись ее промышленно осваивать, то надо окучивать грядки побогаче. Еще один плюс – мало трещин и грабенов, морское дно чистое, идеально подходит для работы экспериментальных комбайнов. Но самое интересное в другом. Реголит в Море Кризисов перемешан. То есть верхние слои старше нижних, а должно быть наоборот. На это еще в прошлом веке внимание обратили, но внятного объяснения не придумали. Конкретная ведь аномалия. И почти такая же необъяснимая, как существование масконов. Я когда впервые об этом прочитал, целый день по стенкам бегал. И придумалась гипотеза, что Море Кризисов создано искусственно. Будто чей-то огород. В кавычках, конечно. А если так, то можно там отыскать и другие следы чужого присутствия. Воображение разыгралось! Представлял, что найду какой-нибудь тоннель в недра, а там – россыпи артефактов и древние механизмы…

Со временем страсть, конечно, поутихла. Да и критичнее я стал… На Луне всё оказалось прозаичнее. Работы до чёрта, вокруг мертвый опасный мир. Какие, знаете, поиски артефактов? Я уж решил, что пройдет экспедиция без приключений. Нечего будет потом на Земле рассказать. Не хвастаться же в самом деле тем, как чинили электростанцию или как промучились неделю с регенерацией и чуть не загубили оранжерею… Но приключений хотелось. Напросил на свою голову… И сразу же выяснилось, что заниматься рутинными процедурами куда полезнее для души, чем участвовать в космических приключениях…

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

Экспериментальная кибернетическая группа сборщиков накопителей космогенных изотопов «Кентавр» состоит из пяти машин с высокой степенью автономности. Четыре машины являются прототипами серийных сборщиков накопителей КГД 100 («Агрий», «Анкрий», «Гирей», «Орей»), пятая – прототипом командного центра кибернетической группы на основе модернизированного сборщика-накопителя КГД 80 М с предустановленным телеуправлением и системой оперативного контроля и реагирования («Хирон»). Со стороны сборщики мало похожи на мифических полулюдей-полуконей – оригинальное название связывают с соответствующим увлечением генерального конструктора И. А. Шейкина и с общей концепцией кибернетической группы, централизованно управляемой машиной-лидером, которая для этой цели использует эмулятор искусственного интеллекта поколения «Сократ».

Так или иначе, но именно проект «Кентавр» победил на техническом конкурсе, объявленном корпорацией «Внеземелье» в рамках реализации программы «Армстронг» («Луна-В2»). Преимущества проекта были очевидны экспертам.

(Приписка на полях: «Не подумай плохого, Паша! Я прекрасно помню твое заключение по кентаврам и отчасти с ним согласен».)

Конкуренты предлагали сложные схемы забора и механического измельчения реголита с его последующей высокотемпературной переработкой. К примеру, предлагался комплекс из ковшового экскаватора в сочетании с машиной-конвейером, которая измельчала бы вынимаемый грунт и отбрасывала крупные обломки породы. Такой комплекс при движении должен оставлять за собой траншею шириной в 10 м и глубиной до 3 м. Среди минусов – высокая энергоемкость и уязвимость перед абразивным воздействием реголита. Вспоминаются и довольно нелицеприятные замечания ряда критиков из Комплексной лаборатории исследования внеземных территорий (КЛИВТ), которые доказали, что если на Луне начнут работать не прототипы, а серийные тяжелые комплексы, изменения на «лике» естественного спутника Земли станут заметны в телескоп уже через четыре-пять лет после начала добычи. Концепция построения кибернетической группы «Кентавр», по-видимому, учитывала возможные возражения и поэтому разительно отличалась от конкурентных.

Прежде всего конструкторы отказались от «вспахивания» реголита, в связи с чем у сборщиков накопителей нет ни ковша, ни рыхлителя, ни отвала, ни транспортной ленты. Если сравнивать их с чем-то визуально, то больше всего КГД похожи на толстые матрасы в серебристом чехле с характерным зеленоватым оттенком. Длина «матраса» – 30 м, ширина – 14 м, высота на уровнем грунта – 4,5 м. Как уже отмечалось, так выглядят прототипы; серийные машины будут намного больше, что позволит в соответствующее количество раз увеличить нормы добычи изотопов гелия.

Понятно, что габариты сборщиков накопителей не позволяют доставить конструкцию на Луну целиком. Поэтому она наращивается из унифицированных элементов. Под светоотражающей оболочкой находится рама балочной конструкции. По бортам она опирается на шесть пар четырехколесных шасси. Снизу рама открыта, сверху расположен сборный купол улавливателя, который одновременно является радиатором для сброса тепла. Внутри рамы, по бортам, размещены рельсовые направляющие – по ним перемещается мостовая опора с СВЧ-излучателем. Нижний периметр рамы снабжен многослойными мягкими юбками. Юбки поднимаются и опускаются – их назначение, прижимаясь к поверхности, герметизировать внутренний объем сборщика-накопителя.

Конструкция работает следующим образом. «Кентавры» двигаются шеренгой по поверхности Луны с крейсерской скоростью 1 500 м/ч. В заданном районе они останавливаются. После проверки систем герметизирующие юбки опускаются. Из своего кармана по рельсовым направляющим выезжает мостовая опора. Начинается облучение реголита СВЧ на глубину 2–3 м. Необходимая температура для выпаривания газов составляет 700 ºС, что заметно ниже температуры плавления и спекания грунта (1 200–1 500 ºС). Выпаривание вместо механической переработки позволяет сохранить поверхность почти первозданной – сборщики-накопители оставляют за собой только луноходную колею. Таким образом удается обойти претензии экологов и КЛИВТ. Выделившиеся газы поступают в купол уловителя. После нескольких рабочих циклов под куполами сборщиков накапливается ощутимое количество газов. Шестиступенчатый компрессор с промежуточным охлаждением нагнетает газы в баллон высокого давления. Сепарация компонентов и выделение полезных изотопов происходит в период лунной ночи по мере снижения температуры. Нижняя температура рабочего цикла сепаратора – 55 К, что достаточно для ожижения всех компонентов, кроме изотопов гелия. Гелиевая смесь подается в двухступенчатый сорбционный рефрижератор, где происходит ее ожижение и разделение на  4He и  3He. При заполнении до 98 % рефрижератор отделяется от сборщика-накопителя и в специальном контейнере доставляется на Землю.

Перечисленные операции энергоемки. Однако с источником энергии для «кентавров» конструкторы пока не определились. В будущем планируется использовать компактный ядерный реактор мощностью не менее 1 МВт, но в настоящее время он находится в стадии разработки (проект «Шаблон»). Поэтому в кормовом внешнем боксе сборщика-накопителя, предназначенном для реактора, установлены электрохимические генераторы, питаемые прицепной фотоэлектрической станцией «Хорс» на луноходном шасси.

(Приписка на полях: «Извини за нудные технические подробности, Паша, но мне было важно самому себе напомнить базовые принципы работы кентавров. Чтобы еще раз удостовериться: источник наших проблем никак не связан с технической стороной дела».)

Лидер кибернетической группы «Хирон» отличается от других прототипов наличием защищенного модуля, в который входят: многофункциональный блок контроля и управления «Сенатор», устройство широкополосной радиосвязи «Диалог», система оптического контроля «Панорама», радиолокационная станция ближнего действия «Горизонт». Лидирующая машина непосредственно или по командам с Земли управляет всей группой, а эмулятор искусственного интеллекта «Сократ» позволяет «Хирону» принимать частные решения или формировать запросы на принятие решения. Информация, накапливаемая лидером группы, передается через ретрансляционные спутники лунной группировки и орбитальную станцию «Ядро-Л» по двум каналам – на пост ДУиК-К «Плато 1» и на его аналог в ЦУП-Москва.

Массив поступающих данных огромен, и проанализировать его в исходном виде затруднительно. Поэтому на посту организован дружелюбный интерфейс. Голографический стол генерирует в режиме реального времени трехмерное изображение всей кибернетической группы, а также участка лунной поверхности, где идет добыча космогенных изотопов. На четыре настенные резистивные панели выводится в виде анимированных схем информация о работе основных элементов системы: ходовая часть, электротехническая, энергетика, радиосвязь и т. п. Отдельный монитор служит для воспроизведения видеоизображения, передаваемого «Панорамой» (фактически «глаза» группы, и с их помощью можно увидеть пейзаж, окружающий «Хирона»). Как резервную систему управления на посту ДУиК-К можно использовать специальный пульт, который по традиции называется «дискеем» (от английского «display+keyboard»), – электронное устройство, позволяющее управлять «Хироном» с помощью простейших команд.

Кстати, я участвовал в разработке интерфейса поста ДУиК-К, провел на тренажере-имитаторе три месяца в общей сложности и могу с уверенностью заявить, что сразу заметил бы любое отклонение от нормы и принял бы надлежащие меры. Однако до 7:35 UTC 20 июля 2026 года каких-либо сбоев не наблюдалось.

В обозначенное время я направился в помещение контрольного поста и обнаружил, что на резистивных панелях инфографику заменила надпись «Sorry! System is not available. Please try again later», а монитор «Панорамы» транслирует разноцветный «снег». Полноценно работал только голографический стол. Объяснение простое: трехмерная картинка локального района, которая отображена на столе, не зависит от данных, передаваемых с «Хирона»; она заранее подготовлена картографами КЛИВТ и обновляется в начале каждого лунного дня по мере прохождения спутников. А положение сборщиков накопителей на этой карте в реальном времени определяется теми же спутниками по пассивным транспондерам. На голографическом столе я увидел, что «кентавры», которые должны были в тот день шеренгой двигаться на юго-восток, в сторону кратера Экерт, по неизвестной причине перестроились в колонну. Я немедленно включил сетку координат и навигационный компас. И увидел истинный масштаб проблемы. Кибернетическая группа в полном составе покинула район добычи и на скорости 5 000 м/ч приближалась к базе «Плато 1».

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

Понимаю, что это непрофессионально, но вольно или невольно я сравнивал командира экспедиции Виктора Скобелева и механика-водителя Максима Левина друг с другом. Хотя Виктор старше Максима всего на восемь лет, они выглядели людьми разных поколений. Причем настолько разных, что казалось, будто бы где-то между датами их рождений пролегает незримая, но весьма значимая для коренного изменения мотивационных паттернов граница.

Анализируя их реакции, стилистику высказываний, культурный и интеллектуальный багаж, я убедился, что Виктор и Максим придерживаются совершенно противоположных и отчасти враждебных мировоззренческих платформ. Чтобы зафиксировать глубинное различие, я даже придумал метафорический образ – два рыбака, один из которых предпочитает, надев маску и ласты, охотиться на рыбу в ее естественной среде обитания (Виктор), а второй – пользуется спиннингом и сетью, не сходя с берега (Максим).

Трудно и неправильно давать оценки чужим взглядам по обобщенной шкале «негатив позитив», но миропонимание командира Скобелева представлялось мне более близким. Личность Виктора формировалась в те времена, когда российская пилотируемая космонавтика находилась в кризисе. Если статус космонавта оставался достаточно высоким, то работник космической отрасли выглядел в глазах большинства «блаженным». Ревизии подверглось целеполагание космонавтики. Без звука умирали научно-технические школы и «фирмы». Зарплаты ведущих инженеров упали до уровня прожиточного минимума. Чтобы выбрать стезей работу в ракетно-космической отрасли, недостаточно было мужества и силы воли – надо было по-настоящему болеть этим делом, воспринимать его единственно значимым и прочным в меняющемся мире. Тут не до романтических фантазий. Для Виктора космос стал родной стихией, домом и постоянным местом работы. Насколько мне известно, Скобелев придерживается радикальных взглядов в духе космизма. Он полагает, что Вселенная устроена разумно и подобно декорациям в Большом театре; что человечеству уготована роль в некоей величественной постановке, и только от наших дел напрямую зависит, что это будет за роль: статиста «кушать подано» или ведущего актера, который задает тон всей пьесе.

Ad notanda  [7], что командир Скобелев из тех людей, кто, как говорится, сделал себя сам. Он приехал в Москву из маленького поселка где-то под Тамбовом. И имел за спиной тот еще опыт: драки, повальное пьянство, нищета разлагающейся русской деревни. Но он сумел сохранить себя и устоять перед мерзостями жизни. Закончил МГТУ имени Баумана, стал инженером-конструктором космической техники, работал в Королёве, потом подал заявление в Отряд космонавтов (еще старый, до «Внеземелья»), готовился по программе МКС. Мыкался по общагам, экономил, семьей так и не обзавелся. Шансов полететь в космос у него было немного – количество миссий сокращалось, многие достойные люди сошли с дистанции. И если бы британцы не запустили первый изотопный МГД-генератор «Эврика», то мечты Виктора так и остались бы мечтами. Я хорошо помню то время, когда началось настоящее движение: пошли конференции, посыпались заказы, как бурными аплодисментами встречали Головина на первом большом форуме «Внеземелья». И как засветились глаза у ребят, работающих в отрасли. А Виктор воспринял перемены как должное – словно заранее знал, что именно так всё будет. И вписался в новые структуры молниеносно.

Совсем иначе выглядел в моих глазах Максим Левин. Я уже отметил выше, что его биография была сконструирована. Я даже не берусь предсказать, кем бы он стал, не случись «Эврики» и «Внеземелья». Может быть, прожигающим жизнь бездельником? А может, возглавил бы какую-нибудь финансовую структуру – типовой путь для сына современного российского нувориша. Но внезапно всё космическое вошло в моду, пахнуло шестидесятыми – эпохой, когда космос стал близок. «Внеземелье» изменило судьбу многим, в том числе и Максиму. Однако был ли он добровольцем? Разделял ли он наши убеждения? Или просто развлекался, вылавливая одну золотую рыбку за другой из щедрого потока новых возможностей?.. Я даже не сумел определить точно, как Левин-младший воспринимает стратегию «Внеземелья», насколько разделяет наши устремления. Ведь он из тех, кто, взбираясь на Эверест, уверен, что на вершине он найдет уютную гостиницу с горячим душем, теплой постелью и кондиционером. И, что характерно, такую гостиницу он там находит.

Поэтому Максим сильно удивил, когда мы, отдыхая после рабочей смены, заговорили о тайнах Луны. Сейчас я уже не скажу точно, с чего началась та беседа. Вроде бы инициатором был командир Скобелев. Он любит время от времени порассуждать на отвлеченные темы, чаще всего связанные с перспективами космической экспансии, – вполне в духе убежденного космиста.

Виктор взялся рассуждать о парадоксе Ферми – Харта. Еще в 1950 е годы было показано, что технологически развитая цивилизация, расширяя сферу своего влияния на другие планеты, могла бы освоить Галактику за пару миллионов лет. Поскольку возраст Галактики оценивается в интервале от семи до пятнадцати миллиардов лет, то логично предположить, что если когда-то в ней зародился разум, то его носители должны были уже посетить Землю и оставить материальные следы. А если таких следов нет, то значит, что и технически развитых цивилизаций поблизости нет. Однако, принимая такой вывод, мы неизбежно впадаем в грех антропоцентризма. В принципе существуют две напрашивающиеся гипотезы, разрешающие парадокс Ферми – Харта. Первая – время жизни цивилизаций ограничено, и нас в том числе ожидает скорый финал. Вторая – разум появился в Галактике сравнительно недавно, и мы являемся передовиками.

Представьте себе картину. Сидим мы трое в кухонном отсеке, за общим столом. Из-за тесноты упираемся друг в друга коленями, пьем растворимый кофе, а Виктор весьма экспрессивно говорит о том, что парадокс Ферми – Харта основан на ложных предпосылках. Даже если исходить из гипотезы, что инопланетяне, осваивая космос, прекратят развиваться как культура, не следует ждать от них обязательного движения к разреженной периферии Галактики. Куда более выгодной целью выглядят звездные скопления, содержащие колоссальные ресурсы. Допустим всё же, что инопланетяне по каким-то причинам посещают и разреженные области, но какой смысл, скажите, в том, чтобы высаживаться на массивные планеты типа Земли и вступать в непосредственный контакт с дикарями? Достаточно разместить несколько наблюдательных постов, причем лучше всего на астероидах-аполлонах, имеющих стабильные орбиты между Юпитером и Венерой. Именно там, по мнению командира Скобелева, и следует искать следы палеовизитов, а вовсе не на Земле – тем более что на Земле агрессивная среда за десяток тысяч лет разрушит и похоронит любой заметный артефакт. В интонациях Виктора сквозила убежденность поистине верующего человека – верующего в силу чуда, называемого разумом. В заключение своей пламенной речи Скобелев посетовал, что у «Внеземелья» до сих пор нет внятной программы поиска следов инопланетных посещений и артефактов на малых телах Солнечной системы, а ведь только этой корпорации под силу осуществить столь масштабный план. Разумеется, я мог бы многое рассказать Виктору о проектах «Йети» и «Хрусталь», которые ведет Аркада, но командир четвертой экспедиции не относился к числу посвященных.

И вдруг заговорил Максим Левин.

«А что если инопланетяне скрываются от нас? – спросил он. – Тогда найти их будет непросто…»

Командир Скобелев посмотрел на него с озорным огоньком в глазах.

«Аполлон 18?» – подначил он.

У селенологов и космонавтов есть свои легенды. Одна из них – история о засекреченной миссии «Аполлон 18». Дескать, в середине 1970 х годов американские военные отправили на Луну еще один пилотируемый корабль. Два астронавта высадились в районе южного полюса, но не смогли вернуться на Землю, столкнувшись с враждебной формой жизни. Очень мощная «страшилка». Даже фильм был на эту тему.

«Нет. – Левин-младший покачал головой. – Я, наверное, не совсем точно выразился. Мы ведь не знаем, как выглядит инопланетная цивилизация, научившаяся летать среди звезд? Может, она совсем не похожа на человечество. Скорее всего, не похожа. Может, их следы и артефакты у нас перед глазами, но мы не можем их различить?»

«О! – сказал командир Скобелев. – Слова не мальчика, но мужа! Впрочем, Макс, ты не оригинален. Пантокреатическая гипотеза Лема как раз утверждает точку зрения, что деятельность сверхцивилизации может восприниматься менее развитыми в качестве естественного природного процесса. Есть еще зоогипотеза Болла. Он вообще полагал, что мы живем в заповеднике, который инопланетяне построили для наблюдения за молодыми расами».

«Тоже вариант, – согласился Левин. – Я в юности читал один рассказ, – продолжил он. – Там пришельцы приняли группу людей за животных и посадили их в клетку. Кого-то препарировали, кого-то оставили на развод. И знаете, как земляне доказали свою разумность?»

«Как?»

«Они сделали клетку, посадили туда грызуна. Пришельцы всё поняли правильно. Только разумные существа строят клетки».

Сказать, что в тот момент меня осенило, значит ничего не сказать. Не знаю, какой рассказ читал Левин в юности, но ситуационную игру «Клетка» в группе Калмановича проигрывают для неофитов в обязательном порядке. Начальные условия такие же. Допустим, негуманоидные инопланетяне похищают вас и сажают в изолированное помещение, подобно животному. Кормят, поят, но не выпускают. Необходимо подручными средствами показать этим гипотетическим инопланетянам, что вы разумное существо. Мало кто из испытуемых сразу же находил оптимальное решение. А оно в принципе не из сложных: задание считалось выполненным, если неофит так или иначе изображал место своего заключения. Я потратил на решение около часа. Потом взял блокнот и нарисовал план бокса, в котором находился, и свой, достаточно условный, портрет. Воспроизвел эту картинку несколько раз, причем помещая автопортрет в разные части схемы, вырвал страницы и разложил их в соответствующих местах бокса. Так я демонстрировал наблюдателю, что ориентируюсь в пространстве, анализирую местоположение и окружение, способен зафиксировать их в абстрактном виде. Калманович признал мое решение удовлетворительным.

Получалось, что Левин-младший проходил ситуационную игру «Клетка», но скрывает это, придумав для отмазки какой-то «рассказ». Получалось, что он допущен к тайным проектам «Внеземелья». Но зачем на базе «Плато 1» два сотрудника Аркады – да еще таких, которые не знакомы друг с другом лично? Здесь что-то назревает? Что-то готовится?..

Я нашел объяснение. Полевые учения, поэтапная отработка большого плана, в подробности которого посвящено только высшее руководство. А Максим Левин попал на Луну в интересах этих учений. Он должен запустить некий процесс и пронаблюдать нашу реакцию sine ira et studio  [8]. Он – инспектор, и всё сказано.

Такой подход мне знаком и понятен. Я и сам предпочитаю активные невербальные тесты скучному заполнению вороха бланков. Полевые учения с большей надежностью выявят «тонкие места» в линии нашей условной обороны, а если удастся показать себя в выгодном свете, то это может поспособствовать карьерному росту – такие соображения в наше меркантильное время нельзя отбрасывать. Левин-младший случайно проговорился, и грех было не использовать его оплошность в свою пользу. Grata, rata et accepta  [9].

Разумеется, я скрыл догадку от членов экспедиции. Но сам приготовился к подвоху. При этом попытался просчитать, как будут выглядеть учения. Место учений – наша база, форпост землян в других мирах. Время учений – второй лунный день: мы успели адаптироваться, текущие технические проблемы решены, новых пока не предвидится. Форма учений – близкий контакт CE 3F по шкале Хайнека (световые эффекты и, возможно, выход на связь по одному из открытых каналов). То, что может забарахлить какая-то жизненно важная техника, я представить не мог. Учения учениями, но подвергать экспедицию опасности никто в здравом уме не будет.

Посему поначалу я был озадачен. Прервав рабочий цикл, харвестеры покинули район добычи и направились к базе. Вряд ли Левин-младший был способен remotis testibus  [10] организовать столь серьезную техническую диверсию. И вряд ли Земля (с учетом вошедшей в легенды скупости топ-менеджеров «Внеземелья») согласилась бы на учения, которые могут обернуться многомиллиардными убытками, повышением страховых рисков и падением деловой репутации.

Но в ту же минуту пришла убедительная мысль: не нужно организовывать реальный технический сбой в группе харвестеров, работающих вдали от базы, – достаточно сделать так, чтобы обитатели базы поверили, будто бы какие-то технические проблемы существуют. А виртуальную имитацию сделать очень просто: для пунктов дистанционного управления и контроля группы «Кентавр» выпущена масса тренажерных программ, моделирующих разнообразные чрезвычайные ситуации. Утрата контроля над харвестерами – лишь одна из стандартного набора моделей. Получалось, что именно работу такой тренажерной программы мы и наблюдаем.

Я видел, что командир Скобелев растерялся и лихорадочно пытается разобраться в происходящем. Я отдавал должное актерским способностям Левина-младшего, который, по моему мнению, искусно изображал тревогу. Сам же пребывал в состоянии эмоционального покоя, в согласии с собой. Ведь я знаю правду. Aliena vitia in oculis habemus, а tergo nostra sunt!  [11] Впрочем, это продолжалось недолго.

[Второе приближение]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Заболтался… Прошу извинить. Пора переходить к истории с «кентаврами»…

Дело было так. Утром двадцатого, сразу после завтрака, я отправился в сантехнический узел… извините… чтоб проверить, как фурычит «Утёнок» – система приема и консервации урины. Лунной ночью сломался центробежный сепаратор. Вездесущая пыль забилась. Оранжерея чуть не осталась без воды. Пришлось воспользоваться техническим заделом… Так наши циники называют накопленные продукты жизнедеятельности других экспедиций. Починили быстро, да. Но Орех внес мне в расписание ежесуточную проверку всей системы. А заодно, чтоб два раза не бегать, визуальный осмотр оранжереи. Этим я и занялся. Произвел контроль «Утёнка». Потом – осмотр контейнеров с зеленью, китайской капустой и репой. Отметил, что салаты изрядно подросли, скоро будет первый урожай. Потом вернулся из оранжерейного модуля в стыковочный отсек, и тут меня окликнул командир. Он сидел на посту управления «кентаврами» – это в дальнем конце производственно-ремонтного модуля. Я, конечно же, подошел, но в тот момент ни о чем таком не думал. Вижу только, что экраны пустые, как при зависании системы.

– Максим, что ты тут видишь? – говорит мне Скобелев и тычет в трехмер.

Я, значит, внутренне подобрался и посмотрел… Что мне сразу бросилось в глаза?.. Порядок машин, конечно. При добыче они идут ровной такой шеренгой. В пределах радиогоризонта. Никогда не удаляются. «Хирон» может контролировать их в любой момент. А тут – маршевая колонна, «Хирон» замыкающим.

Отвечаю:

– Перестройка группы. С какой целью?

Уточнил, потому что Скобелев мог и сам перестроить «кентавров». Прикинул и второй вариант: команда «Хирону» пришла с Земли.

Командир спрашивает:

– Ты и впрямь не видишь?

Я внимательнее посмотрел на виртуальные модели в раме трехмера. Но больше ничего подозрительного не заметил. Пожал плечами.

Тогда Скобелев сообщил:

– Они ушли из района добычи. Там группа кратеров F, здесь – D. Навигатор новую дислокацию подтверждает.

Тут я сообразил. Группы мелких ударных кратеров служат нам неплохим ориентиром, благо на морском дне их немного. В районе группы кратеров F «кентавры» должны были работать четверо ближайших лунных суток. А в районе группы кратеров D работали до нашего прилета, то есть при третьей экспедиции. Отстоят эти две группы на пять километров, а D соответственно ближе, чем F. Значит, наше стадо приблизилось к «Плато» на пять километров.

Я говорю:

– Когда они успели? Им четыре часа нужно на такой переход. И никто ничего не заметил?

Командир отвечает:

– Думаю, им понадобился час. Это максимальная скорость для «кентавров».

Помолчал и добавил:

– Но только в режиме ручника.

Тут меня словно кто-то холодной лапкой тронул. Еще не страх. Скорее, легкое возбуждение. Предчувствие тайны и большого приключения.

Я спросил:

– Ты хочешь сказать, что кто-то подошел к «Хирону», перевел его в режим ручного управления и теперь едет на нем к базе?

Скобелев хмыкнул и ответил так:

– Я ничего не хочу сказать. Единственное объяснение – аппаратный сбой. Осталось выяснить его причины.

Я не знал, что ему посоветовать. Конечно же, нас всех готовят к работе с «кентаврами». Мы учимся ими управлять дистанционно и вручную. Изучаем приборный состав и программное обеспечение. Но более грамотного специалиста по лунным комбайнам, чем Скобелев, найти трудно. Он участвовал и в конкурсной комиссии. И в испытаниях на Камчатке. И в модернизации. Если он не может установить причину, то нам-то, грешным, и подавно…

Тут «кентавры» тронулись. В навигационном окне зажглась стрелка направления. Побежали цифры: азимут, скорость, превышение. И сама картинка в трехмере начала меняться. Сначала сдвинулся «Хирон», потом – остальные. Скобелев чертыхнулся.

– Он что-нибудь пишет? – спросил я о «Хироне».

Командир объяснил, что по всем каналам идет только шум. «Панорама» вырубилась. «Дискей» отказывается принимать команды. При этом Скобелев не понимал, какая инструкция или подпрограмма может привести к подобному сбою.

Я предложил поднять логи. Командир сказал, что уже просмотрел главное. Логи обрываются час назад. Буквально на полуфразе. Как будто в «Хирона» врезался приблудный метеороид и уничтожил жизненно важные системы. Но комбайн идет. Значит, метеороиды здесь ни при чем.

Скобелев спросил:

– Где Орех?

Нашего врача и впрямь видно не было. Но его отсутствие как раз легко объяснялось. Орех работал по сдвинутому на четыре часа графику и отдыхал в своем отсеке.

Я сказал:

– Спит еще. А чем он нам поможет?

Скобелев сказал:

– Идеями. У тебя идеи есть? У меня пока нет.

Я предложил связаться с Землей. Командир сказал, что отправил запрос по чату. Однако сейчас в зоне видимости Индийский океан. Пока запрос пройдет через ретрансляцию, пока в ЦУПе проснутся, пока вызовут экспертов, пока то, пока сё, комбайны доберутся к базе. Если, конечно, не снизят темп.

Скобелев спросил:

– Чуешь, чем пахнет?

Я, конечно, почуял. Неконтролируемые «кентавры», каждый массой в сорок тонн, разнесли бы на «Плато» всё. Начиная с ракетодрома и кончая нашими модулями. Если мы не порешаем проблему в ближайшее время, придется эвакуироваться на «Ядро». А что будет дальше, даже Земля не скажет. Но ничего радостного точно не будет…

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

В первую очередь я проверил log-файлы эмулятора ИИ «Сократ». Ведь это единственная система в составе сборщика-накопителя «Хирон», которая способна принимать самостоятельные решения в отсутствие прямых инструкций с пульта оператора. Почти сразу я обнаружил, что log-файлы оборваны – последняя запись датируется 6:28 UTC, причем это была рядовая команда на начало цикла-шага самого «Хирона». Напрашивался вывод: произошел сбой в управляющей программе лидирующего сборщика-накопителя. Вместо того чтобы занять новое положение для продолжения добычи, он выдал команду на отход кибернетической группы. Версия подтвердилась при просмотре индивидуальных log-файлов подчиненных сборщиков накопителей, вышедших из связи в 6:32 UTC, т. е. на четыре минуты позже.

В моей практике такое один раз уже было – в июле 2023 года, на полигонных испытаниях кибернетической группы на Камчатке. Поднимаясь по склону сопки, «Хирон» остановился без сигнала и почти сразу сдвинулся назад – на расстояние около полуметра. Потом вновь остановился и двинулся вперед. Прошел те же полметра – и опять встал. И так раз за разом – вперед и назад, вперед и назад. На директивные команды с пульта сборщик-накопитель не реагировал. Передача телеметрии оборвалась. Испытатели с риском для жизни взбирались на водительскую площадку «Хирона» и переводили его в режим ручного управления. Только после этого судорожные перемещения прекратились.

Чтобы определить причину сбоя, потребовалось несколько часов. Испытатели расшифровали записи «черного ящика» и установили, что в момент движения вверх по склону реальный угол тангажа «Хирона» на 0,2º превысил предельно допустимый. Согласно одной из инструкций после этого сборщик-накопитель должен вернуться к исходному положению, остановиться и запросить решение у оператора. Однако этого не произошло, потому что на программном уровне возник конфликт приоритетов. Команда на движение вперед, поданная с пульта, имела более высокий приоритет и требовала от сборщика-накопителя продолжать движение. «Хирон» в буквальном смысле «запутался»: он шел вперед, но инструкция возвращала его на исходную позицию, после чего высокоприоритетная команда вновь толкала его вверх по склону. Почему оказалась блокирована телеметрия, так и не выяснили. В отчете испытатели предположили, что решение задачи, не имеющей решения, поглотило вычислительные ресурсы «Хирона». Но телеметрические контуры разведены с управляющими во избежание паразитной генерации, причем поток данных сенсоров организован в одностороннем порядке, без обратной связи.

По итогам испытаний на Камчатке было рекомендовано модернизировать «Хирон», введя в систему управления эмулятор ИИ поколения «Сократ», одной из главных функций которого является гибкое изменение приоритетов выполняемых задач в случае возникновения конфликта, подобного вышеописанному. Правильность выбранного решения была подтверждена новыми испытаниями.

(Приписка на полях: «Паша, ты был всё-таки прав, когда высказывался об искусственном интеллекте. Штука и впрямь требует серьезной доводки, иначе мы с ней еще намучаемся».)

После изучения log-файлов «Хирона» и подчиненной ему кибернетической группы стало ясно, что ситуация во многом похожа на «камчатскую». Оставалось два серьезных вопроса. Почему прекратились передача телеметрии и видеотрансляция? Какие инструкции выполняет в настоящее время «Хирон»? Без ответа на эти вопросы я не мог составить план необходимых мероприятий для возвращения управления группой.

Понятно, что самый прямой путь к получению ответов – техническая консультация с конструкторами «кентавров» и, прежде всего, с И. А. Шейкиным. Однако время суток не располагало к установлению оперативной связи: в зоне прямой видимости находился Индийский океан, и запрос можно было направить лишь через ретрансляционные спутники. По моим прикидкам, на сбор комиссии, проверку данных и выработку рекомендаций должно уйти три-четыре часа. Поскольку для базы «Плато 1» явной угрозы не было, я решил дожидаться резюме конструкторов. К сожалению, в 8:02 UTC положение ухудшилось.

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

Впрочем, я забегаю вперед.

О том, что харвестеры перестали выполнять программу добычи изотопов, я узнал после того, как меня разбудил Максим. В каюту его прислал Скобелев. И первое, что я отметил в облике нашего «стажера», – нервную ухмылочку. И сразу подумал: началось!

Пока я одевался и приводил себя в порядок, Левин-младший стоял за стенкой и бубнил, излагая acta diurna  [12]: «кентавры» ведут себя странно, связи с Землей нет, «происходит аномальное». Именно так и сказал: «аномальное». Всё это настолько укладывалось в мою концепцию расстановки сил внутри экспедиции и взаимодействия разнонаправленных паттернов, что я только посмеивался.

Потом мы направились в производственно-ремонтный модуль, к посту дистанционного управления и контроля группы «Кентавр», где находился командир Скобелев.

«Доброе утро, – поприветствовал Виктор. – Хотя вряд ли оно доброе. Макс уже всё тебе рассказал?»

«Ну да, проблемы с киберами», – ответил я.

«“Хирон” ведет их к базе, – сообщил командир. – И ведет, сволочь, быстро, на максимально возможной скорости. Посмотри».

Мне хватило одного взгляда на раму голографа, чтобы понять смысл затеи (ведь я не сомневался, что это затея). Потеря контроля над харвестерами – одна из тех ситуаций, которые активно моделировались и обсуждались. Конструкторы допускали возможность выхода из строя управляющих систем, однако всегда подразумевалось, что при заметном отклонении от нормативов сработают электромеханические предохранители, которые не зависят ни от «Сократа», ни от оператора. Если группа по-прежнему двигалась, причем довольно резво, получалось, что отклонений в ее работе нет – всё в пределах допустимого.

«Данные?» – спросил я и тут же осознал, что вопрос лишний.

Всё понятно без объяснений: системные экраны на стенах рисовали сбой, командный дисплей мигал курсором, монитор «Панорамы» изображал сломанный телевизор.

«Никаких данных, – отозвался Скобелев. – Макс тут выдвинул идею, будто кто-то к “Хирону” подошел, взял ручное управление на себя и теперь едет к базе».

Виктор говорил с улыбкой, но я понимал, что он за ней прячет – командир уже перебрал возможные версии, и ни одна из них его не устраивала, впору отчаяться. Но в отличие от меня он даже не предполагал, что идут учения. Я же уверился в этом еще больше. Особенно после упоминания в нужном контексте имени Левина-младшего.

Вариант, который озвучил Максим Левин, проходит в документах Аркады под кодовым названием «Вояджер 6». Для человека с улицы это сочетание прозвучит абракадаброй. Интересующийся историей космонавтики, возможно, вспомнит о космических аппаратах «Вояджер 1» и «Вояджер 2», которые были запущены НАСА во второй половине 1970 х годов для изучения планет-гигантов, а теперь улетели далеко за пределы Солнечной системы. Знаток научной фантастики, скорее всего, встрепенется и поведает вам о популярном американском телесериале конца 1990 х, повествующем о звездолете «Вояджер». Он провалился в черную дыру, а потом семь лет добирался до Земли. И только совсем уж выдающийся эрудит с обширными познаниями (или с доступом к изощренным поисковым системам) расскажет, что давным-давно, когда культовая виртуальная вселенная «Звездного пути» обрела киноэкранизации, в одном из первых фильмов фигурировал «Вояджер 6» – межпланетный аппарат. Отправленный в дальний полет, он обрел разум благодаря вмешательству некоей могущественной машинной цивилизации. Если же говорить о веселых ребятах из аналитического отдела Аркады, то под «Вояджером 6» они понимают целый набор детерминированных моделей автоэволюционирующей цивилизации, которая по неведомым причинам нуждается в контакте с себе подобными. Однако в силу особенностей своего мышления (если только ее интеллектуальную работу можно назвать мышлением) такая цивилизация не готова признать адекватность биологических носителей разума, и любые попытки контакта с ее стороны выразятся в воздействии, прямом или опосредованном, на нашу техносферу.

Итак, затейники во главе с Калмановичем решили проверить наши рубежи на устойчивость перед лицом чужеродного вторжения. Но подсунуть нам нечто, убедительно смахивающее на артефакт, не смогли. Как-никак в экспедиции из трех человек двое – агенты Аркады, нас не проведешь. Не могли они изобразить и разумную деятельность по установлению контакта, из-за которой не торчали бы хорошо различимые земные уши. Поэтому вариант «Вояджера 6» был более подходящим. Допустим, на Луне и впрямь обосновался робот-наблюдатель, о которых любят писать уфологи. Допустим, он определил кибернетическую группу «Кентавр» как «братьев по разуму». Допустим, он попытался вступить с ними в контакт. Что в таком случае произойдет? А всё что угодно. Калманович, обсуждая это, призывал отпустить на волю фантазию… Что нам подсказывает фантазия? Робот может заменить «Сократа» своим информационным слепком. Робот может перехватить управление. Робот может изучать реакции кибернетической группы, подавая противоречивые команды. Какой сценарий используется в качестве «легенды» учений?.. А есть ли разница? Проверяют-то не модель и не сценарии – проверяют нас. Только мы реальные фигуры, всё остальное – виртуальное облако без определенных очертаний. Когда мы раскусим орешек, предложив решение, которое устроит в первую очередь нашего юного инспектора, а во вторую – группу Калмановича на Земле, облако развеется без следа.

В своих рассуждениях я умудрился сделать следующий шаг. Представил себе, как ситуация выглядит со стороны, без дезинформационной завесы. Харвестеры, скорее всего, продолжают добычу изотопов в предписанном районе под контролем оператора на пульте ЦУПа. Заминка со связью организована сознательно, а время суток выбрано так, чтобы мы не заподозрили постановку. Телеметрия и оптика перекрыты по той же причине – иначе этот орешек командир Скобелев взял бы в одиночку и без большого напряжения. Нам оставили только голографический стол, который показывает не ситуацию, а лишь образ ситуации. Реагировать мы должны соответственно, а именно: обсудить детали происходящего, уговорить друг друга, что имеем дело с аномальным явлением, составить краткий внятный отчет для Земли и запросить у ЦУПа разрешение на эвакуацию, чтобы наблюдать за феноменом с «Ядра-Л». После этого нас похвалят за бдительность и раскроют карты. О, sancta simplicitas!  [13]

Для ускорения процесса я наклонился к раме голографа и, помахав растопыренными пальцами над миниатюрными параллелепипедами харвестеров, произнес с показной небрежностью:

«А ты заметил, Виктор, что они идут по собственной колее?»

Сказал наобум. Мне и в голову не пришло бы наложить маршруты друг на друга. Просто я следовал логике, принятой в Аркаде. Но Скобелев подскочил и сунул руку в манипулятивную зону голографа. Тут же внутри рамы появились две извилистые линии, красная и синяя. Виктор повертел картинку, и линии сошлись – один в один.

«Чёрт», – сказал он.

«В каком смысле?» – спросил Максим, который продолжал играть партию за идиота.

«Они идут не просто по колее. Они идут точно по колее».

«Поясни», – потребовал я, уловив в голосе Виктора незнакомые дребезжащие нотки.

«Такой инструкции для группы не существует», – заявил Скобелев, выделяя слова.

Я пожал плечами. Моя версия находила всё больше подтверждений. Затейники Калмановича за животики наверняка держатся. И тут командир спутал карты.

«Всё! – сказал он. – Хватит! Я немедленно отправляюсь туда. И остановлю этого идиота».

[Третье приближение]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Загадка, тайна… Об этом я и мечтал, когда рвался на Луну… Но я почему-то – по молодости, наверное – и не думал совсем, что тайна может быть опасной. Что она может убить. Наоборот, ореол опасности придает тайнам еще бóльшую притягательность. Да и к опасностям я привык, спасибо Владимиру Николаевичу. Но одно дело спускаться в Воронью пещеру или нырять у Большого Барьерного рифа, когда рядом друзья и надежный инструктор. И совсем другое – оказаться в трехстах восьмидесяти тысячах километров от Земли, на мертвом пыльном шарике, где любая оплошность вызовет быструю смерть. Утешало, конечно, что здесь два опытных космонавта. Да и ЦУП в случае чего придет на помощь, но… Но! Утешало слабо, и я почувствовал то, что называют потерянностью. Словно я не человек, а безропотная бессмысленная песчинка в необозримо огромном океане. Меня носит течениями. Я быстро иду ко дну. Но не способен осознать неизбежность близкой гибели. И никто в мире не заметит, не вспомнит… Кому нужна песчинка?..

Как-то так, да. Нахлынувшее чувство оказалось настолько поглощающим, что у меня перехватило дыхание. Но Скобелев велел разбудить Ореха, и я опомнился. Надо действовать. И быстро. Рефлексию можно отложить на потом. По дороге в жилой модуль я думал, что мы имеем дело с чудом. Но никто не обещал, что мы встретим добрые чудеса. Наоборот, чудеса в космосе могут быть только жестокими. Мы вышли в новую среду обитания, а значит, наступила эпоха жестоких чудес. Не люблю пафос, но это так. Если необъяснимое поведение «Хирона» как-то связано с лунными аномалиями вообще, если за всем этим стоит разумная деятельность каких-то существ, то не стоит ждать от них доброжелательности. Возможно, эти существа просто-напросто нас боятся. Мы боимся их. Они боятся нас. Нормальная такая ксенофобия. И надо им как-то показать, что земляне доброжелательны. Что готовы к контакту и взаимопониманию.

Потом мы с Орехом пришли на пост. И там Артем приятно поразил меня, что сразу взял быка за рога. Честно говоря, от него не ожидал. Хотя с другой стороны, он профессионал и облазил Море Кризисов еще до возведения базы. Потом-то стало понятно, почему он такой деловитый и уверенный, но в первые минуты я всё списал на его опыт.

Артем заметил, что «кентавры» в движении к базе с ювелирной точностью воспроизводят свою прежнюю трассу. Командир на это сказал, что такой программы для «Хирона» не предусмотрено. До меня вдруг дошло, что ни Скобелев, ни Орех не видят чуда. В упор не видят! Рядом со мной находились два человека, которые готовы были обсуждать что угодно. Причины аппаратного сбоя, проблемы связи, скорость «кентавров» и потенциальную угрозу. Но они не хотели или не умели сказать о главном: мы встретились с необыкновенным! Что происходящее уже вышло за пределы нашего маленького мирка. Наших мелких интересов. Что сейчас и здесь творится мировая история. И, в общем, уже неважно, уцелеем мы в заварухе или нет. Что такое три смертных человека перед событием, которое раз и навсегда изменит цивилизацию?.. Скажете, наивно? Скажете, глупо? Сейчас мне и самому хочется так сказать… Я поддался эмоциям. Поверил в фантазию. Решил, что на пороге мечты… Жаль, что так получилось, да. Но мне не стыдно в этом признаваться, потому что ради мечты мы и летаем в космос. Ради звезд и мечты о звездах…

Я снова отвлекся, извините… Продолжу. Очевидно, у Скобелева лопнуло терпение. Он вообще энергичный человек и не любит бездействовать. Он сказал:

– Я собираюсь отправиться к «Хирону». Надо взглянуть, что там происходит.

Потом обратился ко мне:

– Максим, оформишь ВВС?

А я мечтал! И внезапно для самого себя воспротивился командиру. Тогда он мне казался скучным сухарем, который не способен разглядеть чудо. Было бы в высшей степени несправедливо, если бы к непознанному отправился человек без воображения, без страсти… Может, всё проще. Может, я приревновал Скобелева к феномену. Но это была ревность увлеченного человека. У меня и мысли тогда не мелькнуло, что при вступлении в контакт я войду в историю, как Гагарин или Армстронг. Наоборот, я был уверен, что впереди меня ожидают крупные неприятности и, возможно, смерть… Однако отправиться туда и увидеть всё своими глазами… представлялось таким естественным. Самым правильным, да… Может быть, помните «Космическую одиссею» Кубрика? Там такой астронавт Дэвид Боумен. Он фактически обречен, знает об этом, но продолжает полет к Юпитеру. И завершает миссию. Может быть, я представлял себя таким астронавтом. И я уперся рогом. Громко сказал:

– Виктор, я пойду к «Хирону»!

Скобелев не поверил ушам.

– Что еще за новости? – спросил он.

Я тут же придумал аргумент:

– Ты командир экспедиции. Ты номер первый. Ты отвечаешь за выживаемость базы. А мой номер – шестой. Считай, шестерка. Меня и надо посылать.

Однако Скобелев остался глух к моим, вполне разумным, доводам. Он сказал:

– Я еще и главный инженер базы. И «кентавры» под моей ответственностью. Много ты там разберешься?

– Разберусь, – ответил я. – Я, между прочим, с ними тоже работал. И железо знаю. Если что, у тебя по связи спрошу.

Я почему-то вообразил, что Орех меня поддержит. И обратился к нему. Но тот неожиданно выступил за Скобелева. Но как-то странно выступил. Он сказал:

– На вашем месте я дождался бы ответа с Земли. Но если уж приспичило, то пусть идет Виктор. Только, Витя, как ты собираешься с ними работать при максимальной скорости? В скафандре точно не угонишься.

«Кентавры» будто услышали нашего врача. И разом остановились.

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

Когда на Земле прорабатывались различные варианты выхода из строя кибернетических сборщиков накопителей «Кентавр», никто не мог предположить, что «Хирон» проявит «самодеятельность», т. е. начнет выполнять действия, не прописанные в управляющих программах. Подобное просто невозможно. Никакое повреждение центрального контроллера, его процессора, информационных накопителей, оперативного и постоянного запоминающих устройств в принципе не способно вызвать изменение программного кода, которое имело бы осмысленное содержание. И тем не менее в движении кибернетической группы прослеживался смысл.

С 6:32 по 7:35 UTC кибернетическая группа прошла 5 км – из района F в район D. Там она находилась до 8:02 UTC, после чего вновь начала двигаться с максимально возможной скоростью 5 000 м/ч. В 8:29 UTC, не добравшись до района C, группа остановилась во второй раз. При этом маршрут следования группы с точностью до 0,2 м (разрешающая способность навигационной карты) совпадал с колеей, которую создал «Хирон» в процессе добычи космогенных изотопов.

(Приписка на полях: «Именно “Хирон”, Паша! Я тут же проверил все варианты. Пока шла подготовка, потом добыча, группа сходилась и расходилась – наследили за полгода изрядно. Но “Сократ” из всех возможных путей отхода выбрал именно эту колею. Тут нам есть о чем помозговать в смысле стратегии развития ИИ».)

На основе наблюдений за перемещениями кибернетической группы я пришел к выводу, что «Хирон» полностью функционален, идеально ориентируется на местности и решает какую-то конкретную задачу. Однако суть задачи оставалась неизвестной, а установить последовательность команд я не мог – не было связи с кибернетической группой. Классический замкнутый круг.

Продвижение сборщиков накопителей к базе «Плато 1» создавало в перспективе опасность для четвертой экспедиции посещения. Техническая консультация с конструкторами, по моему мнению, не помогла бы быстрому устранению возникшей угрозы.

У меня оставалась только одна возможность переломить ситуацию – совершить выход во внешнюю среду (ВВС), добраться на транспортном средстве до кибернетической группы и произвести технический осмотр «Хирона» для того, чтобы найти неполадки в его работе. Разумеется, я рассчитывал и на возможности ручного управления: каждый сборщик-накопитель имеет в своем составе водительскую кабину. Она снабжена автономной СЖО с ресурсом на 96 часов, «луноходным» пультом, резервной системой управления и дополнительной системой мониторинга, позволяющей оценивать текущее состояние «кентавра». В особом случае я мог воспользоваться кабиной любого из сборщиков накопителей, но предполагал, что мне удастся если и не перехватить контроль, то хотя бы выяснить причину сбоя.

В 8:30 UTC я изложил свой план другим участникам четвертой экспедиции посещения. Артем Орех поддержал меня без колебаний. Однако Максим Левин захотел отправиться в район дислокации кибернетической группы «Кентавр», чтобы самому всё осмотреть, хоть и под моим руководством. Отмечу, что в предложении Максима Левина был здравый смысл. Как командир экспедиции, я не должен в экстремальной ситуации покидать базу, отвечая за ее выживаемость. Поэтому Максим являлся более подходящим кандидатом на роль разведчика. Но я боялся, что в силу молодости и малого опыта работы в полевых условиях он не сумеет быстро прореагировать, если ситуация вдруг критически изменится.

(Приписка на полях: «Паша! Положа руку на сердце, а ты сделал бы иначе? Поставь себя на мое место. Серьезно! Отбрось “высшие” соображения и поставь. И если тебя не торкнет, то можешь смело лишать меня пропуска».)

Максим Левин настаивал на своем варианте. И я воспользовался авторитетом командира, чтобы подавить «бунт» в зародыше. Регламент предписывает: для совершения ВВС необходимо соучастие одного из членов экспедиции, который останется на базе до окончания выхода и будет через систему видеонаблюдения контролировать перемещения и манипуляции космонавта, работающего на поверхности Луны. При обычном распорядке за выходы первого номера отвечает шестой. Когда мы с Максимом Левиным работали над электрохимическими генераторами, наши выходы по согласованию с ЦУП-Москва контролировал Артем Орех. Однако я не мог рассчитывать на Максима, вступившего со мной в конфликт, и в нарушение регламента обратился за помощью к Ореху. Я еще не знал, что третий номер экспедиции имеет собственный план действий на случай чрезвычайной ситуации.

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

Идея командира Скобелева совершить вылазку к харвестерам не сразу пришлась мне по душе. В открытом космосе любая самодеятельность имеет границы, особенно если речь идет о выживании. Но потом я посмотрел на нее под другим углом.

Учения проводятся в виртуальном, а не в реальном пространстве. Поэтому самое важное для инспектора и его начальников – сохранение иллюзии, будто бы «кентавры» и впрямь приближаются к базе. Если Виктор слетает в район добычи и увидит всё «невооруженным» глазом, учения придется прекратить, а контроль над кибернетической группой вернуть базе. Cessante causa cessat effectus  [14]. Я решил, что так будет лучше. Никогда не требуйте лояльности от подопытного кролика!

Хочу обратить ваше внимание, коллеги, на казусную аберрацию моего восприятия. Когда Максим Левин вызвался лететь в предполагаемый район дислокации харвестеров вместо командира, мне даже в голову не пришло, что «стажер» высказывает искреннее желание разобраться на месте; что он хочет, как говорится, вызвать огонь на себя. Наоборот, я заподозрил его в циничном намерении сохранить «легенду» учений, оттягивая неизбежное разоблачение. И я поддержал Скобелева, который попросил взять на себя обеспечение выхода – таким образом воздействие инспектора на дальнейшее развитие ситуации сводилось к нулю.

Максим продолжал твердить, что мы очень ошибаемся, отказываясь от его участия в разведке, но Виктор отмахнулся и направился в шлюзовой отсек.

Необходимо отметить, что на Луне мы пользуемся двумя типами серийных скафандров: «Чеглок» и «Сапсан». Первый создан для аварийных ситуаций – это простой и сравнительно легкий костюм с долгохранимым ресурсом на шесть часов. В нем можно работать в помещениях базы при разгерметизации или эвакуироваться на орбитальную станцию «Ядро-Л». Полужесткий «Сапсан» рассчитан на многократные продолжительные выходы во внешнюю среду и во избежание заноса пыли пристыковывается к шлюзу спиной по внешнему контуру. Для наблюдения за выходом создан специальный пункт, поблизости от шлюзового отсека, в складском модуле. Поэтому нам пришлось покинуть пост управления группы «Кентавр» и перейти туда.

На подготовку к выходу Виктор Скобелев потратил около двадцати минут. Я сел за пульт контроля и прогнал тесты, убедившись, что скафандр полностью функционален. Время от времени я искоса посматривал на Максима Левина. Нужды в его присутствии на пункте не было никакой, но остаться вне ситуации он, разумеется, не мог. Выглядел наш «стажер» слегка злым, переминался с ноги на ногу. И это тоже вполне вписывалось в мои представления о мотивах Левина-младшего.

Наконец командир Скобелев отстыковался от шлюза. Он походил вокруг модуля, привыкая к скафандру, а я через наружные видеокамеры осмотрел костюм и сообщил Виктору, что всё в порядке. Солнце находилось в созвездии Близнецов и достаточно высоко над горизонтом – всё было прекрасно видно. Мы сверили показания систем жизнеобеспечения скафандра, и я дал добро на продолжение выхода.

Не мешкая, Виктор зашагал в сторону ракетодрома. Кроме корабля возвращения и эвакуационной платформы, там находились два «кузнечика». Это пассажирские суборбитальные аппараты «Katydid», которые поставляет нам Локхид-Мартин и которые позволяют делать невысокие прыжки с дальностью два десятка километров. Поскольку эти машины прожорливы, а ресурсы базы в части топлива ограничены, использовать их мы имеем право исключительно по согласованию с Землей. Но ЦУП оставался безучастным к нашим проблемам, и командир Скобелев постановил, что такое право у него есть. Когда он встал на пилотскую площадку «кузнечика», я ожидал какой-то реакции от Максима Левина. Не мог же в самом деле инспектор спокойно смотреть, как катятся к чертям хитроумные планы Аркады. Однако Максим оставался безучастным, хмуро смотрел на мерцающий экран нашлемного видео. Я ощутил укол смутного беспокойства. Стройная и кажущаяся столь логичной версия начинала пробуксовывать. А если я не прав? Что если Максим – не инспектор? Что если харвестеры и впрямь ушли из района добычи?.. Признавать свою ошибку не хотелось. Потому что если бы версия оказалась ложной, это имело бы серьезные последствия. И дело не закончилось бы эвакуацией.

Я отогнал сомнения. Реальность подтвердит мою правоту. Как говорится, alea jacta est!  [15]

Виктор Скобелев включил панель управления «кузнечика», проверил навигационное оборудование, радиосвязь и наполнение топливных баков. Потом закрыл замок на ограждении, прицепил страховочные ремни к карабинам скафандра. И прыгнул. Аппарат отработал безупречно. Под главным соплом чуть полыхнуло, взлетела пыль, и «кузнечик» исчез с экранов наружных камер.

«Вижу группу», – после небольшой паузы сообщил командир.

«Где они? – спросил я. – Показать можешь?»

Скобелев чуть повернулся, чтобы харвестеры оказались в поле зрения его нашлемной видеокамеры. На темном, почти черном, морском ложе, стояли пять аккуратных и более светлых по цвету параллелепипедов, выстроенных один за другим в колонну.

Это был шок! Частота пульса у меня резко возросла. В висках застучало от прилива крови. Я мгновенно вспотел. Проявились психосоматические ноющие боли в области solar plexus  [16]. Подобное случается перед космическим стартом или при выходе на орбиту, когда до конца не знаешь, пройдет циклограмма штатно или весь рейс закончится зубодробительным падением в Тихий океан. Моя версия разлетелась вдребезги, как цветной витраж под ударом кирпича. Но самое угнетающее – я пока не мог сложить отдельные осколки в новую картинку. Получалось, Максим Левин прав: мы имеем дело с аномальным явлением. Вся подготовка в Аркаде пошла прахом. Я сидел за пультом и тупо пялился на экраны, не в силах произнести ни слова.

«Иду на спуск, – докладывал Скобелев. – Позиционирование завершено. Сажусь в пятнадцати метрах западнее “Хирона”. Высота – пятнадцать метров… Десять… Пять… Стою на Луне… Всё в норме… Жду квитанцию…»

Нашлемная видеокамера расположена не слишком удачно, а разрешение не позволяет разглядеть мелкие детали, но и ее трансляции хватило, чтобы понять и наконец-то признать: мои гипотетические построения ничтожны и противоречат реальности. Перед Виктором Скобелевым, ярко светя навигационно-габаритными огнями, высился харвестер «Хирон», который не мог там находиться ни при каких обстоятельствах. Ни при каких!..

И меня осенило. Разноцветные осколки вдруг снова сложились в ясную, хотя и очень страшную картинку. «Белая трость»!

Тут же пришло понимание, что нужно делать. Я наклонился к микрофону и крикнул:

«Виктор! Взлетай! Я приказываю: взлетай!»

[Четвертое приближение]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Так и получилось, что командир взял инициативу на себя. И сам отправился в полет к «кентаврам»… Обиделся ли я, получив отказ на инициативу?.. Знаете, немного было обидно. Но я не строю целые миры из своих обидок, как некоторые. И пословицу про водоносов помню, да… Кроме того, правота была всё-таки на стороне Скобелева. Он старше. И технически более подкован. А еще, думаю, он и молодость мою учитывал. Наверное, исходил из того, что посылать, условно говоря, необстрелянного юнца под пули неэтично. Да и просто не по-мужски… В общем, я признал его выбор. И отстранение от контроля за ВВС тоже принял без звука. Иначе и быть не могло после моей заявы…

Самое интересное началось дальше. Скобелев под контролем Ореха покинул базу, проверился и стартовал с ракетодрома на «кузнечике». Знаете, наверное?.. Это такая ракетная платформа на двух пилотов. В земных условиях она была бы бессмысленна, сопротивление среды велико. На Луне – нормальное такое транспортное средство. Самое подходящее для прыжков по баллистике… И вот стартовал он, а я вижу, что Орех явно нервничает. Ерзает на табурете. Не придал, конечно, значения. Я и сам нервничал. Жестокие чудеса космоса. Кто мог предсказать, что случится через минуту? И если случится, что мы будем делать без командира и связи с Землей?.. Инструкций на счет встречи с непознанным не существует, да. Точнее, они есть и как раз требуют беспрекословно слушаться командира и ЦУП… И Орех, по всему, тоже понимал, думал об этом…

Рассказываю дальше в деталях. Вот командир совершает мягкую посадку рядом с «Хироном» и просит выдать ему «квитанцию». Это общепринятый жаргонизм. Означает, что контролирующий чьи-то действия должен подтвердить, что принял информацию, осознал ее, дает отмашку на следующий этап. Орех должен был ответить: «Тебя понял. Посадка прошла успешно. Всё в норме. Разрешаю сход с платформы». Но вместо этого он как заорет истошно:

– Приказываю! Убирайся! Немедленно!

Я вздрогнул и опешил. И Скобелев тоже. Но говорит:

– Артем, что случилось?

Орех не унимается:

– У тебя случилось! Улетай, возвращайся.

Командир, конечно же, ответил:

– Не подумаю. Я в двух шагах от дуболома. Сейчас схожу к нему. Всё выясню.

И добавил как бы в шутку:

– Не знаю, какая муха тебя укусила, Артем, но явно не самая умная в этой части Галактики.

Орех опять забрызгал:

– Запрещаю! Официально! Как контролер ВВС.

И я вижу: он буквально звереет. Раскраснелся. Волосы скребет на затылке. Будто бы вырвать хочет. Никогда прежде не видел его в таком состоянии. А Скобелев, наоборот, даже успокоился и твердо говорит:

– Артем, дай «квитанцию». И я пошел. Под мою ответственность.

Орех еще больше повысил голос. Кричит:

– Не смей! Заклинаю! Не смей!

Тут, наверное, командир и сам не выдержал. И отчеканил:

– Артем, отстраняю тебя от контроля ВВС. Немедленно отойди от пульта. Максим, ты еще там? Займи его место.

Я хотел вмешаться, чтобы как-то смягчить внезапный конфликт. Но они продолжали орать друг на друга. Наш врач впал в натуральную истерику. А командир изъяснялся по-военному и уже прям лязгал. Но, знаете, тогда я еще не испытывал страха. Только тягостное такое недоумение от поведения старших товарищей. Скажем, уровень неадеквата нарастал, но не зашкаливал. И, конечно, я был на стороне командира. Хоть он и оставил меня на базе. Уйти от чуда? Уйти от тайны? Что может быть глупее?..

Кончилась перепалка тем, что Скобелев просто отстегнул страховку и слез с платформы. И пошел. Без «квитанции». Без поддержки… Знаете, я поступил бы так же. Тем более что угрозы видимой, в общем-то, не было. Стоит себе «Хирон». На глаз – вполне себе нормальный. Всего-то и дел пройти десяток метров и добраться до панели ручного управления.

Кстати, Орех мигом заткнулся. Понял, что его истерика мешает командиру. Оглянулся на меня дикими глазами. И пробормотал непонятно:

– Надеюсь, это не белая трость. Иначе нам кранты.

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

Предполагал ли я, что третий номер экспедиции Артем Орех выполняет на базе «Плато 1» тайную миссию? Могу ответственно заявить: нет, не предполагал.

Слухи о том, что в структуре МРКК «Внеземелье» имеется глубоко законспирированная организация, занимающаяся проблемами возможного контакта с инопланетными существами (ксеноморфами), ходили в отряде космонавтов давно. В принципе, если бы слухи подтвердились, я не удивился бы, ведь подобное решение напрашивается. В истории космонавтики зарегистрировано немало феноменов, не получивших должного объяснения. Такая организация могла бы заняться их изучением и вынесением вердикта о естественной или искусственной природе различных явлений. Кроме того, понятно, что дальнейшее проникновение в глубины Вселенной потребует готовых рецептов и соответствующих инструкций на случай внезапного столкновения с чем-то, выходящим за границы имеющегося опыта. Значит, кто-то должен разработать рецепты и инструкции.

Однако я не мог представить Артема Ореха в роли агента такой организации. Мы давно знакомы, и он всегда скептически относился к легендам, распространяемым космонавтами. Старательно избегал и чисто теоретических дискуссий на эту тему. Возможно, поведение Ореха связано с необходимостью сохранять конспирацию, и, зная подноготную, хочу отметить, что он блестяще справлялся со своими обязанностями. Раскрыться ему пришлось под давлением чрезвычайных обстоятельств.

В 9:01 UTC я покинул базу «Плато 1» в скафандре «Сапсан» и совершил перелет на лунном суборбитальном аппарате «Katydid 1» в район между группами кратеров D и С, где, по данным навигационных спутников, находилась кибернетическая группа «Кентавр». В 9:23 UTC я прилунился в непосредственной близости от лидирующего сборщика-накопителя, чтобы снять показания с контрольной панели системы ручного управления. В это время Артем Орех, контролирующий мой выход во внешнюю среду, запретил продолжать операцию. Разумеется, добравшись почти до цели, я воспротивился его приказу и потребовал объяснений, которые третий номер дать отказался. В результате мне пришлось нарушить регламент ВВС, за что я готов понести заслуженное наказание.

(Приписка на полях: «Паша! Надеюсь, комиссия будет объективна. При таких вводных поступить по-другому я просто не мог. Вину осознаю. Раскаиваюсь».)

В 9:37 UTC я приблизился к «Хирону» вплотную, осмотрел его, после чего взобрался на водительскую площадку и попытался открыть кабину. Однако электромеханический замок оказался заблокирован. Снаружи установлен еще один, резервный, пульт ручного управления с контрольной панелью. Им я и воспользовался, сдвинув поворотные прижимы и сняв защитную крышку. Я увидел, что панель светится, причем инициирован интерфейс командной строки. С помощью клавиатуры пульта я набрал запрос на выведение списка выполняемых программ. И получил неожиданный ответ – вместо списка на экране появилась короткая запись: «461». Я перепробовал еще несколько команд, но каждый раз высвечивалось одно и то же.

Поскольку я не сумел идентифицировать этот код, то сообщил о нем на пункт контроля ВВС, попросив свериться с таблицей кодов. Артем Орех спросил, правильно ли считаны цифры на экране. А после того как я еще раз повторил число «461», третий номер экспедиции заявил буквально следующее: «Всё хуже, чем я думал. 461 – код особой ситуации. Виктор, мы должны эвакуироваться. Уже поздно что-либо менять».

Орех сказал это в 9:46 UTC, и в ту же минуту кибернетическая группа вновь начала двигаться.

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

«Белая трость». Я так и не выяснил, почему модель одностороннего агрессивного контакта по схеме Моравека – Кэрригена назвали именно так. Логичнее выглядело бы название «Вирус». Или «Троянский конь». Впрочем, академик Калманович отдавал предпочтение непрямым ассоциациям – проще скрыть суть от посторонних.

Какие же ассоциации вызывает белая трость? Атрибут слепого, его костыль. Когда знаешь подноготную, всё воспринимается иначе. Мы слепы перед вторжением, в ходе которого изощренным образом будут использованы наши собственные технологии. Мы даже не заметим, как окажемся в плену чужой воли, как примем навязанные извне правила, оставаясь при уверенности, что совершили свой собственный и оптимальный выбор. И если всё-таки заметим, будет слишком поздно. Белая трость.

Вспоминаю один из давних разговоров с Калмановичем. Он пригласил меня к себе на московскую квартиру. Мы сидели в его библиотеке, среди полок с коллекционными фолиантами, пили душистый чай, за окном шумел сильный дождь, а Леонид Семенович перелистывал альбом старинных гравюр. Разумеется, он взял его неспроста. Остановившись где-то посередине, наш гениальный математик и руководитель Аркады придвинул альбом ко мне, чтобы я мог в подробностях рассмотреть выбранную им картинку.

«Как вы думаете, Артем, кто это?» – спросил он.

Гравюра изображала длинноволосого юношу в пажеском одеянии, развязно приобнимающего и целующего монахиню в черной котте и с белым вимплом на голове (названия этих предметов средневекового туалета я уточнил потом).

«Паж, соблазнивший монашку, – предположил я. – Или наоборот».

«Иллюстрация из демонологического трактата XIX века, – пояснил Калманович. – Это не паж, а incubus  [17]. Есть еще и succubus  [18]».

Он перевернул страницу и продемонстрировал следующую гравюру; на ней был изображен лежащий навзничь со спущенными штанами бородатый мужчина, на обнаженной груди которого уютно свернулась голая и по виду несовершеннолетняя девочка.

«Примечательно, что оба эти термина относятся к мужскому роду, – продолжал Леонид Семенович. – Демонологи позднего Средневековья и Возрождения расходились в представлениях о природе инкубов и суккубов. Кто-то считал их падшими ангелами, воплощением сладострастных желаний. Кто-то полагал, что сам дьявол принимает облики прекрасных мужчин или женщин для соблазнения противоположного пола. Более материалистически настроенные писали о том, что инкубы и суккубы никогда не принимают телесную форму, оставаясь духами, повелителями эротических фантазий и снов. Еще одна версия: они вселяются в людей или недавно почивших мертвецов, заставляя их неудержимо стремиться к удовлетворению похоти».

«Любопытно», – сказал я, хотя никогда до того не интересовался подобными вещами.

«Проблема в том, – сказал Калманович, – что эти демоны лишь в особых случаях проявляют истинную сущность. При обычных обстоятельствах они неотличимы от людей и даже очаровательны. Но самое главное – они могут давать потомство. Дети инкубов от женщин безобразны, дети суккубов от мужчин – наоборот. Зачем же демонам размножаться? Считалось, что они завидуют бессмертию человеческой души и стремятся обрести ее хотя бы в потомстве».

«Любопытно, – повторился я. – Но, наверное, в этой истории содержится какая-то мораль?»

«Содержится, – сказал Калманович. – Демонологи занимались чепухой, пытаясь описать психические процессы, связанные с либидо, или давая метафизическое оправдание заурядному адюльтеру. Но мы в Аркаде работаем с такими материями, которым еще не придумано четких и ясных описаний. Могут ли существовать космические инкубы и суккубы? Почему бы и нет? Достаточно развитая цивилизация вполне способна создать технологию дистанционного воздействия на серое вещество человеческого мозга, внедрять ложные воспоминания, проникать в наши сны. Еще проще – воздействовать на наши компьютеры, системы управления и сети. Гипотетически можно представить себе некое модулированное особым образом излучение, которое мы не отличаем от радиошума Вселенной, но которое несет в себе информацию, меняющую наши мозги и наши компьютеры. Для чего это нужно некоей цивилизации? А ровно для того, в чем нуждались мифические демоны-соблазнители – обретение бессмертия в чужих телах, в чужих детях, сохранение и воспроизведение собственной культуры. Всё когда-нибудь разрушается, виды и расы вымирают, но стремление транслировать достижения в будущее представляется самоочевидным, такова особенность разума. Ты, Артем, не хотел бы когда-нибудь возродиться на другой планете и снова прожить полноценную жизнь?»

«Не знаю, – ответил я. – Никогда не думал над этим».

Калманович усмехнулся, но сказал очень серьезно:

«А я думал. И придумал, что хотел бы. Даже очень хотел бы! Мне по возрасту уже никогда не полететь в космос, а такое путешествие сквозь пространство и время будет посильнее наших орбитальных вылазок. Мы ведь так и не знаем, Артем, возможны ли межзвездные путешествия. Есть ведь серьезные доводы против. Не окажется ли, что самый прямой и естественный путь развития цивилизаций – пакетная передача индивидуальностей в бестелесном виде? Не окажется ли, что, выйдя в космос, наши лучшие люди уже стали носителями этих индивидуальностей? Инкубы и суккубы среди нас. Уже среди нас».

Леонид Семенович замолчал. А я всё еще не мог понять, к чему он меня собирается подвести.

«Интересная гипотеза, – сказал я. – Что же мы можем противопоставить такому влиянию? Не хотелось бы в одно прекрасное утро проснуться и увидеть в зеркале инопланетное чудовище».

«Пока противопоставить нечего, – признал Калманович. – Не носить же в самом деле алюминиевые шапочки. – Он снова усмехнулся. – Но я хотел бы обратить твое внимание, Артем, на эту проблему. Ты скоро отправишься на Луну. Будь внимателен. Будь очень внимателен. Отмечай любое отклонение в поведении своих спутников, следи за высказываниями и соображениями. Стань средневековым демонологом. Нет! Стань инквизитором, выискивающим ереси и колдовство. Отбрось скепсис, но не теряй критичность. И не стесняйся докладывать о своих подозрениях. Для этого, в сущности, нам и нужны в экипажах такие специалисты».

Наш разговор закончился, но я легкомысленно отнесся к наставлению руководителя Аркады. Гипотеза Калмановича граничила с паранойей – как говорится, sed semel insanivimus omnes  [19]. И модель под названием «Белая трость» я воспринимал, скорее, юмористически. Для космонавта в этой связи куда реальнее и опаснее получить лишнюю порцию бэр от вспышки на Солнце.

Но всё сошлось! И аномальное поведение харвестеров, и взбрыки командира Скобелева, и подозрительные ужимки Левина-младшего. За одно короткое мгновение я стал таким же параноиком/демонологом/инквизитором, как Калманович. Я увидел инопланетного инкуба в действии. А потом моя новая версия получила неопровержимое доказательство. Код «461», который возвращала специальная подпрограмма управляющей системы «Хирона», означал, что кибернетическая группа наткнулась на искусственный артефакт.

[Локальный экстремум]

Максим Левин, номер шестой (расшифровка аудиозаписи)

Знаете, я растерялся, да. Не представлял, что происходит. Мало было проблемы с «кентаврами», так еще и Орех явно впадал в безумие, а за ним – Скобелев. И вот это, знаете, было самое страшное.

Командир сказал что-то о коде четыре-шесть-один и попросил посмотреть таблицу. Но Артем весь выпрямился на табурете и говорит:

– Поздно, Виктор. Прости, но мы должны эвакуироваться.

Скобелев в ответ гаркнул, аж в динамиках подвыло:

– Какого хрена?! «Хирон» идет к базе. Куда я эвакуируюсь?

Орех с силой стиснул кулаки. Я увидел, как побелели у него костяшки. А потом он медленно сказал, словно приговор выносил:

– Прости, Виктор, мы тебя бросим.

Я ошалел. Должно быть, ошалел и командир. А потом разразился забористыми ругательствами. Артем его не слушал. Он вскочил с табурета и выбежал из модуля. Я остался в пункте ВВС один. И почувствовал настоящий страх. Близкий к панике. Сердце просто заходилось в груди. Стало вдруг очень холодно. Я обхватил плечи руками, как в детстве. Что, черт побери, происходит? Почему Орех в неадеквате? Почему надо бросить командира? Что такое код четыре-шесть-один? При чем тут белая трость?.. Вопросов было много. Но я даже не способен был их обдумать. Всё перепуталось в голове. Полная беспомощность. Ужасное состояние… Не хотел бы еще раз испытать.

Орех вернулся через минуту. И в руках у него был… да-да… трехствольный пистолет «ТП 82». Даже предположить не могу, где наш врач его прятал. И он сразу наставил пистолет на меня. Хотя специально и не целился. Говорит:

– Максим, мы уходим на ракетодром. И ты мне поможешь.

Я смог всё-таки выдавить:

– Не пойду никуда.

Он мне:

– Пойдешь. Иначе застрелю.

Скобелев всё это безобразие слышал. И опять стал ругаться и грозить Ореху всякими карами. Но тот постоял, послушал и говорит:

– Ты дурак, Виктор! Трижды дурак! Я ж просил тебя уйти от «Хирона». Ты сам остался! Код четыреста шестьдесят один. Базу уже не спасти. И тебя уже не спасти, понимаешь? Чем больше мы тут ковыряемся, тем больше шансов, что накроют всех разом. В любую минуту с «Ядра» пустят ракету. Надо уходить!

Тут Скобелев хихикнул. И с такой ехидной ноткой произнес:

– У кого-то явно поехала крыша.

Орех снова взорвался:

– Нас закопают здесь! Скажут потом, что астероид упал. Обелиск возведут. Я не хочу обелиска. Тебе-то легко. А у меня семья. Я сына взрослым хочу увидеть.

Командир снова съехидничал:

– Сквозь тюремную решетку?

И тут Орех вывалил:

– Не будет решетки. Я действую по инструкции. Модель «Белая трость». Сценарий «Тройка». Код означает, что «Хирон» нашел артефакт. А если мы не контролируем ситуацию, значит, инопланетяне перехватили управление. Ясно вам? Они уже здесь! И мы в зоне карантина.

Я его слова воспринимал, будто сквозь пелену. Инопланетяне? Код? «Тройка»? Контроль? Карантин? Сюрреализм какой-то. Мне стало еще хуже. Поджилки натурально затряслись. Во рту пересохло.

Не знаю, чем бы всё кончилось. Может, всё-таки истерикой, да. Выручил командир. Его смекалка. Он послушал Ореха и рявкнул:

– Стажер, сбегай за пивом!

Орех озадаченно завертел головой. Он явно не ожидал ничего подобного. Вытаращился на пульт и даже пистолет опустил дулом вниз. А меня пробрало до печенок, да. Вспомнил, что стажером меня называли в Институте медико-биологических проблем, во время отсидки в тренажерном комплексе. Вспомнил, что послать стажера за пивом – это найти неординарное решение, спасти ситуацию. И пелена спала. А с нею сгинул страх.

И я ударил Ореха уже не в помрачении, а осознанно. Расчетливо. С учетом лунной силы тяжести. Бил так, чтобы не покалечить, но вырубить одним ударом. Умею.

Артем, конечно же, свалился. Я пистолет подобрал. И действовал потом быстро. Словно по наитию. Даже мозги не стал включать – само всё покатило… Полагаю, вела моя изначальная нацеленность. Еще – вера в чудо. Желание увидеть и коснуться чуда… Как-то так…

Я пошел в шлюз. Положил пистолет в лоток. Впрыгнул в скафандр. На скорую руку проверил системы. Загерметизировался. Предупредил Скобелева, чтоб ждал. Вышел на Луну.

Как сейчас помню, было светло и хорошо. И даже какие-то оттенки различались. Солнце висело в Близнецах, Земля – в Рыбах. Слева и снизу от Земли ярко горел Сатурн. А сама она в растущей полуфазе поворачивалась к нам Африкой. Невероятная красота!..

Но любоваться было некогда. Я двинул к ракетодрому. Пистолет с собой прихватил… Была, конечно, опасность, что Орех очухается и рванет на «Ядро» без нас. Но мне было наплевать. Да и не думал я, будто Земля решится убить своих космонавтов из-за какой-то призрачной угрозы. Не может такого быть, знаете ли!

Дальше просто. Я взобрался на второго «кузнечика». Провел тесты. Прыгнул, ориентируясь по спутниковому компасу. Увидел цепочку «кентавров». А там перешел на ручное управление и прилунился по ходу движения «Хирона». Скобелев мне уже рукой махал и радостное что-то вещал по ближней связи. Я с «кузнечика» слез. Встал у колеи – по ней только что прошло стадо. Дождался «Хирона». Пошел параллельно с ним. С лестницей поравнялся и прямо на ходу запрыгнул. Схватился за поручни. Удар был довольно сильный, но скафандр его выдержал. Поднялся на площадку. И даже ничего командиру не сказал. Отодвинул его, вытащил из поясного контейнера пистолет и дважды выстрелил в резервную панель управления. Руку вывернуло отдачей, я чуть не упал, но результат был налицо: панель покрылась трещинами и погасла. Потом сработали предохранители, «кентавры» замерли.

Скобелев похлопал меня по плечу. Говорит так уважительно:

– Изверг! Мне теперь всю схему перебирать. Вручную…

А я ему в ответ:

– Пошли.

Он поинтересовался: куда, мол, собрался, герой?

Я говорю:

– Смотреть на чудо.

И мы пошли смотреть на чудо. Но сначала вернулись к «кузнечику», закрепились и стартовали. Увидели артефакт издалека. Прилунились на ровной площадке неподалеку. Последние тридцать метров одолели пешком.

Он стоял на краю небольшого кратера. Чуть накренившись. Массивный. Высотой почти в два человеческих роста. Четыре опоры, круглые баки. И на цилиндрическом приборном отсеке был хорошо различим один из старых земных символов – надпись красными буквами: «СССР».

Я, конечно же, узнал конструкцию, знакомую по книгам и по фильмам. Разочарование было велико. Но я всё-таки сказал:

– Здравствуй, «Луна 24». Рады тебя видеть.

Командир поправил:

– Ты забыл. «Луна 24» садилась юго-восточнее. У кратера Фаренгейт. От нее осталась только платформа спускаемого аппарата. Перед нами «Луна 15».

Я спросил:

– Что это значит?

Скобелев, помолчав, ответил:

– Это значит, что чудес не бывает…

Виктор Скобелев, номер первый (собственноручная запись)

Чрезвычайное происшествие грозило обернуться катастрофой и для базы «Плато 1», и для всей космической программы МРКК «Внеземелье» в целом. Лишь мужественное вмешательство шестого номера экспедиции Максима Левина позволило нам ликвидировать угрозу.

Артем Орех, подчиняясь секретным инструкциям, доступа к которым я не имею до сих пор, запустил процедуру эвакуации. Чтобы остановить его, Максим прибег к силовому воздействию. Завладев личным оружием третьего номера, Левин отправился ко мне на выручку и успел вовремя: совершенно очевидно, что ресурсов моего скафандра не хватило бы для пешего перехода к базе или к брошенному на поверхности ЛТС «Katydid 1».

Нам удалось остановить продвижение сборщиков накопителей в районе группы кратеров С путем механического разрушения управляющих цепей эмулятора ИИ «Сократ». Затем мы перелетели на ЛТС «Katydid 2» к группе кратеров F, откуда «Хирон» начал отступление к базе «Плато 1». Там мы обнаружили не инопланетный артефакт, как предполагал Артем Орех, а советскую автоматическую станцию «Луна 15».

Напомню, что АЛС «Луна 15» была создана во второй половине 1960 х годов в НПО имени С. А. Лавочкина под руководством главного конструктора Георгия Николаевича Бабакина. Станция должна была прилуниться раньше американского космического корабля «Apollo 11» и доставить на Землю образцы реголита. Таким способом советские ученые собирались снизить эффект от прорывного достижения агентства НАСА, первым отправившего своих пилотов на Луну. Однако из-за отсутствия точных карт места посадки «Луна 15» разбилась в Море Кризисов. 21 июля 1969 года связь с ней прервалась. До сих пор историки космонавтики были уверены, что от «Луны 15» мало что осталось, но мы обнаружили АЛС в цельном виде, пригодном для дальнейшего изучения.

Предлагаю разработать программу инспекции «Луны 15» и взятия образцов сплавов, использованных в ее конструкции, для проведения научных исследований влияния «космической коррозии» на земные материалы. Предлагаю ввести такую или схожую по сути программу в план работ пятой экспедиции посещения базы «Плато 1».

Обстоятельства данного дела еще предстоит прояснить, но в ходе начального этапа расследования с привлечением членов четвертой экспедиции и конструкторов разработчиков проекта «Кентавр», можно сделать следующее предварительное заключение.

Проблема возникла в результате действия набора управляющих подпрограмм, произведенных в секретном подразделении МРКК «Внеземелье» на случай обнаружения лидирующим сборщиком-накопителем «упорядоченных структур с высоким содержанием металлов» (формулировка Артема Ореха), т. е. артефактов искусственного происхождения (земного или инопланетного). Для сохранения тайны отработка подпрограмм шла не на полигоне, а в лаборатории – на моделях в масштабе 1:1 000. Таким образом, продольный размер модели сборщика-накопителя, используемой программистами, не превышал 30 мм (меньше стандартного спичечного коробка). В случае обнаружения «упорядоченных структур», возможные параметры которых содержались в базе данных, эмулятор ИИ «Сократ» должен был остановить работы по добыче космогенных изотопов и отвести кибернетическую группу за пределы радиолокационной видимости, после чего остановиться, вернуть код 461 и ждать команд с Земли (возможности управления с базы «Плато 1» или вручную в данном случае исключались во избежание ошибок неподготовленного экипажа).

Однако в столь миниатюрную модель невозможно поместить радиолокационное оборудование. Поэтому расстояние до горизонта было прописано как постоянная величина непосредственно в теле подпрограммы, исходя из относительных размеров моделей. В качестве артефакта использовалась сувенирная металлическая пирамидка, по высоте значительно бóльшего размера, чем любая модель сборщика-накопителя. Если увеличить этот сувенир в 1 000 раз и поместить на Луну, то он выглядел бы, как пирамида Хеопса, и был бы хорошо заметен с поверхности и орбиты. Программисты грубейшим образом нарушили критерии подобия при моделировании, что и привело к сбою.

Эмулятор ИИ «Сократ» обнаружил «Луну 15» и тут же, как было предписано, прервал связь с базой «Плато 1», отвел группу на 5 км, после чего остановился. Он ожидал команд с Земли, но их не было. Вместо этого одна из подпрограмм упорно возвращала значение постоянной расстояния до радиолокационного горизонта, которая заметно превышала реальное. В конце концов количество запросов накопилось до такой астрономической величины, что эмулятор ИИ «Сократ» поменял приоритетность и отвел кибернетическую группу на следующие 5 км. Затем ошибочный цикл повторился еще два раза.

Теоретически в какой-то момент времени реальное расстояние до «Луны 15» сравнялось бы с прописанным в подпрограмме. В таком случае «Хирон» остановился бы окончательно. Но мы не знали о существовании секретных подпрограмм и действовали по обстоятельствам.

Предлагаю еще раз проверить программное обеспечение проекта «Кентавр» на наличие подобных и других ошибок.

(Приписка на полях: «Проще говоря, Паша, “Сократ” дурачил сам себя виртуальной схемой, которую наши многомудрые программеры затолкали в его электронную башку. Но сам убрать из башки он эту схему не мог. Всё же не человек! Кстати, отличный пример для дискуссий с противниками пилотируемой космонавтики. Пусть утрутся! Космос будет наш! Жму руку! Твой Виктор».)

Артем Орех, номер третий (электронный дневник)

Feci quod potui, faciant meliora potentes  [20].

Расследование случившегося продолжается вторую неделю. Но мне нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что я старался действовать в интересах Земли. Решение принималось на бегу и в условиях дефицита информации. И это было жестокое решение. Никому не пожелаю оказаться перед выбором, который довелось сделать мне. Ведь я считаю Виктора Скобелева одним из своих друзей и единомышленников. Но я знал, что не успеваю вытащить его с Луны. И попытался вытащить хотя бы Максима Левина.

Сегодня я благодарен Виктору и Максиму за то, что после всего произошедшего они не отвернулись от меня, не объявили бойкот, хотя имеют полное право. Они замечательные люди.

Увы, но эта поганая история не закончилась. Виктор и Максим полагают, что нашли старинную станцию «Луна 15». Они ошибаются. Я был членом рекогносцировочной экспедиции в Море Кризисов и в ходе одного из плановых вылетов нашел ее обломки к северу от места строительства базы. Я даже снял с нее вымпел, чтобы представить Аркаде. Он хранится в нашем музее.

Получается, на юго-востоке от «Плато 1» стоит нечто. Оно и впрямь очень похоже на земной аппарат. Оно изготовлено из земных материалов. Но в действительности оно не имеет с Землей ничего общего.

В Аркаде мы придумали множество планов и сценариев. Среди них были и экзотические вроде «Вояджера 6» и фантастические вроде «Белой трости». Но никто из нас, включая академика Калмановича, не смог вообразить, что кому-то понадобится реконструировать старые космические станции, запущенные с Земли. Зачем? Какой в этом смысл?

Возможно, ответ лежит на поверхности, но я не могу его найти.

Скоро мне придется доложить академику о ложной «Луне 15». Хотя, наверное, он уже наслышан об инциденте и сам всё просчитал. Что мне сказать ему? Как охарактеризовать существ, которые без видимой цели занимаются детальным воспроизведением чужой примитивной техники? Как назвать их? Реконструкторы? Моделлеры? Какие дать рекомендации на будущее? Пока не знаю…

Непознанное манит, но и отпугивает. Аркада может прийти к выводу, что риск слишком велик. И свернуть базу, ограничившись дистанционным наблюдением. Небесные миры снова станут недоступны для людей. Может быть, навсегда. Слишком могущественная сила проявилась рядом с нами, чтобы сбрасывать ее со счета.

Пожалуй, мне стоило бы посовещаться с Виктором и Максимом. Рассказать им правду. Но они умные ребята и сразу сообразят, к чему идет дело. Они будут в ярости, но выполнят волю Земли. И вернутся туда с тоской и болью в сердце. Ведь они мечтают когда-нибудь добраться до звезд и встретить там доброжелательных существ, ценящих разум…

Нет, я им ничего не скажу! Потому что не хотел бы, чтобы кто-нибудь сказал мне: Primum non nocere, seu noli nocere, seu cave ne laedas [21]. Ведь надежда на разум – последнее, что у нас осталось. И в этом мы подобны.

Елена Клещенко

Убийство в салоне красоты

(из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

2077/06/18, 9:30

Детектив сидел на лестнице, прямо на бетонной ступеньке, с лэптопом на коленях. У щеки чернел микрофончик: шеф отдавал команды флай-ботам, ведущим видеосъемку. Детектива звали Сергей. Лет под тридцать, тощий и долговязый, черные волосы связаны на затылке в хвост. Фред поступил в его распоряжение позавчера, а сегодня, не успел войти, – доброе утро, у нас убийство, через минуту выезжаем.

Фред Харпер, стажер в отделе по расследованию убийств, присел на корточки у начальства за спиной и стал смотреть на экран. Сергей этого не запрещал, даже настаивал, чтобы стажер сам держался в курсе дела.

Экран был разделен на шестнадцать прямоугольничков, и каждый жил собственной жизнью, меняя крупные планы на общие, кружась и замирая. У Фреда заломило во лбу, он моргнул пару раз и принялся рассматривать кадры по отдельности. Камеры нижнего ряда парили над самым полом: дорогая имитация дерева, пестрый ковер с разноцветным геометрическим рисунком. В кадр попала полупрозрачная кисть руки – убранное тело уже заменили голограммой. По-детски тонкие пальчики, оранжевый лак на овальных ноготках… Камера заскользила вдоль руки, и Фред отвел глаза: еще раз видеть лицо не хотелось.

В среднем ряду мелькали стулья и пуфики, в верхнем – окно, подоконник, рабочий столик убитой. Прозрачные флаконы с лаками и красками всех цветов радуги, узорные штампики, стразики, трафаретки, подушечки, пилочки, палочки, щипчики… Шеф бубнил в микрофон: «Седьмой, стоп, два дюйма на пять часов и так остался. Четвертый, о’кей, продолжение программы. Седьмой, крупный план, самый крупный. Сохранить, продолжение…» Экранчики в разных ракурсах показывали предмет, лежащий на ковре: герметичная капсула с ярким цветком орхидеи, размером со сливу.

Было слышно, как у дверей переговариваются полицейские. «Может, она и не по нашему отделу?» – «Фигня. Не слышал, что доктора говорили: паралич дыхательных центров. А девочка молодая, ничем не болела. Нейроствол, это я тебе скажу и без всяких долбаных экспертов». – «Да за что ее так?» – «А вот этого я тебе не скажу, тут эксперт нужен».

– А га, – сказал шеф. – Седьмой, шестой, стоп. Свет-один, вниз до нуля, максимальная яркость. Чуть назад и повернись по часовой стрелке… Фред, смотри сюда. Что видишь?

Стажер уставился на участок ковра. Посередине ворсинки слегка приглажены, образуя…

– След?

– След от волочения. Тело подтащили к двери, там и оставили.

– Зачем?

– Чтобы открыть замок ее пальцем. Тут двусторонние замки с папиллографом, настроены на всех сотрудников. Тебе задание: когда получим доступ к их компьютеру, сразу скопируй протоколы «смартхоума» и сопоставь с показаниями свидетелей.

9:46

Перепуганные мастера из «Салона Джоса и Ангела» рассказывали примерно одно и то же. Накануне вечером, в начале десятого, они – четыре парикмахера-стилиста, два косметолога, два визажиста, мастера по боди-арту, массажисты – один за другим ушли. Жертва, нейл-мастер, Джорджина Риан, двадцати четырех лет, задержалась: сначала сказала, что забыла выключить подогрев в ванночке, потом – что не закрыла флакон с осушителем, потом еще что-то… Мисс Шу, администратор, допускала, что Джорджина специально хотела остаться одна. Она раза три спохватывалась и возвращалась, это выглядело немного странно. Утром уборщик нашел ее: ничком на ковре, возле входной двери. Непосредственной причиной смерти была остановка дыхания. С очень высокой вероятностью можно предположить применение волнового оружия, воздействующего на нервную систему.

Компьютерная программа, управляющая настройками помещения, всё подтвердила. Накануне вечером после девяти дверь открывалась и закрывалась несколько раз подряд. В промежутке между последним и предпоследним открыванием двери (21:14–21:28) «смартхоуму» поступили три голосовые команды: «зеркальность окон максимум», «освещение в зале яркость три», «освещение минимум». И затем – «входная дверь, Дж. Риан» – папиллографу всё равно, касается ли его рука живого человека или мертвого.

Журнал регистрации был любопытнейшим документом. И пришедшие впервые, и постоянные клиенты звались уменьшительными именами и прозвищами – Клаус, Марго, Анджали, Тим, Алекс, Лила, другой Алекс, Ояма, Борис, Банни, Симо… – всего около восьмидесяти человек за день, ничего себе камерный салон для избранных. (Впрочем, цены на услуги подтверждают, что именно для избранных, а не для всяких-разных.) Личности пришлось устанавливать по номерам кредитных карт. Зато для каждого клиента были известны процедуры, время, в которое они проводились, а также имена мастеров и приблизительное время ухода. Кроме посетителей, в число подозреваемых попали все мастера и курьер, привозивший им обеды.

С администратором детектив беседовал сам. Кэтрин Шу, по документам тридцать лет, на вид двадцать с небольшим, медноцветные кудри, полный макияж, невзирая на время суток и ситуацию. Тушь для ресниц, очевидно, водостойкая.

– Мисс Шу, когда вы уходили, а Джорджина осталась последней… нет, давайте не будем снова плакать… кто-то еще находился в салоне. Подумайте, как это могло произойти?

– Н не знаю… нет, правда не знаю. Когда мы записываем клиента на прием, мы выдаем ему карту, она работает на вход и на выход в день записи, а в девять вечера, когда кончается прием, аннулируется. И за уходящими я всегда слежу, среди наших клиентов бывают… ну, понимаете, несколько нестабильные, особенно среди людей искусства… я всегда слежу, чтобы человек покинул салон.

– Но вы не можете видеть входную дверь, когда сидите за барьером?

– Нет, но… От замка приходит сигнал на главный компьютер. И потом, у нас на двери колокольчик. Такой, старинный, который качается и звонит, когда дверь открывается, я слышу. Если клиент пошел к выходу, а колокольчик не звякнул, я выхожу и спрашиваю, могу ли чем-нибудь помочь.

– Я понял. А если колокольчик звякнул, а клиент не ушел?.. Ну-ну, мисс Шу, погодите, никто вас ни в чем не обвиняет. Такое могло случиться?

– Наверное, да…

– Я тоже так думаю. Он мог активировать замок, приоткрыть дверь, но не выйти. Куда ведёт боковой коридор справа?

– В холл для персонала. Там кресла, мониторы, фонтанчик – чтобы наши сотрудники могли отдохнуть, когда нет заказов. Но на самом деле он почти всегда пустует. Мы очень востребованы, у нас мастера расписаны по часам.

– И клиенты об этом знают?

– Конечно! Я всегда напоминаю, что записываться к нам нужно заранее.

– Таким образом, убийце было известно, что там никого не будет. Он или она прощается с вами, открывает дверь, звякает колокольчиком, поворачивает в коридор, заходит в холл для персонала и прячется, скажем, за развлекательный центр. Возможно, он сделал это и с ведома Джорджины – допустим, она действительно хотела остаться с ним наедине. Если специально не искать, никто его в холле не увидит, я правильно понял? Ведь уборщик приходит утром?

– Да… Господи, какой ужас! Я теперь буду бояться…

– Установите видеокамеры – кстати, почему их у вас нет?

– Вы думаете? Но клиенты будут недовольны, корректировка имиджа – частное дело.

– Что ж, вам виднее. Спасибо, мисс Шу.

10:15

Эксперт – руки в латексных перчатках, на лице маска – поднял к глазам миниатюрную пластиковую пробирку с крышкой, зажав ее между большим и указательным пальцами. Взглянул на круглую прозрачную каплю.

– Начинай, Адам.

Роботов, выполняющих подготовку биопроб к анализу, по вековой традиции называли Адамами. Там, где не надо думать, робот лучше человека: не ошибется, отмеряя аликвоты, не перепутает пробирки, не натащит в пробы собственных ферментов и нуклеиновых кислот, за полным неимением… Эксперт тем временем настраивал программу поиска. Закончив, не удержался и заглянул в окуляры микроскопа.

Десятки ячеек, и каждая подмигивает флуоресцентными вспышками, и каждая вспышка соответствует «букве» ДНК. Будто жильцы большого дома одновременно решили поиграть в Шерлока Холмса и передают сигналы световым кодом. Окуляры были всего лишь средством выявить очевидные сбои: последовательность букв фиксировал электронный глаз, подключенный к компьютеру.

Первые последовательности начали возникать в окне результатов, и эксперт немедленно запустил поиск. Эксперт был гражданским лицом, работал на полицейский департамент по контракту. Но каждый раз (пусть об этом никто не знал) он волновался.

В графе «найдено» высветилось ярко-зеленое «AMELY Chr. Y p11». Эксперт хлопнул в ладоши и потер руки.

– Первый шаг навстречу Разрушению, – промурлыкал себе под нос. Он с детства любил Альфреда Бестера.

10:52

Сергей и генный эксперт Брук звали друг друга просто по именам.

– Привет, Мартин. Чем-нибудь порадуешь?

– Попробую. Отпечатков пальцев нет. То есть их много, но, сам понимаешь… Сумочку и вифон девушки посмотрели, браслет на ее левой руке тоже: никаких следов, похоже, убийца был в перчатках. Однако! Жертва швырнула в него капсулой ароматизатора в упаковке. И попала, причем в лицо. Нам повезло: у них ночью автоматически включается стерилизующий ультрафиолет, но капсула упала нужной стороной вниз. Жалко, что крови нет, зато мазок слюны бесспорный, я там тебе написал…

– Короче?

Эксперт развел руками.

– Получена ДНК. Это хорошая новость.

– Давай плохую.

– В количестве семи пикограммов.

Сергей произнес одно непонятное слово. Негромко, но с сердцем.

– Меньше одного генома! Но ты хоть что-нибудь вытянул?

– Что-нибудь вытянул, – согласился эксперт. – Образец принадлежит мужчине, это без вопросов: и по амелогенину, и по другим маркерам. Темные глаза, темные волосы – не светлее темно-русого. Про телосложение, рост не рискну высказываться. Раса белая… главным образом белая. Так как геном не полон, не могу исключить со стопроцентной гарантией прабабушек-прадедушек других рас, но все исследованные участки скорее типичны для европейцев. Есть генные комплексы, в высшей степени характерные для юга Европы.

– Мужчина, скорее всего, белый, волосы темные, глаза темные, возможно, итальянец, грек…

– …Француз, швейцарец или внук швейцарца, итальянца или француза. Или правнук, чтобы уж подстраховаться – но не дальше правнука. Сам он при этом может называть себя и шведом, и поляком. Где гены, а где гражданство…

– М да. Ну хоть что-то.

– Дай мне генпаспорта фигурантов, – без выражения сказал эксперт, – через двадцать минут дам тебе девяносто девять процентов.

– Еще что-нибудь тебе дать? – Судя по тону, это не было приглашением делать дополнительные запросы.

– Нет, в самом деле: никак нельзя, что ли? У вас убийство, если ты не заметил!

– Теоретически можно. Но необходима веская причина запрашивать генпаспорт у конкретного человека. Иначе… Наши подозреваемые люди богатые, у всех хорошие адвокаты. Совать нос в их геномы – это может дорого обойтись. Делать придется наоборот: наберем улик, а тогда уже попросим у подозреваемого ДНК или генпаспорт.

– Угу. А ты не можешь как-нибудь так… – Эксперт сделал неопределенное веерообразное движение пальцами.

– За «как-нибудь», – веско произнес Сергей, – кому-нибудь будет обидно и горько. Меньше смотри сериалов.

– Ясно. Тогда берись за честный труд. Удачи.

11:10

За честный труд в итоге пришлось взяться стажеру: Сергей уселся просматривать отснятые материалы и протоколы. Мужчин среди подозреваемых оказалось тридцать два. Фред ввел параметры, полученные от генэксперта, и запустил сортировку. Жалко, что преступник не рыжий. Или не японец – их всего двое…

– Эй, молодой человек, ты что делаешь?

При других обстоятельствах Фред объяснил бы этому русскому, что подобное обращение есть преследование по возрастному признаку.

– Выполняю приказ.

– Останови.

Сергей подъехал на кресле поближе и неодобрительно щелкнул языком – еще одна его кошмарная привычка.

– «Темные волосы» ввел? Молодец. Лысого верни. (Палец Сергея подцепил фотографию старого хрыча и перетащил по экрану обратно к подозреваемым.) Бритого верни. (Та же операция.) Седого верни. Крашеного…

– Я понял.

– Хорошо. Так, а вот этого конопатого я бы пометил вопросом, что-то непохоже, что он от природы брюнет. А это… у упс. Хм… (Пол-лица покрыто изящными завитками татуировок, видимые участки кожи – коричневые от загара, вместо волос плюмаж из синих страусовых перьев, радужные контактные линзы, серьга в носу, бриллиант в зубе.) Слушай, а это точно человек? (Фред, опешив от такой нетолерантности, промолчал.) Хочу сказать, это точно белый мужчина?

– Точно. Постоянный клиент, имя – Джузеппе.

– Ничего не значит. Я знал девушку по имени Рональд.

– Был в интимной связи с Элен Ванг, массажисткой.

– Тоже, если подумать…

– На шее отчетливо видно адамово яблоко, – потеряв терпение, сказал Фред.

– Другое дело. Да, этого надо оставить. Работай дальше, только вручную, о’кей?

…После того как подозрения были сняты с блондинов, рыжего, японцев, китайцев, конголезца и двух афроамериканцев (взглянув на фото последних, Мартин подтвердил, что убийца – если и мулат, то куда более светлый), в папке осталось три ряда фотографий, по четыре в каждой. Конечно, уже не восемьдесят, но всё еще многовато.

– Отлично, – сказал Сергей. – Теперь дай мне список по именам, отложим тех, кто приходил с утра. В середине дня сотрудники по очереди устраивают себе короткий перерыв. Многие сидели в этом холле, ходили туда-сюда – вряд ли убийца стал бы так рисковать. Хотя… Ладно, во всяком случае, начинать надо с вечерних посетителей.

11:55

«Утренних» клиентов переместили во вторую очередь, у троих «вечерних» оказалось надежное алиби на начало десятого: танцевали на сцене, в реале, на глазах у сотни зрителей. К полудню на мониторе Фреда красовались всего три фотографии. Тот самый фрик с синим ядерным взрывом на голове. Худощавый молодой человек в галстуке с логотипом фирмы, темные волосы гладко зачесаны назад. Мужчина под пятьдесят: проседь в черных волосах, крупные черты лица, обаятельная улыбка. Фред ткнул пальцем в первое фото, выводя личную информацию.

– Джузеппе Мауро, тридцать один год, профессия – ай-джей, ник Зепо-Зепо. В момент убийства был у себя дома. Из салона ушел около 17–45. А пришел к открытию, в девять утра.

– Что они с ним делали столько времени?

– Посмотри в файле, я понял не всё. Прическу делали, старый боди-арт выводили, новый наводили и закрепляли – это то, что понял. Маникюр делали, помпезный и особенный, судя по цене. В детали я не вникал, но работала Джорджина. По генетике подходит: итальянцев среди его предков больше, чем других национальностей, не считая латино.

– Ясно. Следующий?

– Саймон Герхарт, старший менеджер компании «Софт-Клининг», в момент убийства предположительно направлялся из офиса домой. Стрижка, маникюр. По эмоциональному сообщению мисс Шу, «вел себя как сволочь»: придирался к Джорджине, дважды нажал кнопку «минус». Из салона ушел около 18:30. Дед по материнской линии – француз из Марселя.

– Ты уже и генеалогии собрал?

– Открытые источники. До четвертого поколения, мистер Брук сказал, дальше не надо. А третий, между прочим, Гэри Карпентер. Не узнал его сразу.

– А надо было узнать?

– Карпентер – кандидат в мэры от оппозиции, – преувеличенно вежливо сообщил Фред.

– Думает выиграть?

– Я не аналитик, но моим родителям он нравится. Добро, порядок и семейные ценности, беспощадная борьба с преступностью, всё такое.

– Ладно, буду иметь в виду. И что с ним?

– Был дважды, делал маникюр и стригся. Во второй раз покинул салон около семи вечера, то есть позже всех. Предков из Южной Европы я у него не нашел, до четвертого колена только выходцы из Британии.

– А почему «был дважды», он что, уходил и снова пришел?

– Да, мисс Шу говорит, после маникюра он извинился и вышел, вернулся через четверть часа. Но, кстати, и Мауро тоже выходил обедать.

– Понял. Теперь я тебе расскажу, что успел. В поясной сумочке у жертвы был вифон. Среди исходящих четыре интересных: на один и тот же номер, три раза в течение недели – «нет», «сегодня нет», «прости не смогу» и вчера в полпятого – «да». И этот же номер – во входящих звонках, дважды, уже после убийства. Входящих сообщений с этого вифона, что примечательно, нет. Чей номер, я выяснил: некто Эстон Браун, корреспондент новостного портала «Пасифик дейли». В наш салон не ходил, уровень доходов у него, пожалуй, не тот. Бери его и Мауро, а я возьму Карпентера и еще Герхарта – про него два свидетеля сказали, что к покойной он придирался не просто так… Скачивай коды, адреса – и вперед. Будут отнекиваться – беседуй по вифону, но лучше лично. «Пуговицу» включай на запись, не забудь.

14:40

Беседы со свидетелями и подозреваемыми Сергей и Фред просматривали вместе. Разноцветные линейки индикатора внизу экранов показывали наиболее вероятные эмоции собеседника, как их вычислял компьютер по интонациям и мимике. Сергей сказал, что врет эта программа иной раз по-черному, но всё же запустил ее.

Журналист Эстон Браун, загорелый, со светлыми взъерошенными волосами, держался бодро и деловито, но судя по опухшим подглазьям, ночь он не спал или спал мало. Квартира его была нарочито неуютной, как у многих из тех, кто большую часть жизни проводит в Сети, а все украшения и ценности держит в компьютере. Стены сумеречно-синего цвета, нигде ни картины, ни TV-монитора. Мебель удобная, качественная, но будто бы вся закуплена оптом на распродаже.

Сославшись на беспорядок в гостиной, Браун провел Фреда в кабинет-спальню. Действительно, там хаос ограничивался рабочим столом, который почти полностью скрывали активированные электронные страницы и планшетки для записей. Тут же стояла недопитая банка энергетика.

– Добрый день, мистер Браун. Офицер Харпер, полицейское управление. Вы были знакомы с мисс Джорджиной Риан, нейл-мастером из салона «Джоса и Ангела»?

– Да, я был с ней знаком, – журналист втянул воздух сквозь зубы, словно ощутив внезапную боль. – Я уже знаю, видел в Сети… Я ей звонил вчера, вифон не отвечал. Я решил, что она передумала… ну, знаете, она согласилась поужинать со мной, но не пришла. Больше я не стал звонить. Решил не терять лицо, сел работать. А с утра, когда получил дайджест блогов, вижу, в «происшествиях» пишут ее подруги… – Браун замолчал и с силой потер пальцами глаза, потом оперся на стол, где тут же вспыхнули «заснувшие» окна.

– Вы были близки? – спросил Фред. В четырех окнах были тексты и таблицы, в пятом – фотография, окаймленная рисованной рамкой. Джорджина Риан, смеющаяся, в фиолетовом платье с золотистой эмблемой салона – силуэтик Будды и два распростертых крыла… Браун рассеянно сдвинул страницы так, чтобы они закрыли фото.

– Что, близки?.. Нет, я только ухаживал за ней. Джорджи такая… солнечная девушка. Ну да, я… был влюблен, наверное… Хотя никогда не говорил о ней с коллегами, они бы меня со свету сжили. Представляете, все эти шуточки про интеллектуалов и плебеев… Дурак. Может, она замечала это и поэтому не хотела…

Он замолчал, потом добавил невыразительным тоном, как бы про себя:

– Полно срочной работы, а то бы я принял снотворное. Надо поспать.

– Простите, мистер Браун, я понимаю, как вам тяжело. Но позвольте задать вам еще несколько вопросов.

– Да, пожалуйста.

– Как вы, наверное, поняли, мы осмотрели вифон Джорджины. Она отвечала на ваши приглашения, но почему-то стерла сообщения от вас. Вы можете объяснить, почему?

Браун слабо улыбнулся.

– Их не было, офицер. Я писал записки на бумаге, в старинном духе. Надеялся, ей это понравится. – Он взял со стола тонкий маркер и блок желтоватых листков. – Вот, возьмите. Если найдете такие же… у нее дома…

– Последний вопрос: нет ли у вас предположений о том, кто мог совершить убийство? Не рассказывала ли вам Джорджина о каких-нибудь своих конфликтах, возможно, о других мужчинах?

– Ничего конкретного. Говорила, что некоторые клиенты с ней заигрывают, делают разные предложения – она считала, я смешной, когда злюсь. Но имен не называла.

Джузеппе Мауро, также известный как Зепо-Зепо, не отвечал на звонки, пришлось навестить его без предварительной договоренности. На сигналы дверного звонка тоже никто не отзывался минут пять. Наконец на двери засветился экран переговорного устройства, явив синие космы и сверкающую улыбку ай-джея.

– Что тебе нужно, деточка?

– Задать вам несколько вопросов по поводу убийства Джорджины Риан из «Джоса и Ангела», – злорадно произнес Фред, предъявляя видеокамере полицейскую карточку. Дверь открылась мгновенно, но он еще успел заметить на экранчике, как исчезает улыбка.

Мауро запахивал на груди халат тигровой расцветки. Сейчас он выглядел не таким чокнутым, как на фото и в видеозаписях, может, потому, что в глазах у него не было этих дурацких радужных линз. Глаза оказались светло-карими и смотрели совершенно трезво.

– Повторите, пожалуйста, офицер. Маленькую Джину убили?

– Вчера, около девяти.

– Ох, намамидабудда… Но… она же мне только вчера работала ногти… – Красавец согнул пальцы, оглядывая крючкообразные когти кобальтового цвета, потом растерянно перевел взгляд на Фреда.

– Когда она делала вам маникюр, она была еще жива, – успокоил его Фред. Зепо-Зепо, не оценивший полицейского юмора, отчаянно замотал головой (лес синих перьев закачался, как от бури).

– Ужас, ужас… Пойдемте, присядем на что-нибудь, вы мне всё расскажете.

Нет уж, деточка, это ты мне всё расскажешь, подумал Фред.

Студия под стать хозяину. Здесь была и статуя индийской танцовщицы, обтянутая гигантским антикварным презервативом, и куча пестрых шкур на полу, и карминно-красная барная стойка, и кресла в форме розовых рук – сидеть предлагалось на пухлых ладошках, и доска для дартса – большая, в человеческий рост, с человеческим силуэтом. Две стрелки торчали на месте глаз, третья – чуть ниже пояса.

– Джина, детка… Понимаете, я хожу в этот салон уже три года. Я хорошо ее знал, как и остальных девушек…

– Можно уточнить, насколько хорошо вы ее знали?

– Насколько хорошо? – Ай-джей свел густые брови, словно над чем-то серьезно задумался. Если смотреть на его левый, нетатуированный профиль, он казался почти обычным человеком – смуглый красавец-латино, ранние тонкие морщины на подвижном лице. – Ну, я думаю, что… А а! Да, мы с ней трахались, вас ведь это интересует? Но давно и всего два раза. Последний раз зимой прошлого года, как раз был Валентинов день, ее что-то огорчило, и я… Ну что вы так смотрите, офицер? Это то, чего от меня ждет аудитория. Я человек-подарок, человек-мечта. Вот вы – человек-правосудие, а я человек-мечта. Такая работа. Вообще, я и с Элен, и с Гердой, и с Фэй… нет, с Фэй еще нет… Короче, у меня со всеми девочками хорошие отношения.

– Не сомневаюсь. Она вам не рассказывала, не было ли у нее в последнее время каких-нибудь конфликтов, огорчений? Не обижал ли ее кто-то или, наоборот, обижался на нее?

– Тот важный тип из «Софт-Клининг», Саймон Как-Там-Дальше, – немедленно ответил Зепо-Зепо. – Что за фирма, не знаю, компьютинг или пылесосы. Все девочки об этом говорили. И обижался, и обижал. Звал Джину поужинать, она отказалась. Он как не понял, снова позвал, она снова отказалась. И больше он ее не приглашал, а каждую неделю записывался к ней и каждый раз жаловался на обслуживание. Наверное, хотел, чтобы у нее накопилось достаточно минусов для увольнения, такая офисная месть – ха! (Ай-джей сделал неприличный жест – благодаря маникюру получилось устрашающе.) Я каждый раз ставил ей два плюса.

По номеру кандидата в мэры отвечал автоматический секретарь («Оставьте, пожалуйста, ваши данные, и мистер Карпентер свяжется с вами в течение суток»). К счастью, тупое устройство отреагировало на «приоритет ноль», Карпентер отозвался и сразу же пригласил детектива зайти.

Узнав о причине визита, кандидат в мэры притушил предвыборную улыбку и опечалился – пристойно и умеренно, однако, по мнению компьютера, искренне. Стол у него в кабинете стоял совсем не такой, как у журналиста – натуральное полированное дерево в тон обивке на стенах, никаких встроенных тач-скринов и клавиатур. Электронные страницы и накопители на этом обширном столе были разложены ровными рядами, а на углу приютилась чашка с засохшей кофейной гущей.

– Господи, какой кошмар. Знаете, мистер Островски, иногда, когда я просматриваю ленту происшествий, начинаю думать: зачем я ввязался в это дело с выборами? Если нам улыбнется удача, то с момента вступления в должность отвечать за всё это буду я.

– Я думаю, мэр первым делом спросит с полицейского управления, – улыбнулся Сергей. – А мы, конечно, попросим вас о содействии.

– Спрашивайте, я постараюсь помочь. Единственное, если вы не возражаете – когда будете давать пояснения для прессы, не упоминайте моего имени.

– До пояснений прессе пока далеко, но я буду иметь в виду. Вы хорошо знали Джорджину Риан?

– Эту девушку? Нет, совсем не знал: вчера увидел ее впервые. Я раньше не посещал этот салон, ходил стричься в ближайший к моему дому. Я не ценитель этих услуг, ничего в них не понимаю.

– Можно узнать, почему вы все-таки пошли к «Джосу и Ангелу»?

– Потому что сегодня я участвую в пресс-конференции. Мне объяснили, что я должен буду выглядеть безупречно, по высочайшим стандартам, и обычной стрижкой не отделаюсь. Посоветовали сделать маникюр, отполировать ногти – руки будут снимать крупным планом. А я даже не знал, что мужчинам это делают! – Карпентер улыбнулся и тут же снова помрачнел. – Пока никаких предположений, кто мог это совершить?

– Пока только предположения. Еще один вопрос: свидетели сказали, что вы покидали салон и возвращались.

– Да, мне позвонили из штаба партии. Наверное, можно было пригласить человека зайти в салон, но, откровенно говоря, мне было не совсем удобно в этой обстановке. Я предпочел выйти и переговорить с ним в машине.

– О чем был разговор?

– Я бы предпочел не отвечать, это наши внутренние дела.

– Простите, но я вынужден спросить, где вы находились вчера с девяти вечера до полдесятого.

– Никаких извинений. Я был у себя дома, просматривал почту. Если нужно, могу прислать копию протокола домового компьютера.

– Спасибо, это было бы неплохо. Последний вопрос: вы ни с кем не общались в это время? Лично, телефон, чат?

– Нет, к сожалению.

– Жаль. Что ж, спасибо, мистер Карпентер, что уделили мне время.

Саймон Герхарт встретился с Сергеем в кафе возле своего офиса. Заказал себе стакан негазированной воды, демонстративно взглянул на часы. В жизни он выглядел постарше, чем на фотографии, темные тщательно приглаженные волосы заметно редели. Идеальный костюм, тот же галстук с логотипом фирмы, руки в модных перчатках.

– Убита? Что ж, закономерный итог.

– Итог чего?

– Неразборчивости в выборе знакомых.

– Кого вы имеете в виду?

– Никого конкретно. Но, видите ли, по девушке было заметно, что она… не слишком разборчива. – Герхарт скривил рот. Губы у него были толстые, слегка вывернутые.

– А подруги считали ее разборчивой…

– Что?!

– Правда ли, что вы ухаживали за Джорджиной Риан?

– Кто вам это сказал?

– Свидетели. Мистер Герхарт, идет расследование убийства.

– Ну что ж, я вам отвечу. Девушки этого сорта зачисляют мужчину в трофеи, как только он заговорит с ними чуть менее официально. Однако между нами ничего не было, могу повторить это под томографией.

(Верю и без томографии, подумал Фред и посмотрел на шефа: тот ухмыльнулся и кивнул. Понимаю выбор девушки, лучше уж синеволосый фрик, да и журналист кажется славным парнем…)

– Вы всегда носите перчатки?

– Это нормальное поведение современного человека. (Герхарт покосился на руки детектива и дернул губой.) Никогда не знаешь, с чем придется столкнуться в течение дня. И с кем.

Он допил воду, поставил стакан на стол. Не спуская глаз с Сергея, извлек из кармана пачку дезинфицирующих салфеток. Вытянул одну, с силой протер край стакана, использованную салфетку аккуратно сложил и убрал в карман.

– Где вы находились вчера с девяти до полдесятого вечера?

– Ехал домой. Это всё? До свидания.

15:18

– Ну, как твои впечатления? – спросил Сергей. После просмотра они вместе отправились пообедать, потом взяли по кофе.

– У Герхарта был мотив, – осторожно сказал Фред. – Но… не знаю. Прийти в салон с оружием, постричься, сделать маникюр, да еще при этом издеваться над девушкой, которую собрался убить, жаловаться на плохое обслуживание…

– Согласен, нетривиальное поведение. Но кто их знает, этих скромных офисных принцев… Герхарт самолюбив и злится на нее даже сейчас, это видно. А как насчет ай-джея?

– Ревность как мотив тут, по-моему, не прокатит. Он мне показался вполне нормальным – ну, то есть в реальной жизни, а не когда танцует и всё прочее. И компьютер не возражает.

– Может ли быть вполне нормальным человек, который выглядит как он?

– Извините, Сергей, в вас говорят гены русских тоталитаристов. Ай-джеям за их вид платят хорошие деньги. Именно за то, чтобы они в реале выглядели, как…

– Понял. Но, как нам недавно объяснили, творческие личности бывают психически нестабильными. Скажем, если девушка нанесла ему лак не того оттенка…

– Не очень смешно.

– А я и не шучу. Я расследовал дело о причинении тяжелого увечья, где мотивом оказался незакрытый тюбик зубной пасты. Всё на свете бывает. Потом, этот дартс у него в студии – может быть, просто эпатаж, а может быть, и симптомчик… Хотя… такие когти, как у него, по-моему, со стрелковым оружием несовместимы. Хорошо, идем дальше. Карпентер?

– Мотива не вижу. Если он действительно впервые в этом салоне – это же легко проверить – и действительно раньше ее не знал…

– А вот это проверить не так легко. Но я посмотрел, что пишут о нем противники. Не в официальных изданиях, а в комьюнити для неформального общения, где собирают и обсуждают сплетни. Так вот, что до Карпентера – о девочках и прочем разврате ни слова. Одевается он безвкусно, произношение смешное, сказал какую-то глупость про реформу образования… Но никаких оргий с ваннами из шампанского, вообще никакого компромата, кроме консерватизма и занудства, что и не компромат вовсе, а оправдание надежд избирателей… Кажется, и вправду не любитель красивой жизни.

– Или же он очень хитрый.

– Откуда в тебе столько цинизма, молодой человек? Нет, ты прав. Но в любом случае, при чем тут маникюрша? Не была же она его любовницей, это давно бы всплыло. А хотя бы и была, не такой это огромный грех даже для республиканца, чтобы сразу убивать ее. И вообще, зачем убивать?.. Но с другой стороны – журналист?

– А что журналист?

– Чего он боялся? Если комп не врет, он всё время трясся, когда разговаривал с тобой.

– Обвинения в убийстве боялся. Он же не знал, что блондинов мы не подозреваем. А к тому же он пил энергетик. Повышенная возбудимость может дать ошибку при анализе эмоций?

– И поэтому он тебе сказал, что не говорил коллегам о Джорджине?

– Ну…

– Ведь ты его не спрашивал, говорил он кому-то о ней или нет. А он сам выдал ответ на вопрос, почему никто не знал о его романе. Может, конечно, был вне себя и лепетал что попало. А может, никакого романа не было, чисто деловые отношения? Украсить ее фотографией рабочий стол можно за три секунды, сам понимаешь… Кстати, и в салоне никто не вспомнил о Брауне, все говорили только о Герхарте. Заметь: корреспондент крупнейшего новостного портала побережья упорно и красиво ухаживает, засыпает нашу девочку бумажными записками, а подружки не в курсе – странновато, нет?

Сергей выжидающе замолчал: дескать, думай, стажер.

– Она что-то знала о Карпентере и собиралась ему сообщить?

– Как вариант. А еще, не забывай, она маникюрша. Тот, кто работает с биоматериалом, всегда подвергается искушению, если клиент – влиятельный человек.

– Думаете, она могла нарушить закон о генетической тайне? Такая девочка?

– Думаю, это нельзя считать невозможным, – серьезно сказал Сергей. – Я встречал девочек, которые еще и не то могли.

– А Карпентер узнал и… Но у него нет предков средиземноморцев.

– Не найдены. – Сергей скривился, будто кофе был слишком горьким. – А узнать точно мы не можем, потому что мы (три непонятных слова) закон не нарушаем.

– Слушайте, Сергей, а зачем этот закон? Нет, я помню формулировку – приватность генетической информации, право на неразглашение… Но чего конкретно они боятся? Что ужасного может произойти, если кто-то расшифрует чью-то ДНК? Я читал, в начале века взятие ДНК на анализ было рутинной процедурой, чуть ли не при любом задержании…

– Чего боятся, – Сергей отхлебнул из чашки, снова поморщился, заел сэндвичем. – О, это тебе лучше расскажет эксперт Брук. Мартин, садись к нам. Скажи стажеру, почему я не могу положить перед тобой геномы подозреваемых. Зачем этот закон, спрашивает. И почему его не было в двадцатом веке.

– Сначала последний вопрос: потому что тогда читали не весь геном, а только характерные индивидуальные участки, часто даже некодирующие. Да и это было дорогое удовольствие, и для успеха требовались микрограммы ДНК. Теперь у нас есть «сиквенс одной молекулы», цена реактивов сравнима со стоимостью кофе, который выпивает средний детектив в течение месяца, а будешь пинаться – отсяду… Раз – и получили весь геном в виде файла, и лежат у тебя на рабочем столе геномы мистеров А, Б и С. Читай, наслаждайся.

– В чем наслаждение, объясни.

– Очень просто. Нет такой базы данных, даже полицейской, которая не могла бы утечь в плохие руки. А дальше… Во первых, можно фальсифицировать биоматериалы: уничтожить в них исходную ДНК, подмешать синтезированную ДНК другого человека и подставить его по полной: доказать этот фокус очень непросто, если делать с умом. Во вторых, если ума и денег еще побольше… знаешь процесс Хевэн против Тафина? Что, и ты не знаешь? Рассказываю. Девушка подала в суд на известного теннисиста, заявила, что он отец ее сына. Сделали определение отцовства – точно, он, случайное совпадение было бы возможным, если бы население Земли было раз этак в сто побольше. А теннисист уперся: знать не знаю эту особу, вообще никогда ее не видел, не только в реальной жизни, но даже в Сети. И под детектором лжи это повторил, и под томографией. Пустяки, говорит девица, просто он был в тот момент неадекватен… Что оказалось на самом деле? Экстракорпоральное оплодотворение искусственным спермием. Девица имела доступ к генным базам спортсменов, украла геном, синтезировала хромосомы, а остальное в наше время – дело техники. Предприятие дорогостоящее, но окупилось с лихвой. Теннисист увидел ребенка, растрогался… Мать не посадили, потому что закона о приватности генетической информации тогда еще не было, а обратной силы он не имеет. Между прочим, этому мальчику, синтетическому сыну Тафина, сейчас должно быть лет четырнадцать. Любопытно бы узнать, как он поживает.

– Играет в теннис или занимается биотехнологиями?

– Ты злой человек, Сергей. Если же денег совсем мало, а сделать гадость человеку хочется, то, в третьих, можно просто вычитать в его ДНК много интересной информации и распорядиться ей, как подскажет фантазия. В общем, парень, не дай боже твоему геному попасть в руки врага. Про предрасположенность к болезням и медицинскую страховку не буду говорить, сам поймешь. Представь себе: человек сидит в Полинезии и рассуждает о недопустимости экспансии европейцев на острова Тихого океана, а ты смотришь его геном, видишь маркеры европейского происхождения и всем об этом рассказываешь – смешно получается. Или, например, ген латентной педофилии… Хотя, конечно, про преступные генотипы – полное вранье. Современный Ломброзо.

– Нет, почему? – засомневался Фред. – Как единственное доказательство, конечно, не пройдет, но в сумме с другими…

– Офицер, поверьте эксперту: всё это брехня желтой прессы. Нет таких генов.

– Ну а как же статистические данные?

– Статистические данные? – Мартин радостно улыбнулся. – Разумеется! Еще сто лет назад было известно, что половину населения Земли составляют носители варианта генома, с которым вероятность попасть за решетку в шестнадцать раз выше, чем без него.

– Что, серьезно? – спросил Сергей. – А я почему не знаю?

– Ты знаешь. Про этот вариант генома все знают.

Сергей наморщил лоб.

– Эта, как ее… моноаминооксидаза?

– Нет. Игрек-хромосома. Мужчины попадают под арест в шестнадцать раз чаще женщин.

– Смешно.

– Поучительно. Многие верят в «гены преступности» и статистику вроде этой. А когда многие верят во что-то, оно становится истиной и руководством к действию, что бы там ни говорили яйцеголовые. Отсюда закон о ДНК-приватности, отсюда же паника и скандалы.

– Тоже верно. Нормальное, черт подери, поведение современного человека. Каждый умник, чей геном едва ли заинтересует даже специалиста по лягушкам, всюду расхаживает в перчатках, целуется через кондом…

– Сергей, Сергей, – предостерегающе сказал Мартин, – я думаю, общество просто еще не вполне готово принять «сиквенс одной молекулы». Высокий уровень технологий плюс низкий средний уровень образования…

– Знаешь что? Если изобретения должны появляться тогда, когда исчезнут дураки, тогда ни одно изобретение не появляется вовремя.

– Нет, почему? Возьмем, например, открытие пенициллина. Или мобильный телефон…

– Слушайте, – подал голос Фред, – но тогда у Герхарта тоже может быть мотив? Если он носитель гена предрасположенности к какой-нибудь болезни и боится попасть под сокращение… То-то он в перчатках ходит!

– Резонно. Геном лучше не засвечивать перед работодателем. Конечно, уволят не за ген, найдут за что. Если ваша девочка неосторожно пошутила, что кому-то продаст его биоматериал, а человека и без того эта тема волнует…

– Ладно, доктор философии. Ты чем-нибудь еще можешь нам помочь?

– Могу посмотреть тщательней ту же игрек-хромосому из нашей пробы. По англосаксонским этническим группам есть хорошие данные. И по Европе, и по белой Америке. Повезет, дам процентов восемьдесят пять, что это Карпентер или Герхарт.

– А остальные пятнадцать?

– Остальные пятнадцать на Джузеппе Мауро, – вздохнул эксперт. – Если у него был хоть один английский предок по мужской линии, причем сколь угодно давно…

– Тогда в чем смысл?

– Но ты ведь говорил, что Карпентер отпадает, не нашли вы у него южноевропейских предков?

– Не нашли. Но если бы… Слушай, посмотри всё же игрек-хромосому и дай мне наиболее вероятное происхождение нашего героя по мужской линии. Фред, а к тебе будет еще просьба. У тебя в характеристике сказано, что ты занял второе место на чемпионате по сетевому поиску среди курсантов, так? Ну, вот тебе быстрый допуск в архивы англоязычной блогосферы. Мне нужны сведения – неформальные – о маме, бабушках и прабабушках Карпентера. А именно: точно ли официальные папы-дедушки во всех случаях были биологическими отцами? А я пока проверю телохранителя Карпентера. Коды кодами, но если он мог выйти из салона, а другого человека впустить…

– Но тогда постороннего мог впустить любой клиент, – сказал Фред.

Сергей поглядел на него, выдохнул сквозь зубы и ответил:

– Будет надо – проверим и эту версию. Не любой клиент, однако ж, имеет вооруженных телохранителей.

16:40

– Шеф, есть! Ох и ничего себе, вы не поверите!

– Рассказывай.

– Я стал проверять женские линии в родословной Карпентера, как вы сказали. С матерью и отцом всё чисто: обсуждение беременности в форумах, счастливый будущий папа везде фигурирует… если это инсценировка, то оч-чень продуманная. А вот мать Карпентера у своей матери была первым ребенком из трех. И родилась до ее официального замужества. Бывает, конечно, но повод для вопроса появился. Я начал рыть форумы и блоги за год до рождения. Что выяснил: бабушка мало писала о парнях, зато активно тусовалась в международном фэн-клубе Ги Нуайе, это такой актер. Вот, смотрите!

– «С Днем Рождения Нашего Самого Прекрасного. Марика Томпсон». Хм, ну и что? – Сергей скептически глянул на самодельный коллаж: полненькая девица щека к щеке с известным актером начала века. – От фанатства дети не заводятся. Во всяком случае, у девочек с такой внешностью.

– Не заводятся, факт. А теперь еще новость. Нуайе участвовал в программе «Подари мне дитя»! Знаете, что это была за программа?

– Генетический материал от знаменитых доноров?

– Точно. Чтобы не пострадали интересы законных родственников, мамы-фанатки подписывали отказ от всех претензий, имени – короче, права на героя принадлежат кинокомпании, а моя дочка – простая американская девочка…

– Всё, понял. Доказательства у тебя есть? Или так, гипотеза?

– Есть чертовски офигительные доказательства, шеф! Геном Нуайе лежит на сайте «Хьюман джином диверсити», там не свободный доступ, но Мартина как сотрудника Института здоровья впустили.

– Ну? Давай говори, медаль уже твоя.

– Сравнение с нашим материалом подтверждает близкое родство. Говоря простым языком, Нуайе легко может быть родным дедом того типа, чья ДНК была на капсуле с орхидейкой. Выводы делайте сами!

– Ги Нуайе, «Оскар» за гомоэротическую драму, обвинен в хранении наркотиков и распространении детской порнографии, покончил с собой в 2036 году, – скороговоркой пробормотал Сергей. – Добро, порядок и семейные ценности?.. Три раза «нет» и потом «да»…

И замер – только пальцы постукивают по подлокотникам кресла. Потом вскочил.

– Хей, Фред! Случалось тебе арестовывать без пяти минут мэра?

– Так это он убил Джорджину?

– Что ты сам мне только что сказал?

– Но почему? То есть почему он не мог…

– Офицер, не будь таким медленным! Поехали, сам у него спросишь.

17:10

– Говорите, у вас есть пять минут.

– Мистер Карпентер, зачем вы убили Джорджину Риан? Почему не обратились в полицию, когда узнали, что она хочет сделать? А если уж решили разбираться сами – временный паралич, потеря сознания вас не устроили бы?

– На каком основании вы делаете подобные заявления?

– На месте преступления найден биоматериал, – тщательно подбирая слова, заговорил Сергей. – Его анализ позволил определить набор фенотипических данных, которые однозначно указывают на вас.

– Биоматериал… Вот сучка, так у нее было два контейнера?!

– Не понимаю, о чем вы говорите, – безмятежно ответил Сергей, – я имел в виду след на том предмете, которым бросила в вас убитая. Что за контейнеры?

– Я отказываюсь говорить. И то, что я сказал, вы не сможете использовать против меня. А ДНК… знаете, меня ничуть не удивляет, что вы нашли мою ДНК в салоне, где я стригся.

– Что ж, давайте я сам расскажу. Девушка решила крупно рискнуть и подзаработать. Вы сейчас в таком положении, когда даже обрезок вашего ногтя может стать оружием в руках врага. Забавно, будто вернулись времена вуду. Эстон Браун из «Пасифика» сглазил бы вас в высшей степени качественно – у него были контакты с покойной. Догадывался ли он, кто был вашим биологическим дедом, – интересный вопрос. Мой стажер сумел это выяснить. Правда, у нас непростые допуски, но ведь и журналисты – ребята, полные сюрпризов. А возможно, он стрелял наугад: если взять геном любого человека, в нем найдется что-нибудь способное заинтересовать публику. Не ген предрасположенности к ранней идиотии, так ген латентной педофилии…

В дверь просунулась голова.

– Мистер Карпентер, нас ждут.

– Я не еду. Передайте, что состояние моего здоровья… что у меня сердечный приступ. Всего наилучшего.

Взглянув на его спокойное лицо, Фред поразился очевидному сходству с Нуайе. Тот же высокий, слегка вогнутый лоб, те же нос и подбородок, та же улыбка… и тот же скорбный излом бровей, что в финальных кадрах «Еще одной любви». Куда мы раньше смотрели?! Тут никакой экспертизы не надо. Или это теперь так кажется, когда я знаю?..

– Вернемся к основному вопросу, мистер Карпентер: зачем вы ее убили?

– Я не хотел ее убивать. Меня от нее тошнило, это правда. Милая девочка, шутила со мной, благодарила за чаевые и так хладнокровно собиралась меня предать. Мне прислал сообщение начальник нашей службы охраны… у нас есть «крот» в штабе демократов, и он доложил, что три дня назад они провели переговоры с частным генэкспертом. Нам всем рекомендовали быть осторожнее с биоматериалами – одноразовую посуду, салфетки бросать только в утилизатор, волосы не оставлять на расческе, всё в этом роде. А она пять минут назад закончила работать с моими руками. Кожу срезала, шлифовала… конечно, я знал, что ей полагается уничтожать всё это, но особенно не следил, все-таки солидное заведение, с лицензией… я едва не потерял сознание. Я понял, что это ловушка. Почему? Тот человек из пресс-центра – вы угадали, его зовут Эстон – сто раз мне повторил, как важно выглядеть идеально, порекомендовал этот салон, дал визитную карточку – не салона, а личную карточку маникюрши, посоветовал записаться именно к ней. И она, когда я вошел, вытащила вифон и что-то отправила…

– Вам надо было немедленно звонить в полицию.

– Я никому не мог это доверить. Будь проклята моя бабка с ее девичьими фантазиями – моего полного генома нет даже в медицинской карте, я подписал отказ по религиозным убеждениям. Нет, я не мог вмешивать посторонних, но убивать ее я не хотел. Должно быть, я что-то не так сделал с этим нейропистолетом. Я поднял руку, она завизжала и бросила мне в лицо этой штукой. Я выстрелил… он же срабатывает бесшумно, мне показалось, что не подействовало, я нажал несколько раз… Клянусь честью, я не хотел убить.

– Сначала, еще до того, как все ушли, вы активировали у нее «датчик ошибок»?

– Да. Я прицелился ей в голову, когда она проходила через холл, включил нужную частоту – прочитал в инструкции. Мне нужно было, чтобы она задержалась. Невроз навязчивых состояний, так, кажется, это называется?

– Верно. Активируется маленький участок мозга, и человек не может уйти из дома, ему кажется, что он оставил включенную плиту, сушилку для маникюра, открытый флакон… С этим у вас всё получилось, а вот с параличом допустили ошибку.

Убийца наклонил голову, соглашаясь. Потом поднялся из-за стола и прямо взглянул в лицо детективу.

– Что ж, я готов отвечать по закону. Спасибо вам, мистер Островски. И вашему стажеру. Я как-то устал за последнее время.

18:16

– Теперь таблоиды напишут, что в Карпентере проснулись гены его порочного деда, – сказал Сергей. Он сидел, опустив глаза, и сосредоточенно возил пальцем по столешнице – играл в примитивный эмулятор тенниса. – То-то будет визгу.

– Мартин говорил, что генов преступности нет, – задумчиво произнес Фред. – Но вот как хотите… ведь Карпентер стал преступником, факт есть факт. И актер он талантливый, даже компьютер купился.

– Карпентер стал преступником потому, что верил в гены преступности. То есть верил, что в них верят его избиратели. Я простой полицейский, я не знаю насчет генов. Но то, что человека может сделать преступником его убежденность, – это наверняка… – Сергей упустил мячик и хлопнул ладонью по столу, закрывая окно с игрушкой. – Кстати, Нуайе не был убийцей, у него были совсем другие проблемы. Ладно, пойдем писать бумажки.

– Шеф, а как насчет Брауна? Контейнера нет, Риан мертва, против него только показания Карпентера. Сможет он выкрутиться?

– Не-ет, – протянул Сергей. – Скажи мне, Фред, ты у нас молодой и умный, новостные ленты читаешь. Кто главный конкурент «Пасифика»?

– М м… «Севент вэйв»? У них аудитории пересекаются, а спонсоры разные.

– Вот и отлично. Позвони им и скажи, что есть эксклюзивная информация по поводу убийства в салоне красоты. Пока неофициальная.

Елена Клещенко

Луна родилась из мысли

(из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

– Ты не можешь ходить, как нормальные люди? – брюзгливо спросил шеф.

– Прошу прощения, сэр, – почтительно отозвался Сергей. – Здесь очень здорово.

– Все чокнутые альпиноиды здесь становятся вдвое ненормальней. Одна шестая «же» сносит им крышу. Так и лез двадцать метров по отвесной скале?

– Да, сэр. – Офицер службы безопасности «Lunar Institute for Cosmobiology and Bioinformatics» Сергей Островски подошел к столику, стаскивая с рук перчатки-«гекконы». – Оттуда чудесный вид.

– Можно подумать, с фуникулера он менее чудесный. Садись, заказывай. Но если будешь брать спиртное, вниз поедем вместе.

– Советуете взять спиртное?

– Советую. Сегодня у тебя последний спокойный день.

– Всё так плохо?

– Именно так.

– Тогда мне рюмку бренди и два горячих тоста.

– Бери.

Сергей попытался угадать, что за пакость приготовил начальник, отчего не стал говорить по вифону, не вызвал к себе, а пригласил в «Горную Луну» за оплаченный столик. Пилюля, которую так стараются подсластить, должна быть редкостно мерзкой на вкус… Но меркнущее «небо» было бледно-лиловым, словно астра (в целом похоже на земной вечер), на открытой площадке ресторана в каменных вазах цвели какие-то всамделишные земные цветы, и думать о грустном совершенно не хотелось.

Лучший и единственный ресторан базы Сэнгер располагался в скальном массиве у края кратера. Вся база как на ладони (если ладонь согнуть ковшиком). По пологому склону ярусами спускаются институтские и жилые корпуса, окруженные древесными кронами. Справа – зеленый рубчик грядок, светящиеся кристаллы теплиц. И в дальнем секторе, у «горизонта», разделенного надвое вертикальной чертой Центральных Столбов, мигает разноцветными огнями, кипит бессонной механической активностью промышленная зона.

Полковник Картер тоже взял бренди. Отсалютовал рюмкой в ответ, скептически глянул на веселую физиономию сотрудника. Нет тридцати, долговязый, худой, черные волосы связаны на затылке в хвост. Успел облазить все скалы и все строения выше одного этажа под Куполом, подал заявку на скафандровую экскурсию… С экскурсией придется повременить, парень.

– Ты думаешь, что так и отработаешь свой контракт, расследуя пьяные инциденты и в свободное время… – Шеф перебрал руками в воздухе перед собой, показывая, как бегают «лунные гекконы». – … гуляя по потолкам?

– Нет, сэр. – Сергей выложил руки без перчаток на стол и преданно уставился на начальника.

– Правильно. В институте чрезвычайная ситуация. В одном из компьютеров обнаружены следы взлома. Чрезвычайно умелого взлома, который к тому же имел место не вчера, а три недели назад.

Сергей молча округлил глаза.

– Хорошо: поздно обнаружены. Нашу систему безопасности… жестоко обидели, скажем так. Взять оттуда могли только одно…

Шеф замолчал, пододвинул к себе интерактивную карту вин, повозил по ней пальцем, но ничего заказывать не стал. А затянувшись электронной сигаретой, вдруг сказал:

– Ненавижу работать с этими соавторами господа бога. Всё равно что пасти… нет, даже не кошек, а стаю павлинов. Хвастливые сукины дети, эти исследователи генных связей, или как оно называется. Ведут себя так, будто все люди братья, а научные проекты in silico – забавная игра. Нормальный, вменяемый человек, открыв нечто подобное, первым делом позаботится о безопасности – казалось бы, так? Нет, мы будем орать об этом на семинаре, и в спортзале, и в пятницу за пивом…

– Шеф?

– Да, ты прав. К делу. Скопирован проект вектора (шеф заглянул в блокнот) – искусственной генетической конструкции, способной к трансфекции в клетки человека и кодирующей высокоэффективные регуляторы генов…

Сергей испуганно поднял руки вверх:

– Извините, сэр, можно попроще, для минимального проходного балла? Что делает эта штука? Что-то смертельное?

– Эта штука повышает интеллект, – мрачно произнес шеф. – Необратимо, наследуемо и очень сильно. Если модели верны – а они клянутся, что верны.

– Ага, – на физиономии Сергея изобразилось облегчение, и шеф тут же спросил:

– Чему ты обрадовался?

– Ну, все-таки неопасная вещь. Конечно, это прокол, но могло быть хуже…

– Болван, – беззлобно сказал Картер. – Из-за таких неопасных вещей Институт находится на Луне, а не на одиноком островке в Тихом океане. Из-за них мы с тобой тут сидим. Еще раз, медленно, для минимального балла: эта штука повышает умственные способности ОЧЕНЬ сильно. Носитель вектора настолько умнее нас с тобой, насколько ты умнее шимпанзе или трехлетнего ребенка. По сути, он уже не человек, а нечто другое. И это наследуется. Ты понимаешь, что это значит?

– Я думаю, наверное…

– Не понимаешь. Ну вот тебе один из сценариев. Если мы его упустим на Землю и вектор начнет распространяться – а едва ли похититель поставит свою добычу на полку в качестве сувенира! – то земляне разделятся на два биологических вида. Более умный и более глупый. Конечно, умников будет значительно меньше, но ведь и хомо сапиенсов когда-то было меньше, чем неандертальцев. Что может быть дальше, объяснять, или сам видишь варианты?

– Нет, сэр. То есть да, вижу варианты, сэр, и ни один мне не нравится, можно не объяснять.

– Вот и хорошо. Теперь ты мне рассказывай. Злоумышленник похитил файл с нуклеотидной последовательностью. Его дальнейшие действия?

Сергей подергал себя за хвост на затылке.

– Ну, он не сможет ее никому переслать, верно? Компьютерные сети Сэнгера не имеют выходов во Вселенскую Паутину. Почта с Земли принимается раз в сутки, через административный канал. Обратная связь – только голосовая… последовательность длинная?

– Длинная, тысячи «букв», причем более половины участков не имеют аналогов, поскольку она кодирует новый белок. Криптография исключена, в голосовом сообщении это не спрятать.

– Ага. Вообще-то он мог воспользоваться каналом дирекции…

– Ну ладно, ты нас не смешивай с дерьмом. Не мог.

– Если он сам не из совета директоров.

– Тогда в заговоре все члены совета. Мы работаем и над этим, но лично я не верю в такую возможность, сейчас поймешь почему. Думай дальше.

– Он может спрятать носитель и дождаться отпуска на Землю.

– И что потом? Сотрудники Института покидают базу так же, как приезжают, – сирыми и нагими, только с деньгами на счету. Ничего кроме идентификатора личности. Даже белье под скафандр им выдают на транспортном корабле. Еще идеи?.. Подсказываю: ничего кроме собственного тела.

– То есть он может проглотить носитель или, э э…

Шеф только глянул в ответ, и Сергей умолк. Сканер и в земном аэропорту так просто не обмануть. Ну а если носитель будет не электронным, а каким-нибудь органическим… И тут он понял.

– Вы хотите сказать, что он мог синтезировать вектор и ввести его себе? Чтобы на Земле, допустим, выделить? Или владеть единолично, передавая только собственным детям?

Шеф кивнул и снова включил сигарету.

– Второй вариант был бы большой удачей. Да, скорее всего, именно это он и сделал. Ни в какой другой форме переправить информацию нельзя. Признаю, мы недодумали про ДНК, но, видишь ли, до сих пор генетические объекты информационной безопасности никто не хотел попробовать на себе… И это плавно подводит нас к особым приметам. Похититель сейчас очень умен. Нечеловечески. Заведомо превосходит по IQ любого из нас.

– Счастлив это слышать, сэр. Кстати, а тестирование интеллекта сотрудников нам не поможет?

– Ты меня разочаровываешь. Я уже упоминал, что он очень умен? – достаточно, чтобы занизить результаты, будь уверен.

– А генетический анализ?

– Обманывать генетические тесты научились еще в двадцатом веке – сразу же, как только их начали использовать в большом спорте. И вместе с методами анализа совершенствуются методы обмана. А мы, так уж совпало, находимся в том самом месте, где собрано всё необходимое и для тонкого анализа, и для фальсификации. Кровь на анализ наши службы регулярно берут у персонала в любом случае, просто из соображений биобезопасности: сотрудник может заразиться какой-нибудь дрянью случайно. Наш Умник об этом знает, стало быть, не мог не подготовиться. К тому же наш эксперт говорит, что в клетках крови трансфекция проходит медленнее и не полностью, то есть на третьей-четвертой неделе велика вероятность ложноотрицательных результатов. Продолжай.

Сергей прищурился на скальную гряду, незаметно вздохнул.

– В Институте две сотни человек, технический персонал исключаем. Космобиологов – ботаников, зоологов, микробиологов – можем исключить?

– Можем. Во первых, они слишком заняты самочувствием жаб и тритонов при лунной гравитации, с молекулярщиками и компьютерщиками общаются мало. Во вторых, что более важно, почти никто из них не обладает необходимыми умениями и допусками.

– Значит, остается меньше сотни. Причем этот человек должен быть умелым хакером и в то же время иметь навыки лабораторной работы и допуск к приборам. И должен уметь работать с приборами в одиночку. Уметь достаточно хорошо, чтобы потом стереть протоколы синтеза – а это тоже, как я понимаю, нетривиальная задача. Кстати, а как этот вектор попадает в организм?

– Простая инъекция. Тут как раз особой квалификации не нужно. А почему ты говоришь об одном человеке? Как насчет сообщников?

– Маловероятно. Заранее спланировать похищение открытия, которого, если я правильно понял, никто вообще не ожидал… А сколачивать группу прямо здесь, среди всех мер безопасности и психологического контроля, мог только самоубийца. Как говорят немцы, что знают двое, знает свинья. Скорее похититель сам и компьютерщик, и «мокрый» биолог. Есть тут такие?

– Молодец. Но проблема в том, что тут много таких. Деньги, которые платят здесь, дуракам не достаются. И знать о векторе могли многие. Однако если иметь в виду тот уровень хакинга, который нам показали, и близкое знакомство с лабораторными приборами – годится только одна группа, из «Селена Джиномикс». Руководитель – Кэтрин Хиггс, область научных интересов – метилирование ДНК, что бы это ни значило. Сотрудники – Эрвин Баумгертнер, Йозеф Радл, Аруна Амритрай. У каждого – высшее IT-образование, все владеют навыками лабораторной работы, все время от времени синтезируют ДНК, причем сами вводят протоколы.

– Их только четверо?

– Рано обрадовался. Ты их еще не видел. Впрочем, завтра и посмотришь. Действовать будем тихо и незаметно, минимум вовлечения непричастных. Напомни, сколько баллов ты набрал на тестах по биобезопасности?

* * *

– Но в этом помещении никто не работает с биоматериалами, – холодно сказала Кэтрин Хиггс. Сергей с первого взгляда принял ее за мужчину – рыжие волосы зализаны назад, бледное вытянутое лицо, высокий рост. И голос слишком резкий для женщины, скорее похожий на фальцет. Одевались сотрудники института примерно одинаково, в блузы и брюки.

Сергей, в таком же костюме, с бэджем сотрудника службы биобезопасности на кармашке, виновато улыбнулся и развел руками: мол, я скромный служащий, законов и правил не придумываю и дело мое маленькое.

– Я постараюсь не мешать вашей работе, доктор Хиггс. Предупредите меня сразу, куда не соваться, и я не буду.

– Суйтесь куда хотите, нам тут скрывать нечего, – ответил вместо начальницы темноволосый мужчина округлого телосложения, с эспаньолкой и усами. – Но на кнопки не нажимайте, иначе я не гарантирую…

– Эрвин?

– Да, мэм?.. А, понял. Я просто хотел пошутить.

Остальные двое молча разглядывали его. Йозеф Радл – высокий, плечистый, коротко подстриженная борода, волосы светло-русые – спокойно встретил взгляд Сергея и вернулся к работе. Аруна Амритрай… ух ты, а я думал, Аруна – мужское имя. Невысокая, тонкие черты лица – на вид совсем девочка. Черно-шелковая коса, толщиной в Сергеево запястье, переброшена на плечо, блуза персикового цвета очень идет к ее смуглой коже, глаза ярко поблескивают сквозь густые ресницы… Ладно, сыщик, не отвлекайся.

Вручную брать пробы ДНК на месте происшествия Сергея учили в академии. Чтобы обеспечить прикрытие на несколько суток, они с шефом придумали особый рабочий протокол, обширный и бессмысленный. Впрочем, не более бессмысленный, чем многие реальные процедуры, положенные по регламенту.

Сергей установил «фонарь» на штативе, включил его и направил на стену. Откалибровал так, чтобы алые лазерные линии разделили серую стену на квадратики ровно по десять сантиметров каждый. Достал стерильные впитывающие тампоны, штативы с заранее пронумерованными пробирками и принялся за дело. Мазок внутри квадрата – открыть крышечку – тампон в пробирку – закрыть… и так десять раз, пятнадцать, двадцать и далее, пока не кончатся расходные материалы. Будь я настоящим лаборантом, я бы, наверное, парился, что пропущу квадрат или перепутаю нумерацию.

Ученые между собой не разговаривали. Шелест пальцев по клавишам, хмыканье, смешок, краткое допустимое в обществе проклятие… Сергей полез на стремянку, чтобы снять пробы из верхних квадратов – мало ли, вдруг коварные молекулы поднялись с током воздуха… Оттуда ему были видны тач-скрины на столах перед каждым. У Хиггс, Эрвина и Аруны окна были похожие: какой-то график с пиками и провалами, вроде бы у всех троих один и тот же, схематическое изображение хромосомы, переливающееся цветами радуги, таблица с умопомрачающими аббревиатурами и цифрами, а также чат. Общались они виртуально. То ли им проще нажимать клавиши, чем открывать рот, то ли по контракту положено фиксировать в текстовом файле все полезные и бесполезные соображения. Йозеф Радл работал в какой-то статистической программе, Сергею незнакомой.

Что и говорить, наблюдение за их повседневной работой даст мне чрезвычайно много информации. Я могу проторчать в этой комнате месяц и даже не пойму, чем они заняты.

Часы на стене тихонько пискнули и подмигнули. Одиннадцать часов, время кофе-брейка. Наконец-то.

– Майкл, вы идете? – это Эрвин. (Согласно тому же бэджу, имя сотрудника службы биобезопасности было Майкл Коэн.)

– Спасибо, с удовольствием.

Сергей поставил пробирку в штатив, придавил пальцем крышечку, встал – и встретился взглядом с Кэтрин Хиггс. Руководительница группы смотрела на него внимательно, без улыбки, и сразу же опустила глаза.

Кофе с крекерами пили в уютном холле, под широкими листьями лунной сенполии. Листья нависали над столами подобно зонтикам, – бледно-зеленые с пурпурными хрящами, похожие на огромные щетинистые уши. Сергей считал гигантскую фиалку омерзительной, а ее использование в интерьерном дизайне – пустой тратой органики. Однако его хорошая знакомая из ботанического сектора от таких слов приходила в негодование и принималась рассказывать, как чудесно она цветет и сколько дает кислорода.

Белые чашечки с толстыми стенками казались чересчур вместительными, но они были меньше внутри, чем снаружи. Похоже, донца утяжелены металлом – обычная фарфоровая чашка весила бы здесь чуть больше пластикового стаканчика. Кофе переливался в чашке лениво, как горячая смола. Он был вкусный, может быть, даже натуральный, но всё равно вонял. Запахи еды и напитков на Луне отличались от земных. Сам кофе пах горелым, холодными углями, залитыми водой, а тонкие имбирные крекеры – почему-то лакрицей. Лучше бы их пекли вовсе без пряностей.

Ученые негромко переговаривались. Сергей, деликатно присев за отдельный столик, сначала пытался вслушиваться, потом перестал.

«А почему ты решил, что твоя метилтрансфераза узнает цитозин только в этом контексте?» – «Мы имеем дело с тканеспецифическими паттернами, а ты пытаешься делать обобщения вселенского уровня…» – «Если хотите знать мое мнение, мы теперь дальше от святого грааля теоретической биологии, чем во времена Ламарка: опыты in vivo перенесены in silico, но эмпиризм никуда не делся!»

Последнюю реплику произнес нежный голосок девочки по имени Аруна. Сергей прикрыл глаза. «Сэр, пожалуйста, не могли бы вы повторить задание? Мне, выпускнику полицейской академии, предлагается выбрать самого умного среди этих четырех людей?!»

Ладно, что толку ныть, работать надо. Глупо пытаться… но не пытаться еще глупее. Сергей открыл заранее выбранный сайт, повернулся и спросил:

– Извините, никто не знает, чему равна сумма всех целых чисел от одного до девяноста девяти?

– Это что у вас?

– Игрушка. Математический марафон. Меня приятель подсадил, у него на Земле сын в колледже, будущий гений.

– Э э… Элементарно, приятель, – раздался самодовольный баритон Эрвина. – Один плюс девяносто девять – сто, два плюс девяносто восемь – сто… вы следите за ходом моей мысли?

– Слежу… – Сергей на мгновение «задумался». – А а! То есть это получается…

– Пять тысяч, – пискнула Аруна.

– И не пять тысяч, дитя мое, – Эрвин ехидно ухмыльнулся девочке, та покраснела. – Намекаю: сколько всего слагаемых?

– Девяносто девять, – с готовностью ответил Сергей. – То есть это выходит сорок девять пар по сто и плюс… э э…

На этот раз правильный ответ дала сама доктор Хиггс. Через пять минут все четверо ученых, отодвинув чашечки и раскрыв на столиках экраны, решали задачи марафона. Сергей привстал со своего места, якобы от азарта, наблюдая и сопоставляя.

Доктор Хиггс работала с ледяным неподвижным лицом, лишь иногда проводя рукой по волосам. Именно работала – непохоже было, что она развлекается. Пальцы пробежались по клавиатуре – и снова полная неподвижность. Эрвин вздыхал, ерошил волосы, дергал себя за усы и бородку, азартно скалил зубы, когда находил решение; по его мимике можно было определить, как далеко он продвинулся, и не глядя на экран. Йозеф забавно выпячивал нижнюю губу, размышляя; лицо его было спокойным, он даже зевнул один раз. Аруна хмурилась, как школьница на трудной контрольной. Она и сидела, по-детски скрестив щиколотки под стулом.

Первой прошла марафон Кэтрин Хиггс. Эрвин обиженно взвыл и удвоил видимые усилия. Он был вторым, но Аруна отстала секунд на пять. Последним оказался Йозеф Радл.

Даже лучший результат и по времени, и по набранным очкам был много ниже рекордного, зарегистрированного в институтской сети. Зато даже худший был выше результата Майкла Коэна, он же детектив Островски.

После кофе-брейка все вернулись к работе. Сергей – тоже. Наблюдать он уже не пытался. Надо было придумать, что делать дальше.

Без паники, приказал он себе. Я умнее шимпанзе. Пожалуй, умнее ребенка. Но значит ли это, что мне легко обмануть того или другого?

Сергей вспомнил, как пытался помешать своему трехлетнему племяннику съесть шоколадную конфету, запрещенную его матерью. Джонни сначала купился, увидев пустую вазочку, потом заметил, что дядя держит руку за спиной… Так, стало быть, на чем я погорел? На том, что недооценил сообразительность и наблюдательность этого клопа. Мало дела имею с детьми, подумал, что он не заметит или не догадается. Годовалый ребенок бы не догадался, верно?..

Ага. Значит, я неверно оценивал его интеллект, иногда считал его умнее, а иногда глупее, чем он был на самом деле. И что это мне дает? Мой фигурант совсем недавно был таким же глупым, как я… ладно, и тогда был умнее, неважно. Он помнит, как мыслил тогда и как мыслят другие люди? Да, но я ведь тоже когда-то был трехлетним и злился, когда взрослые врали мне и делали честные лица… и читать не умел, точно помню, как бабушка со мной сидела и показывала буквы. Но не помню, почему это было трудно – учиться читать. Когда мы умнеем, нам трудно представить себе мышление глупого. Даже самого себя в прошлом. Так, что ли?

Допустим, что так. Допустим, что мой фигурант плохо представляет себе, что знают и чего не знают другие люди. Что они могут и чего не могут. Тогда что он сделает, чтобы не выделяться? Выяснит, сколько времени уходит у среднего человека на решение той или иной задачи… проверить бы их обращения к базе данных… нереально: много времени прошло, но попрошу шефа. Не интересовался ли кто-нибудь из них ай-кью, возможностями человеческого мозга или другими подобными задачами. Да нет, ерунда. Не может он или она узнать и запомнить, сколько надо тормозить и как ошибаться для всех возможных случаев. Ладно бы стандартные тесты… В нестандартных ситуациях он смотрит на остальных, на их реакцию и старается не выделяться… Они не видели, что делают другие участники, но видели, кто первым закончил. Первой была Хиггс, последним – Радл… Значит ли это, что он притворялся тупым, или ему попросту было неинтересно? Хиггс могла стремиться показать лучший результат, потому что она начальница… Вообще, если подумать, самые подозрительные – немец с маленькой индианкой: средний результат самый безопасный. Кажется, я в тупике.

А если зайти с другой стороны? Эрвин очень быстро отщелкал последнюю серию задач. Сразу после того, как закончила руководительница группы. Как будто бы он понял, что больше можно не осторожничать.

* * *

В конце рабочего дня сотрудники института отправлялись на тренажеры. Никто специально не следил за соблюдением режима, но никто и не пренебрегал тренировками – охота была отправиться на Землю по причине устойчивого снижения мышечной массы, силы сердечных сокращений или изменений в структуре костной ткани. Врачи в Сэнгере были большим начальством: того, кто попадет у них в немилость, не спасет ни администрация, ни научный руководитель.

Сергей направился в тот же зал, что Эрвин и Йозеф. Чех покосился на него, подняв бровь, но смолчал. Впереди прошуршала дверь, в коридор вышли три женщины из соседней группы – тоже, по-видимому, на тренировки. Эрвин причмокнул им вслед и подмигнул Сергею, как старому знакомому.

– Какие – а? Особенно та, что слева, брюнетка, – он описал руками расходящиеся дуги. – Зовут Марго.

Сергей понимающе усмехнулся.

– А у вас в биобезопасности девочек много?

– Почти половина сотрудников.

– О о? И как они, в смысле?..

– Вполне биобезопасно, – с серьезным видом ответил Сергей. Эрвин хохотнул и тут же принялся рассуждать о том, как влияет малая гравитация на психологию и физиологию, в особенности мужскую, и какими упражнениями необходимо дополнить обязательные комплексы, и что именно следует держать в тонусе в первую очередь… Похоже, Баумгертнер не был любителем женщин. Он был профессионалом. Поддерживать беседу оказалось несложным: кивай и ухмыляйся. Йозеф не принимал участия в разговоре – брезговал или просто не интересовался.

А неплохой ход для Умника – играть сексуально озабоченного болтуна. Убедительно играет: вон как глазки блестят. Сергей вспомнил когда-то читанное – будто большинство гениев были секс-гигантами. Ерунда, городской миф, но объяснялось довольно логично, что-то насчет тотального превосходства высокого интеллекта, его склонности доминировать и влияния на гормоны… Всё равно не верю, что это пошлое трепло – Умник. Но ведь в этом и состоит его замысел, разве нет?..

Автомат в раздевалке выдал одноразовый фитнес-костюм. Теплая после печати ткань была странного сероватого цвета, видимо, окраска сбоила. Эрвин уже разделся и придирчиво тыкал в кнопки другого автомата. Объемистое волосатое бедро охватывала татуированная женская подвязка. Черно-красная, кружевная, с бантиками и витиеватой подписью – «Honi soit qui mal y pense». Да будет стыдно тому, кто подумает дурно. Так вот ты какой, гипертрофированный интеллект… впрочем, ерунда: татуировка, конечно, сделана еще на Земле.

Наверное, каждый второй мужчина Базы хотя бы раз просил друзей снять на видео себя-любимого под штангой. Пускай внушительные стопки «блинов» в шесть раз легче, чем на Земле, от земных представлений о весе металла трудно избавиться: смотришь на хлипкого лысеющего постдока и видишь, что он бьет рекорд по тяжелой атлетике. Сергей даже в первые дни сниматься не хотел: при его телосложении картинка получилась бы скорее комической, чем героической. А уж когда каждый день выжимаешь проклятую штангу, то приседая и вставая с ней в страховочной раме, то лежа, от груди – желание позировать проходит окончательно.

Во время разминки Эрвин умолк, но на беговой дорожке через несколько минут опять принялся за свое.

– И почему мы с девчонками занимаемся отдельно? Убил бы того, кто это выдумал. Одно дело эта дурацкая кофта, другое – майка. И потом, сколько было бы новых возможностей! Знакомиться в столовой – не мой стиль. «Горная Луна» хороша для того, чтобы сводить туда свою женщину, но искать там новую – без шансов. Вы не бывали в «Горной Луне», Майк?.. А, ну тогда вы всё знаете. Дамы предпочитают посещать такие места со спонсором, свободных там почти не бывает. А вот в корпусе зоологии в верхнем этаже симпатичный бар, называется «Си-элеганс». Молодежный, правда – и по ценам, и по меню, но туда же не есть ходят. Музыкальная программа, акробатические танцы, лоу-грэв… Я там встретил одну девушку. Что-то необыкновенное: талия – вот (Эрвин отпустил поручни и свел большие и указательные пальцы, показывая малую окружность), зато нижние измерения оч-чень объемные, и представляете – вдруг делает сальто и идет на руках! Такое духоподъемное зрелище… В «Си-элеганс» вы тоже бывали, Майк?

– Не случалось, спасибо за информацию. Но я не понимаю, Эрвин, зачем вам ходить так далеко?

– Мне? О, я предпочитаю не охотиться там, где живу, – Эрвин сошел с дорожки, вытер порозовевшее лицо. – Путать работу и любовь… нет, у меня есть принципы. К тому же, понимаете, это не лучший способ строить отношения в группе, когда женщина – босс.

Йозеф, всё это время молчавший, усмехнулся. Или показалось?

– Я имел в виду, неужели в вашем корпусе нет таких заведений? – невинным тоном спросил Сергей.

– Представьте себе, нет. – Эрвин тяжело вздохнул, примерился взглядом к скамье для жима лежа. – Это же не от щедрот проекта, это частная инициатива. Наши девочки развлекаются в Сети. Они у нас забавницы, одна, например, послала директору отдела по связям с общественностью свою фотографию топлесс – не слышали эту историю? У у, это было здорово. Но по мне, в реале интересней… А вы куда ходите по вечерам?

– Я занимаюсь мундерингом, – честно сказал Сергей: правда ничем ему не грозила. – Лунным скалолазанием. Неплохое хобби, лучше земного болдеринга. И девушкам нравится.

– О, вот как? Должно быть, очень увлекательно, – Эрвин лег на скамью, взялся за гриф штанги, страдальчески заломив брови.

– Очень, – ответил Сергей и направился к своей штанге. Солидной мышечной массой он и на Земле похвастаться не мог, и здесь программа-тренер постоянно начисляла ему добавочные нагрузки.

…Хорошо, а если создать ситуацию, когда у Умника не будет возможности притвориться глупым? Или что-то, что перевесит необходимость притворяться. Что-нибудь связанное с опасностью для жизни… Метеоритная тревога, ага, прекрасная идея. Помимо того, что подобное следственное мероприятие едва ли можно назвать незаметным, все двести сотрудников отреагируют одинаково: побегут к аварийным выходам, к лифтам в подземные этажи. Умник, возможно, не побежит, а пойдет, зато по оптимальному маршруту? Но маршруты, рекомендованные на занятиях по технике безопасности, – наверняка и есть оптимальные, их придумывали не гении, зато потрудились как следует… Нет, нужно что-то принципиально иное.

* * *

Картер закрыл отчет детектива, неодобрительно покрутил головой и направился в его кабинет.

Островски развязал узел на затылке, пряди волос свисали ему на щеки. Перед ним на столе были разложены рядами блокнотные листки, исчерканные распечатки плана Сэнгера. Сергей отодвинул бумажки, спутав ряды, и уставился на тач-скрин. Поставил пальцем несколько точек, соединил их ломаной линией. Стер линию, переставил точки. Подумал и начал обводить точки кружками. На появление начальства Островски не отреагировал.

– Принести тебе зубочисток?

– М м?

– Я видел фильм, где русский шпион у нацистов выкладывает фигуры из зубочисток. Это помогало ему думать.

– Из спичек, – рассеянно произнес Сергей.

– Что?

– Спички это были, сэр. Деревянные палочки с горючей смесью на кончике. Вместо зажигалок. Производили их в огромных количествах. У каждого мужчины была в кармане коробка спичек.

– Откуда ты всё знаешь, Островски, – проворчал шеф. – И как они загорались, если зажигалок не было? Сами по себе?

– Не сами. Ими чиркали, вот так, – Сергей ударил сложенными пальцами правой руки по ладони левой. – Это трение…

Он замолчал, уставившись на Картера неподвижным диким взглядом. Затем повторил шепотом: «Это трение», стер точки с экрана и расставил их заново.

– Я начинаю жалеть, что поручил тебе это дело, – задумчиво произнес шеф. – Задачки для вундеркиндов разрушают твой мозг. И говоря откровенно, мне не кажется, что от этого будет прок.

Островски взглянул на шефа так, как будто увидел его впервые, и медленно улыбнулся.

– Дайте мне еще сутки, сэр. Послезавтра я назову вам Умника. Степени свободы, вот что мне нужно.

– Ну ты и наглец, – тон Картера был скорее удивленным, чем возмущенным. – Как будто я ограничиваю твою чертову свободу. Но имей в виду: два дня, не больше.

Ответа не последовало, если не считать невнятного звука, похожего на «угу». Картер махнул рукой и вышел.

* * *

Назавтра вместо тренировок они сажали деревья. Гениальная идея психологов: сотрудникам базы якобы необходимо контактировать с земной флорой хотя бы раз в две недели, во избежание депривации, депрессии и кто их знает чего еще. Уму непостижимо: как без этого обходятся жители земных мегаполисов, которые контактируют с образчиками флоры, только заказывая салат к бифштексу?

Смесь реголита и органического субстрата, о происхождении которого лучше не думать, имитировала земную почву. По мнению Сергея, слишком хорошо имитировала. Она была грязной, если называть вещи своими именами. Счастье, что психологи не заставляют развозить эту субстанцию вручную, в тачках, ради еще более тесного контакта с землей. Новый участок почвенного слоя создали машины, саженцы лунного тополя привез транспортер-автомат, другой автомат сделал ровные ряды ямок. Майклу Коэну и Йозефу Радлу (Эрвин предъявил психологам медицинское заключение о растяжении спинных мышц) досталась несложная задача: один держит саженец, опустив корни в ямку, другой с помощью лопаты засыпает в нее грунт.

Тополь. Кора на стволиках сероватая и прохладная. Веточки как тонкие пальцы с опухшими суставами, острые коготки почек, облитые коричневым клеем… Хотелось сорвать одну, ощутить клей на пальцах, вдохнуть запах. Наверное, это было можно – и разве не ради этого психологи всё затевали? – но рука почему-то не поднималась. Всё равно что оторвать «на память» кусочек пленки от солнечной батареи.

Шагах в двадцати черный земляной ковер истончался, уходил вниз, будто прибрежный песок к воде. Дальше начинался лунный пейзаж. Впрочем, лишившись резких лунных теней, реголит и камни смотрелись удивительно заурядно, совсем по-земному. Вроде шахтных отвалов.

– Всё это совершенно неверно, – сказал Йозеф. – Опустите пониже… да, так, спасибо. Всё это неверно, я говорю. Чем старательнее мы строим вокруг себя декорации, тем сильнее будет шок, когда иллюзия исчезнет.

– А она исчезнет?

– Она обрывается каждую минуту. Посмотрите на небо.

Небо, коричневато-золотистое, равномерно светящееся, с «востока» уже наливалось фиолетовым. Фотоэлементы Купола во время лунных дней накапливали солнечную энергию, а отдавали ее в режиме земных суток – восемь часов света, четырнадцать часов темноты и по часу на «сумерки». Избыток расходовался на обеспечение фотосинтеза.

Свет как на Земле сквозь густое марево – мягкий, ровный, бестеневой и чем-то страшный. Будто находишься внутри средневековой картины, и вот-вот из-за скалы вылезет дракон святого Георгия.

– Да, на Земле такого не увидишь. Давайте лопату, теперь моя очередь… А я Купол видел близко.

– В самом деле? Вы и там контролировали биобезопасность?

– Нет, я увлекаюсь скалолазанием. Если подняться примерно на километр, на нем можно разглядеть «соты». Такие темные шестиугольники по светлому фону.

– Там проложены какие-то кабели?

– Кабели, трубы. Эффект очень странный: понимаешь, что небом это быть не может, но и потолком тоже – слишком далеко. Невозможно поверить глазам, сам себе внушаешь, что эта сетка – обман зрения. Вроде оптической иллюзии – знаете, белые пятна в черных перекрестьях и всё такое. Хочется проморгаться, чтобы сетка исчезла.

– Интересно, – протянул Йозеф. Похоже, ему в самом деле стало интересно – в первый раз за всё время знакомства с сотрудником службы биобезопасности Коэном.

– Так, по-вашему, нам не следует устраивать здесь подобие Земли?

– Я думаю, не следует. Лучше бы нам иметь мужество и не скрывать от самих себя, что мы живем внутри воздушного пузыря, и только стенка его отделяет нас от космоса. Нам нужно осознать правду.

– Осознать, что мы живем в воздушном пузырьке в сотнях тысяч километров от Земли? А разве не вредно фиксироваться на таких мыслях?

– Психологи считают, что вредно. Но по мне, это неполное подобие Земли с тем же успехом может свести с ума. Не сразу заметно, но рано или поздно сработает. Вот зачем нужны эти деревья, да еще в таком количестве? Разве у нас избыток углерода, чтобы тратить его на производство целлюлозы?

– Деревья дают кислород, ботаники всё время об этом говорят…

– Фотоэлементы Купола прекрасно справляются с кислородным обеспечением. А если вдруг их мощности станет не хватать, проще покрыть крыши «искусственными листьями», в светлое время они дадут приличную прибавку.

– Ну, по мнению тех же психологов, деревья нам необходимы. Как часть нашей естественной среды.

– А по моему мнению, это вздор. Бедуины тысячелетиями жили в пустыне. Дело привычки, элемент культуры. Надо привыкать к мысли, что мы находимся в искусственной среде. Отчасти искусственной, отчасти виртуальной. Все ее элементы, привычные нам, созданы органическим синтезом и информационными технологиями, и ничего в этом нет страшного. Нас же не пугают полилактатные тарелки вместо фарфора и текстовые файлы вместо пергаментных свитков.

– Вы не слишком строги к людям?

– Не-ет, – Йозеф оглянулся и нажал на кнопку маленького пульта, подманивая «лейку». – Я же не предлагаю изменить, скажем, состав пищи. Или длительность суток – это серьезно, это встроено в нас и на генном уровне, и на физиологическом. Чтобы от этого избавиться, слишком многое пришлось бы менять.

Последнее было сказано равнодушным тоном, будто речь шла о перепланировке офиса. Очевидно, невозможным это не представлялось.

– Йозеф, но если использовать ваш метод аналогий, в земных больших городах суточное освещение тоже ненормальное – днем смог, ночью подсветка. А люди живут.

– А кто вам сказал, что в больших городах у людей всё в порядке с физическим и психическим здоровьем?

– Один-ноль! – Сергей засмеялся. – Но уж, наверное, в этом виноват не цвет неба.

Бесшумно подъехала «лейка». Йозеф рассеянно погладил хобот, изливавший точно отмеренную порцию воды в рыхлый грунт у стволика.

– Вы удивитесь, но и цвет неба в том числе. – Йозеф говорил так, будто диктовал главу собственной книги – больше заботясь о безупречном построении фразы, чем об эмоциональном контакте с собеседником. – Нарушения естественного светового режима влияют на многое, вплоть до интимных процессов генной регулировки. В том числе и тех процессов, которые ведут к раковому перерождению клетки, это как раз наша тема.

– А я слышал, что вы занимаетесь метилированием ДНК.

– Метилирование – это механизм регулировки. Один из механизмов. Обратимые химические изменения ДНК без изменения последовательности. Интересно то, для чего они используются. На определенных участках сперва недостаток метильных групп, затем избыток… ну неважно. Не знаю, в курсе ли вы, но рак и старение – две стороны одной медали.

– Да, школьная учительница нам рассказывала. (Это «не знаю, в курсе ли вы» прозвучало крайне оскорбительно.) Неконтролируемое деление клеток – это рак, исчерпание потенциала обновления – старость.

– Старость. И добавим, что частота раковых заболеваний с возрастом увеличивается – косвенное указание на то, что это поломки в одном и том же механизме. Ну как… то ли вентиль приржавел и не поворачивается, то ли сорвался с резьбы. Но это один и тот же вентиль.

Оставалось еще два деревца. Лиловая тень, похожая на грозовой фронт, перевалила через зенит, и в самом деле начал накрапывать дождик. Лунный дождик, мельчайшая морось, ни капель, ни струй – оседающий конденсат. Наше дыхание на стекле, за которым Космос.

– Значит, вы решаете великую задачу? Победа над раком или бессмертие? Или то и другое сразу?

Йозеф даже не усмехнулся, только приподнял брови, но Сергей почувствовал, что краснеет. Если у чеха и была сверхчеловеческая способность, так это талант превращать собеседника в идиота.

– Мой учитель говорил: если студент хочет изобрести лекарство от рака, создать таблетки для вечной жизни или еще как-то осчастливить человечество – проку от юноши или девушки не будет, это гуманитарный подход. Но если студент хочет найти ответы на вопросы «как это устроено» и «что оно делает» – возможно, это наш человек.

– Немного цинично, нет?

– Нет. На самом деле это имеет отношение к способу думать.

– Так вы вчетвером хотите узнать, «как это устроено»?

– Отчего бы нет? (Если Йозеф и обиделся, виду не подал.) Бывает достаточно и одного. Мысль рождается в одной голове.

– Зачем же вы тогда объединяетесь в группы? Мне раньше всегда представлялось, что умственную работу должны выполнять одиночки. Как, не знаю, философы или великие физики…

– Мы объединяемся в группы затем, что в естественных науках философии предшествует сбор материала. Анализ информации, заложенной в геноме, в своем роде не менее трудоемок, чем сбор ботанических коллекций. Мы сейчас – как натуралисты прошлых веков, если вам угодно. Своего рода экспедиция Линнея или Гумбольдта. Только экзотические страны, по которым мы путешествуем, – это геномы. В экспедиции не ходят в одиночку.

– И кто же ваш Гумбольдт? Доктор Хиггс?

– Вы имеете в виду, кто руководит нашей экспедицией? Разумеется, доктор Хиггс. Она принимает решения, в какую сторону нам двигаться.

Йозеф помолчал и добавил:

– А капитаном корабля «Бигль», на котором путешествовал Чарльз Дарвин, был некто Роберт Фицрой.

– И чем знаменит этот Фицрой?

– Не помню. Мало кто помнит, я полагаю. Кажется, был вспыльчив.

– Вы хотите сказать, что…

– Я просто привел исторический факт.

Сергей промолчал. Надменный интеллектуал с комплексом превосходства – идеальная маска для Умника? Что хочешь надежно спрятать, прячь на виду. В хороших детективах убийцей никогда не бывает неуравновешенный тип, ревновавший девушку к покойному…

– Я лишь хотел сказать, что в нашей группе каждый выполняет свою роль и каждый, следовательно, незаменим. На данном этапе не может быть иначе. Когда тот же Гумбольдт и Бонплан путешествовали в Америку, работы хватило обоим. И славы тоже.

– Я понял вас, – вежливо сказал Сергей. Йозеф усмехнулся в бороду – то ли примирительно, то ли высокомерно.

* * *

– Что хочет пан офицер?

Зося была прелестна. Звезда ботанического сектора, богиня лунных цветов, Диана и Флора в одном лице. Русые волосы – как патина на серебре, темные глаза, тонкие брови. Я бы согласился быть лунной сенполией, только бы ты улыбалась при виде меня и заботилась обо мне… Впрочем, Сергею Островски и так грех было жаловаться. Среди биообъектов, не принадлежащих к царству растений, его явно отличали.

– Пан офицер хочет повеситься. – Он отшвырнул перчатки, рухнул в кресло, локти поставил на столик и лбом уперся в ладони. – Мешает пану офицеру одна лишь низкая гравитация.

Зося рассмеялась и ушла за стеллаж. Дверца отъехала в сторону, звякнуло стекло.

– Сказал бы «и прелесть шановной пани», но недолго мне осталось любоваться этой прелестью. Не сегодня-завтра меня попрут отсюда с жирным минусом в личном деле. И первым транспортом на Землю.

Скажем честно: пока я ничего не знаю. Ведь кроме Эрвина и Йозефа, есть еще начальственная Кэтрин и кроткая Аруна. Пока у меня нет оснований предпочесть кого-то одного. Никаких оснований.

– Что ты натворил? – Зося возникла вновь, неся две маленькие мензурки, заполненные коричневой жидкостью.

– Не справился с заданием. Эти деятели слишком умны для меня. Мне нужен один из них, и я не могу его выловить никаким законным способом.

– А незаконным? – Она схватывала на лету.

– Незаконным… тоже не могу. Я и так, и так прикидывал. Если бы у меня было четыре руки и на всех «гекконы»… иначе получается не просто превышение полномочий, а уголовщина.

– Четыре руки? – Зося положила на столешницу свои белые ручки. Почти рядом с Сергеевыми.

– Зося! – решительно, с возмущением сказал Сергей. – Нет, я не могу даже просить тебя об этом.

– Так не проси, – коротко ответила она. – Просто расскажи, что мы будем делать.

* * *

Традиционные институтские вечеринки с пивом по пятницам, в общем, не отличались от земных. Разве что не было видно дряхлых гениев в электрокреслах и бестолковых младшекурсников, но те и другие и на Земле не составляют большинства. В большом кафе зажгли дополнительные лампы (оставив, однако, неосвещенными уютные углы), вместо классической музыки включили Диану Дум, по залу расставили столики с закусками, а на стойку взгромоздили бочонки с напитками. Кроме напитков безалкогольных, имелось лунное пиво – плотное, крепкое и почти без газа. На вкус Сергея, редкостная гадость, но ученым вроде бы нравилось.

По традиции тут веселились только научники. Но наивный Майкл Коэн, едва дождавшись упоминания о пятничном сборище, простодушно спросил: «А можно и мне прийти?», и поскольку его не послали прямым текстом, – пришел. Держаться старался в тени, не привлекая лишнего внимания: мало ли, вдруг объявится знакомый да разлетится к нему с радостным «хай, Серж!».

У дальней стены зала почему-то поставили обыкновенный одежный автомат. Рядом собралось с дюжину девиц и дам. Сергей узнал Аруну – она стояла спиной, но второй такой черной косы не было нигде в Сэнгере. Другая девица, с фиолетовыми волосами, что-то набирала на выдвижной клавиатуре, остальные ей подсказывали. На экранчике виднелись строчки программы, судя по реакции зрительниц – ужасно смешные.

– А сюда квадратичную функцию!

– Лучше третью степень!

– Хи-хи-хи!

– Что они делают? – спросил Сергей. Эрвин ухмыльнулся, передал ему бокал с пивом и двинулся к девицам крадущейся походкой злодея. Подкрался, вытянул шею, и тут же фиолетовая обернулась и завизжала. Визг подхватили остальные, кто-то закрыл экран ладошками, кто-то возмущенно замахал на Эрвина, отгоняя его, как муху:

– Герр Баумгертнер! Вам не стыдно?

– Эрвин, уйди сейчас же!

– Нарушение приватности!

Эрвин отступил, миролюбиво поднимая руки.

– Что там?

– Я не понял, – признался Эрвин, забирая пиво. – Да ладно, отсюда посмотрим, когда вытащат.

– Что такого занятного может быть в этом ящике?

– Это-то как раз ясно: пользовательский режим. Вопрос только в том… Ага, они ее запустили.

На экранчике возникли песочные часы, женская стайка примолкла, и стало слышно, как в автомате работает 3D-принтер. Не прошло минуты, как лоток открылся, и фиолетовая девица подхватила и подняла перед собой в пальчиках… девы победно заверещали и зааплодировали, Эрвин поперхнулся пивом. Изделие, фиолетовое, в тон прическе, было выполнено в режиме жесткой экономии высокотехнологичной полилактатной ткани. Немного там той ткани, прямо скажем.

– И стоило беспокоиться о приватности, чтобы потом ими размахивать? – тихо произнес Сергей. – Но как они это сделали? Я и не знал, что там есть программа на… э э…

– Танга-трусики, – докончил Эрвин. – Конечно, нет. Но они же сами программеры. Взломали автоматик, перенастроили. В нем нет графического редактора лекал, так они вручную задают кривые. Умницы. Бросить бы эту интеллектуальную мощь на научные цели… хотя тогда жизнь стала бы скучной.

Любительница фиолетового тем временем отступила в задние ряды, запихивая изделие в карман брюк. У клавиатуры толкались две следующие пользовательницы – на вид совсем девчонки.

– Теперь я!

– Нет, я! Слушай, я уже тебе уступала в прошлый раз! Я хочу такие же, как у Бет, я только цвет заменю и распечатаю!

– Эф-эф-ноль-ноль-эф-эф?

– Да ну тебя! Я хочу синий морской, Алина, пожалуйста, подожди одну минутку…

– Женщины как дети, – снисходительно заметил Эрвин. – Талантливые, но дети. С твоего позволения… – Он встал и снова направился к девицам. Подошел к Бет, что-то шепнул ей на ушко. Бет захихикала и пихнула его в плечо.

Сергей снова оглядел зал. А ведь и в самом деле, как он раньше не замечал? Предполагалось, что все сотрудники Института носят стандартную одежду, которую выдают вот такие автоматы. Нижнее белье, блузы простейшего кроя, брюки, в качестве переменных параметров – женская или мужская модель, рост, размер, пять базовых цветов, для каждого шесть градаций насыщенности, для блузы – желаемая длина рукава. Цвета создавались за счет поверхностной наноструктуры. Эластичная ткань из биополимера не подлежала стирке, ношеная одежда шла на переработку в биореакторы.

Однако то, что носили в свободное время сотрудники и особенно сотрудницы отделения биоинформатики, явно не ограничивалось упомянутыми параметрами. Хорошо, с трусами более или менее понятно, но где они берут платья? Вот это зеленое мини, или вон то, с разрезами по бокам… Должно быть, перепрограммируют блузу.

Вот Йозеф и здесь сидел в том же серо-голубом лабораторном костюме. Сосал электронную трубку, прихлебывал кофе.

– Как вам местное пиво, Майк?

– Ну… Вы говорили вчера про попытки имитировать Землю.

– Да, попытка провальная.

– Вы сами его не пьете?

– Я родился в Праге, – с чувством сказал Йозеф, – для меня это – не пиво.

Пожалуй, то была самая эмоциональная фраза, какую Сергей от него слышал.

– Космические пивные дрожжи его делают, – продолжал Йозеф. – Их вывели специально для невесомости, знаете? Нечувствительны к перепадам гравитации, живут на солодовом концентрате, сделанном из фотосинтетической глюкозы. Дают высокий процент алкоголя и мало углекислого газа. Прекрасно, только кто сказал, что продукт жизнедеятельности этих грибков можно называть пивом? Хотел бы я посмотреть в глаза тем экспертам…

Сергей как раз примеривался отхлебнуть из бокала, но при упоминании «продукта жизнедеятельности грибков» поставил его на стол.

– Да, если бы оно по крайней мере было с газом…

– То оно бы вспенивалось по объему в момент наливания, – докончил Йозеф обреченным тоном учителя младших классов для альтернативно одаренных детей. – Здесь архимедова сила в шесть раз меньше, пена плохо всплывает. Знаете историю про орбитальный сатуратор?

– Нет.

– Нет? – Йозеф довольно запыхтел трубкой. – Я вам расскажу. Это было, когда готовили первую большую орбитальную научную экспедицию. Я тогда только окончил университет, мне повезло, что взяли. Сам я там не был, но говорю со слов очевидца. Приходят в штаб представители одной крупной компании – производителя газированных напитков, я намеренно ее не называю. И говорят: мы выступаем в качестве спонсоров, а вы берете на борт наше оборудование, чтобы научная элита могла наслаждаться нашей продукцией прямо на орбите. Вы сошли с ума, говорит им Эдвардс, ваша газировка в невесомости изойдет пеной в момент открывания. Они сияют и машут ручками: эту проблему мы решили, технология запатентована, испытана в экспедициях NASA, просим пять минут вашего внимания. И разворачивают презентацию циклопического сооружения по имени «орбитальный сатуратор». Там много чего было: цилиндр с поршнями и эластичными стенками, с цифровым управлением, для смешивания воды и сиропа с газом при оптимальном давлении, какая-то хитрая система дозаторов и клапанов, чтобы разливать газировку по «грушам». А из «груши», как вы понимаете, ей деться уже некуда, неси ко рту и пей.

Йозеф еще несколько раз затянулся.

– Ну вот, свернули они презентацию, улыбаются во все зубы: мол, как, договорились? Все молчат – вроде нет причин возражать, да и денег они принесли много. И тут Петров, он был ядовитый такой: господа, будьте любезны пояснить, как вы модифицировали последний этап? Они к нему: да-да, конечно, у вас есть вопросы по дозатору и разливатору? Нет, говорит, не по дозатору. На самом деле я имел в виду потребителя, то есть ученого-астронавта. Вы, конечно, знаете, что происходит в желудке с сильногазированной водой в условиях невесомости и какими ощущениями это сопровождается. Есть идеи по этому поводу?..

– Отлично! – Сергей расхохотался, в общем, не особенно притворяясь, благо и лунное пиво было крепким. – А как же деньги?

– Деньги они дали. Автомат взяли на орбиту, переналадили так, чтобы газа было еле-еле, как в этом… (Йозеф указал на бокал Сергея.) Он, правда, сломался в первую же неделю, но логотип по прямой связи был виден, а больше ничего от нас и не требовали.

Рассказав байку, Йозеф с очевидностью утратил интерес к собеседнику, и Сергей почел за лучшее ретироваться. К тому же он заметил, что Аруна отошла от девичьей компании и присела к столику с закусками. Ее туника, кстати говоря, даже не была однотонной: у ворота нежный персиковый цвет, чем ниже, тем ярче, к подолу сгущается в мандариновый. Стало быть, одежный автомат можно заставить сделать и такое.

– Устали ждать? – спросил он.

Аруна покраснела.

– Нет, я не хотела себе ничего делать, я просто смотрела.

– У вас очень красивая туника. Ваша собственная программа?

– Да, но мне Бет немного помогала.

Сергею еще не случалось разговаривать с ней подолгу. Кажется, обычная девушка из ученой среды, насмешливая и застенчивая. (Если забыть о том, что Умником может быть и она.) Социального опыта еще меньше, чем у ее сверстниц, работающих в супермаркете, плюс уровень интеллекта, достаточный для Сэнгера… Ну ладно. В эмпиризме теоретической биологии ты, Островски, не разбираешься, но светская болтовня на общие темы тебе вполне по силам, и на сайт по индийской культуре ты только что заглядывал. Избегать пошлого заигрывания а ля Баумгертнер, держаться серьезно и уважительно. Вперед!

– Знаете, Аруна (можно по имени?.. спасибо)… Знаете, у меня странное ощущение. Йозеф мне объяснял, что здесь у нас виртуальный мир. Понимаете, о чем я, – запрограммированная одежда, синтезированная еда, компьютерная музыка, экраны с пейзажами вместо окон. Я хотел спросить вас, не это ли философия индуизма называет «майя»?

– Не совсем, – девушка усмехнулась. – Майя – это вся материальная жизнь. По сравнению с непреходящей истиной мысль, информация не более призрачна, чем то, что называют материальным. Я не очень хорошо разбираюсь в философии. Но я представляю, что вам рассказывал Йозеф, это его любимая тема. Он еще всё время говорит, что луна – символ такого… невозможного или нездешнего.

– Да, пожалуй. «Достать луну с неба», «свалился с луны». У вас тоже есть такие поговорки?

– У нас говорят: «Что луне до воя собаки?» – Аруна улыбнулась шире, блеснув белыми зубами.

– В индуизме ведь Луна – это божество?

– Да, его зовут Чандра. – Она рассеянно загребла из мисочки полную горсть мелких разноцветных кубиков фруктового сахара и принялась отправлять в рот один за другим.

– Ах да, была же знаменитая орбитальная обсерватория «Чандра», верно?

– Да, только ее назвали не в честь бога, а в честь астрофизика Субрахманьяна Чандрасекара. Нобелевский лауреат, знаете? Предел Чандрасекара.

– В самом деле? Фамилия от имени божества – по-моему, очень поэтично.

– Но это не фамилия, – кротко сказала Аруна. – У него было личное имя, Чандрасекар, и патроним, имя отца, фамилии не было совсем.

– Как интересно, – промямлил Сергей, не решаясь спросить, почему с нобелевским лауреатом такое приключилось. Островски – король интеллектуальных тусовок.

Аруна поедала конфетки, ехидно косясь на него. Смуглая кисть руки казалась покрытой загаром (чего, конечно, в Сэнгере быть не могло). В центре зала тем временем освобождали место, двигали столики. Длинноволосый парень настраивал стрингборд. Звуки пока что не радовали слух: будто кто-то дергал железными когтями проволочную сетку.

– Кстати о нобелевских лауреатах, Аруна. Вы можете бросить в меня камнем и назвать средневековым сексистом, но я смотрю на вас… на женщин и девушек, и мне как-то… тревожно, не поймите неправильно. Все-таки это внеземная база, высокий уровень риска. В марсианские экспедиции женщин не берут – и правильно делают, только не сердитесь, пожалуйста. Стоит ли этого наука? Вы не согласны со мной?

– Как сотрудник службы биобезопасности, вы должны знать, что риск на Базе одинаков для обоих полов.

– Так именно это мне и не нравится, – проникновенно сказал Сергей. – Я не считаю, что женщины должны рисковать так же, как мужчины. Вот вы, Аруна, – очень ли нескромно будет спросить, как вы решились заключить этот контракт? Неужели ваши родные и близкие не были против?

– Они были против. Но я хотела не тратить время на чепуху, а сразу заняться чем-то по-настоящему интересным, вы понимаете? Здесь на собеседовании молодость считается плюсом, а не минусом, потому что важно здоровье. А на Земле ни один ученый ранга доктора Хиггс меня бы не пригласил.

– Доктор Хиггс – действительно крупный ученый?

– Конечно, – с легким оттенком презрения, «что-ты-в этом-смыслишь», ответила Аруна.

– Вам интересно работать под ее руководством?

– Очень. Мы каждый день продвигаемся на шаг вперед.

– Мне она показалась достаточно жестким человеком. Строгим к себе и окружающим.

Девушка хотела что-то ответить и вдруг уставилась на Сергея. Нет, на что-то позади него. Снова просияла белозубой улыбкой и толкнула его в плечо: обернись, мол.

На свободном пятачке стояли трое: два постдока из отделения физиологии, один лысый, другой кудрявый, и… Кэтрин Хиггс? Не может быть.

На строгом и жестком человеке было платье шоколадного цвета, с лентой-поясом и широкой юбкой, обшитой по краям медными бусинами. Плоский офисный зачес пропал, голова Кэтрин была похожа на пламенную розу, на огненный шторм. И лицо переменилось. Нет, красавицей она не стала – никуда не делись короткий нос с раздвоенным кончиком, тонкие губы – но мужеподобным это лицо никто бы не назвал.

Сколько же времени она тратит каждое утро, чтобы прилизать волосы? Или наоборот, сколько времени она потратила сегодня, чтобы завить их и вздыбить? Сергей обдумал всё, что знал о женских прическах, и решил, что возможно и то, и другое.

– Смотрите, смотрите! – Аруна дернула его за рукав.

Звуки скрипки взмыли к потолку, закружились по залу – конечно, скрипка тоже не настоящая, вон кто-то таскает «бегунок» по черной коробочке, но всё как следует, отчаянно лихо и чуть-чуть фальшиво. Гитара подхватила ритм, и трое в пустом круге подпрыгнули на месте.

Сергей с удивлением услышал легкий перестук каблучков. Да, это туфельки доктора Хиггс, мужчины пляшут бесшумно. Она вытянулась в струнку, сжала руки крестом под грудью, будто мерзла – зато ноги, силы небесные…

Не то чтобы он впервые в жизни видел ирландский танец. Видал и отлаженную машинерию шоу-дэнса, и козлиный галоп после пятой кружки, когда танцующие сшибаются ногами и налетают на столы, и робкие аккуратные подскоки учеников школы танцев. Тут было другое. Эти трое танцевали неплохо, но ясно ощущалось, – более для своего удовольствия, нежели для зрительского. И вот чего, конечно, на Земле не увидишь – чтобы танцоры буквально реяли в воздухе, еле касаясь пола. (Ну, разве, может, на зеленых холмах в лунные ночи, или где там пляшут эльфы.) Высокие прыжки в конце такта были ощутимо более долгими, и скрипка замирала на долю секунды, ожидая, пока снова цокнет каблучок, – чтобы потом закружить с новой силой. Сергей понял, что бусины на подоле платья не были простым украшением: без них слабое лунное тяготение не справилось бы с требованиями приличий.

Я думал, ей лет сорок-пятьдесят. Ладно, тяготение пониженное, но темп… Парней возле нее просто не видно. Она что-то празднует, вдруг подумал Сергей. Ставлю месячное жалованье против чашки кофе, тут не просто любовь к танцам. Если бы она ТАК любила танцевать, сидела бы на Земле. Осанка, взгляд, поворот головы… К делу этого не подошьешь, но Кэтрин Хиггс очень счастлива.

Скрипка вывела последний стремительный росчерк, финальные ноты заглушило аплодисментами и воплями. Коллеги обступили доктора Хиггс и повели за столик. Аруна напевала мелодию танца и хлопала в ладоши, Эрвин угодливо предлагал начальству стакан с лимонной водой, и даже на бородатой физиономии Йозефа появилась улыбка. Сергей незаметно пристроился рядом.

– Кэтрин, а почему ты не работаешь руками, когда танцуешь? – Эрвин как бы невзначай положил руку на спинку стула начальницы – похоже, принципы спасовали перед привычками. – Это специально?

– Специально. Моим предкам, – она чуть задыхалась, – священники говорили, что делать движения руками во время танцев – распутство.

– А… э э… делать движения ногами, вот вроде тех, что мы сейчас видели – это не распутство, по их мнению?

– Трудно ответить. Скорее всего, этого просто не смогли запретить.

По лицу Эрвина было видно, что данная идея сильно подействовала на его воображение.

– Всё не так плохо. Любое ограничение стимулирует…

– Изобретательность?

– В том числе. И создает стиль.

Ирландский вечер продолжался, молодежь уже исполняла «Мика Магвайра» под тот же стрингборд и синтез-скрипку. Пели на нескольких языках одновременно.

– Майкл, а вам понравилось?

Сергей пару раз моргнул и прочистил горло.

– Доктор Хиггс… я в восхищении. – В такие минуты говорить женщинам правду не просто надо, а необходимо, и с максимальной экспрессией.

– Сейчас просто Кэтрин, – ответила начальник группы.

– Джонни, вставай, давай вставай, чего ты там притих?

Видишь, это Мик Магвайр, он сестры твоей жених!

Есть у Магвайра деньги, и даже ферма есть,

Ты весь день отдыхал, вставай, нахал, дай Мику Магвайру сесть! [22]

Любители ирландской культуры горланили громко и с чувством. Йозеф поднялся с места и вышел, показав рукой: мол, еще вернусь. Аруна, прихватив свой чай, снова направилась к столику со сластями, за ней пошел Эрвин с каким-то по счету бокалом пива. Уселся рядом, на взгляд Сергея – ближе, чем допустимо. Коротко о чем-то спросил, уже совсем интимно приблизив губы к ушку. И где твои принципы, старый ты козел, мало того, что вы вместе работаете – она же тебе не по возрасту…

Кэтрин наблюдала за ним, явно забавляясь. За ту секунду, что он переглядывался с ней, диспозиция изменилась. Аруна выставила руку ладошкой вперед и сделала движение, будто толкает тяжелую створку двери. Эрвин неохотно восстановил приличную дистанцию. Кэтрин рассмеялась.

– Вы так беспокоитесь, Майкл! Для Эрвина это просто игра, что до Аруны, я не вижу причин за нее волноваться. Она умная девочка.

– Сколько ей лет?

– Не помню точно, – Кэтрин пожала плечами. – Двадцать четыре, может быть, двадцать пять, она только перед отлетом окончила университет. Это есть в ее личном деле.

– Извините, я не должен был спрашивать. Я всё никак не приду в себя. Никогда не считал женщин-ученых синими чулками («никогда – это примерно последние полчаса?»), но такого не мог и вообразить!.. Ваше здоровье.

Он отсалютовал ей бокалом, глядя прямо в глаза и улыбаясь. Ответная улыбка была скорее скептической, но свой бокал она тоже подняла. Надо же, доктор Хиггс не разучилась краснеть под мужским взглядом.

– Вы давно занимаетесь танцами?

– С детства, – коротко ответила она. – Майкл, а вы, собственно, кто? Я имею в виду, служба безопасности или научный шпионаж?

Сергей открыл рот, чтобы выразить изумление, но она остановила его презрительной гримаской.

– При заборе проб вы сделали три ошибки в первые же пять минут. Вы никогда раньше этим не занимались. Вы такой же инспектор биобезопасности, как я Джим Уотсон. А кроме того, вы говорите teep вместо tip, у вас примерно такое же произношение, как у Йозефа. Полагаю, вы скорее Михаил Коган, чем Майкл Коэн, или же вас зовут совсем по-другому.

Джонни, садись, давай садись, а то он стул займет!

Видишь, это Мик Магвайр, он последний идиот!

Не слушай его, Джонни, он пьяный раздолбай,

Никуда не ходи, сынок, сиди и стул ему не давай!

Дидигилон-дилон-дилон-дилон…

Кэтрин постукивала туфелькой в такт и без улыбки смотрела ему в лицо.

– Моя мама родилась в Москве, – не моргнув глазом ответил Сергей. – А что касается проб, я прошел инструктаж и делаю всё так, как меня учили. Возможно, и неправильно, вам виднее.

– Неправильно – это сказано очень слабо, – тихо проговорила Кэтрин. – Вы не специалист.

– Вы рассказали об этом сотрудникам?

– Они сами не без глаз. Но я хочу знать, что происходит на самом деле.

– Конечно, у вас есть предположения, – с галантной улыбкой сказал Сергей. С одной стороны, сделать руководителя группы своим союзником – именно то, что ему сейчас нужно. С другой стороны, нельзя поручиться, что Умник – не она сама.

– Ну, тот, кто явился бы выведывать наши предварительные результаты, вероятно, должен был бы лучше соображать, – безжалостно сказала Кэтрин. – Но нужно принять во внимание, что выбор кандидатур ограничен местным контингентом – до кого дотянулись и кого смогли устроить, того и заслали. Что в пользу другой версии – в вашем внедрении явно замешана администрация. Такая наглость более характерна для наших внутренних служб.

– Великолепно. И что вы будете делать?

– Если вы из безопасности без приставки «био», то писать жалобы бесполезно. Но, будьте уверены, я сумею от вас избавиться, и вы, лично вы, пожалеете, что взялись за это. В чем бы вы ни подозревали моих людей, это не может быть важнее нашей работы, зарубите на носу. Если же вы заняты научным шпионажем – я буду считать инцидент исчерпанным, если вы больше не появитесь в лаборатории. Я даже не спрашиваю, кто ваш заказчик. Просто передайте ему, чтобы в другой раз лучше готовился.

Известная нелюбовь яйцеголовых к безопасникам, желание отстоять сотрудников от малейшего нашего посягательства (либо, что то же самое, нежелание уступить даже клочок своей территории). Или бравада непойманного преступника, старое доброе «я знаю, что ты знаешь, и ты знай, что я знаю»? В конце концов, Островски, можем ли мы со стопроцентной гарантией исключить сообщничество? Что если она знает о делах Умника и покровительствует этим делам? Умнику, раз уж он так умен, ничего не стоит вычислить ту, кто его не сдаст…

Сергей развел руками.

– Мне остается капитулировать. Даю слово, что больше не появлюсь в вашей лаборатории. А взамен маленькая просьба. Не препятствуйте мне сейчас.

– В чем не препятствовать?

– В планах на уикенд. Я хочу пригласить вас и ваших коллег на маленькую прогулку по окрестностям Института. Видите ли, я увлекаюсь мундерингом, лунным скалолазанием. Это довольно забавное хобби, и, по-моему, Эрвина и Йозефа мне удастся убедить. Я хочу предложить вашей группе небольшую экскурсию, к центру базы и потом – вверх. Да, я пропагандист мундеринга. Я считаю, что глупо побывать на Луне и не взять то лучшее, что она может дать.

– Зачем это вам? Я имею в виду, приглашать нас?

– Ну… скажем так: у меня есть и личная мотивация, Кэтрин. – Он снова посмотрел ей в глаза, надеясь, что выглядит откровенным и беззащитным. – Знаете, я и сам понимаю, что у вас сложилось не слишком хорошее мнение обо мне. Вы вольны верить или не верить, но мне просто хочется… (он якобы незаметно откинулся на стуле и чуть повернул голову, чтобы взглянуть на Аруну)… чем-то порадовать вас.

– Нас. – Кэтрин холодно усмехнулась. – Ну что ж, не вижу причин для отказа. Аруна, можно тебя на минутку?

Аруна снова подсела к ним.

– Мистер Коэн любезно приглашает нас на прогулку куда-то в скалы… куда именно, Майкл?

– Не в горы, прошу прощения, – на Столбы, – сказал Сергей. – Знаете, эти семь колонн, которые связывают Купол с подземными ярусами. Теоретически, если на вас «гекконы», по ним можно добраться до самого неба. То есть до Купола. При здешнем тяготении это по силам любому, специальной подготовки не требуется.

– Ой, а разве это разрешено?

– Нигде не написано, что запрещено, – с лукавым видом сказал Сергей. – Мы все очень внимательно смотрели.

– Что именно не запрещено? – поинтересовался Эрвин, подойдя сзади.

– Подъем по Столбам с «гекконами», – ответил Сергей. Эрвин округлил глаза: что такое Столбы, ему не надо было объяснять. – Помните, я рассказывал про мундеринг? Я только что пригласил Кэтрин и Аруну – и вас с Йозефом, конечно, тоже – завтра присоединиться к нам. То есть ко мне и одной моей знакомой из ботанического сектора.

– О, вы говорили, что девушки тоже этим увлекаются. А как зовут вашу знакомую?

– Зося.

Эрвин отодвинул стул и уселся рядом с ним.

– Да, Майк, это был бы любопытный опыт, я вам очень признателен. Мне давно хотелось попробовать, как это делается. Хотя, конечно, и страшновато. Эти ваши «гекконы» – они надежны?

– Абсолютно. Одна перчатка с нановорсинками держит восемьдесят лунных килограммов на любой поверхности, на ровной – до сотни. Можете висеть на одной руке без всяких усилий. Но когда поднимаешься по ровной вертикальной поверхности, это вряд ли понадобится. Кстати, наклон не имеет значения, можно ползать хоть по потолку – да вы, наверное, видели, как ребята это делают.

– А как же отрывать руку от поверхности, если они такие цепкие?

– Движением вперед и вверх, – Сергей показал, – это просто.

– Хм. А если все-таки повиснешь на руке? Что делать дальше?

– Ну, обычно мы ходим группами, и у всех есть выкидные тросы со смарт-магнитами. Даже если ваш напарник бросит трос не очень точно или вы не сумеете поймать его, он сам вас найдет. Я считаю это перестраховкой, но лучше избыток безопасности, чем недостаток.

– Убедили, – Эрвин обернулся к доктору Радлу. – Йозеф, пойдешь с нами на Столбы?

Йозеф поморщился.

– Меня избавьте, я и в школе не любил этих развлечений. Спорт не мое хобби.

– Йозеф, не будь занудой, – с улыбкой, но твердо сказала Кэтрин. – Нам не повредит немного развеяться. И ты же хотел сходить на край Сэнгера, посмотреть скалы и край Купола. Тот путь до Купола, что предлагает Майкл, по-моему, легче.

* * *

До Столбов было чуть больше километра, но чтобы не тратить сил и времени на пеший путь, Сергей через свои связи в техотделе позаимствовал летающую тележку. Сиденье в ней было одно, для водителя, и ученые с Зосей уселись на огороженной платформе, на пустых контейнерах.

Под Куполом нечему портить покрытие, и едва ли дорожку чинили хоть раз за двадцать лет. Сергей набрал скорость, чтобы воздух бил в лицо и трепал волосы. Дорожка бежала под уклон, к центру кратера.

Настоящий ветер вместо механической циркуляции воздуха. Настоящий холодный дождь. Брызги морской пены, снежинки на ресницах… Господи, хочу на Землю. Что бы там ни сочинял Йозеф, жить в гигантском ангаре – это для роботов, не для людей. Даже если всё обойдется, не буду продлевать контракт.

Сергей задумался, как это было двадцать лет назад. Долгой лунной ночью в маленький кратер, который тогда еще не носил имя Фредерика Сэнгера, падают кометы. Не ударяют с разлету, а именно падают, как ягоды с ложки в блюдце. Каждую из них выследил беспилотный аппарат, после экспресс-анализа вцепился ей в бок и начал подогревать с нужной стороны, регулируя газовый поток и направляя чудовищную глыбу к Луне. Тонкая, наверное, была работа, всё равно что ловить кубик сухого льда в невесомости.

А потом за считаные сутки, пока терминатор лунного дня не достиг кратера и глыбы замерзшего газа не вскипели и не улетучились, унося с собой миллионы затраченных средств, – возводится Купол. И уже под ним эти глыбы таяли, истекая туманом… или в вакууме не могло быть тумана? Наверное, под конец появился. Купол сомкнулся, исчезли черное небо и слепящий свет, в янтарном сумраке замигали фотоэлементы автоматов и «аватар». Они не нуждались ни в кислороде, ни в пище – ни в чем, кроме энергии от гелиевого реактора, укрытого в пещере под кратером. Купол, Столбы, корпуса домов и каркасы теплиц – всё это построили они.

Драгоценная вода – именно здесь, у северного полюса, ее оказалось много, но «много» по лунным меркам, не по земным – пошла вверх, по трубам Столбов. Вода плюс углекислота равняются кислороду и моносахарам, а на месте стрелки – энергия Солнца, не экранированного атмосферой, и батареи «искусственных листьев», осуществляющих реакцию фотосинтеза в условиях, которых не выдержало бы ни одно растение. С Купола в атмосферу потек кислород, а раствор в сетке из трубок, как древесный сок в гигантском листе, насытился молекулами сахара и понес этот сахар, сделанный из космического СО2, к краям Купола, в подземные хранилища.

Тогда пришли люди. Начали расходовать кислород и выделять углекислый газ, запустили биореакторы (глюкоза глюкозой, но без аминокислот и липидов не проживешь), собрали и подключили агрегаты, изготовляющие из раствора органики плитки рациона. Потом заработали другие биореакторы, для переработки отходов. Одноразовая посуда превращалась в обрывки целлюлозы с примесью азотсодержащих молекул, та же судьба постигала одежду. Воду жаль тратить на стирку и мытье посуды, да и органику лучше везти с Земли в форме полезных предметов. По нескольку граммов с каждого участника проекта ежедневно, и вот уже поднимаются ростки в оранжерее… Сергей вспомнил анекдот про бартерный договор между Сэнгером и новым поселком астрофизиков на обратной стороне Луны и фыркнул, отвлекаясь от возвышенных мыслей. Анекдот кончался словами: «Зато дерьма у нас много!»

Все-таки было в этом что-то странно уютное. Как обустройство на стоянке в походе или в шалаше, в детстве. Вот здесь положим доску, это у нас будет стол, а тут будем спать. Натаскаем сена, дверь завесим эльфийским плащом, а на случай дождя накроем крышу пленкой… И в Сэнгере каждая полезная мелочь удивительно радовала душу, а неустроенность была предметом типично походных шуток. Кто его знает, может, и хорошо бы к этому привыкнуть?

А может, и нет. В палатке только потому уютно, что из нее можно вернуться в большой комфортабельный дом.

За спиной переговаривались.

– Ух, а вон и Пятно! Видите, над северным горизонтом, градусов двадцать вверх?

– О. Но это же не…

– Да! Это след от метеорита. Того самого, семьдесят шестого года. Там прозрачность так и не восстановилась. Говорили, метра четыре в поперечнике…

– Матерь Божья! Эрвин, не пугай нас! – Сергею показалось, что Кэтрин только изображает испуг. Что-то в ней осталось от вчерашней плясуньи.

– Ничего ужасного, док. Он же не упал никому на голову, только повредил верхние слои Купола. А сильная утечка атмосферы нам не грозила, не более, чем через шлюз. Там герметизация происходит практически мгновенно.

– Но если бы ударил большой метеорит? – спросила Аруна. – Я имею в виду, по-настоящему большой, из тех, что создает километровые кратеры.

– А, моя дорогая, мы уже сидим в трехкилометровом кратере! – легкомысленно ответил Эрвин. – Как это говорится – бомба не падает в воронку от бомбы?

– На Луне падает, – это, разумеется, Йозеф. – Наш маленький кратер находится внутри большого.

– Йозеф, не пугай девушек. Всё это было давно, сотни миллионов лет назад. И вряд ли повторится при нас. А уж если большой метеорит прилетит, на крайний случай, противометеоритные службы наконец отработают свой бюджет!.. Зося, а что вы делали, когда объявили учебную тревогу, помните, в прошлом году? У нас было так весело…

– Меня тогда еще здесь не было, – небрежно ответила Зося.

– О, так вы недавно прибыли?

– Недавно.

Сергей с трудом подавил желание оглянуться: как там с дистанцией?

– А я удивляюсь, отчего не видел вас раньше. Значит, эта радость вам еще предстоит.

– Глупость, а не радость, – проворчала Кэтрин.

– Не без этого. Но, знаете, в нашей ситуации есть и плюсы! – Эрвин цокнул языком, очевидно, изображая вставление кредитки в гнездо.

– Есть и другие преимущества, – серьезно сказал Йозеф.

– Приехали, – Сергей опустил тележку и соскочил на грунт, чтобы помочь сойти Кэтрин. Зосе и Аруне протянул руки Эрвин; Аруна оперлась на его руку, Зося – нет.

Зрелище, безусловно, незабываемое. Зона в центре кратера оставалась неосвоенной, дорога шла по чистому реголиту. Воздушные потоки наметали его на полотно, и лунные песчинки сухо поскрипывали под ногами. Но главное – Столбы.

Их было семь: по углам шестиугольника и один в центре. Темно-серые, почти черные колонны, округлые, матово гладкие, каждая метра полтора в диаметре, и друг от друга на расстоянии около десяти метров. Ничего особенного – если не считать того, что они подпирают небо.

Семь ровных вертикалей поднимались и поднимались, истончались в вышине, таяли в янтарном утреннем свете, и нельзя было сказать, стоя у подножия, упираются ли они в Купол или просто уходят в бесконечность, опровергать либо подтверждать Эвклида.

– Ух, – изрек Эрвин. – Какова их высота, Майк?

– Километр двести метров, около того. Но на последних пятидесяти метрах датчики, туда лазить нельзя.

– Спасибо вам, Майк, – негромко сказал Йозеф. – Сам бы я вряд ли сюда выбрался.

– То ли еще будет наверху! – весело ответил Сергей. – Приступим?

Раздобыть шесть комплектов снаряжения, не привлекая ненужного интереса, было отдельной задачей, спасибо Зосе. Присев на край платформы, ученые натягивали прямо поверх легкой лунной обуви ботфорты с «гекконами» на стопах и коленях, застегивали ремешки на длинных, выше локтя, перчатках. Овальные накладки с микроворсинками на вид напоминали серую замшу, но если коснуться их голой рукой, ощущение было неожиданным: «гекконы» хватали за пальцы.

Сергей лично показал каждому, как надевать страховочную привязь с тросом – «надеваем лямки на плечи, как куртку, закрепляем нагрудный ремень, закрепляем пояс, застегиваем набедренные лямки…». Не было времени размышлять о том, как нехорошо он поступает минимум с тремя присутствующими.

– Я слышала, что надо закреплять страховочный трос где-нибудь наверху? – спросила Аруна. – Если человек сорвется, он на нем повиснет.

– В данном случае это было бы сложно, – Сергей картинно запрокинул голову к вершинам Столбов. – Но у каждого из нас есть трос, про смарт-магниты я уже рассказывал. Если вдруг кто-то начнет падать, подхватим.

Еще минут десять ушло на стреляние тросом, подвешенным к поясу на карабине, пока Сергей не убедился, что неофиты усвоили навык «прицелился примерно в сторону товарища и нажал на нужную кнопку». Эрвин попытался подтянуть к себе Зосю, и Сергей скомандовал подъем.

Сергей и Зося уступили начинающим столбы, с которых был лучше виден жилой сектор как наиболее живописный, но Эрвин выбрал другой, сказав, что хочет взглянуть на промзону. Тогда Сергей полез на центральный столб, а Зося – на один из двух оставшихся, рядом с Аруной. Чтобы не напрягать голос, все нацепили гарнитуры от вифонов и включили «общий разговор».

Мундеринг – легкий вид спорта. В шесть раз легче земного болдеринга, в буквальном смысле слова. Плюс «гекконы», с которыми не важно, насколько сильные у тебя пальцы и есть ли за что ими хвататься. Сначала ты вспоминаешь, как смотрел на земные соревнования, и думаешь, что нипочем так не сможешь, потом очень стараешься, а потом лезешь вверх, насвистывая, в эйфории от собственной легкости и ловкости, ощущаешь себя Спайдерменом и не замечаешь, с какой скоростью удаляешься от земли. Медленнее, чем на лифте, но ненамного.

Лиловая ночная тень давно скрылась, Купол понемногу светлел, коричневый янтарь становился золотым. Сергей и раньше водил новичков на Столбы и был уверен, что на отпущенное время баек ему хватит. Сначала он давал рекомендации по движению: «…чуть медленнее… ритмичнее… не надо торопиться, у нас не соревнование…» Потом начал рассказывать о Столбах, работающих и резервных. Потом – о красотах, которые можно увидеть, если чуть-чуть повернуть голову. Только бы теперь никто из них не устал, не испугался и не запросился вниз. Устанут вряд ли, получасовой подъем – ерунда после наших обычных тренировок, но если до кого-то дойдет раньше времени, что они находятся в трети километра над грунтом без всякой страховки… «Обратите внимание, сейчас виден пруд в ботаническом секторе! Вода золотистая, ха-ха, голубой она здесь не бывает ни при какой погоде…»

– Эрвин, – в наушнике раздался прекрасный голос Зоси, – вы не знаете, что это там такое?

– Где, моя дорогая? – Эрвин шустро переместился вправо и исчез за колонной.

– Вон там, промышленный сектор, среднее кольцо. Рядом с круглой полосатой штукой, такое металлическое, блестит.

– Вон то, решетчатое? – Сергей увидел руку и колено Эрвина с другой стороны колонны. По голосу было слышно, как он выворачивает шею. – О, я думаю, это какая-то опорная конструкция… или, может быть…

Идиотская затея. Буду считать себя счастливцем, если всё обойдется травмами. Еще и Зосю втянул. Отставить панику. Ага, вот оно.

Технические измышления Эрвина перебил Йозеф.

– Майк, – голос был совершенно спокойным, – мои «гекконы» меня не держат, я съезжаю вниз. Это нормально?

– Как – съезжаете вниз? – тупо переспросил Сергей.

– Ой! И я тоже!

– И я!

– Коэн, что происходит?

– Черт побери, не знаю! – заорал он в ответ. – Вчера не было! Что-то осело из атмосферы, какой-то конденсат!

Два из утверждений формально правдивы и одно лживо. Скольжение ускорялось медленно, как в дурном сне. Полтора метра в секунду, один и шесть, чтобы быть точным, это вам не девять и восемь. Ладно, пусть только дециметры, мы всё же еще тормозим перчатками, пока микроворсинки не оторвались окончательно, но когда оторвутся… это всё равно что на Земле упасть с двадцатого этажа, и у меня не более десяти секунд…

Сергей, быстро перебирая руками и коленями, начал смещаться вправо. Только бы Кэтрин или Аруна не выстрелили по мне, они же меня рванут назад, ну что же ты, Умник, зараза…

– Нет, стоп! Слушайте меня!

Он не сразу понял, кто это взвизгнул так отчаянно. А потом сердце забилось реже. Как перед выстрелом, когда целишься.

– Майк, кидайте Эрвину трос, только не натягивайте. Йозеф, немного вправо, Кэтрин – влево. Эрвин, бросайте Йозефу. Зося, вы – Майку, и двигайтесь влево.

Теперь он ощутил спиной успокоительное прикосновение провисающей веревки. Если ее натянуть, то его прижмет к колонне… ненадолго, пока не сорвет Зосю. Скольжение ускорялось, мелкие рябины на колонне сливались в линии, будто перед глазами тащили полосатый шелк.

– Никто не натягивает веревки! Зося, бросаю…

– Есть!

– Кэтрин, вы – мне… Есть. Йозеф, видите Кэтрин? Бросайте. Спокойно, у нас получилось, теперь выбираем слабину и тормозим, на счет три. Раз, два…

Сергея прижало к колонне, он уперся в нее коленями и ладонями, и скольжение замедлилось. Сила рывка показала, какую скорость они успели набрать. Он увидел, как натянулась паутинка, связавшая Аруну и Зосю, превращаясь из дуги в наклонную прямую. Шесть точек – пять в углах шестиугольника, одна в центре – соединились серебристыми отрезками, которые плавно укорачивались. Невыпуклый многоугольник, натянутый на шести вертикалях, становился плоским.

Он покосился на часы. Падение продолжалось сорок три секунды.

Значит, вот таким образом. Совру, если скажу, что не ожидал. А если скажу, что предчувствовал, совру тем более. Один шанс против трех, вот и всё.

В наушниках слышалось тяжелое дыхание, кто-то отдувался и кашлял, кто-то нервно хихикнул.

– Уф-ф… Сколько мы пролетели? – спросил Йозеф.

– Метров двести.

– Нет, меньше.

– А сколько до грунта?

– Еще сто.

– Коэн, я буду вас бить! – Голос Эрвина был хриплым, он снова откашлялся. – Прекрасный активный отдых, ду шайссе!

– Бейте, – согласился Сергей. – Мне очень жаль. Не понимаю, что произошло, честное слово.

– Ему жаль… ду блёде зау! Как вы могли подвергать риску начинающих, тем более женщин?!

– Эрвин, хватит кричать, – Кэтрин запыхалась не больше, чем после танца. – Ты согласился на это. Чем думал ты, когда соглашался?

– Руководитель группы разрешила, – огрызнулся Эрвин. Кэтрин презрительно фыркнула.

– С мистером Коэном, – фамилию Кэтрин ядовито подчеркнула, – я сама поговорю, когда спустимся. Аруна, а ты умница. Как это ты сообразила так быстро!

Аруна Амритрай не отвечала. Ни начальнице, ни мужчинам, наперебой хвалившим ее спокойствие и смекалку. Сергей стиснул зубы. Стоило чуть расслабить руку или ногу, мышцы сводило дрожью.

Эрвин не исполнил свою угрозу. Он сделал несколько шатких шагов, от колонны, потом назад, привалился к ней спиной и сполз вниз. Так и остался сидеть с нелепо задравшимся воротом. Зося важно прошла мимо, подарив его презрительным взглядом. Эрвин только трепыхнулся, как бы пытаясь сделать мостик на лопатках: ноги его не держали. Сергей позавидовал ему. Повалиться наземь и закрыть глаза – сейчас было бы самое то. Он встал спиной к группе, потверже расставив ноги, вытащил вифон и отправил условное сообщение.

Йозеф позади него заботливо спросил: «Аруна, девочка, ты в порядке?» – «Да, Йозеф, всё хорошо, спасибо». Голос ровный и печальный. Он обернулся. Аруна медленно, один за другим расстегивала ремешки перчаток и смотрела вдаль, на дома и деревья. Прощается? Высматривает катер службы безопасности?

– Аруна, извините меня.

– Ничего страшного. Всё хорошо.

Мороз по коже дерет от такого вежливого ответа. Это не было гордое признание поражения. Ему снисходительно простили мелкую шалость, которая, к счастью, не причинила вреда.

– Кэтрин, как ты?.. – спрашивал между тем Йозеф. Доктор Хиггс небрежно отмахнулась и шагнула к Сергею.

– Объяснитесь.

Не было ни сил, ни смысла врать и ссылаться на непредвиденные обстоятельства.

– Простите меня, Кэтрин, и спасибо вам за помощь. Это было… считайте, что это был тест.

– Ка… какой тест?! – Йозеф запнулся от возмущения. Кэтрин снова отстранила его движением руки.

– Мы могли покалечиться, мистер Коэн. Или погибнуть.

Сергей ощутил приступ несвоевременной веселости.

– Ох, я виноват. Как раз перед тем как мисс Амритрай взяла командование на себя, я собирался сказать про оранжевую полоску… конечно, это следовало объяснить до восхождения, но я не предполагал…

– Про какую, к чертовой матери, полоску? – Вопрос был задан тем же холодным тоном, только нос чуть-чуть дрогнул, как у собаки, учуявшей врага. Сергей молча поддел пальцем правой руки оранжевую полоску на запястье левой перчатки и легким движением, будто вскрывая упаковку конфет, отделил от ладони кружок испорченного «геккона». Под ним оказался второй такой же.

Кэтрин молча повторила его действия. Подошла к столбу, приложила ладонь, дернула вниз – соединение было прочным. И снова повернулась к Сергею.

* * *

– Рыжая стерва, – неразборчиво произнес Островски, прижимая к губам противоотечную салфетку. – У меня левый клык шатается.

– Зуб не нос, вырастет новый, – флегматично отозвался шеф. – Не ной.

– Драться она, наверное, тоже училась в пабах…

– Я хорошо понимаю доктора Хиггс, – сказал Картер. – Ты выполнил задачу, но кто бы знал, как хочется добавить тебе еще и в глаз… Хватит страдать, у нас есть о чем поговорить.

Сергей послушно выбросил салфетку в корзину и сел. Что-то ему подсказывало, что разговор будет не только о заслуженных отличиях.

– Не делай невинное лицо. Тебе не идет.

– На самом деле это было виноватое лицо, сэр.

– Тем более. Оставь обычную хитрую рожу.

Сергей попытался улыбнуться. Разбитая губа еще болела, в ушах звучал девичий голосок: «Ничего страшного, всё хорошо».

– Ты что, и вправду сожалеешь о своих действиях?.. А если бы они переломали себе кости? Если бы растерялись и не восприняли твоих указаний, когда бы ты соизволил их дать?

– Тогда вы бы уволили меня, а в больнице всем пострадавшим сделали множество анализов. Столько, сколько надо, чтобы найти вектор. Я решил, что Умник едва ли подстраховался на такой случай: наш поход был экспромтом. И еще я подумал, что Умнику в больницу не захочется, поэтому он или она покажет свой максимум.

– Ты ждал, что это окажется девчонка?

– Нет и да. Я обратил внимание, как она ест цветной сахар: кусок за куском, меня едва не затошнило. Я читал где-то, что клетки мозга питаются глюкозой. Но на самом деле среди них не было неподозрительных.

– Как тебе вообще пришло в голову тащить их на Столбы?

– Я предположил, сэр, что вы меня не похвалите, если я устрою пожар или взрыв в лабораторном корпусе, – безмятежно сказал Сергей.

– Спасибо, что подумал об этом.

– А кроме того, пожар трудно организовать так, чтобы испугались не все.

– Извини?

– Ну, если уж кричат «Пожар!» или «Метеорит!», испугаются все и сразу. А мне хотелось, чтобы Умник первым понял, насколько серьезна опасность. То есть раньше остальных.

– Ты хочешь сказать, что падение с трехсотметровой высоты – опасность неочевидная для среднего ума?

– Вы будете смеяться, сэр, но нет. Ведь мы же не падали, мы скользили вниз, и поначалу достаточно медленно. Надо было сообразить, что скорость растет каждую секунду, что «гекконы» долго не выдержат и что после этого мы полетим так же красиво, как с Моста самоубийц. Причем меньшее ускорение вполне компенсируется большей высотой. Ей хватило десяти секунд, чтобы понять и придумать решение. Она кричала от ужаса, когда все остальные были только слегка встревожены. А когда до остальных дошло, их уже держали тросы.

– Ты проклятый псих, Островски. Чем ты вымазал Столбы?

– Техническим силиконовым спреем, сэр. Не забыть бы потом его удалить. Я попросил Зосю разместить сообщение на нашем форуме, чтобы туда пока никто не поднимался, – причины выдумал, конечно. За подлянки со спреем среди мун-альперов… гм… бьют морду.

– Кстати, а эту Зосю ты зачем взял с собой?

– Мне нужна была шестая точка, иначе… ну, в общем, не получалось. И я ничего ей не рассказывал про вектор.

Сергей посмотрел, как шеф наливается кровью, и добавил:

– На самом деле у нас с Зосей было еще по паре выкидных тросов. Убиться насмерть мы бы им не позволили. Только слегка поломаться, в самом худшем случае.

– Молодец.

Картер помолчал, вздохнул, активировал электросигарету. Причем умудрился сделать это так медленно, будто закуривал сигарету настоящую. Сергей понял, что пауза предваряет его реплику.

– Сэр, Амритрай прошла обследование?

– Прошла.

Шеф опять умолк. Сергею стало нехорошо – почти как давеча у Столбов.

– И результат? – Спасибо, хоть голос не дрожал.

– Вектор нашли. И еще кое-что нашли.

Ага, теперь мне полагается вопросить: «И что же нашли, сэр?» Не дождешься, старый хрен. Если я был прав и задачу выполнил, нечего надо мной издеваться. Сам скажешь.

– Она беременна.

– Кто?.. Как?

– Обвиняемая. И я думал, ты знаешь, как это бывает.

– Я имел в виду, почему… То есть зачем. Зачем ей это надо.

– Наконец-то правильный вопрос. Она тебя все-таки обыграла в последнем раунде. Хорошо, хорошо: нас. И не в последнем, а с самого начала. Мы полагали, что Умник намерен как можно скорее отправиться на Землю, и просчитались. Беременная женщина не может совершать космический перелет, даже с Луны на Землю, основание – интересы ребенка. Она также не может подвергаться никаким процедурам генной терапии, кроме тех, что входят в список А43. То есть извлечь этот вектор из ее организма мы не можем. Более того, будущий ребенок тоже должен быть носителем.

– А кто отец? Они узнали?

– Она сама сказала, – Картер невесело ухмыльнулся. – Баумгертнер. С ним я сам поговорил… ну и тип. Сказал мне, что она заявилась к нему в комнату и совершила провоцирующие действия.

– Аруна?

– Что тебя так удивляет? Расчет был точный. Парень не из тех, кто отказывает дамам. Даже сейчас, уж на что психовал, а когда начал рассказывать об этом – губами зачмокал.

– Постойте, а как насчет противозачаточного имплантата? Мне казалось, их носят все женщины в Сэнгере.

– И тут ты в теме, – не без ехидства заметил Картер. – Я спрашивал у врача. Имплантат у нее на месте, и он неактивен. И теперь уже нельзя доказать, что она сама его инактивировала. Если имплантат не срабатывает – а изготовитель предупреждает, что в одном случае на миллион такое может произойти, – то он инактивируется сам при изменении гормонального статуса женщины.

– Мне трудно поверить в такую случайность.

– Мне тоже. Как и во внезапную вспышку роковой страсти.

Сергей вспомнил Эрвина и Аруну за столиком. Так это было не совращение юной девы, а попытка поговорить с любовницей? Которая сначала бестрепетно объявила, что хочет заняться сексом, а потом – что больше не хочет, и, возможно, не снизошла до пояснений… Теперь его вышлют на Землю. И он даже не узнает, за что.

– Хорошо, но что будет дальше? На что она рассчитывает?

– Спроси у нее.

Сергей поднял глаза на шефа.

– Она хотела тебя видеть. Разрешение тебе дано. Но, сам понимаешь, по результатам разговора отчитаешься.

* * *

Бежать на Сэнгере некуда, и специальных мест заключения нет. Есть комнаты в госпитале, предназначенные для временной изоляции лиц с симптомами нервных расстройств или передозировки этанола. В одну из таких комнат и поместили Аруну. О дополнительной охране она, вероятно, догадывалась. С другой стороны, не может же сколь угодно умная девчонка осуществить побег с базы на корабле? В одиночку такие дела не делаются.

Существеннее то, что она, по-видимому, не хотела.

Комнату сделали довольно уютной. Морской берег на оконном мониторе (картинка не из стандартного набора – на пляже мусор, какие-то лодки, не особенно живописные), работающий терминал, два кресла и выдвижная кровать. У терминала – колба с диковинным желто-синим цветком.

Аруна сидела в кресле. Она распустила косу (для томографии попросили, подумал Сергей), разделила волосы надвое и завязала узлами ниже ушей. Черные пряди плащом накрывали ее плечи и сбегали вниз, почти достигая пола. Она выглядела спокойной и веселой. Такой же, как на пятничной вечеринке. Или немного другой, кто их разберет, девушек.

– Здравствуйте. Я ждала вас… э, как вас зовут на самом деле?

– Сергей.

Она фыркнула.

– Ну, здравствуйте, Сергей. Я хотела сказать, что ваша выдумка была отличной.

– Вы поняли, что это ловушка? (Она кивнула.) Когда?

– Поняла, когда вы начали рассказывать, как это безопасно.

– Я где-то проврался?

– Нет, наверное. Я ничего не понимаю в мундеринге, но… я заметила, что вы врете.

М да. И я ведь замечаю, когда кроха Джонни хитрит: «Дядя Серж, да мне просто мама велела не есть брокколи!» Я ничего не понимаю в брокколи – мало ли, вдруг на него бывает аллергия, – но услышав это «мама велела не есть», сразу позвал сестру. А Джонни, наверное, тоже казалось, что он врет убедительно, и с товарищами по детскому садику такое, вероятно, прокатило бы. Многофакторный анализ, чтоб его.

– Почему же вы не отказались?

– Не было хорошего предлога. Все уже знали, что день у меня завтра свободный. Я думала, не сказать ли, что плохо себя чувствую. Но Кэтрин сообщила бы врачам, а я не планировала сдавать анализы так рано. То, что вы со временем до меня доберетесь, я понимала, но хотела еще две недели… Вот и подумала, что смогу как-нибудь выкрутиться.

– Но не смогли?

– Я хотела молчать, думала, вы не выдержите. Ведь у вас был запасной вариант. Но потом мне стало страшно. Я подумала: вдруг что-то пошло не по вашему плану и вы правда не знаете, что делать? И сами погибнете, и наши… Глупо, конечно. Но я испугалась.

– Извините меня, Аруна. (Ага, Островски, добавь еще «не мы такие, служба такая».) Если бы я знал, что вы в таком положении…

Она рассмеялась.

– Но вы не могли этого знать. А ваша подруга мне прислала цветок. Она тоже у вас работает?

– Нет, она действительно ботаник. Аруна, я могу задать вам вопрос?

– Конечно, можете.

– Чего вы добиваетесь? Вы хотите остаться в Сэнгере?

– Да.

– И вы для этого соблазнили Баумгертнера?

– Соблазнила? Как это говорится – да будет стыдно тому, кто подумает дурно!

Глаза Аруны блеснули, она сжала губы так, будто сдерживала смех. Сергей смутился самым дурацким образом, от души надеясь, что она хотя бы не читает мысли. Детский смуглый пальчик с розовым ноготком водит по черным и алым буквам на волосатой коже: «На каком это языке, Эрв?.. И что это значит?» И волосы, шелковым крылом переброшенные через плечо, и вовсе не детская грудь, и этот придурок, счастливый и самодовольный… Сергей покрутил головой, отгоняя просящиеся на язык формулировки вроде «цинично использовала».

– Мне нужен ребенок, – просто сказала она. – Ввести этот вектор взрослому – полдела, надо, чтобы он был с рождения. Я хотела близнецов, жаль, что не получилось. Думаю, я буду хорошей мамой… если они мне позволят. А Эрвин умен, и он неплохой человек. Передайте ему, пожалуйста: я рада, что отец именно он.

– Его теперь, вероятно, отправят на Землю. И если без черной метки в личном деле, это можно будет считать везением.

Она дернула плечом: школьница-хулиганка, которую стыдит учитель.

– Он ни в чем не виноват, сексуальные контакты на базе не запрещены. Никто не мог знать, что имплантат не сработает. И ему на Земле будет лучше. (Сергей в свою очередь подавил улыбку: она говорила как будто о дикой зверушке, которую необходимо выпустить в естественную среду обитания.) И он будет соавтором статьи, Кэтрин об этом позаботится: она щепетильна в таких вопросах.

Героем статьи он будет, «практически здоровым мужчиной Б.», биологическим отцом Того Самого Ребенка, мрачно подумал Сергей… стоп, она, кажется, о чем-то другом?

– Какой статьи?

Она взглянула с недоумением:

– Ну, мы ведь получили довольно красивые результаты. Это надо публиковать, а Эрвин участвовал в работе, Кэтрин его не выкинет из списка авторов. Но он теперь вернется на Землю и там примкнет к какой-нибудь научной группе. Ченнаи, Беркли, Пущино – после Сэнгера его возьмут куда угодно, на его выбор. И к тому же он в курсе наших идей. Понимаете, в нашей работе важен даже намек на то, где искать и как. Это очень ценно, и он будет в своем праве, если расскажет новым коллегам. А Кэтрин это понимает, значит, она будет форсировать работу! Чтобы наша статья вышла первой.

И замолчала, как будто сказала всё, что нужно.

– Наверное. И что?

Аруна снова рассмеялась.

– Кэтрин сделает всё, чтобы я могла продолжать работать. Даже в статусе обвиняемой. Даже беременная. Кэтрин и Йозеф, они оба. Я буду продолжать работать.

– Ну это, положим… (А, собственно, почему нет, Островски, назови хоть одну причину…) С этой штукой в крови вас никто не пустит в лабораторию.

– На лабораторию я плевала. Вводить программы синтеза возьмут новенького, желающих на Земле полным-полно. Мне нужен только компьютер.

– Вы уверены, что вам это позволят?

– А вы знакомы с доктором Хиггс? – вредным голосом спросила школьница и показала пальцем себе на губы. У Сергея они были уже нормального размера, но ссадина осталась. – К тому же Йозеф. Он из тех немногих, кто делает честь Сэнгеру своим присутствием, а не наоборот. Когда он скажет, что я должна продолжать работать, так и будет.

Ее самоуверенность раздражала.

– «Когда», а не «если». Почему вы думаете, что ваш поступок их не шокирует? В конце концов, вы сами говорите, что желающих работать в Сэнгере много. Зачем им связываться с обвиняемой в серьезном преступлении?

– Зачем… У вас в Европе есть легенда об ученом, который продал душу демону, чтобы получить знание. Это про таких, как Йозеф и Кэтрин. Они бы погрозили мне пальцем, если бы узнали, что я хочу сделать. Но после того как я это сделала – они не откажутся от меня.

– Так они знают… какое обвинение вам предъявлено?

Аруна молча улыбнулась. Это как понимать – знали с самого начала, всё это время знали? Или узнают теперь, что бы ни планировала по этому поводу служба безопасности? Всё равно что пасти стадо павлинов… Хочу на Землю. Патрулировать окраинный городской квартал, где самый коварный криминальный замысел направлен на взлом банкомата. И конечно, она права насчет них. Кэтрин танцует – пылающий факел победы… «В чем бы ни обвиняли, это не может быть важнее… зарубите на носу…»

– А вы демон, Аруна?

– Не знаю. Вопрос дефиниции. Мне сказали, что я существо с нечеловеческими способностями. Но это обычно значит – со способностями, которых нет у большинства людей.

Он увидел краем глаза, что картинка на тач-скрине погасла и сменилась текстом. Узкая колонка, длиннохвостые буквы незнакомого алфавита. Стихи, молитвы?

– Аруна, а если я спрошу, зачем вообще вы это сделали? Вы не ответите?

– Отвечу. Было бы неплохо, чтобы об этом знало одним человеком больше. Тем более, вы не связаны с наукой и не собираетесь оставаться здесь надолго.

– Я давал подписку о неразглашении.

– Это неважно. Понимаете, мне очень хотелось решить задачу, за которую мы взялись. Я должна узнать, как это устроено на самом деле. Этот механизм старения, в нем есть что-то… – Она замолчала, пощелкала пальцами. – Негармоничное, наверное, так можно сказать. Я сейчас хорошо это понимаю, но вам не могу объяснить, тут нужна математика. Кэтрин с Йозефом понимают. Вот: он как будто внешний по отношению к системе, он не завязан на нее. Ну, как будто вы видите гладкую асимптоту, и вдруг на ней перелом и пик… Это не так сложно, как кажется, вполне можно найти… Не знаю, понятно ли это вам. Вы ведь не ученый.

– Я сыщик, – серьезно ответил Сергей. – И, наверное, я понимаю, как можно очень сильно хотеть решить задачу.

– А, в самом деле. (Улыбка у нее была очень хорошая.) Вы когда-нибудь рисковали жизнью, чтобы довести до конца расследование?

– Бывало… – Он осекся. – Аруна, а вы?

– Вектор не тестировали на людях. Я посчитала сама – риск невелик, около одной тысячной, если я ничего не упустила. Это ненамного больше, чем у любого обитателя Сэнгера.

– А в чем риск?

– Нарушения синаптических контактов. С разнообразными последствиями. Но в любом случае это нескоро, должны пройти годы.

– Аруна!..

– Мне нужно это сделать, – произнесла она раздельно, будто заклинание. – Я еще раньше догадывалась, как это называют – интуитивно чувствовала, что старение – болезнь. Такое же генетическое заболевание, как другие – у одних людей они есть, у других нет. Оно локально, оно не может быть всеобъемлющим, эволюционно запрограммированным механизмом. Но интуитивные догадки ничего не стоят. На Земле тысячи ученых говорят и пишут то же самое, но хороших доказательств у них нет, а аргумент против – неотразим: всё живое смертно. Я должна была получить доказательства. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Сергей. Он действительно понимал. Это страшное дело, когда уже знаешь ответ и между преступником и тобой стоит только твоя собственная тупость – окажись у него под рукой такой вектор…

– Так что же, люди будут жить вечно?

– Не сразу. Смертность многофакторна. Но лет на двести для начала мы можем рассчитывать.

Лет на двести… Сергей уставился в пол. Предположим чисто теоретически: что произойдет, если Картер завтра прикажет добавить ей в кофе нейротоксин, не оставляющий следов – под свою личную ответственность? Скоропостижная смерть юной особы, которая самовольно ввела себе несертифицированную генетическую конструкцию, – событие прискорбное, но не особенно подозрительное, и все проблемы разом будут решены. Проклятье, будь я на месте Картера… Да нет, ничего не выйдет, Кэтрин догадается ее прикрыть – срочно докажет, что вектор не летален, а если надо, сама будет есть с ней из одной тарелки, всю группу не ликвидируют… Стоп, я что, желаю им удачи?!

– Я слышал, что резкое продление жизни опрокинет экономику, вызовет социальную напряженность. Вы не боитесь этого?

– Бояться глупо.

– Кстати, разве такие работы не должны быть запрещены?

Тут она рассмеялась в голос.

– По вашей логике – конечно, должны! Но наша группа ведет свои исследования официально, они включены в план работ Института. Возможно, все они подсознательно уверены, что результатов не будет, но ставить амбициозные цели полезно для имиджа. Хотя то, что эти работы ведутся здесь, а не на Земле, – не случайность. Но если открытие сделано, его невозможно засекретить. Если опубликованы предыдущие шаги – велика вероятность повторения. Всё равно что дописать начатое слово. Кэтрин не зря боится утечки информации.

– Так вы еще и поэтому подставили Эрвина? Чтобы тот, кто знает достаточно много, оказался на Земле?

Аруна кивнула.

– Но все-таки – что если начнется ненависть между долго– и короткоживущими, экономический коллапс, разрушение социальных структур? Шесть поколений семьи в одном доме – как вам такая перспектива?

– Мне кажется, это будет интересно.

– И кто, по-вашему, будет со всем этим разбираться?

– Мы. Такие, как я. (Она коснулась пальцем виска.) Когда не будет другого выхода. Будьте уверены, здесь найдутся и другие желающие получить вектор.

И то правда, растерянно подумал Сергей. Разбираться с нечеловеческим бессмертием посредством нечеловеческой мудрости. История прекратит течение свое и начнется заново…

– И вас не ужасает идея неравноправия? Разделения на бессмертных и смертных?

– Если бы так рассуждали всегда, не было бы изобретено ни одно лекарство. Когда первые инъекции инсулина спасали больных, другие диабетики в это время умирали. Те, кто делали первые уколы, думали о спасенных, а не о справедливости.

– Здесь другое, – он не мог так просто сдаться девчонке, пусть даже… – Новое расслоение будет длительным. Вы же понимаете, что всё человечество этих ваших векторов или чем это будет, не получит? Кто-то откажется по соображениям религиозным или из страха, а кто-то просто не будет иметь такой возможности. Вы в курсе, что у нас есть страны третьего мира, где заработанных денег людям хватает ровно на еду, а бесплатная медицина остается на уровне двадцатого века? И что тогда? Каста бессмертных обгонит остальное человечество? – Он старался, чтобы это прозвучало не обвинением, а уточняющим вопросом, но не мог сдержать раздражения.

Аруна опять рассмеялась.

– Раз уж мы заговорили о кастах и третьем мире – в моем родном городе юридически у всех каст равные права, но все знают про каждого, кто к какой касте принадлежит по рождению. Это плохо, но это не конец света, как представляется европейцам. Можно выработать правила, которые позволят жить с неравенством, пока не достигнуто равенство. А можно делать вид, что неравенства не существует. Кстати, вас не шокирует, что ожидаемая продолжительность жизни в цивилизованных странах почти вдвое больше, чем в Африке? Это не рушит мировую историю?

– И к какой касте принадлежите вы? – буркнул Сергей. Аруна не ответила. – Зачем вы рассказали мне всё это?

– Я подумала, что вам захочется узнать, – с невинной доброжелательностью ответила она. – Вы затратили столько сил… От местной Сети меня пока отрезали, но разговаривать со знакомыми не запретили.

Отключение принадлежало к числу самых жестких мер. Видимо, на лице Сергея отразилось сочувствие, потому что она добавила:

– Доступ к библиотекам мне оставили. К рабочим базам – пока нет, а читать разрешили.

– И что вы читаете?

– «Ригведу». – Она как будто смутилась. – Мы ее проходили в колледже. Я не любила древнюю литературу, у меня по гуманитарному блоку был средний балл. Думала, это скука, архаика – гимны забытым богам, сотворение мира из тела первочеловека, который почему-то был прежде всего мира… сплошные нелепости. «Когда Пурушу расчленили, на сколько частей разделили его?»

Протянув руку над столом, она провела указательным пальцем по экрану, выделив фрагмент, потом мизинцем стукнула на «перевод»:

– «Луна родилась из мысли, из глаз возникло солнце, из уст – Индра и Агни, из дыхания возник ветер. Из пупа возникло воздушное пространство, из головы развилось небо, из ног – земля, стороны света – из уха. Так они устроили миры…» – нас это заставляли учить наизусть! На языке оригинала звучит не так нелепо, даже поэтично. Теперь мне захотелось перечитать. Наша учительница была бы рада, она со мной намучилась.

– Аруна, вы не вернетесь на Землю?

– Не знаю.

* * *

В «Горной Луне» появилось вино с Земли. Белое, полусладкое, название и Сергей, и Зося видели впервые, но какая разница? Важно, что оно (с высокой долей вероятности) сделано из винограда. Снова был вечер, и граница между тускнеющим золотым и темнеющим лиловым стояла точно над их столиком.

– Жалко, что нарушителем оказалась девочка, – сказала Зося. – Я хотела, чтобы этот, ну, такой… – Она очень похоже изобразила сладкую улыбку Эрвина, взмахом пальца обозначив эспаньолку.

– Чем он тебе не угодил?

– Ты еще спрашиваешь!..

– Не буду, не буду, пани. Он тоже свое получит.

– А, хорошо. Но девочку мне очень жаль. Что она сделала, ты не можешь рассказать?

– Не могу. Хотя… Слишком умная даже для Сэнгера.

– О, это серьезно. Всегда знала, что женщине слишком умной быть плохо, – Зося очаровательно приподняла брови. – Не знала, что за это сажают в тюрьму.

– Это как выйдет, шановная пани. Некоторые могут отвертеться. За тебя!

Прозвенело стекло, на веранде зажегся автоматический фонарь. Отступил в сумерки вид за парапетом – огоньки в окнах домов, живые кристаллы теплиц, механическое шевеление промышленной зоны, черная вертикальная черта Столбов.

– Ты грустный. Твой Картер недоволен?

– Он всегда недоволен, но именно сейчас – не мной. Это ты меня спасла.

– Вот еще, глупости! Тогда что же?

– Так, строчка привязалась, вертится в голове. «Луна родилась из мысли…»

– Из мысли? Странно, да. А дальше не помнишь?

– Не-а. – Он взял ее руку, другой рукой поднял бокал, отхлебнул вина, пахнущего виноградной шкуркой. Озноб понемногу проходил. Сидишь за столиком с девушкой, вокруг темнеет и пахнет цветами, и вы оба внутри стеклянной капли на каменной серой шкуре Луны. Как детский «секретик» с золотой фольгой, зарытый на пустыре.

– Знаешь, это всё хорошо – все эти мономолекулярные полимеры, фотонакопители и гелий, – сказал он, старательно выговаривая длинные слова. – Но материал, из которого делается новый мир, – это человек. Другого подходящего материала в мироздании нет. Понимаешь?

– Понимаю, – с готовностью ответила Зося. – Ты больше не пьешь или налить еще?

– Еще.

Елена Клещенко

Дело об украденной трилогии

(из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

Все способы хищения информации, описанные в рассказе, являются вымышленными. Все совпадения случайны.

– Человечек с Луны упал с вышины… – Сергей Островски приподнялся на низком диване и метнул дротик в мишень на стене. Шестьдесят очков – моторные навыки окончательно вернулись, мышцы привыкли к земной силе тяжести. Стрелок под рукой больше не было, но вставать не хотелось. – Человечек с Луны… упал с вышины…

Играешь сам с собой в дартс (неизменно выигрывая), бормочешь детский стишок, и чтобы сделать что-то несложное, необходимо время – собраться с силами. «За рубашкой в комод полезешь, и день потерян». Сергей не помнил, когда в последний раз надевал рубашку, давно уже обходился одноразовыми футболками. Когда приходит такая полоса, лучше всего, чтобы раздался сигнал вифона и тебе назначили срочную встречу. Чтобы не было времени раздумывать, так ли мне это надо, а пришлось бы вскочить и побежать… О да, наконец-то.

– Островски.

– Серж, привет. Это Дон, помнишь меня?

– Тебя не забудешь! Привет, Дон, – Сергей зашарил по рабочему столу, включая видеокамеру и вытаскивая вертикальный экран.

– Я видел в Сети, что ты вернулся.

– Да, еще в июле. Деньги у меня на счету, теперь не торопясь ищу новую работу.

– Как жизнь на Луне?

– Неописуемо. Как сам?

– Честно говоря, плохо. – И в самом деле, Дон был бледен, говорил каким-то придушенным голосом и глядел тоскливо. – Серж, прости, что так сразу, но у меня к тебе громадная просьба. Если ты сейчас свободен, ты мог бы меня очень сильно выручить.

– Что у тебя стряслось?

– Это связано с моей работой. Я не могу об этом по открытому каналу, ты же понимаешь, о чем я?

– Ничего я не понимаю. – Дон Барни, насколько помнил Сергей, работал в службе безопасности крупного издательства. Что там могло приключиться такого таинственного, о чем нельзя говорить по вифону? – Марио Камата внезапно скончался?

Дон отшатнулся, будто обжег нос, и уставился в камеру круглыми глазами:

– Ты уже знаешь?!

– Говорю тебе, я ничего не знаю. Просто глупая шутка, извини. А что, он в самом деле умер?

– Нет, не совсем… то есть не умер… – Дон отер лоб бумажным платком. – Что я говорю? Совсем не умер, с Каматой всё в порядке. Это его книга… Серж, я тебя прошу! Коптер за мой счет до меня и обратно, любая жрачка… для тебя, я не буду, – сдавленно договорил он. – Офицер должен оказывать помощь больным, так?

– А что с тобой?

– Отравился какой-то дрянью. – На лице Дона появилась умоляющая ухмылка, почти как раньше, когда они сидели за соседними терминалами перед зачетом по сетевому поиску. – Я бы сам к тебе прилетел, но не могу отойти от сортира дальше чем на пять минут бегом.

– Ох. Сочувствую.

– Спасибо. И знаешь что? Это наименьшая из моих проблем.

– Всё понял, вылетаю.

Сергей едва успел натянуть чистую футболку, как на вифон отзвонился пилот. Значит, прилетел по экстра-тарифу. Покатают бесплатно над великим городом да еще загадку загадают – жизнь явно идет на лад.

Мир медленно поворачивается под ворчание винта. Облака в жарком голубом небе неподвижны, а внизу появляются и пропадают ослепительные кристаллы зеркальных небоскребов, светло-коричневые старые здания, разделенные темными траншеями улиц, и поблескивают на свету прозрачные трубки овервея – как будто свернутая петлями леска на россыпи камней. В тенистых провалах клубится зелень парков, а у горизонта, где обрывается каменистый край, натянута синяя кайма океана. Чудовищный мегаполис – мегалополис, как выражалась одна знакомая Сергея, – занимает площадь, на которой с удобством разместилось бы небольшое европейское государство, и даже «летучее такси» пересекает его не менее чем за полчаса.

…Со стороны это не выглядело как растерянность или депрессия. Утро в Лучшем Городе Мира, в студии дальнего родственника-дауншифтера, пропадающего на тихоокеанском острове. (Стоило ему ехать так далеко, и чем многоквартирный дом не тот же остров?) Окно выходит на запад, и утро заполняет комнату ясным бледным свечением, отраженным от зеркального дома напротив. Стакан апельсинового сока, живого, не синтетического. Пробежка в парке, где листву шевелит ветер, в восемь уже припекает солнце, а иногда льет настоящий дождь. Родные для горожанина запахи: скошенная трава, пицца и жареные сосиски, капли мороженого на горячем асфальте, пот и духи, средневековая вонь мусорных баков и проходов между домами… Гул голосов, шорох колес и двигателей, собачий лай, обрывки уличной музыки… И чириканье воробьев. Там не было птиц.

Разумеется, он не просто бездельничал и просаживал заработанные деньги. Он повышал квалификацию, занимался самосовершенствованием. Студия восточных единоборств, курсы полицейского управления по кодифицированной коммуникации, пара мастер-классов для общего развития. Уйма новых знакомств, полезных и бесполезных… впрочем, при его профессии могут ли знакомства быть бесполезными? А по вечерам – клуб с музыкальной программой, домашний вечер с фильмом или книгой, ужин с девушкой, без серьезных намерений, хотя кто может знать заранее… Вот только когда в сизом небе был виден розоватый ломтик луны, он старался сесть спиной к окну. А на вопросы о том, как ему работалось по небесному контракту, отвечал такими скучными шутками, что даже самый тупой собутыльник не переспрашивал.

В общем, звонок Дона пришелся кстати.

* * *

Дон оказался еще толще, чем запомнился, и начал уже лысеть со лба. Зато квартира у него отличная, лучше, чем у кузена Алекса. Из окон виден обширный кусок неба, и барная стойка имеется. Правда, хозяин не в том настроении, чтобы устраивать домашние вечеринки. Сергей уселся в кресло и поднял спинку до упора.

– Слушаю.

– Короче, ты знаешь, что в прошлом году «Долфин Букз» подписал контракт с Марио Каматой на издание его трилогии «Великая река»?

– Дон, я был на Луне, а там ограниченный трафик и вообще не до высокой литературы. Неважно, теперь знаю. Это круто?

– Ну, в общем, да, – раздельно произнес Дон. – Можно сказать и так. Это – очень круто. Возможно, это лучший литературный проект десятилетия.

– Понятно.

– Точнее, предполагалось, что это будет лучший проект. Всё было в порядке – фанатские форумы, литературоведение, интервью – вся мировая культура, будь ей пусто, замерла в трепетном ожидании. А потом первую книгу украли. Извини…

Дон вскочил, затоптался на месте, пытаясь сунуть ноги в тапочки, махнул рукой и убежал босиком. Не возвращался минут пять. Потом появился, еще бледнее и несчастнее, чем был, и сразу налил себе минералки.

– В каком смысле – украли? – спросил Сергей.

– В прямом. За неделю до объявленной премьеры электронной книги файл появился сразу на десятке пиратских ресурсов.

– Лихо! Премьера затевалась помпезная?

– Не то слово. Огромные мощности, мгновенный доступ для каждого жителя Земли и околоземного пространства. Одной техники сколько арендовали. Эксклюзивный дизайн портала, эксклюзивное интервью с Каматой, с матерью Каматы, с директором издательства, с нобелевскими лауреатами по литературе… Собственно, почти так всё и прошло, только на три дня раньше.

– Почему?

– Чтобы угнаться за этими паразитами. Сам понимаешь, чем больше народу скачает долгожданный шедевр у пиратов, тем меньше доход издательства, который, кстати, уже поделен и частично израсходован. Моего шефа – он курировал защиту проекта, – естественно, уволили, назначили другого. Через полгода готовим к выходу вторую книжку – и та же фигня, ты представляешь?

– Пытаюсь, – честно сказал Сергей. – Много было визгу?

– Я пожалел, что не уволился после первой книги. Сотрудники издательства плюют в нашу сторону при каждой встрече – остались без годовой прибавки (хотя, прямо скажем, социально незащищенными они от этого не стали). Начальство… в грубой форме требует результатов. Знаешь, сейчас ловлю себя на том, что воспринимаю этот понос как везение, вроде как в школу не надо идти… В форумах анекдоты, видеоролики со слепыми дельфинами, в ньюс-порталах аналитические, черт бы их подрал, статьи о смерти издательского дела… И почему я не уволился хоть после второй книги!

– Потому что не любишь пасовать?

– Потому что идиот. Знал бы, что будет дальше… Короче, я так и не выяснил, кто из руководства меня настолько ненавидит, но месяц назад меня повысили.

Сказано это было с такой обреченностью, что вывод напрашивался.

– За третью книгу отвечаешь ты.

Дон молча кивнул.

– И как ты действовал?

– А а… Усилить меры безопасности я не мог: некуда усиливать. Издательский проект подобного масштаба охраняется так, что следующая стадия – это концлагерь. Одноразовые робы, личные досмотры каждые двадцать минут, обритие всех волос на теле…

– Серьезно, насчет волос?

– Скажем так: я это обдумывал. По традиции все сотрудники, кто непосредственно работает с файлами, живут это время в здании, не выходят в город. Разговоры по вифону прослушиваются, почта просматривается. Даже если человек и не перешлет своей мамочке текст романа, он может случайно выдать спойлер – раскрыть сюжетный ход, сказать, чем кончится, а это почти так же плохо. На входе жесткая проверка, пронести копирующее устройство в сектор С нереально, ни в заднице, ни в зубном протезе. Вынести любым способом – тем более… В общем, не хуже, чем на Луне, я думаю?

– Да, пожалуй. – Сергей вспомнил случай из своей лунной практики. Но там-то была лазейка, хотя… – Что, совсем не выходят всё время, пока не состоится премьера?

– Совсем не выходят. В утро премьеры отправляются по домам, вечером ужинают с владельцами издательского дома и журналистами. Все, включая корректоров и компьютерщиков. Традиция.

– И кто эти люди? Много их?

– С десяток. Редактор, художник-иллюстратор, корректоры-верстальщики. Дизайнер и айтишники – кто делает сайт под премьеру, кто отвечает за правильное представление текста во всех форматах, кто защищает от вандализма, чтобы хулиганы не могли плохие слова вписывать, кто от бесплатного копирования – сломают всё равно, но пусть хотя бы попотеют, такова позиция начальства… Словом, дюжина человек, плюс-минус два. «Кротом» может быть любой из них. Если не принимать во внимание, что никто из них не мог этого сделать. Просто не мог.

Дон скрючился в кресле, как стручок перца, по-стариковски опершись о подлокотники и свесив голову.

– Кто-то из них участвовал в подготовке всех трех книг?

– Хороший вопрос, – Дон нерадостно оскалился. – Редактор – любимица Каматы, он не будет работать с другим. Менять художника нежелательно, коль скоро он рисовал к первым двум книгам. Кстати, это не какой-нибудь студент арт-колледжа, это, на минуточку, сам Генри Мольвиг. (Сергей не знал, чем знаменит Генри Мольвиг, и Дон безнадежно махнул рукой.) Ладно, неважно. То же касается дизайнера и некоторых программистов: слишком круты. Кого можно было, тех заменили еще после первого раза, но это не помогло.

– Критики, обозреватели, журналисты получили текст?

– До премьеры не получат даже самые именитые.

– Ты не упомянул еще пиар-отдел.

– Решено, что они обойдутся синопсисом и цитатами по выбору редактора.

– М да… Значит, главные подозреваемые – редактор, художник и кто-то из программистов?

– Или кто-то раз за разом подкупает корректоров либо верстальщиков. Или кто-то в издательстве, не из числа вышеназванных, получил доступ к файлам… У меня теперь в каждом компьютерном устройстве сектора С сидит программка, которая фиксирует любые перемещения файлов, а сами файлы защищены всеми возможными способами… но это дохлый номер, если какая-то сволочь просто фотографирует страницы.

– И такое возможно?

– Возможно. Мы анализировали пиратские тексты и нашли кое-что занятное. Замены букв, вроде ошибок распознавания, – таких ошибок, по идее, не должно было быть, если бы… О черт, извини… – Дон снова рванул с места. Через пару минут из ванной донеслось: – Да, и плотность ошибок была различной, в одних фрагментах больше, чем в других, значит, крали кусками и с разным качеством!

– Дон, так чего ты хочешь от меня? – спросил Сергей, когда однокашник вернулся.

– Чтобы ты поработал на «Дольфин». Сходи туда, посмотри свежим глазом… Ну, что я такого сказал?

– Твое недомогание опасней, чем я думал! Кто меня пустит на ваш секретный супрамолекулярный завод?

– А кто не пустит? – Дон опять невесело осклабился. – Служба безопасности? Я теперь служба безопасности, будь они прокляты. Я только что провел собеседование с Сергеем Островски и привлекаю его к расследованию нашей проблемы в качестве независимого эксперта. Разовый контракт по всем правилам, оплата затраченного времени, в случае успеха – сам понимаешь… Серж, я тебя прошу как друга. Вот, посмотри, – Дон крутнул пальцем по тач-скрину рабочего стола, разворачивая окно к гостю. – Я тоже не мальчик с леденцом, в Сети для меня мало секретного. Это болтовня на пиратском сайте. Они там уже расселись рядами и запаслись попкорном. Плевали они на роман, им, паразитам, интересен бесплатный цирк.

– «Что с новым Каматой?» – «С Каматой всё хорошо. Инфа из первых рук: дельфина уже поимели», – вслух прочел Сергей. – Пираты-зоофилы. Поздравляю.

– Нет, как тебе это нравится? Работа с файлом едва начата, только редактор держит в руках полный текст, а они уже…

– Только редактор?

– Редактор – пожилая интеллектуалка, реликт бумажной эпохи, сильно удивлюсь, если это она. Прочие сотрудники работают с первыми тремя главами, остальное получат по мере ее продвижения. Серж… Я могу на тебя рассчитывать?

* * *

– Извините, но вифон придется оставить здесь. – Молодой человек в штатском выражение лица имел военное.

– Хорошо.

– Имеются ли у вас иные устройства для копирования и пересылки файлов?

– Нет.

– Записывающая аппаратура – аудио, видео?

– Не имеется.

– Визиопротезы с функцией записи?

– Простите, что?

– Электронный глаз, очки.

– Нет.

– Мнемоэлектроника?

Сергей открыл было рот, чтобы процитировать песенку про шпиона с фотокамерой в носу, но тут же в памяти возник изможденный Дон: «Серж, только, умоляю, не шути на контроле, только без этих твоих шуточек, парни делают свою работу…»

– Не имею.

– Владеете ли вы прогрессивными мнемотехниками?

– В рамках полицейской академии.

– Какой объем текста можете запомнить дословно?

– Не знаю, давно не пробовал. Может быть, дюжину строчек. – С ума они тут посходили? Если правда, что инструкции пишутся по прецедентам – значит ли это, что за каждым вопросом угрюмого малого стоит прецедент? И кто-то фотографировал эксклюзивные иллюстрации электронным глазом, и кто-то дословно запоминал текст романа… Или это управленческая паранойя? С другой стороны, как ни крути, а книги Марио Каматы украли.

Ответив на еще полдюжины каверзных вопросов и дав торжественные клятвы не разглашать ничего из того, что ему доведется узнать о неопубликованном романе, Сергей наконец-то прошел в сектор С. Пробковые полы и тисненая кожа на стенах остались по другую сторону контрольно-пропускного пункта, в тех секторах, где принимают журналистов, крупных писателей и других бизнес-партнеров. Здесь было скромно, но не казенно, а уютно. Стены обиты деревом недорогих пород, кое-где картины, зеленая ковровая дорожка, на лестнице прихваченная медными прутьями, мягкий свет из матовых плафонов. Как будто гостиница где-то в горнолыжных Альпах – не хватает только зала с камином и кабаньей головой.

Да, в самом деле, напоминает поселок на Луне. Все составляющие уюта – и жесткая изоляция по периметру.

Впрочем, не настолько жесткая. Есть люди, которые приходят из внешнего мира и снова уходят туда. Есть окна, глядящие прямо в город. Есть, наконец, еда, которую привозят снаружи (надо будет выяснить, чем они тут питаются), есть вентиляция и канализация… ладно, начнем с более простых версий.

Мелисса Гринуэй и впрямь была реликтом бумажной эпохи. И, несомненно, интеллектуалкой («ДОКТОР Гринуэй, Серж, если скажешь «миссис», разговор с самого начала не сложится…»). Но назвать ее пожилой мог только бестактный озлобленный Дон.

Любимый редактор Марио Каматы носила тонкие вытертые джинсы и растянутую майку-борцовку. Тинейджерская одежда совершенно не скрывала фигуру, безупречную в любом ракурсе: никаких обвислостей и складочек. Греховных мыслей это зрелище не вызывало, не более чем мраморная статуя. Одно только преклонение перед могуществом бессмертного искусства и целеустремленностью художника. Наверное, дело было в ее лице. Эта особа могла исправлять тексты великого писателя и получать благодарности в ответ. Только посмел бы он не поблагодарить.

– Я рада вам помочь, мистер Островски. Но уверяю вас, я уже рассказала всё, что могла, и ответила на все возможные вопросы.

– Все возможные вопросы никогда не будут заданы, доктор Гринуэй, – сказал Сергей с тонкой улыбкой (он надеялся, что именно с тонкой). – Конечно, по нашей вине: мы сами не всегда знаем, о чем следует спрашивать.

– А, понимаю. Что ж, если придумали новые вопросы, давайте.

– Вы работаете только здесь?

– Да.

Помещение напоминало одноместный номер в дорогом отеле. Скромная функциональная мебель, рабочий стол-пюпитр: хочешь – клади тач-скрин плашмя, хочешь – подними и установи вертикально, а рядом ставь чашку. На столе – бумажные листки и ручка для письма, птичье перо (довольно крупное, кремового цвета, с поперечными темными полосами), камешек (кажется, гранит, одна сторона отполирована), маленький детский рисунок в рамке, изображающий четвероногое животное. Окно с регулируемой прозрачностью, никаких жалюзи. Выходит на юг, открывает вид на другое высотное здание. Крошечный шкаф-холодильник, столик на колесах. За перегородкой, не доходящей до потолка, – очевидно, спальня и туалетная комната, куда соваться совсем уже неприлично.

Всё мило и невинно. И где-то здесь дыра величиной с Большой Каньон, в которую незаметно провалились два романа Марио Каматы, а сейчас просачивается третий.

– Вот за этим столом?

– Да, конечно.

– Как вы полагаете, текст на вашем экране можно увидеть из окна?

Мелисса Гринуэй одарила его долгим взглядом, отнюдь не восхищенным.

– Поскольку я читаю с вертикального экрана, сижу лицом к окну, но не прямо напротив него, и оно большую часть дня наполовину зазеркалено… – протянула она. – Нет, возможно, я не заметила за окном человека в люльке, или с пропеллером, или с чем-то еще, который висел там всё время, пока я работаю. Но ваши видеокамеры ведь не могли такое пропустить?

Да, после первого инцидента всё происходящее в помещениях сектора С фиксировалось видеокамерами. Теперь отдел Дона располагал многими сотнями часов интереснейших записей.

– Это необязательно должен быть человек. Там могло быть что-то маленькое, например летающий бот. Но если вы поднимаете экран, тогда это и в самом деле не кажется реальным.

– Вообще-то нас предупредили об этом еще полгода назад, – светски улыбаясь, ответила доктор Гринуэй. – Мы садимся так, чтобы работу не было видно из окна. Допустим, один-два раза я могла забыть об этом, но в целом старалась следовать рекомендациям. Что-нибудь еще?

– Да, если позволите. Вы знакомы с Марио Каматой лично?

– Разумеется.

– Если верить его биографу, он своеобразный человек?

– Это вежливый способ спросить, не мог ли он сам передать свой роман пиратам в обход договора с «Дольфин Букз»?

– Не обязательно умышленно… – Сергей тут же сдал назад.

– Марио Камата, мистер Островски, – ледяным тоном сказала Гринуэй, – ничего не делает неумышленно. Это не в его стиле. Ни в литературе, ни в частной жизни. И в любом случае это невозможно.

– Почему?

– Я думала, вы в курсе. Простое сопоставление показывает, что тексты были похищены уже после редакторской правки.

– Но разве вы не посылаете ему исправленные тексты?

– Я посылаю ему исправления, мистер Островски. Существенные исправления, которые требуют его внимания. Но не согласовываю с ним каждую убранную или добавленную запятую. Его доверие лежит в основе нашего сотрудничества. А свое мнение о пиратах и пиратстве Марио всегда высказывает достаточно ясно, и я его разделяю: это вопрос культуры общества.

– Э э… вы хотите сказать, что культурные люди не занимаются пиратством?

– Культурные люди, мистер Островски, не скачивают произведений искусства с пиратских сайтов. Ведь и вы платите за утреннюю газету или одноразовую посуду, а не вытаскиваете то и другое из мусорных баков, хотя там бесплатно.

И пока Сергей переваривал сопоставление утренней газеты с одноразовой посудой, а себя с культурными людьми (преисполняясь особой признательности за «ведь и вы»), доктор Гринуэй завершила свою мысль:

– А теперь извините меня, но сегодня много работы. Замечу только, что вам следовало бы лучше подготовиться к разговору.

При взгляде на Мольвига вспоминались истории про эльфов, пристрастившихся к человеческим порокам, но неспособных спиться до смерти по причине бессмертия. Выглядел он лет на пятьдесят и был бы эффектен – острый профиль, усы и светлые волосы, не густые, зато длинные, – если бы не избыток роста при катастрофическом недостатке веса. Ощущалась в нем некая нереспектабельность, что-то из древних времен, когда в этом самом квартале обитала нищая богема и художник-иллюстратор на гонорар мог купить разве что колбасы. Даже коричневый загар как будто приобретен во время безденежных летних странствий, а чистые штаны и рубаха – только что подарены обществом «Женщины против алкоголизма». Впрочем, Сергей уже пошарил по Сети и теперь знал, кто такой Генри Мольвиг. В «Дольфин Букз» постарались приобрести всё самое лучшее для проекта десятилетия. А при таком портфолио можно выглядеть как угодно.

В отличие от редактрисы, художник встретил гостя дружелюбно. Может, ему надоело трудиться и хотелось поболтать.

– Кофе, мистер Островски? – Он прошел за перегородку, такую же, как в комнате у Гринуэй, и без церемоний поманил за собой Сергея. – Я добавляю корицу, вы не против?

– Буду очень признателен. У вас есть кофе-машина?

– У всех есть. Руководство проявляет заботу, – палец Мольвига застучал по кнопкам. Множественные коричневые ободки на прозрачном стекле кофейника, а также круги от чашек и бурые кляксы на всех горизонтальных поверхностях подтверждали, что заботу руководства он оценил в полной мере. – Фактически это как маленькая кухня – кофеварка, микроволновка, и мы можем заказывать любые вкусности, счета оплачивает издательство. Для обедов, конечно, тут есть кафе.

– Вы можете заказать всё, что захотите?

– Хм… вероятно, я не могу заказать выточенного изо льда лебедя, полного черной икры, – задумчиво произнес художник. – Но на самом деле я еще не пробовал. А все мои пристойные желания удовлетворялись мгновенно.

За перегородкой, помимо кухонного уголка, была кровать с переменной высотой изголовья, прикроватная тумбочка и шкаф. На кровати, прямо на смятом покрывале, лежал предмет, который в своем роде стоил ледяного лебедя. Присутствие его было… неожиданным.

– Это детская вертушка, – вежливо объяснил Мольвиг, проследив за его взглядом. – Я должен ее нарисовать. Извините, не могу рассказать подробнее. Собственно, тот факт, что я рисую вертушку, уже спойлер.

Он поднял над головой игрушку и взмахнул ей, как ракеткой. Пропеллеры из разноцветной фольги весело завертелись, посверкивая под лампой.

– Ее вы тоже заказали по Сети?

(Интересно, а если понадобится нарисовать, допустим, широкополосный передатчик?..)

– Не совсем так. Я посылаю свои пожелания администрации, там их просматривают и если не находят ничего предосудительного, то отправляют заказ.

– Ваши заказы когда-нибудь отклоняли?

– Нет, насколько помню. Вот наш кофе.

Кофе отличный, в меру крепкий и сладкий. Ненавязчивый запах корицы казался лишь особенностью сорта.

– Вам нужно сделать много рисунков?

– Что ж, полагаю, это не тайна. Примерно столько же, сколько и к предыдущим частям, – заставка и финальная виньетка к каждой главе, небольшие иллюстрации к основным эпизодам, несколько крупных. Показать не могу, сами понимаете.

– Я считал, что иллюстрирование – нудная работа. Вы не страдаете от монотонности?

– Да нет. Тут больше свободы, чем кажется. Даже такой зануда, как Камата – в хорошем смысле зануда, конечно, – не может описать всё… весь видимый образ. Львиная доля остается нам. Я особенно люблю рисовать Марту. Она чудесная, хотя и дурочка.

– А ваши иллюстрации пираты не похищали?

– Эти, к Камате – нет. Украли только текст.

– А другие? – Сергей спросил из вежливости: в конце концов, после того как принят новый закон об интеллектуальной собственности, крадут только действительно ценные вещи.

– Что-то бывало. Но я плохо помню, что именно, этим занимаются мои агенты.

– Я могу спросить о вашем рабочем процессе? Вы читаете главу?..

– Увы, приходится, – Мольвиг комично поднял брови. – Рисовать картинки, не читая романа, – в этом выразилась бы высшая суть иллюстративной работы. Но господин Камата консервативен, он желает видеть именно то, что написал.

– Вы при этом сидите за рабочим столом?

– М м, нет. Устаю долго сидеть, начинает болеть шея. Я читаю лежа – забираю текст в е книжку и ложусь вот сюда, – художник махнул длинной ручищей в сторону кровати. – Показать, как?

– Спасибо. – Кровать отделена от окна перегородкой, экран книжки повернут к изголовью… без шансов. – Всего наилучшего, мистер Мольвиг, простите, что помешал.

У верстальщиков была общая рабочая комната. Сейчас в ней над огромным, в газетный лист, тач-скрином сидели двое – муж и жена средних лет, а может быть, давние коллеги, увлеченные профессиональным спором.

– …Но это не годится. Это просто ужасно, ты не согласен?

– А иначе на малом формате плохо обтекает рисунок, тут длинные слова! Гляди, если три на семь дюймов, а пользовательский кегль больше десяти…

– Ничем не могу помочь. Попробуй вспомнить, чему тебя учили.

– Тогда я смягчу правила переноса? Только на этот абзац!

– Ты еще трехколонником его разверстай.

Судя по тону, последняя реплика была оскорблением. Сергей считал, что очарование текста происходит от слов, из которых он состоит. Но от специалистов слышал, что это дилетантский взгляд, что истинное дао – в верном выборе шрифтов, среди коих бывают «плебейские» и «академические», а также ширины полей, размера пробелов между словами, расстояний между буквами и прочих мелочей. В ответ на попытку Сергея представиться женщина, не оборачиваясь, рявкнула: «Через полчаса!» Мужчина совсем не отреагировал.

Сергей почесал за ухом, присматриваясь. Страницы романа, увеличенные раза в четыре как минимум, выведены на рабочий стол и смотрят в потолок. Каждый фрагмент, по-видимому, задерживается на экранах подолгу, верстаясь под все возможные форматы, от настенного до наладонного. Пользователь в XXI веке платит не за контент, а за сервис, и должен получать за свои деньги максимум удобств и удовольствия, так, кажется?.. Работа у людей захватывающая, едва ли они обратят внимание даже на парочку горилл, играющих в баскетбол. А под потолком у нас… ага, вентиляционная решетка, затянутая какой-то сеткой, которая мешает видеть из комнаты, что там внутри, но не наоборот. Прилетайте, фотоботы, снимайте что хотите. Проклятье, да не только леталки – там может сидеть здоровенный «краб», под завязку набитый фотографиями страниц, и никто ничего не заметит!.. На самом деле, скорее всего, Дон проверил эту возможность, однако вопрос поставим.

Но если бы в прошлые разы воровали этим способом, то украдены были бы также иллюстрации Мольвига, верно? Верстальщики над тем и трудятся, чтобы наиболее эстетичным образом совместить картинки с текстом. Вряд ли пираты уважают и боятся Мольвига больше, чем Камату, или ценят его творчество меньше. И уж, наверное, они не стали бы выбрасывать то, что само пришло им в руки… Ладно, смотрим дальше.

Программисты сидели каждый в своей комнате, координируя действия по локальной сети, как сказал Сергею руководитель группы IT Чарльз Маккласки. Чарльзу было лет двадцать пять, круглые оттопыренные уши и клочковатые бакенбарды делали его похожим на шимпанзе с рекордным IQ. На очень раздраженного шимпанзе, который уже полчаса не может добраться до банана и вот-вот запрыгает на месте, вопя от ярости.

– Над чем работаете лично вы?

– Защита файла после публикации. – Маккласки по-обезьяньи оскалил зубы. – Защита от неоплаченного копирования, защита от вандализма, защита от несанкционированного доступа при сохранении всех прав честных читателей… и угадайте, что я думаю? Почему-то кажется, что мы работаем впустую! Запираем конюшню, после того как лошадь украли! Когда вы найдете утечку, черт подери?

– Мы делаем всё возможное. Кстати, об этом я и пришел побеседовать. Как функционирует ваша локальная сеть?

Маккласки начал рассказывать, как функционирует сеть, но Сергей слушал вполуха. На подоконнике стояла светодиодная настольная лампа.

Про такие штуки он читал, сам, правда, не сталкивался. Всё, что нужно, – светодиоды и несложное устройство, изобретенное еще в начале века, которое с высокой частотой модулирует их свет. Глаз не видит никакого мерцания, а оно есть. Получается канал передачи информации, до изумления широкий – сотни мегабит в секунду. Видео переслать можно, не только что, смешно сказать, роман.

Слушая о структурированной кабельной системе и контроле доступа, понимающе кивая, Сергей незаметно продвигался к окну. Ну естественно – что можно увидеть из окна дома в Большом Городе, как не другой дом? Сотни окон, не так уж далеко, и в любом может быть фотодетектор. Вот она и дыра.

Лампа выключена. Понятное дело – сейчас солнце мешает, расстояние всё же немалое. Но он ведь всю ночь здесь? Как бы в рассеянности, Сергей подвигал осветительный прибор (а цоколь-то тяжеленький)… Маккласки запнулся и вопросительно взглянул на него:

– Это лампа, мистер Островски.

– Да, извините, я задумался. Вы увлекаетесь светодиодными устройствами?

– Нет, почему вы так решили? Просто вечером ее включаю, когда устаю от верхнего света.

Ага. На подоконнике. Поставьте на окно лампу, мисс Стоунер, это будет нам сигналом… Не спугнуть бы его – пусть лучше остальным займутся ребята Дона. Кроме того, Сергею внезапно захотелось прямо сейчас свернуть беседу. Ох…

– Я понял, мистер Маккласки. Спасибо за сотрудничество.

– Удачи вам, – снисходительно пожелал лопоухий Чарли.

Сергей вышел в коридор и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Похоже было на то, что удача изменила ему по-крупному.

– О нет. Только не это!..

* * *

Универсальные таблетки от поноса не помогали. Аюрведические пилюли, предложенные доброй соседкой, – тоже. Сергей рухнул на диван, натянул на себя плед и поджал ноги. Босые пятки мерзли, в теплом халате было жарко и прошибал липкий пот, в одной футболке и трусах – холодно. Бедный я. И бедный Дон. Кстати, на вифоне от него новое сообщение. Лампу у Чарли изъяли и не нашли в ней ровно ничего необычного. И заказана она была всего две недели назад, и раньше никаких похожих ламп не было ни в комнате айтишников, ни у кого-либо еще. К предположению Сергея о вентиляционной отдушине у верстальщиков Дон вместо комментария поставил «демонический смех».

Что-то я просмотрел в этом дурацком пазле, где девятьсот кусочков из тысячи не имеют отношения к картинке. Если бы так не знобило и не болела голова… Ладно, личные контакты с кем бы то ни было откладываются на неопределенный срок, но в моем распоряжении виртуальные источники. Прорва виртуальных источников. Параноидально собираемая информация о всех действиях обитателей сектора С за пару последних недель и еще два раза по два месяца в этом и в прошлом году – во время подготовки первых двух книг. Какой простор для аналитика!

Он постарался сесть прямо, спиной придавив подушку к стене, и принялся просматривать заказы, которые делали сотрудники, от последних к более давним. Гринуэй: овсянка мгновенного приготовления, таблетки от головной боли и какой-то гептамиксин; яблоки, три штуки; сувенирный флакончик бренди, молотый кофе и сливки, шоколадка, снова яблоки… Мольвиг: вертушка детская из фольги, мороженое, ванильный ароматизатор для кофе, кока-кола, пицца, гептамиксин, молотый кофе, мороженое… Беру свои инсинуации назад: ни капли алкоголя, для полноты картины не хватает только трехдюймового Героя Галактики и упаковки сахарной ваты. Но что такое гептамиксин? Сергей ткнул в загадочное слово искалкой: «Антибиотик, активный в отношении патогенных штаммов кишечной палочки». Ха! Выходит, пострадали не только мы с Доном. И судя по тому, что редактриса и художник сегодня утром выглядели бодро, это именно то, что нам нужно. «Заказать».

Гептамиксин, как выяснилось, недавно заказывали и верстальщики. Может быть, это и есть коварный замысел «крота»? Заразить всю команду кишечной инфекцией и в это время… что в это время? Даже если предположить, что кто-то бегом убежит от компьютера, оставив открытый текст, каким образом к нему подберется «крот», причем так, чтобы это не отразилось на видеокамерах? Но подумать об этом надо. Проверить, не приходил ли к ним, например, врач…

Сигнал вифона. Ага, вот чего мне как раз не хватало. Видеосвязь лучше включить сразу и добровольно.

– Да, мама?

– Серж, почему ты так выглядишь? Ты заболел?

По идее, у мамы должно быть мало времени… хотя нет: там у них сейчас день, на конференции обеденный перерыв. Деликатный эвфемизм «легкое расстройство желудка» возымел предсказуемое действие. Пришлось представить отчет по питанию и образу жизни, и только для того, чтобы в итоге услышать неизбежное:

– Милый, тебе самое время подумать о дальнейшей карьере. А ты вместо этого пьешь по вечерам водку – а пить водку ты не умеешь, вроде твоего отца – и взираешь на луну.

– С чего ты взяла? – невежливо буркнул Сергей, ощущая, как стремительно молодеет. То есть деградирует и возвращается в отрочество. Мысль о шпионской видеокамере в студии кузена Алекса была абсурдной и вдобавок умножала сущности сверх необходимости. Мамочке не нужна шпионская камера, она и так знает, чем он занят. Без разницы, через две ли стены или через полмира.

– Х мпф, тоже мне тайна. Ты после лунного контракта сам не свой, и ничего не рассказал.

– Я рассказывал весь вечер…

– Ты пудрил мне мозги весь вечер, – непреклонно ответила мама. – Я не возражала, человек имеет право на личное пространство, но всё хорошо в меру. Пора уже заняться собой. Я записываю тебя в группу гештальт-терапии, – она наклонилась над тач-скрином. – Это в твоем квартале, занятия начнутся послезавтра.

– Мама, у меня расстройство желудка! – взвыл Сергей. – Я туда не дойду, а если дойду, не смогу беседовать дольше пяти минут!

– За два дня всё пройдет, если не валять дурака, а лечиться. Тебе определили возбудителя заболевания?

– Конечно. (Когда врешь уверенно, это может прокатить.) Да я знаю, где заразился, там вся контора болеет. Я уже заказал себе антибиотики.

– Он знает, где заразился, – с непередаваемой иронией произнесла мама. – Хороший мальчик. Антибиотики нельзя принимать наугад, ты понимаешь это? Сиквенс тебе делали?

– Мне?

– Возбудителю! Полногеномный сиквенс, это уж не так дорого стоит, можешь себе позволить. Тебе рассказать, сколько сейчас новых штаммов? Эти биохулиганы в один прекрасный день доиграются в свои игры, попомни мое слово, получим новую холеру, бубонную чуму. А при нынешних нарушениях санитарных норм… Сержик, тебе плохо? Я говорила, чтобы ты не пил сока!..

– Мне хорошо, – с тихой радостью ответил Сергей. – Как я не допер – мороженое, вот что мне нужно в первую очередь…

– Ты хочешь мороженого? Он хочет мороженого! – привычно воззвала мама к невидимым слушателям – должно быть, к предкам, бесчисленным Островским, Коэнам и Маркусам, наблюдающим за судьбой непутевого потомка. – Серж, ты сошел с ума, не смей, ты меня понял?

– Ма, не волнуйся. Никакого мороженого, тебе послышалось. И я немедленно сделаю сиквенс.

– Немедленно? Тебе так плохо?

– Мама, мне не плохо, просто я подумал, что ты права. Так бывает, честно. Прямо сейчас сделаю, дурак был, что не сделал раньше. И антибиотики пить не буду. И сразу перезвоню тебе, хорошо?

* * *

На следующее утро Сергей Островски снова посетил сектор С издательства «Дольфин Букз». Отдав вифон на контроле и ответив на все вопросы, он сразу прошел к Мольвигу.

– Мистер Островски, – художник церемонно поклонился. – Кофе будете?

– С удовольствием. А можно, я сам? Предпочитаю пользовательский режим.

– Тут неудача. Пользовательский режим у меня не работает. Вернее, работает, но как-то странно.

– А, ну ладно, пустяки. Я, собственно, с личным и несколько деликатным вопросом.

– Давайте.

– Вы недавно перенесли желудочное заболевание?

– Желудочно-кишечное, – любезно улыбаясь, подтвердил Генри Мольвиг. – И не я один, многие пострадали. Кто-то заразный к нам проник, ваша служба плохо сработала.

– Тут вы попали в точку, – медленно сказал Сергей. И, не дожидаясь приглашения, прошел к кофе-машине. Положил на нее руку, побарабанил пальцами по корпусу. Молча посмотрел на художника.

– Я ведь тоже подцепил эту инфекцию. И решил сдать анализ, заказал исследование в клинике. Нельзя быть чересчур внимательным, знаете ли.

В комнате снова воцарилось молчание.

– И что же показало исследование?

– Пока результаты только предварительные. Увидим. Удачного дня, мистер Мольвиг.

Художник медленно опустился на кровать, не сводя глаз с табло кофе-машины. После того как гость поиграл с кнопками, в окошке времени случайно выставилось «1 ч.». Нелепое время, если думать о приготовлении кофе.

* * *

В этот раз Сергей поехал к Дону овервеем. Поездка заняла около сорока минут. Дон теперь выглядел гораздо лучше, и на рабочем столе у него, насколько мог разглядеть Сергей, были те же самые файлы, что и у него вчера.

– Серж, заходи. Спасибо за подсказку с таблетками, меня наконец-то отпустило.

– Спасибо скажешь чуть позже, – ответил Сергей. – Или не скажешь, как получится. У меня есть результат.

– Я весь внимание.

– Понадобились видеозаписи из комнат сотрудников и списки их заказов.

– Смотрел я эти видеозаписи, – желчно сказал Дон. – Если бы я так работал и это фиксировалось бы на видео, меня бы вышибли с треском. Половину времени ничего не делают, только бродят туда-сюда, жуют что-нибудь или на кровати валяются.

– «Хороши писатели. Я минут десять следил за этими писателями – двое совсем ни строчки не написали».

– Вот-вот, – серьезно кивнул Дон. – Если бы десять, а то гораздо дольше. Особенно Мольвиг.

– Забавно, что ты о нем вспомнил. Как раз хотел предложить тебе еще раз посмотреть записи с его видеокамеры. Не все, а только за те дни, когда он заказывал мороженое. Вот, например, прекрасные кадры.

Дон напряженно проследил, как долговязый художник с пластиковой коробкой в руке отходит в «кухонный» угол, возится там с кофе-машиной, потом возвращается, неся мороженое на блюдце. Заваливается на кровать. Ест мороженое, что-то просматривая в планшете…

– И что на этой картинке неправильно? – спросил наконец Дон. – Я уже что-то пропустил?

– Можно и так сказать. Я, собственно, что имел в виду: когда Мольвигу привозят мороженое – всегда особенные сорта из одного и того же ресторана «Дзанарди», ты заметил? – он включает кофеварку, а кофе не пьет. Не каждый раз. Иногда мороженое – это просто мороженое. Но в этот раз, например…

– Да ладно, – Дон подхватил пальцем «бегунок» под картинкой, переместил его вперед. – Вот же, смотри: подошел, налил, несет чашечку.

– Ага. Дай увеличение.

Чашка и рука выросли, заняли собой весь экран. В коричневой жидкости лопались пузырьки, выбрасывая вверх микроскопические капельки.

– Что за черт? У него там растворимая таблетка?

– Это не кофе. У нашего художника прекрасное чувство перспективы – он виртуозно прячет руки от камеры на пару секунд, когда ему нужно. Он там у себя в углу налил в чашку что-то другое. Кока-кола, энергетик… присмотрись, как он отхлебывает. Что бы это ни было, оно холодное.

– Ты это заметил? – с оттенком профессиональной зависти спросил Дон.

– Я знал, на что смотреть.

– Так в чем тут фокус? Наливать кока-колу в кофейную чашку – еще не нарушение правил внутреннего распорядка.

– Конечно, нет. Нарушение – использовать кофеварку так, как он ее использовал. Если я правильно понимаю, то ближайшие несколько часов в ней нельзя было варить кофе.

– И что же кофеварка делала в это время? Вела радиотрансляцию на коротких волнах? Серж, я готов тебе верить, но после лампы, знаешь… хотелось бы дополнительных аргументов.

– Будут и дополнительные, будут и окончательные. – Сергей подключил вифон к компу и вытащил картинку с буквами H&W в ободке лупы. – Вот. Потратил полдоллара на установку, будешь мне должен. Знакомый софт?

Дон не удержался от улыбки.

– «Холмс и Ватсон». Ее еще продают?

– Ага. Умные дети всегда увлекаются кодированием, что в наше время, что теперь. Хлебом не корми, дай поиграть с программкой-криптографом, написать письмо загадочным кодом, а друг пусть расшифровывает. Главное – ввести туда символы кода и указать, что должно им соответствовать: буквы латинского или другого алфавита, цифры… ну, сам знаешь, да? Пока оставим это и посмотрим другой файл.

Сергей раскрыл текст, украшенный логотипом с медицинской символикой.

– Тут последовательности ДНК твоей кишечной палочки… виноват, теперь и моей тоже. Мама вчера заставила меня пойти в круглосуточную клинику, сдать анализ и сделать полногеномный сиквенс, чтобы не лечиться наобум.

– Мудрая у тебя мама.

– Ты не представляешь, насколько. Так вот, у бактерии обнаружилась крайне любопытная плазмида – кольцо внехромосомной ДНК. В ней, помимо сигналов о начале копирования, имеется несколько неопровержимых свидетельств ее искусственного происхождения. Например, мотиватор, то есть участок, который препятствует бактерии от нее избавиться, не спрашивай, как именно, в файле всё это есть. А иначе несчастная кишечная палочка давно перестала бы ее воспроизводить, поскольку проку ей от этой плазмиды ноль. Большую ее часть занимает протяженный участок, не кодирующий никаких белков. Точнее, главным образом не кодирующий. А еще точнее – не кодирующий ничего, интересного с точки зрения бактерии.

Сергей перестал трепаться и взглянул на Дона. Тот мрачно молчал.

– Хорошо. Мы копируем эту последовательность… скажем, ее начало, сразу рядом с ориджином репликации… и тащим вот сюда. – Сергей перенес выделенный фрагмент в H&W, в «записку доктора Мориарти». – А теперь задаем условия расшифровки. Исходными символами у нас будут нуклеотидные триплеты, коих, как известно из школьного курса, всего шестьдесят четыре – четыре в кубе, потому что каждую из трех позиций занимает одна из четырех букв – A, T, G, C. Этого достаточно для кодирования двадцати шести букв английского алфавита, с учетом того, что нужны и прописные, и строчные. Еще остаются двенадцать символов на пробел и знаки препинания, а вот на цифры уже не хватает – приходится изощряться. Но он справился, на квадруплеты переходить не стал… Ладно, запускай расшифровку. Я это уже делал, хочу, чтобы ты тоже получил удовольствие.

Палец Дона коснулся кнопки. Рядом с «запиской Мориарти», заполненной невразумительными «actgaaatcgatcgatcgtttt», раскрылся «блокнот Шерлока Холмса», а в нем – текст.

еФкт ю! Гчш?фщ Нельзя быть чересчур внимательным – таково было убеждение Фердинанда. Черная чешуя обгорелого полена в траве, живые зеркальца ивовых листьев, отражающие утреннее солнце, всё это…

Несколько секунд Дон смотрел на экран, потрясенно моргая. Потом втянул воздух сквозь зубы и… такие монологи Сергею редко приходилось слышать даже в молодости, в полицейском участке ночью после большого праздника. Неизобретательно, но душевно крыл начальник службы безопасности «Дольфин Букз» всех пиратов и их сухопутных приспешников, и персонально художника-оформителя элитной серии, спятившего от неправедных денег и славы, и чокнутых издателей, и полоумных поклонников Марио Каматы, и безбашенных биотехнологов, торгующих опасной продукцией направо налево… Здесь он остановился и спросил:

– Так ты поэтому прицепился к мороженому?

– Естественно. Синтезатор ДНК он сделал из кофеварки. Дело нехитрое – просто заполнить реагентами сменные пластиковые контейнеры для ароматических добавок. Переделки потребовались минимальные – добавить несколько новых контейнеров с трубочками, немного изменить прошивку. Полагаю, всё было сделано во время работы над первой книгой, когда контроль был менее жестким. Современная кофе-машина достаточно умна, чтобы поддерживать определенные значения температуры и добавлять компоненты в определенном порядке. Обычно она смешивает два-три вещества, ну, скажем, пять, и на этом всё кончается, но ничто не мешает ей повторять эту простую операцию сотни тысяч раз, была бы программа. А в качестве программы выступал текст романа. Файл никуда не перекачивали, компьютер кофе-машины просто обращался к нему через внешнюю связь е книги. Положить переносное устройство для чтения на полочку рядом с кофеваркой – это ведь не нарушение внутреннего распорядка, так?

Дон только выругался вместо ответа.

– Ну вот. Оставалась одна проблема: где взять реактивы? Ферменты, нуклеотиды и прочее ему пересылал сообщник в холодном контейнере. Видимо, сигналом был определенный набор сортов мороженого в заказе. Там же была культура бактерии, из тех, что применяют в медицинских целях. Он ее трансформировал своей плазмидой и проглатывал.

– Как какой-нибудь долбаный Луи Пастер, или кто там привил себе язву желудка.

– Очень верное сравнение. Да, он рисковый человек, это тебе не йогурту выпить. Помнишь шутку про миллион обезьян, которые миллион лет стучат по клавишам и в конце концов напишут «Войну и мир» не хуже Льва Толстого? Насчет обезьян не знаю, но Марио Камата, как выяснилось, способен породить последовательность букв, которой соответствует активный ген весьма любопытного короткого белка. Спасибо, что это был не токсин шигеллы или, скажем, холерного вибриона.

– Он еще больший псих, чем я подумал, – яростно прошипел Дон, имея в виду явно не Камату. – Спорим, ему пришьют биотерроризм.

– Едва ли. Предполагалось, что последовательность ДНК в бактериальной клетке останется инертной – будет копироваться за ее счет, но не кодировать никаких белков. Чтобы ген активировался, перед ним должен стоять промотор – определенные буквы в определенных местах. Наш фигурант, как я понимаю, не ожидал, что это может произойти, он с умом подбирал кодировку. Не только приписывал графически похожим буквам похожие триплеты, чтобы опечатка, буде случится из-за мутации, выглядела как ошибка распознавания, но и постарался исключить некоторые сочетания. В художественных текстах редко попадаются аббревиатуры AC и DY, разделенные ровно шестью символами. Или слово, имеющее в середине либо в конце заглавное О. Или заглавная гласная сразу после маленькой d. Камата, как я понял, не любитель таких экспериментов.

– Ну, вообще бывает… Обязательно заглавными?

– Да, я же говорил: кодировка заглавных у него отличается. Но для гения, я имею в виду Камату, нет ничего невозможного. Если ты помнишь, он набрал сплошными заглавными размышления героини в третьей главе. Глянь.

Дон посмотрел на выделенное красным «HER MANIACAL FERDY» и снова коротко выругался.

– Не трогай мэтра. Он фактически сорвал преступный замысел. Сама книга сурово отомстила похитителю.

Дон фыркнул. По лицу его было видно, как ярость уступает место профессиональному подходу.

– Еще раз: как он это делал?

– Элементарно. Получал очередной фрагмент книги, копировал его себе в книжку, что было дозволено и предписано. Книжку клал к кофе-машине, то есть реактору, синтезирующему ДНК по заданной последовательности. Сам залегал на свою кушетку с планшетом и рисовал очередную иллюстрацию. Когда приходило время, проглатывал культуру клеток, заедая мороженым, и бактерии у него внутри начинали копировать фрагмент романа со скоростью полтысячи знаков в секунду. А дальше он заходил в любую из ваших уютных туалетных комнат и… э э… транслировал украденный фрагмент за пределы издательства. Урби эт орби, так сказать. Кроме того, в разносчиков заразы могли превратиться и другие, честные сотрудники, и даже совсем посторонние люди – вот как я, например. Полагаю, первые две части трилогии уже расселились по канализации Большого Города. И за его пределами. Это знаешь, так же, как с пиратскими файлами: вылетит – не поймаешь. Не исключено, что в твоих кишках, – Сергей нацелил на Дона палец, – сейчас обитают и первые части, хотя и с купюрами: по моим подсчетам, каждая из книг живет примерно в десятке штаммов.

– Именно это я чувствую уже много месяцев, – с сердцем произнес Дон. – Ладно, выпустил он этих бактерий, а дальше-то что?

– А дальше сообщник обращался к данным местной автоматической станции санитарного контроля, которая делает тотальное секвенирование ДНК в пробах из канализационных стоков, и запрашивал совпадения с определенной последовательностью. Эта информация уже не секретная, фекальной микрофлорой может интересоваться любой желающий. Робота-аналитика не привлекали необычные участки ДНК, коль скоро они не содержали потенциальных регуляторных элементов. А когда привлекли – ну, прошло в санитарном бюллетене сообщение, что на Манхэттене появился новый штамм кишечной палочки, способный вызывать не опасную для жизни диарею, так это случается каждую неделю. Тесно живем, слишком много человек на квадратную милю.

– Так откуда произошла диарея?

– Я к этому веду. Мольвигу просто не повезло: в перекодировке фраза о чокнутом Ферди дала сочетания букв «tttaca… tatgtt» на нужном расстоянии друг от друга. Этого оказалось достаточно, чтобы получился сносный промотор – и начался синтез матричной РНК. А на ней, в силу еще ряда совпадений, синтезировался короткий белок, активный в отношении слизистой кишечника. Бактерия, так сказать, предложила свою трактовку потока сознания героини. Но поскольку она абсолютно лишена интеллекта и эстетического вкуса, да и вообще читала на другом языке, на выходе получился банальный понос.

Дон засмеялся, но тут же оборвал смех.

– Серж, я тебе обязан по гроб жизни. Считай за мной долг. Но еще одна просьба: никому ни слова обо всем этом. Если станет известно, что «Дольфин Букз» трилогию Каматы в буквальном смысле про… ну ты понимаешь… это будет очень плохой пиар. И для издательства, и для Каматы. В своем роде это не лучше, чем потерять текст. Господи, еще хуже! Извини…

– Что, опять?

– Иди нафиг. Хочу позвонить. Я должен быть уверен, что этот гад не ускользнет.

– Мольвиг? – Сергей развалился в кресле, вытянув ноги. – Но куда он денется? Он же не должен покидать здание до завершения проекта, я правильно понял?

– За исключением обстоятельств, особо упомянутых в соответствующем пункте контракта! – Сухая формулировка прозвучала необыкновенно хищно. Дон протянул руку, и сигнал вифона опередил его. Показав рукой Сергею: мол, уберись из зоны видимости, но не уходи, Дон нажал кнопку приема.

– Сэр, тут у меня Генри Мольвиг. – На экране появился молодой человек в штатском, тот самый, что впускал Сергея в первый день. – Он говорит, что хочет экстренно разорвать контракт по личным обстоятельствам. Я сказал ему, что должен сообщить вам, согласно инструк…

– Уилли, не выпускай его ни в коем случае!

Вопль начальства заставил Уилли выскочить из кресла.

– Да, сэр, мы условились, что он подождет. (Парень повернулся вправо, ища глазами кого-то, и замер с приоткрытым ртом.) Мистер Мольвиг? Минутку, сэр, он, наверное, вышел…

– Твою мать!!!

…Через четверть часа Дон, весь красный, оборвал связь и оглянулся. Сергей добросовестно сливался с интерьером – играл в какую-то игру на своем вифоне, воткнув наушники и своим видом показывая, что внутренние дела службы безопасности его не касаются.

– Ты предупредил его.

– Что? – Сергей вытащил затычку из уха.

– Пока Уилли звонил мне, ублюдок вышел из нашего офиса и направился к лифту на служебную посадочную площадку. Похоже, взял у кого-то со стола ключ-карту, когда узнаю, у кого – оторву голову раздолбаю. Оттуда его, очевидно, в ту же секунду забрал коптер, потому что на площадке его не было. Бежать за тем мороженщиком, насколько я понимаю, поздно, хотя я и озадачил ребят. Мороженое возил курьер из «Дзанарди», всегда один и тот же, – студент медицинского колледжа. И коптер никто не видел, черт, черт, черт… Это ты его предупредил.

– Дон! – укоризненно воскликнул Сергей. – Возможно, я был сегодня утром несколько неосторожен. Понятия не имею, где я прокололся, но… да, наверное, он что-то понял.

– И разумеется, ты этого не хотел!

– Разумеется. Но утечка прекращена. Он ведь не успел получить четвертую главу и далее? А публичный судебный процесс против известного художника не добавил бы издательству шарма. И откровенно говоря, я тоже подумал, что этой унитазно-литературной истории не нужна огласка.

– Что?! Да теперь об этом будут кричать все пиратские форумы!

– А «Дольфин Букз» ответит, что это гнусная ложь, недостойная внимания. Одно дело заявление обвиняемого на открытом процессе, другое – брехня в форумах. Но едва ли до этого дойдет: такой хороший метод где-нибудь сработает еще раз, если болтать о нем поменьше. Мысли позитивно: может, в другой раз это случится с другим издательством.

– Ты ни хрена не изменился с академии. – Дон подошел к бару и вдумчиво оглядел три пузатые бутылки.

– Такой же многообещающий юный курсант?

– Такая же самодовольная сволочная зараза. Хочешь пиццу-маргариту?

Сергей подался вперед, блеснул глазами.

– Отдай половину, и можешь сказать мне еще четыре плохих слова по твоему выбору.

Виски на голодный желудок производит удивительное действие. Веселящее главным образом, но также что-то случается с интенсивностью света и силой тяготения.

– За литературу!

– За литературу. Как этим проклятым тварям покажется алкоголь?

– Тем, что выжили после гептамиксина? Наверное, понравится. А тебе разве не нужно работать? Докладывать начальству, директорату, всё такое?

– Сейчас выпьем еще, и я им напишу. А вообще я увольняюсь, как только сдам отчет. Хватит с меня. Кстати, ты, надеюсь, понимаешь, что издательство предъявит твоему протеже иск о возмещении убытков?

– Что ж, полагаю, недвижимость в этой стране ему больше не понадобится. А в качестве капитала у него останется имя. Завтра более громкое, чем вчера.

– Чего не хватало этому старому идиоту? – простонал Дон.

– Это был вопрос? – невинно уточнил Сергей. – О мотивах преступления?

– А что, ты и это успел узнать?

– Только гипотеза. Ничего такого, чего не было в его досье. Помнишь, лет двадцать назад он участвовал в инциденте, связанном с правами на интеллектуальную собственность? Когда был художником мультсериала «Форкосиганы».

– Инцидент… а, рисунки на стенах кафе в кампусе Херберт-колледжа? Помню, конечно: нарисовал нескольких персонажей да еще и подписался, безумец. Но это же ерунда, с кем из них не случается. Ему, кажется, ничего за это и не было.

– Можно сказать, что ничего. Студия повела себя великодушно, они были в нем заинтересованы. Стену покрасили, виновные отделались штрафами, инцидент предали забвению. Все, но, возможно, не он. Я обратил внимание на некоторые его картины того периода, те, что выставлялись, они тоже есть в досье. «Долли с черной кошкой», «Долорес», «Д. Г. и три апельсина»…

Дон недоуменно свел брови, потом сунулся в файлы.

– Бинго! Не ищи, я тебе сам скажу: владелицу кафешки звали Долорес Гилл. Кстати, Мольвиг ни разу не был женат, верно?

– Ну, это уже твои фантазии.

– Гипотезы. Но если они верны, то закон о защите интеллектуальной собственности сильно подпортил его жизненные планы.

– Экие нежности, – буркнул Дон. – Преступление – в любом случае преступление, не согласен? Ничего, что этот артист намеревался отнять деньги – не у издательства или Каматы, нет! – а у сотен сотрудников издательства, у конкретных людей? Отнять шанс у молодых писателей, чьим агентам «Дольфин» отказал бы? Когда прибыли мало, не до новых проектов.

– Ты прав. Просто, понимаешь… я сам в школе смотрел «Форкосиганов». Естественно, не знал имени художника до вчерашнего дня. Но меня бы не обрадовал его арест.

– Б благотворитель. – Дон произнес это, словно еще одно плохое слово. – Куда он двинет теперь, как ты думаешь?

– Выбор большой. Латинская Америка, Африка южнее Сахары, острова. Многих художников на определенном этапе развития манят экзотические страны, вспомни Гогена. И, может быть, ему хочется снова порисовать на стенах и заборах.

– Как будто ему кто-то мешал делать это здесь! Заключай контракт либо подписывай отказы – и рисуй себе.

Сергей откинулся в кресле, взглянул в окно, на летнее небо с разноцветными блестками «летучих такси». Потом неуверенно предположил:

– Может, его что-то не устраивало в этой схеме.

Акцент третий. Мораль. Люди и мир

Дмитрий Лукин

Сфера

Сфера затихла, погасла, замерла.

Вынесли отработанное «топливо».

Управляющий, не переставая ухмыляться, облизнул пересохшие губы и щелкнул тумблером – зал погрузился во тьму.

Но перед глазами зрителей всё еще стояли разноцветные переливы на поверхности огромного мерцающего шара (стандартная отбивка № 2).

Через несколько секунд погасли и они.

Гостям нужно дать время на отдых. Слишком частые представления притупляют восприятие и, соответственно, понижают интерес. Падает интерес – падает прибыль, а прибыль – главная забота управляющего.

Штатные психологи (черт бы их побрал!) советовали делать получасовые перерывы и каждый раз после представления выключать в зале свет на десять секунд. Пусть зритель побудет внутри собственной Сферы. Кто-то – в плену леденящих кошмаров, кто-то – во власти запретных желаний.

Десять секунд – идеальное время, чтобы пощекотать нервы тем, у кого они есть. Меньше – неинтересно: страх не успеет разрастись и гость не получит оптимальной дозы адреналина. Дольше – опасно: страх может переусердствовать. Гость почувствует себя некомфортно и в следующий раз, когда захочет развлечься, отнесет свои денежки в другое заведение. Поэтому – ровно десять секунд.

Те, у кого нервов нет, просто расслабятся и в полной темноте посмакуют наиболее приятные моменты шоу.

Рекомендации психологов управляющий выполнял беспрекословно и скрупулезно. Из уважения к Собственникам он безропотно шел против своей природы, но послушание давалось не просто. Каждый раз выключая в зале свет после представления, управляющий чувствовал, как сам затягивает удавку на своей шее.

Он приходил в себя только во время следующего сеанса. Дыхание восстанавливалось, сухость в горле исчезала, ватная голова прояснялась…

Иначе и быть не могло. Сфера творила чудеса. Она заполняла сознание управляющего целиком. Посторонние мысли, эмоции, чувства сразу мельчали, теряли ценность и, превратившись в ненужный хлам, выметались прочь. Реальность отступала и меркла. Весь мир сужался до двух экранов (по разные стороны Сферы) и контрольного пульта. Начиналась мистерия, оргия, наваждение. Здесь правила бал ее величество Истина, притягательная и отвратная, неиспорченная и неприкрытая, неповторимая и неподдельная. Человеческая суть обнажалась и обретала форму, приходя в ужас от самой себя… Никаких иллюзий, никакой фальши. Эстетическое совершенство.

На Сферу можно смотреть бесконечно…

Он так бы и делал, если бы не проклятые психологи! Суки драные!

Ну не мог он, как ни старался, принять эти перерывы!

Только расслабился, вошел во вкус, пустил слюни – и на тебе! получи обухом по башке! Оказывается, ты слишком торопишься, надо бы повременить. Бравые мозговеды выдирают прямо изо рта недоеденный стейк и предлагают полчаса клацать зубами, потому что переедание, видите ли, вредит, здоровью… Суки! А слюни куда девать? Выплюнуть, что ли?

Управляющий хотел поглощать обед целиком и сразу. До полного насыщения. Желудок здоровый, пищеварение отличное, так чего размусоливать?

Душа требовала нон-стопа.

Но приходилось ждать.

В каморке управляющего, отделённой от зала зеркальными стеклами, царил полумрак. Свет погас и здесь, но два системных монитора и подсветка контрольного пульта рассеивали тьму.

Слабаки, подумал управляющий, глядя в темноту зала, и убрал потные пальцы с тумблера.

Темнота ответила жидкими аплодисментами.

Мало. Не понравилось. Истинные ценители прекрасного опять в меньшинстве.

Представление не удалось. Факт, и тут уж не отвертишься. «Топливо» оказалось некачественным. Хорошо, что этого не видели Собственники!

Но аплодисментов могло быть и побольше.

«Клуб учитывает пожелания каждого гостя, но ориентируется на большинство» – такова политика Собственников. Управляющий поморщился и левой рукой (правая лежала на контрольном пульте) стал нервно теребить лацканы фрака. Теперь вместо того, чтобы поскорее забацать новое шоу, придется опять перестраиваться на неврастеников – увеличить промежутки между представлениями до сорока минут и уменьшить мощность Сферы.

Поганый ублюдок завалил представление! Полное ничтожество! Социальная болванка! Стопроцентное обезличивание! Ни одной своей мысли! Даже кошмары чужие! Психопат хренов!!! Напридумывал пауков из вчерашнего сериала (реалистичность объектов – ноль)! Решил напугать бабу и сам обделался!

Монстры по телевизионным лекалам, картонные страхи, картонные удовольствия, картонное насилие – ничего настоящего. Куда катится этот мир?! Ублюдки хотят превратить «Сферу» в дешевый кинотеатр.

Хорошо, хоть агония была настоящей (Сфера не терпит фальши), но и тут не всё прошло гладко.

Управляющий припомнил, как выносили «топливо».

Мужчину выволокли под руки. Лицо его посинело, он судорожно дергался, крутил головой, бешено вращал глазами (каждым в своем направлении) и пытался что-то кричать сорванным в Сфере голосом. Но вместо крика из его рта вылетало нечленораздельное бульканье и шипение. Рубашка порвалась и теперь волочилась по полу, открывая заросшую черными волосами грудь и обрюзгший живот. С подбородка на матовый серый пол падали клочья пены и тут же размазывались, превращаясь в темные рваные полосы. Двое уборщиков уже почти донесли мужчину до черных шторок по левую сторону от Сферы, когда он особенно активно дернул правой ногой. Лакированный башмак прочертил высокую параболу, улетел со сцены и шмякнулся в двух шагах от ближайших столиков. Один из уборщиков матюкнулся (не успел закончить анекдот) и побежал за башмаком. Второй самостоятельно уволок мужчину за черные шторки.

Многие зрители пожалели мужчину. Полет башмака их очень порадовал.

Женщину вынесли на носилках. Она не кричала, не открывала глаз и не шевелилась. Только один раз по ее телу пробежала судорога. Женщина отключилась еще в начале шоу и до сих пор не пришла в сознание. Ее вязаный черный свитер и синие джинсы были в полном порядке. Уборщики с носилками скрылись за красными шторками справа от Сферы.

Женщину никто не пожалел. Она была молода и некрасива. К тому же ей несказанно повезло – потеря сознания считалась феноменальной удачей.

Очередная сучка (управляющий не помнил имя женщины), пожелавшая легких денег. Самое смешное (управляющий на миг перестал ухмыляться и почувствовал легкое удушье), что у нее всё получилось. Оклемается и будет при деньгах. А ведь всё могло выйти намного интереснее. Сучка хоть и не красавица, но, боже ж мой, какой взгляд! Он просто обещал смачную оргию (управляющий сглотнул слюну)! Так нет же! У нас оказалась очень тонкая, впечатлительная натура! Мы изволили брыкнуться в отключку в самом начале! Мы испугались паучков! Не выдержали прикосновения мохнатых лап к нашей мордочке! Кто же знал, что ублюдок предпочитает мальчиков, а женщин боится так же, как пауков?!

Так этого мало: еще и уборщики подосрали! Дважды.

Гости не должны были видеть заросшую грудь и обвисший мужской живот. Совершенно неэстетичное зрелище. Вот если бы ребятки тащили симпатичную девушку – другое дело. Так нет же! На девушках у них ничего не расстегивается! Как назло!

Чокнутого толстопуза надо было прикрыть: еще в Сфере набросить пиджак, застегнуть и только потом вытаскивать на сцену.

Вторая ошибка – башмак. Если бы он попал в кого-то из гостей – убытков не избежать. Ближайшие к сцене столики – самые дорогие. Ботинки надо было снять или зашнуровать крепче. Тогда бы не пришлось обрывать анекдот на середине.

Ладно, сами не догадались, но почему меня не спросили? Дали, называется, людям связь. А мозги в комплекте приложить забыли.

Что ж, на первый раз ограничимся предупреждением и двухминутной лекцией для всех уборщиков (а заодно узнаем, чем закончилась эта история про двух блондинок). Не сработает – придется репрессировать.

Управляющий понимал, что большая часть гостей осталась недовольна зрелищем и может уйти, как только в зале зажжется свет. Выпустить их в таком состоянии – значит потерять работу. Ситуация критическая. На исправление осталось две секунды. Одна…

Таймер загудел и замигал красным.

Не повезло неврастеникам. Придется еще немного посидеть в темноте. Руки управляющего забегали по манипуляторам, программируя Сферу на экстремальное «пробуждение». Из восьми пожарных вариантов он ничтоже сумняшеся выбрал самый мощный и откинулся на спинку кресла с чувством выполненного долга. Но успокоиться не получилось. Левый монитор показывал какую-то ерунду. Управляющий почувствовал необыкновенную легкость в желудке.

Цифры энергопотребления мелькали с пугающей быстротой. Двести миллиардов джоулей. Двести пятьдесят… Триста… Сфера уже вывела два дополнительных энергоблока на отметку в девяносто процентов от номинальной мощности и включила третий.

Вот и перестроились на неврастеников! Чёрт! Многовато ошибок для одного дня!

Установщики говорили, что дополнительные энергоблоки нужны для страховки, для подпитки системы в особых случаях. Тогда управляющий не придал этим словам должного значения (его больше занимали вопросы кадров и поставщики алкоголя). Да и кто вообще мог подумать, что в холостых режимах (демонстрация, отбивка, заставка, «пробуждение») возможны «особые случаи»?!

Ничего, всё будет в порядке, успокаивал себя управляющий.

Ребята из DDD мамой клялись, что у их «девочки» отличный запас прочности и что «функционирование системы во всех режимах абсолютно безопасно для зрителей». Правда… потом эти головастые парни очень настоятельно советовали избегать предельных нагрузок или хотя бы (если так уж неймется) опробовать их в пустом зале. Ничего страшного не случится, говорили они, просто «девочка» проявит характер.

Опробовать предельные нагрузки в пустом зале управляющий не успел.

Всё будет в порядке, снова подумал он. До предельных нагрузок еще далеко. Третий энергоблок так и не заработал. Двух оказалось достаточно. Всё будет в порядке.

Но триста пятьдесят гигаджоулей в холостом режиме – не многовато ли?

По спине управляющего пробежал холодок.

Время тьмы истекло.

Да поможет нам Всевышний!

Управляющий щелкнул тумблером – в зале медленно стали загораться люстры и бра на колоннах.

Сфера ощетинилась голубыми искрами. Экраны по бокам засветились белым фоном. Искры пропали, и Сфера покрылась желтым песком, копируя последнее представление. Из песка вылезли черные пауки с человека ростом и, перебирая мохнатыми лапами, разбежались по Сфере. Пауков становилось всё больше и больше. Они полностью покрыли Сферу и начали залезать друг на друга, а снизу появлялись новые мохнатые твари. Сфера, обрастая мутантами слой за слоем, увеличивалась на глазах. Ее раздувало, как воздушный шарик. Казалось, еще немного – и пауки полетят в зал. Зрители ерзали на стульях и, напряженно улыбаясь, как бы невзначай, поглядывали в сторону выхода. Иллюзия выглядела слишком реально.

Но вот хаотическое движение насекомых упорядочилось: они стали двигаться в одном направлении параллельно сцене.

Никто из гостей не заметил, когда остановились пауки и начала вращаться Сфера. Передачу эстафеты не увидел даже управляющий.

Сфера набирала обороты. Пауки слились в черные полосы. Скорость вращения увеличивалась. Зал наполнился оглушающим гулом. Пара секунд – и гул превратился в свист.

С ближайших столиков посдувало салфетки.

Сфера вывела оба дополнительных энергоблока на отметки ста процентов.

Всё должно быть в порядке, снова убеждал себя управляющий, это еще не предел. Но сомнения не отступали. Кто ее знает – «девочка»-то с характером!

Когда Сфера начала сжиматься в эллипсоид, управляющий засомневался в исправности приводов и решил убавить мощность. Дрожащими пальцами он схватил ползунок и передвинул его в крайнее левое положение. Ничего не изменилось. Управляющий подумал, что ползунок не работает, и рефлекторно передвинул его вправо до упора. Сфера взвизгнула, развивая мощность в двести гигаватт. Управляющий вздрогнул и замер. Прежде чем он закрыл голову руками и упал, Сфера взорвалась… океанскими брызгами.

Управляющий пришел в себя первым. Гости в зале еще корчились на полу, ощущая кожей лица и рук холодные капли (температура – двадцать пять градусов по Цельсию, состав идентичен воде у Калифорнийского побережья), а он уже кусал губы и хлопал себя ладонью по бедру, глядя в зал сквозь брызги на стекле.

Сфера переливалась безмятежными бирюзовыми волнами и мерцала солнечными бликами (нейтральная заставка № 10). Зал наполнили запахи и шум океана.

«Тебе всё шуточки, да?! А я должен чувствовать себя последним неврастеником?! Думаешь, это смешно?! Лучше бы ты взорвалась по-настоящему! Управляющий сжал кулаки, собираясь ударить по стеклу, но передумал. Пропустить такое шоу! Проморгать самое интересное! Кулаки медленно разжались. Ладно, прости меня… Я всё посмотрю в записи. А теперь мне пора. Пойду искать новое «топливо». Управляющий плотоядно ухмыльнулся. У меня уже есть подходящая цыпочка на примете. Она тебе понравится, обещаю. Специально берег для такого случая. Позабавься с ней как следует! Ха-ха!

Пару недель назад в клуб заявилась одна симпатяга восемнадцати лет. Наниматься. Опыта работы у нее не было – только свидетельство об окончании левых барменских курсов. Но управляющий быстро сообразил, какой подарок приплыл к нему в руки. Фигуристая куколка. Гости таких любят. Подарок назвался Ольгой. В ту же ночь девчонка встала за барную стойку, и управляющий сразу же о ней забыл.

А сейчас вспомнил. Пришло время воспользоваться подарком…

Управляющий послал Сфере воздушный поцелуй, повернулся к зеркалу на двери, одернул фрак, удовлетворенно поцокал языком и начал придирчиво рассматривать свое отражение. Вроде бы всё в порядке, только причесочку поправим – и можно снова наводить ужас на проклятых неврастеников!

Управляющий тщательно следил за своей внешностью. От внешности зависел доход, а тут уж не до шуток.

Черный фрак и неестественной белизны волосы, зачесанные к затылку, производили на зрителей тягостное впечатление. Не сходящая с лица ехидная улыбка только дополняла демонический имидж.

Уже в ночь открытия стало ясно, что управляющий не прогадал. Он искренне радовался, что его затея сработала. Чистое попадание в десятку. Держать гостей в состоянии, близком к трансу, – ради этого стоило покрасить волосы и напрягать мимику.

И хотя сами гости не очень-то разделяли его восторг, управляющий не расстраивался. Он знал, что чувство прекрасного дано не всем. Мнение плебса можно не учитывать, только суждения истинных эстетов стоит воспринимать всерьез. Управляющий считал, что выглядит на все сто и ничего лучше уже придумать нельзя.

Но, как выяснилось, нет предела совершенству.

Собственники находили управляющего забавным. Однажды они посоветовали ему для полноты картины еще и белые тапочки надевать. Шутили, конечно. Управляющий очень огорчился, что такая гениальная идея не ему первому пришла в голову. В следующую же ночь он вышел на работу в белых туфлях. Казалось бы, мелочь, но как изменился образ! Он стал целостным, многогранным, в нем появилась философия, подтекст! Управляющий был в восторге. Собственники плохого не посоветуют. Вот уж истинные ценители прекрасного!

Управляющий собирался многому у них научиться.

Бурные аплодисменты отвлекли его от любовного самосозерцания и вернули к реальности. Гости пришли в себя.

Ну вы и тормоза! подумал управляющий. Жирафы нервные. Он убрал расческу во внутренний карман фрака и отправился на поиски качественного «топлива».

* * *

На окраине галактики белый туристический лайнер класса «дельта» приблизился к последней точке своей экскурсии, сбросил скорость, заглушил двигатели и затаился, дрейфуя в объятьях Черной пустоты. Пассажиры, забывая дышать, пожирали глазами далекую россыпь белых песчинок – свой родной мир, и ощущали себя богами, способными одним дуновением разметать галактику.

Прошло пять минут. Снова заработали двигатели, корабль развернулся, набрал скорость и лег на обратный курс. В божественной эйфории никто не заметил, как один пассажир вывалился за борт.

Этим пассажиром был Мишка.

Раньше он вываливался на промежуточных остановках. Но что толку? Везде одно и то же (как будто и не убегал никуда): космические течения и звезды, настолько яркие, что он чувствовал их ветер. Сплошное издевательство! Когда вокруг столько соблазнов, разве можно устоять?

И он не выдерживал – тут же начинал прикидывать, какой надо ставить парус, чтобы у соперников не осталось шансов, а потом в ужасе глушил свои мысли безмолвным криком. Звезды вокруг него гасли, течения останавливались, и он сам растворялся во мраке.

Шло время, и всё повторялось.

Пока он не вывалился на конечной.

Идеальное место, спокойное. Как раз для него. Смотровая площадка на окраине галактики. Ни ярких светил, ни космических течений. Только звездная пыль далеко-далеко впереди.

«Пыль – это хорошо, – думал Мишка. – Пыль – это здорово!»

ОНА ни за что сюда не доберется. Здесь я в безопасности.

Никакой Земли. Никакой воды. Никаких женщин.

Теперь у него впереди только пыль, целые туманности пыли…

Казалось бы, ну уже успокойся и, наконец, возрадуйся. Так нет же, одна каверзная мысль и здесь не давала покоя. А что, если он убежал слишком далеко? Ведь у Вселенной нет края, и если бежать ОЧЕНЬ долго, то обязательно вернешься к старту. А возвращаться Мишка не хотел. Ни за что! Его вполне устраивала пыль…

Мишка сидел на последней парте, разглядывал знакомые рисунки на стенах (кстати, совсем не выцветшие), елозил пальцами по рыжей столешнице и вполуха слушал рассказы одноклассников.

Темные окна с крапинками городских огней призывали дезертировать, но Мишка поборол искушение. Куда уж теперь? Сиди, раз пришел, мучайся…

Он вдруг подумал, что встреча выпускников – отличный повод подвести кое-какие итоги, разобраться с документацией, подготовить отчетность за истекший квартал, проанализировать результаты и даже набросать смету на следующий месяц. А выборочные места можно зачитать вслух перед одноклассниками. В общем-то, все так и делали.

Мысль вроде бы не страшная и совсем не оригинальная, но призывала к реальности, от которой Мишка так долго бежал.

Он немного подзадержался на старте. Года, эдак, на три. Белая полоса на красном покрытии стадиона. Вот он стоит перед ней, согнувшись над правым коленом и касаясь руками дорожки. Натянутая тетива. Сжатая пружина. Комок мускулов под прицелом десятка телекамер. На нем легкие шорты, майка с цифрой три и суперкроссовки настоящего спринтера. Трибуны замерли в ожидании. Хлопает выстрел – соперников сдувает вперед со страшной скоростью, а у него подошвы приклеились к покрытию… Участники забега уже обсуждают свои результаты, а он всё еще пытается отодрать кроссовки… Трибуны уже опустели, а он всё еще…

Да-а… Мишка покачал головой. Где уж тут бухгалтерию разводить – нам бы кроссовки оторвать для начала… Мы спортсмены, а не бухгалтеры. Вот! Хотя… какой он, к черту, спортсмен! Так… остаточное явление.

И опять реальность подошла слишком близко. Когда-то в прошлой жизни он пытался ловить ветер. Говорят, у него неплохо получалось. Кто-то называл это спортом…

А теперь…

Никчемный ученик жалкой муниципальной школы, обреченный всю жизнь копошиться на задворках Империи, вот кто он такой! Как будто и не было десяти лет после выпуска. Слабость, изможденность и леденящая пустота внутри – отличное дополнение к портрету. Плюс непреходящее чувство собственной ущербности. Хвастаться явно нечем, но просим любить и жаловать!

Пустота – это тяжелее всего. Она обжигает сильнее, чем шквальные ветры Южного океана. Ну да ничего, как-нибудь потерпит.

Пусть у него еще десять раз ничего не выйдет, только бы не вспоминать…

А вот у одноклассников дела шли в гору.

Олег женился и стал отцом двоих детей. Поздравляем! Но не стоит останавливаться на достигнутом! Олежек, продолжай! Игорь с Антоном скооперировались и на пару открыли автомастерскую. Подросли стритрейсеры. Сколько можно угонять тачки для чужого дяди? Пора и на себя поработать. Илья пробился в вице-президенты крупной авиакомпании. Спасибо, что предупредил. В ближайшее время стоит воздержаться от полетов. Серега получил докторскую степень по философии. В муниципальном университете! Очень круто! Боец отслужил два года в галактах, и теперь его взяли десантником в Первую штурмовую эскадру. Без комментариев. С первой штурмовой лучше не шутить. О, Всевышний, неужели я всем им завидую? Анечка Кононова…

Когда встала Анечка, Мишка резко перестал массировать парту и разглядывать физические приборы на стенах. Но посмотреть на Анечку так и не решился. Остались окна. Там желтые натриевые фонари, прохлада, никто ни о чем тебя не спрашивает и все жизненные неудачи заканчиваются метров через двести проломленным черепом… Благодать! Вот он идет по тротуару. Навстречу – слепящие фары машин, сверху – желтые пятна фонарей, а в ушах ветер шепчет прокуренным голосом: «Живу вместе со штурманом торгового космофлота… Воспитываю сына и дочку…»

Интересно, кто же все-таки расписал эти стены? Мишка не заметил, как снова начал елозить руками по парте. Эталоны метра и килограмма…

(Живут вместе, а детей воспитывает одна!)

…пирамида, сфера, тор…

(Хорошо живут, видать!)

…весы, микроскоп, аннигилятор…

(В жены-то не взял, не удостоилась!)

…реактор, межзвездные двигатели трех поколений…

(Зато работает на Империю. Молодец!)

…и формулы, формулы, формулы… Романтическая наука в пастельных тонах. Кто же такое сотворил? Художник был настоящим пророком. Знал ли он, когда превращал эти стены в музей физики и геометрии, что для многих классов единственным демонстрационным материалом станут его рисунки? Настоящие приборы исчезли из кабинета физики очень давно (Мишка их уже не застал), причем каким-то совершенно мистическим образом. А нарисованные всё еще здесь. И даже не потускнели.

В имперских школах всё было по-другому. Там готовили кадры. Оборудование не воровали, уроки не сокращали до двадцати минут, а учителя даже пытались что-то объяснять. И никакой нужды в настенной живописи.

В своё время Мишка сильно переживал, что не попал в имперскую школу. Идиот! Как будто на окраине галактики это имеет хоть какое-то значение!

Очередь приближалась… Мишка покрылся испариной. Скоро Наталья Михайловна попросит и его рассказать «пару слов о себе».

Забавная традиция! Пару слов о себе! А если их нет, этих слов? Если тебе нечего сказать? Если тебя забыли на окраине галактики недоделанные боги? Как быть тогда?

Сидеть дома и не портить людям настроение? Но если все-таки пришел? Встать и уйти? Отпроситься в туалет? Идиотизм какой-то! Почему нельзя просто встретиться и пообщаться по-человечески?! Без этих соискательских резюме в устной форме. Да еще и вставать перед всеми! Я же не на работу пришел устраиваться, а встреча выпускников – это не отдел кадров! Так зачем…

Продолжая размышлять в том же духе, Мишка окончательно убедил себя в трех вещах: первое – он прав и вовсе не обязан что-либо рассказывать о себе, второе – рассказать придется, несмотря на свою правоту, и третье – у него опять начались глюки.

До последнего момента он и не собирался идти на эту встречу. Очень надо! Ностальгия по школе его не мучила, отношения с одноклассниками он не поддерживал, а про учителей вообще старался не вспоминать. Уж больно печальная это тема – учителя муниципальных школ. Храни их Всевышний, только подальше от нас!

И все-таки он здесь. Зачем? Просто ему очень хотелось пойти хотя бы куда-нибудь: на окраине галактики слишком одиноко. Не грузить же родителей своими проблемами! У них сейчас только-только жизнь наладилась. Деньгами помочь – святое дело, а шизофрению свою при этом выплескивать вовсе не обязательно. Стоит увидеться – тут же начнутся расспросы. А потом к любимой песне «Жениться тебе пора» прибавится «Ты бы к доктору сходил». Нетушки, лучше уж на встречу выпускников.

Очередь добралась и до него.

Ну вот и всё – приехали.

Ваш выход, маэстро, зрители заждались – пора на эшафот.

– Мишенька, а ты нам что расскажешь? – елейным голосом спросила Наталья Михайловна.

А я уже пятый год околачиваюсь на окраине галактики. Довольны?

Мишка встал, набрал полную грудь воздуха и с отвагой капитана, ведущего свой корабль сквозь метеоритный поток, быстро проговорил:

– Я ничего не достиг, не добился, не открыл, никого не родил и нигде не работаю…

Не считать же работой глотание пыли на имперских стройках за сотни километров от береговой линии, там, где нет ни бризов, ни муссонов и ни один порыв ветра не напомнит об океане незримой взвесью мельчайших соленых брызг? Только пыль, много пыли, целые туманности… да еще горы строительного мусора, духота и высокий забор по периметру. Это очередной побег, а не работа. Об отряде боевых пловцов Тихоокеанского флота тоже лучше не вспоминать. Зачем лишний раз душу травить? Отслужил – и забыл. Гриф секретности опять же…

– Ну и дурак, – сказала Анечка Кононова. Не сдержалась.

– Прости, что разочаровал, – ответил Мишка и в упор посмотрел на Анечку. Еще красивая, но уже уставшая от жизни. Глаза потухшие, злые, неудовлетворенные. Неказистое серое платье и дурацкая кофта – всё из дешевой синтетики. Докатилась! Как же тебя угораздило, со штурманом-то? Не в те руки попала птичка певчая. А ведь звонкий был голосок. И глазки светились веселыми искорками. Как же так? Насколько он помнил, Анечка была нормальной девчонкой (без лишних заморочек), умудрялась неплохо учиться и давала списывать по первой просьбе. Еще он помнил, что Анечка не курила. Мишка совсем не хотел портить ей настроение водопадом своих жизненных неудач. Просто Наталья Михайловна спросила и он честно ответил. Так уж получилось. Впрочем, последние годы у него всё в жизни получалось примерно так же. Честно и ни к чему.

Кто знает, будь он в свое время порешительнее с девушками, его симпатии к Анечке могли бы вырасти…

– А как же твоя кругосветка? – спросила Наталья Михайловна, и Мишкины симпатии к Анечке так ни во что и не выросли, даже в мыслях. – Ты же из клуба моряков не вылезал, всё мечтал обойти вокруг света на суперъяхте. Только и говорил о своих «семерках». Столько готовился. И что?

И ничего… Не судьба. Теперь у Анечки двое детей от какого-то штурмана (кстати, наверняка женатого). Кто успел, тот и съел. Я только не понимаю, зачем надо было портить такую девчонку и превращать ее в занюханное чучело. Все эти ребята, как только начинают работать на Империю, думают…

– Мишенька, ау! Ты еще с нами?

– Что? Простите, задумался… – Он виновато заморгал и огляделся.

– О нет-нет, это ты нас прости, что отвлекаем от важных мыслей… – Наталья Михайловна выдержала многозначительную паузу и мило улыбнулась. Не женщина, а само благодушие. – Но, может быть, все-таки расскажешь нам про свою кругосветку? Мне бы очень хотелось узнать, чем это всё закончилось?

Ничего еще не закончилось…

Каждую ночь он чувствует ее пальцы на своем горле. Синее распухшее лицо утопленницы склоняется над ним перед сном, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи. Она соскучилась по его теплым сильным рукам, по его крепким объятьям. Она беспокоится о своем добром, заботливом спасителе. Она боится, что он ее забыл. А ведь больше у нее никого нет. Она открывает рот, извергая фонтан белой пены, и хохочет. Она радуется встрече. Он вскакивает с кровати, бегает кругами по комнате, натыкается на стулья и шкафы, но не может найти дверь. В нос бьют запахи перегара и гнилых водорослей… Пена заполняет комнату и уже касается люстры. Он всё еще пытается найти дверь, барахтаясь под самым потолком, и вдруг чувствует костлявые, холодные пальцы у себя на горле. Ночная гостья перестает хохотать и шепчет ему в ухо: «Куда же ты, тепленький? Пойдем со мной. У нас хорошо. Тебя никто не обидит». Тиски на горле сжимаются сильнее и наливаются неподъемной тяжестью. В глазах расплываются радужные круги. Он пытается отодрать ее пальцы, скользкие, как рыбья чешуя, но без толку: они тянут его глубже и глубже в темную бездну, пока боль в ушах не заполняет его сознание.

Каждую ночь она приходит за ним… Каждое утро он пытается выплыть обратно. Так и живут…

Ничего еще не закончилось.

Мишка почувствовал, как пол зашатался у него под ногами. Пастельные микроскопы и генераторы немного сдвинулись. Он инстинктивно вытянул руку, коснулся стены (ладонь легла в центр сферы) – и окружающий мир вновь обрел ясность.

– Без меня уплыли, – ответил он. Сейчас бы водички глотнуть.

– Почему? – сочувственно спросила Наталья Михайловна и едва не прослезилась. Даже очки на всякий случай сняла.

Потому что я дурак, подумал Мишка. Хотя это уже не новость. Анечка всех просветила.

И еще он подумал, что на окраине галактики не так уж плохо.

Так почему? Почему? ПОЧЕМУ?

– Потому что… во время тренировочного выхода в море я принял неправильное решение и в результате погиб человек. – Мишка неожиданно успокоился. Пальцы перестали скользить по парте, голос зазвучал ровно и отстраненно: – После этого меня исключили из команды. Когда через неделю я пришел в порт, мне предложили поучаствовать в гонке на швертботах. Мореходку тоже пришлось оставить. Им такие выпускники не нужны.

– А что такое швертбот? – выкрикнул Боец.

– Представь, что тебя пересадили со штурмовика на аварийную капсулу, – ответил Мишка.

– Какая трагедия! – всплеснула руками Наталья Михайловна. – Прости, я не знала. Не хотела напоминать.

Не хотела бы – не напоминала! И за что ты меня до сих пор ненавидишь?

– Ничего страшного, я и не забывал. Мы часто видимся.

– Вот как? – Наталья Михайловна водрузила очки на нос и посмотрела на Мишку поверх стекол.

– Да, регулярно. По ночам.

Мишка говорил и ничего не чувствовал.

НИЧЕГО.

А потом стало холодно и засосало под ложечкой.

Комок леденящей пустоты внутри Мишкиного тела взорвался мириадами звезд и туманностей, в одно мгновенье сменив декорации.

Ну вот мы и дома. Смотровая площадка на окраине галактики. Последнее прибежище заторможенного аутиста. Знал ведь, скотина, где вывалиться за борт! Удачное место, красивое. Тут почти всё по-прежнему. Только тумана прибавилось, и он подбирается всё ближе. Вселенная расширяется. Неужели и отсюда придется бежать?

Ну почему ему так не везет с женщинами? То он слишком нерешительный, то наоборот – как проявит инициативу, так потом только на окраине галактики и спасается.

Что он сделал не так?

Странная штука – удача, она шла вместе с ним рука об руку над каждым кладбищем парусных кораблей, а потом в теплой спокойной воде фешенебельного курорта, среди восторженного визга детей и томных взглядов красавиц в бикини, вдруг отвернулась и куда-то исчезла.

Это был обычный выход в море. Они только-только получили новую тренировочную яхту – рабочую лошадку шестого поколения – и хотели отработать повороты на короткой волне. Яхта шла правым галсом вдоль берега. Он стоял рулевым. Вдруг видит справа по борту какое-то пятно. Присмотрелся: черное пальто, слипшиеся темные волосы. Утопленник? Он зовет пацанов, отдает штурвал и прыгает в воду. Вынырнул уже возле тела, перевернул его: распухшее синее лицо, открытый рот, полный пены, глаза закрыты. Затащили бедолагу на яхту, присмотрелись – бомжиха, в зюзю пьяная. Раздели, начали откачивать – она заблевала всю палубу, пришла в себя, посмотрела на них, обматерила и отрубилась. Пульса нет, сердце не бьётся. Что делать – непонятно. Он смотрит на пацанов – те отворачиваются. Тут на палубу поднимается тренер, выясняет ситуацию и сообщает:

– Женщина на корабле к несчастью. Нашим спонсорам это не понравится.

Тишина.

Все молчат.

До порта уже километров пять, ясно, что не успеют. До берега – метров двести. Там пляж, спасатели, но с ними нет прямой связи. Он сидит возле мертвой бомжихи, а вся команда стоит и смотрит на него, как на преступника. Им, видишь ли, несчастья на борту не нужны.

– Ну и что мне делать? – спрашивает он тренера. Вместо ответа – молчаливый кивок за борт в сторону горизонта.

Он берет утопленницу под сини рученьки – и в воду. Сам, разумеется, вместе с ней. Одной рукой гребет, другой бомжиху придерживает. Думает дотащить труп до берега и сказать, что уже мертвую нашел. Тут она глаза открывает. Он ускорился. Еще трижды она открывала глаза, дважды хватала его за шею и душила. Он выполз на берег и начал ее откачивать. Вокруг собралась толпа, какие-то мужики стали ему помогать. Через двадцать секунд прибежали спасатели и фельдшер. Поздно. Ни черта они сделать не смогли.

Куда, спрашивается, смотрели спасатели? Чем они были заняты? Почему не заметили купальщицу в пальто?

Он полежал на песочке еще полчаса, проблевался морской водой, подождал, пока отпустят судороги в ногах, неуверенно встал и огляделся.

Слепящее солнце, желтый песок, белые шезлонги под яркими зонтиками, загорелые тела с холодными коктейлями в руках, беззаботные дети, гоняющиеся друг за другом, белые паруса шестидесятифутовой красавицы у самого горизонта…

Далеко уплыли…

Ласковый шепот безобидных волн, тоскливые крики чаек и детский смех.

Едва ощутимый бриз приятно щекочет кожу. Безмятежность, разлитая в воздухе, убаюкивает и дурманит.

Райский уголок на атлантическом побережье. Ожившая картинка рекламного буклета.

«Ничего не было», – шепчут волны. «Тебе просто показалось», – вторит им ласковый бриз. «Всё правильно», – радостно соглашается Мишка, а шея у него болит, потому что вчера он застудил мышцы на ветру. Всё очень просто, и не о чем переживать. Да и откуда в этом райском уголке с длинноногими красавицами могла взяться пьяная, вонючая бомжиха в черном драповом пальто?! Не было ее. Здесь таким не место. Как, впрочем, и ему…

Теперь уже и ему.

Ничего не было.

Просто только что закончилась его карьера. Просто он больше не сможет сорваться с волны и на скорости тридцать узлов провести старую кевларовую яхту между двумя подтопленными обломками айсберга. Просто что-то сломалось у него внутри.

Ничего не было.

Он вынул из левого уха золотую серьгу, бросил ее в песок (одним движеньем зачеркнув семь лет жизни), помахал на прощанье чайкам и ушел с пляжа.

Следы от пальцев «несуществующей» утопленницы держались на его шее неделю. Мишкины знакомые, увидевшие эти серо-буро-малиновые пятна, или с улыбкой опускали глаза, или многозначительно и с чувством пожимали ему руку. Они почему-то были уверены, что разукрашенная Мишкина шея – последствия бурной страсти. Мишку такая реакция вполне устраивала: раз все всё понимают, то и объяснять никому ничего не надо. Ну так и пусть себе улыбаются на здоровье…

Ему не хватило двадцати секунд. Сколько он плыл? Три минуты, четыре, пять, шесть? Да кто ж знает.

Тогда он думал, что выложился по максимуму и сделал всё, что мог. Какая самонадеянность! Сейчас он видел всё несколько иначе. Надо было не поднимать бомжиху на яхту, а сразу тащить к берегу. Или хотя бы надеть ласты. Или плыть не к берегу, а к причалу. Или метров сто пройти на яхте, связавшись со спасателями через порт, а потом уже прыгать в воду. Или хотя бы надеть на нее жилет. Или… Целая куча ошибок. Легко могли бы выиграть минуту. Но спонсорам это бы не понравилось.

А теперь уже поздно. Теперь только черная пустота приносит успокоение. Вдали от Земли, вдали от воды и женщин.

Пять минут неразрывных объятий с полуголой посиневшей утопленницей (периодически оживающей) резко изменили его отношение к морю и прекрасному полу. Смерть подкралась в воде и забрала женщину прямо из его рук. Долго забирала. Удержать не получилось. Видно, слабенькие оказались ручки. Поиграл в героя и только добавил бедняге три минуты агонии. Привел в чувство и продлил мучения. Лучше бы мимо прошел!

Судьба слишком жестко донесла до него простую истину: не можешь удержать женщину – не бери, даже руки не протягивай: и себе жизнь испортишь, и ей сделаешь только хуже.

Пять минут объятий со смертью – и нет больше Мишки-моряка. Теперь он вздрагивает при одном упоминании о море.

Единственный сувенир из прошлой жизни – подводный нож на правом бедре (как оказалось, довольно полезная штука на имперских стройках, но здесь, на окраине галактики совершенно бесполезная).

Тут вообще всё бесполезно.

– Ваша команда заняла двадцать шестое место. Из тридцати участников. Это не так уж плохо, – доносится сквозь туман голос неутомимой Натальи Михайловны. Наша галактика. Планета Земля. Забавная, в сущности, планета. И Наталья Михайловна тоже забавная, тактичная. Надо же, и здесь достала! Добрая классная руководительница хорошенько покопалась в его мозгах, разрушила все бастионы и осквернила последнее убежище. Куда он убежит теперь?

Надо ей что-то ответить. Женщина скучает и устраивает всякие провокации.

– Мы пришли последними. Четыре команды вообще не доплыли до Саутгемптона. – Мишка слышит свой голос и улыбается. Забавно выходит: один Мишка здесь, на окраине галактики, плывет в невесомости, а другой – там, на планете Земля, в большой комнате с волшебными рисунками на стенах что-то бесстрастно втолковывает любопытной полной землянке. – Шкипер «Аркадии» не стал обходить грозовой фронт, и в результате яхта перестроилась в спасательный режим. На «RTS» оказался некачественный полиморф: при очередной трансформации застыл, как железо. «Сирена» сошла с дистанции из-за конфликта вахт. «Newsoft» нарвался на пиратов. Если бы не эти случайности, мы были бы тридцатыми. Такие дела.

– Я смотрела регату по телевизору. Сначала думала, что и ты там…

– Нет, что вы! Меня там не было! – перебивает Мишка-землянин. – Я ведь уже говорил.

– Да-да. Мы так и поняли, – Наталья Михайловна улыбается и, услышав легкий смешок в классе, продолжает: – Уж ты бы нам показал, что значит «пройти по кромке», верно? Помню, как сказала мужу: «Или наши придут в первой десятке, или там нет моего ученика». Я правильно сказала, как ты думаешь?

– В первой пятерке, – буднично ответил Мишка-землянин и… зевнул.

Класс притих, улыбки стерлись. Кругосветная гонка парусных яхт седьмого поколения под эгидой Императорского Дома – это тебе не с мячом по лужайке бегать. Тут аккуратнее надо слова подбирать. После такого хвастовства можно и не проснуться. Имперские гонщики – ребята жесткие.

– Знаешь, Мишенька, а ведь мы так и не увидели твоего «хождения по кромке».

– Не повезло, Наталья Михайловна. Это очень редкое зрелище.

– Но ведь ты нам обещал, что пройдешь. И что теперь?

Интересный вопрос, подумал Мишка-космонавт. Замечательный вопрос! И тут сквозь туман он услышал громовой голос Бойца:

– Обещал – значит пройдет, Наталья Михайловна. Мы же не последний день живем! Всё еще впереди. Не волнуйтесь за Мишку: он парень ответственный, слов на ветер не бросает. Можете быть спокойны!

Холодно, подумал Мишка-космонавт и передернул плечами. Как же здесь все-таки холодно!

– Замерз? – участливо поинтересовалась Наталья Михайловна.

– Всё в порядке, – ответил Мишка-два-в одном.

– Точно? Ты уверен? А то еще заболеешь, а я себе не прощу. Может, закрыть окошко?

Мишка посмотрел на распахнутое окно, увидел Анечку, закутавшуюся в синтетическую кофту, и неожиданно легко согласился:

– Закройте, пожалуйста. Если нетрудно. – Анечка тут же повернулась и напряженно уставилась на Мишку.

– Для такого бравого моряка, Мишенька, как ты, мне ничего не трудно, – пропела Наталья Михайловна, медленно подошла к окну, закрыла его и демонстративно повернула ручку. – Так лучше?

– О да, спасибо! – Мишка облегченно вздохнул и подмигнул Анечке. Она чуть заторможенно (в ритме маятника на старинных часах) помахала ему рукой, грустно улыбнулась и передернула плечами под синтетической кофтой.

Ну почему он такой эгоист? Почему не попросил закрыть окно раньше? Всё, хватит об Анечке. Сменим-ка тему:

– Наталья Михайловна, а вы случайно не помните, кто рисовал эти картины? – Он показал на стены.

– Чьи-то родители. Фамилии не помню. Мы тогда последний раз делали ремонт. А что?

– Это ведь фрески?

– Что?

– Рисовали по влажной штукатурке?

– Не помню. Но вполне возможно. Всё было очень быстро. Они за три дня управились, вместе с рисунками. А чего это ты так заинтересовался?

– Да нет, ничего, просто любопытно…

– А мне любопытно другое! – на весь класс нетерпеливо сообщил Колян. – Долго мы еще будем сидеть как маленькие? – и под всеобщие восторженные возгласы выставил на парту две литровых бутылки водки. – Может быть, нам стоит сдвинуть парты и устроить посиделки по-взрослому? Что скажете, Наталья Михайловна?

– Фрески, – прошептал Мишка и еще раз нежно провел по стене подушечками пальцев.

Чьи-то родители… Н да… Такое чудо не сделаешь из-под палки. Только за очень большие деньги. Но в муниципальных школах больших денег нет в принципе, а родители должны помогать школе бесплатно. Так уж заведено. Спрашивается, зачем рисовать фрески, если классная руководительница даже не представляет, что это такое?!

В голове у Мишки всё смешалось: яхты седьмого поколения, уплывшие без него, россыпь белых песчинок, фрески таинственного художника, собственная ладонь в сфере, белый туристический лайнер с любопытными пассажирами, сдвинутые парты, сочувственные взгляды, чужие лица одноклассников между бутылками шампанского и водки, громовой голос Бойца, непристойные шутки и пьяный смех Анечки, пьяный смех Анечки, пьяный смех Анечки…

* * *

Управляющему недавно исполнилось тридцать пять. За это время он не видел ничего прекраснее Сферы. Единственный островок правды в мире лжи и лицемерия – разве это не прекрасно?!

Его привлекал не титановый каркас диаметром пять метров, залитый полутораметровым слоем биологически активной субстанции. Плюс, конечно, мозговые сканеры, приводы, генераторы и прочая ерунда. Его привлекала Сфера как феномен, как явление культуры, как артефакт, как показатель прогресса.

Управляющий совершенно искренне считал Сферу самым главным изобретением человечества, вершиной человеческой цивилизации.

Некоторые скользкие моменты его абсолютно не смущали. В первые ночи после открытия клуба сомнения были, но постепенно их становилось всё меньше, а после суда они окончательно развеялись и всё встало на свои места.

Поначалу Сферу воспринимали как развлечение. Заходили в нее по одному и по двое. Но очень быстро выяснилось, что развлечение это довольно экстремальное. Молоденькие скромницы, одетые чуть ли не монашками, выделывали такое, от чего бывалые проститутки не могли удержать пищу в желудке.

Потом – как проверку отношений близких людей. Отношения тут же прекращались. А близкие люди резко становились самыми далекими и готовы были перегрызть друг другу горло.

И наконец – как возможность заработка. Желающих зайти в Сферу становилось всё меньше. Но деньги исправили ситуацию. Участие в шоу хорошо оплачивалось. А мощность Сферы от выступления к выступлению увеличивалась. И хотя каждый второй участник получал тяжелейшие травмы (в придачу к психическим изменениям), призрачная надежда и реальные деньги обеспечивали Сферу необходимым «топливом».

К делу подключилось телевидение. Клуб подписал контракты сразу с двумя муниципальными каналами. Записи лучших представлений регулярно транслировались в прайм-тайм.

Прогнозы психологов оправдались на все сто.

А дальше пошло совсем интересно. Совет по защите морали и нравственности на пару с полицией нравов обвинили клуб в пропаганде аморальных отношений, насилия, сексуальной агрессии, в развращении нации и прочих гадостях, потребовав закрытия этого «рассадника мерзости» в судебном порядке.

Штатные психологи проанализировали ситуацию и разработали стратегию. Решили обойтись без адвоката. Защитником интересов клуба должен был выступить управляющий. Собственники ознакомились с предложением психологов, дали добро и пообещали удвоить управляющему оклад, если он выступит в суде.

Ну разве можно отказать таким замечательным людям?!

Управляющий думал очень просто. Присяжные – та же публика, к тому же совсем неискушенная, а любая публика жаждет развлечений. Так почему бы не сделать людям приятное? Почему бы не устроить настоящий спектакль? Тут особого изыска не требуется. Долго ли умеючи? Стоит превратиться в идола для кучки идиотов, и можно вести их за собой куда угодно.

Управляющий оказался прав.

Как только он заявился на слушание в рабочей униформе (черный фрак, бабочка, белые туфли, ехидная улыбка, фирменная прическа), зал взорвался! Встретили, что называется, по одёжке. Присяжные повскакивали с кресел и начали отпускать в сторону управляющего оскорбительные эпитеты (досталось и его матушке с батюшкой). Советники по делам морали и нравственности, слушая потоки присяжной брани, даже не пытались прятать довольные улыбки. Судья схватился за молоток, но так и не стукнул: слушание закрытое, репортеров нет – можно и погодить. Бурное негодование, тихая радость и обострившееся любопытство – вот полный психоспектр аудитории уже через несколько секунд после появления управляющего. Равнодушных зрителей не осталось.

Он остановился в трех шагах от кабинки ответчика, повернулся к присяжным, поклонился им в пояс и прошел на своё место. Присяжные как-то сразу угомонились, а вот адвокаты истцов тут же заявили протест по поводу «внешнего вида ответчика». Но судья (стильная мантия, креативная кепочка…) показал себя истинным знатоком гардеробных вопросов и протест отклонил как не имеющий отношения к сути дела, да еще и молотком стукнул. Нужды в этом никакой не было, но если у тебя есть молоток, почему бы им не стукнуть?!

Следующий час управляющий изо всех сил старался не уснуть. Сказывался ночной образ жизни. В это время адвокаты истцов пространными рассуждениями пытались повлиять на мнение присяжных, но по иронии судьбы больше всего повлияли на ответчика. Обличительные речи звучали так убаюкивающе, что глаза управляющего закрывались сами собой, веки отяжелели и ни в какую не хотели подниматься. Резонерство действовало на него как сильнейшее снотворное. Он бы наверняка уснул, если бы адвокаты истцов периодически не украшали свою речь заумными красивостями. Услышав очередной перл, управляющий вздрагивал, по его телу пробегала судорога, глаза открывались и сон отступал. Некоторые из этих перлов он помнил до сих пор: «стагнация нравственной эволюции», «порочный эпатаж антигуманной сущности», «квинтэссенция духовной энтропии современного мегаполиса», «развращающая физиономия порочно-растлевающей деятельности»…

Но вот пришла и его очередь выступить перед судом.

Наконец-то можно размяться! В этой кабинке так тесно!

Управляющий рассказал всё, что хотел. Он говорил проникновенно и убедительно. Это был экспромт в состоянии риторического экстаза. Это была речь фанатика, для которого поклонение Сфере стало смыслом жизни. Это была речь проповедника, желающего донести до своей паствы суть величайшего культурного явления. Это была речь философа, рассуждающего об архитектуре человеческой души.

Управляющий превозносил Сферу до заоблачных высот, не забывая о фактах.

Он никого не обвинял.

Он говорил правду.

Не прошло и пяти минут от начала его выступления, а присяжные уже очень четко усвоили:

что сама по себе Сфера не способна генерировать не только пороки, насилие и зло, но и вообще ничего;

что Сфера – это зеркало, которое отражает мысли, страхи и желания человека вне зависимости от его воли (разумно ли обвинять зеркало, если, как говорится, с физиономией нелады?!);

что возрастной ценз для гостей клуба – двадцать лет, хотя по закону клуб имеет право открыть свои двери каждому шестнадцатилетнему школьнику;

что все участники представлений заходят в Сферу исключительно по собственному желанию, будучи в здравом уме и доброй памяти (это подтверждают расписки, заполненные при свидетелях, и визуальные записи соглашений);

что каждый участник получает солидное денежное вознаграждение и может им распорядиться по собственному усмотрению еще до начала представления;

что за сценой постоянно дежурят две бригады скорой помощи (работу медиков полностью оплачивает клуб);

что Собственники клуба не такие уж кровожадные монстры, какими их тут нарисовали…

На этом первый акт закончился.

Присяжные, словно одурманенные магическим зельем, всё больше и больше проникались к управляющему симпатией. Половина победы уже лежала у него в кармане. Осталось только развить успех.

Управляющий выдержал паузу, на секунду закрыл лицо ладонями, кончиками пальцев помассировал виски, опустил руки и приступил ко второму акту.

Он скорбел о своей загубленной жизни («Мне никогда не покорить нравственных вершин, я обречен жить среди ханжества и пороков…»), он восхищался советниками, людьми, чья высокая нравственность по праву считается эталоном и не подвергается сомнению («Видеть перед собой таких людей – для меня настоящий культурный шок…»), он признавал их правоту («Большинство обвинений, прозвучавших здесь в мой адрес, вполне справедливы…»).

Никто не заметил, как и когда раскаявшийся грешник снова превратился в преуспевающего менеджера. Всё произошло очень плавно и естественно.

– К моему огромному сожалению, – сказал управляющий, – советники считают наш клуб злом и рассадником пороков. Мы (я имею в виду Собственников клуба и себя лично) воспринимаем всё несколько иначе, но мнение самых высоконравственных людей нашего общества имеет для нас огромное значение. Настолько огромное, что мы готовы пойти им навстречу…

Он повернулся и демонстративно сделал несколько шагов к советникам:

– Уважаемые члены Совета по защите морали и нравственности! От имени Собственников клуба я обещаю вам и всем здесь присутствующим, что мы закроемся сами, не дожидаясь решения суда и повторных слушаний, если кто-нибудь из вас войдет в Сферу и повторит в ней свою обличительную речь. Несколько слов истинно нравственного человека избавят город от «рассадника пороков». Я бы никогда не рискнул сделать такое предложение обычным людям, но вы – другое дело. Высокоморальный образ жизни советников не вызывает у меня сомнений, а Сфера не позволит усомниться в вашей искренности и куда менее доверчивым людям, чем я. После этого мы сможем закрыть клуб и не выглядеть обманутыми дураками. Что скажете? Вы согласны? Любой из вас.

Ответ прозвучал незамедлительно:

– Это провокация! Мы просим присяжных не поддаваться на дешевые уловки…

Уже через пять минут присяжные вынесли единогласное решение в пользу клуба и судья огласил его с неподдельной радостью.

Занимательное вышло шоу! Управляющий частенько вспоминал о нём, когда был не в духе, и сразу чувствовал себя намного лучше.

Но… всё же он очень жалел, что советники не решились войти в Сферу. Какое могло получиться зрелище!

Через два дня после суда начальник муниципальной полиции организовал пресс-конференцию, на которой сообщил о резком улучшении криминальной ситуации в городе: за истекший месяц количество преступлений сексуального характера уменьшилось на восемьдесят процентов, похищений и разбойных нападений – на сорок процентов, случаи беспричинного насилия сократились на семьдесят процентов… В общем, выражаясь простым языком, горожан стали намного меньше насиловать, калечить, похищать и убивать. И это благодаря… телевизионным трансляциям из клуба «Сфера»!

Комментируя столь необычную криминальную статистику, главный полицейский города прямо заявил:

– Клуб, как магнит, притягивает к себе криминальную грязь, и в городе становится легче дышать. Маньяки, насильники, убийцы и те, кто собирается ими стать, кто чувствует в себе непреодолимую жажду насилия, прилипают к экранам и получают в «Сфере» всё, что хотят. Я не знаю, чем их там потчуют и в чем тут секрет, но этот приют маньяка значительно облегчил нашу работу.

Новость мигом облетела весь город.

И это была приятная новость.

Управляющему она очень понравилась.

Надо же, подумал он, оказывается, мы не только несем людям истину и удовольствие, но еще и делаем этот сраный город намного лучше!

Замечательная вышла пресс-конференция! И чертовски выгодная! Клуб совершенно бесплатно получил шикарную рекламу, репутацию городского санитара, лояльное отношение властей плюс драгоценнейшее исследование собственной аудитории. А с легкой руки начальника полиции еще и обзавелся вторым названием: «Приют маньяка». Звучит неплохо, и очень даже эстетично. Управляющий был в восторге.

* * *

Они завалились в первый же попавшийся кабак, сдвинули столики и стали жестами звать официантку. После бурного школьного застолья и громкой улицы приятный полумрак ресторана действовал успокаивающе. Шуметь не хотелось.

Симпатяшка Кэт, обтянувшая все свои выпуклости так, что больно было смотреть, поправила бейджик на груди и вальяжно продефилировала к оккупированным столикам.

– Что заказываем?

– Водку! И побыстрее, кисонька, – подгонял Колян. – А над закуской мы еще покумекаем. Да! И минеральную водичку не забудь! Для нашего трезвенника.

Мишка смущенно улыбнулся. Колян ему подмигнул и, глядя на удаляющиеся ягодицы официантки, сказал:

– Каждому своё, друг Мишка, верно? Видел, какая пышечка? Надо будет потом сюда еще разок наведаться.

– Ага! И не забудь жену прихватить! – съязвил Антоха.

– Обязательно прихвачу. Твою!

Социальные различия стирались пропорционально выпитой водке, и, казалось, ничто не помешает теплой беседе старых друзей. Но ближе к полуночи пышечка Кэт подошла к их столику, очаровательно улыбнулась, позволила Коляну шлепнуть себя по попке и, хлопая огромными ресницами, томно сообщила, что через полчаса бар закрывается.

Необходимость сняться с якоря и отправиться на поиски новой гавани никого из них особо не расстроила. К тому времени они уже все (кроме Мишки) порядком выпили, и возможность проветриться показалась им очень заманчивой.

Минут через двадцать выяснилось, что прогулка немного затянется. Никто не спешил приютить подвыпивших ночных скитальцев. Кабаки закрывались один за другим и ни в какую не хотели впускать новых гостей.

Им отказали уже в третьем «оазисе с огненной водой», и они бродили в поисках четвертого. Настроение падало, алкоголь выветривался, душевное единение пропало, ветерок не радовал. Но друзья продолжали поиски с неутомимым упорством и топали по темным гранитным плитам в молчаливой надежде на чудо. Ибо негоже в такую ночь разъезжаться по домам до рассвета. Не по-пацански.

Чудо произошло через час безуспешных блужданий. Они миновали мрачную серую стену какой-то муниципальной громадины и остановились, ослепленные буйством разноцветных огней. Сначала они увидели только подвешенный в воздухе мерцающий шар (метра полтора в диаметре) и желтые буквы вокруг него, опутанные паутиной слепящих вспышек. Потом разглядели точно такой же шар и точно такие же буквы внизу, под площадкой, на глубине трех метров. Оба шара медленно вращались: один – в воздухе, другой – под блестящей малахитовой плиткой. Буквы загорались то по очереди, то все сразу. Глаза блуждали в зеркальной мерцающей иллюзии и никак не могли сориентироваться.

Колян, еще не совсем очнувшись от наваждения, восторженно выматерился.

Матовую фиолетовую арку с черными стеклянными дверьми они отыскали далеко не сразу. Над аркой светилась красная перевернутая подкова.

– Пришли, называется! – буркнул Антоха.

– Да уж, засада обидная! Попали, мужики, – отозвался Игорь и презрительно сплюнул на малахитовую плитку.

Илья посмотрел на них, потом опять на мерцающие шары и тоже начал догадываться:

– Нет, не может быть! Да это же… это же знаменитый Приют…

– «Сфера»! – истошно завопил Колян. – Мы попали в «Сферу»!

– Ублюдки не экономят на рекламе! – усмехнулся Антоха. – Надо отдать им должное.

– И что теперь? – устало спросил Илья.

– Теперь? Дай-ка прикинуть… – отозвался Колян. – Я думаю, пол под нами не провалится, если мы пойдем вон к тем черным дверкам. Здесь, вроде как, малахит, а не тонкий лед. Должен выдержать. Если, конечно, не подделка…

Шутка не сработала, но Коляна это не смутило.

– Вот я сейчас и проверю! – Он выставил вперед правую ногу и носком ботинка несколько раз легонько стукнул по малахиту. – Выдержит, пацаны. Не провалимся. Можно идти.

– А где Боец и Серега? – неожиданно спросил Мишка.

– О! Проснулась наша праведная сомнамбула! – Колян аж подпрыгнул, выражая свою радость, но тут же сник. – А, действительно, где эти герои? Кто-то их видел?

Выяснилось, что никто их не видел и не знает, где они.

Колян попробовал дозвониться сначала до Бойца, потом до Сереги. Никто не ответил.

– Так… Кажется, у нас потери… – Колян положил телефон в карман и медленно провел пятерней по своим коротким стриженым волосам. – Время идет, друзей становится всё меньше и меньше… Но жизнь продолжается!

– Не юродствуй, не смешно! Время позднее… – забеспокоился Игорь и огляделся. – Всякое бывает.

– Ребята, вы совсем того?! – Колян покрутил пальцем у виска. – О ком переживать?! Боец – не маленькая девочка, а Серега – не Мишка! Они вполне смогут о себе позаботиться. Ха! Позаботиться! Да Боец один легко сможет нагнуть весь этот район! И Серегу в обиду не даст! Забыли, как он в прошлом году в увольнение сходил и целый бар по кусочкам разнес?

Как ни странно это подействовало. Игорь с Антохой сразу по-другому взглянули на черные двери.

– Так мы идем или будем статуи изображать? – торопил Колян.

– Надо подождать, – неуверенно сказал Мишка.

– Слушай, ну тебе-то какая разница, ты же всю дорогу спал?!

– Я проснулся, – ответил Мишка и виновато улыбнулся.

– Поздравляю!

– Спасибо.

– У у у!

Колян протяжно завыл, вытянул руки к мерцающему шару, сделал к нему несколько шагов и обернулся:

– Они потерялись! По-те-ря-лись! Всё! Нету их. Ну?! Вы идете? – Он с надеждой посмотрел на товарищей. Антоха с Игорем отвернулись, Илья сосредоточенно изучал свои ботинки, а Мишка пробормотал:

– Надо подождать…

– Кого ждать, кого?! Они по-те-ря-лись!

Колян хотел выпить. Игорь с Антохой тоже были не прочь добавить, но с другой стороны, они понимали, что вроде как и Мишка прав, надо подождать. Илья вообще отошел в сторонку, дожидаясь, когда народ определится.

У Коляна зазвонил телефон.

– Да! – заорал он в трубку. – Мы у «Сферы». Идите прямо. Мимо не пройдете! А мы заказываем столик и ждем вас внутри. Потом рассчитаемся. Всё, давай.

– Нашлись касатики! Скоро будут здесь. Ну что, теперь идем?

– Я не пойду, – сказал Мишка.

– Почему, Мишенька? – Колян был само благодушие. – Что тебя смущает на этот раз?

– Да ну… Там опять травка, девочки… А я по этим делам не специалист.

– Не специалист, – хмыкнул Антоха. – Слабачок ты по этим делам. Сла-ба-чок. Так бы сразу и говорил.

– Да погодите вы все! – закричал Колян. – Тс-с! Уйдите от него прочь! Не обижайте хорошего человека! Он только что проснулся! – Потом взял Мишку под локоток и заговорил тихим вальяжным голосом:

– Девочки, травка – это всё вчерашний день. Кого они сейчас волнуют? Время идет вперед, Мишаня. Время идет вперед. Ничего подобного ты здесь не увидишь. Обещаю. Как ты мог даже подумать о нас такое?! Чтобы мы отвели тебя в подобное место? Не ожидал, Мишаня, не ожидал…

– А что же там?

– Там? Ну… это… как ее… – Колян растерялся, но Антоха тут же пришел на помощь:

– Последние достижения науки и техники! Это же самый продвинутый клуб в городе!

– Точно! Именно так, – обрадовался Колян.

– Честно?

– Мамой клянусь! Последние достижения науки и техники! Грандиознейший артефакт всех времен и народов! Триумф инженерной мысли! Это тебе не какая-нибудь дыра – продвинутый клуб! Точно говорю!

Но Мишка сомневался.

Коляну было глубоко наплевать на все достижения науки вместе взятые. Продвинутость или задвинутость клуба его тоже не волновали. Но там, за стеклянными черными дверьми, была выпивка. Она плескалась в бокалах и плавила лед. Она шипела, булькала, пузырилась, пенилась, горела. Она томилась в непочатых бутылках и звала на помощь своего освободителя. А идиот Мишка этого не чувствует. Надо же уродиться таким кретином!

Коляну было хорошо. Но скоро могло стать плохо. Алкоголь выветривался с пугающей скоростью, и душа просила добавить. Немного! Хотя бы стаканчик – и всё! И хватит! Сю-сють – и всё! Разве ему много надо?

Только бы уговорить этого прибацанного Мишку. Остальные и так уже готовы. В общем-то, можно пойти и без Мишки, но оставить его одного среди ночи в таком состоянии и думать, что он спокойно доберется до дома, это всё равно, что бросить котенка в ведро с водой и думать, что он сам оттуда выплывет. От желания выпить Коляну сводило скулы, но оставить Мишку одного он не мог.

Как же его уломать-то, прибацанного?

– Мишаня, родненький! Прошу тебя, пойдем с нами! Мы погибаем от недостатка алкоголя в крови, а в двух шагах разливается эликсир жизни? Мы же без тебя никуда! Только вместе. Пойдем! Уважь друзей.

– Ну хорошо, я согласен… – решился Мишка.

А что ему оставалось?

* * *

Дорогие женщины в дорогих вечерних платьях, сверкающие украшения, изысканные вина, пузатые мужчины во фраках, способные купить и вино, и украшения, и женщин…

Мощные колонны из белого мрамора. Золотистый штоф. Бархатные шторы. Дубовая мебель. Натуральный паркет…

Ничего нового Мишка не увидел. У него до сих пор где-то пылилась платиновая карточка Императорского яхт-клуба (дали за спасение шкипера). Вот уж там настоящая роскошь! Но и здесь обстановочка далеко не бедная.

Публика тоже знакомая. Подобные компании часто устраивали вечеринки на прогулочных яхтах. Обычно в прибрежных водах. И каждый раз, напившись, кто-то из гостей просился постоять за штурвалом, чтобы потом рассказать друзьям о своих «морских подвигах».

Мишка достаточно насмотрелся на всё это в своё время, чтобы теперь впадать в эйфорию и таращиться по сторонам с идиотским восторгом…

Состоятельные люди тоже решили приобщиться к «последним достижениям науки и техники». Чему тут удивляться? Это Коляну лишь бы выпить!

Мишку не смутил окружающий блеск, но переход к сепарированной жизни после трех лет жестких люмпенских будней оказался слишком резким. Сразу перестроиться не получилось, и голова у Мишки пошла кругом, а потом привычно затуманилась.

Матовая серая сцена, два огромных белых экрана до самого потолка и между ними переливающийся желтыми красками шар (метров пять-шесть в диаметре), – всё это осталось за спиной. Когда они только вошли, Мишка подумал, что попал в кинотеатр и на всякий случай отвернулся от экранов и шара. А вдруг там покажут море? Полумрак просторного колонного зала выглядел намного безопаснее…

Официантки в коротких черных юбках и бордовых пиджаках оживляли статичную картину и на фоне пылевых туманностей в Мишкиной голове смотрелись очень романтично.

Ему было хорошо. Никакие мысли не нарушали благословенного забытья. Реальность не беспокоила, напротив – очень удачно вписалась в его «сон». Кошмары не мучили.

Очередная официантка вышла из-за черных шторок, толкая перед собой небольшую хромированную тележку с ведерками льда и охлажденными бутылками, поймала Мишкин взгляд, улыбнулась и приветливо помахала ему рукой. А ты ведь не отсюда, девочка. Ты ведь не отсюда, подумал Мишка, но никак не отреагировал. Даже взгляда не отвел. Я, конечно, псих, но общение со своими глюками – это уже следующая стадия. Так что прости, красавица, – меня вполне устраивает роль наблюдателя.

Официантка остановилась, опустила руку на тележку и замерла, не прерывая зрительного контакта. Улыбка исчезла.

Ты тоже любишь понаблюдать? Вот как? Ну и чего мы ждем?

Губы официантки зашевелились.

Она ждет следующей стадии, догадался Мишка и не заметил, как «утонул». Туман стал сгущаться, поглотил колонны, столики, изысканных дам вместе с кавалерами, золотистые стены и всё вокруг.

Кроме официантки.

Она снова улыбнулась, еще раз приветливо помахала ему рукой и покатила тележку прямо на него сквозь бесчисленные созвездья.

Она не хочет ждать слишком долго!

Официантка подходила всё ближе. Вместе с ней приближались и звезды. Мишка испугался и на секунду закрыл глаза. А когда открыл, увидел только столики и колонны. Ни официантки, ни туманностей.

Пацаны все как один с первобытным любопытством смотрели на сцену и пожирали глазами мерцающий шар. Мишкиных глюков никто не заметил, и всё обошлось без ехидных подначиваний.

О, Серега с Бойцом уже здесь. Тихо подошли.

Мишка попытался вспомнить лицо официантки, но у него не получилось. Он не смог бы назвать даже цвет ее волос. Осталось только ощущение. И никаких деталей. Все они растворились в звездном сиянии. Ну и ладно, подумал Мишка. Всё прошло. Всё закончилось. Теперь можно успокоиться. Как ни крути, а глюк приятный.

И он успокоился.

Официантка тут же появилась из-за колонны в метре от их столика (уже без тележки) и дружески ему улыбнулась.

Волосы русые, подумал Мишка. Волосы русые…

– Здравствуйте, меня зовут Энджел, – сказала девушка из тумана. – Вам повезло, представление начнется через пару минут. Вы успели к последнему звонку.

Пацаны тут же потеряли интерес к шару.

– Мы в курсе, детка! – оборвал Колян. – Можешь не тратить время. Нас уже просветили на входе!

– Насчет чего? – без тени улыбки спросила Энджел, одарив Коляна снисходительным взглядом. Голос ее прозвучал низко и почти грубо.

Колян опешил и как-то сразу остыл. Даже не нашелся, что сказать. Но взгляды друзей требовали ответа: пацаны, не скрывая улыбок, пялились на него и ждали продолжения.

– Ну это… Вообще в целом! И насчет тебя в частности! – наконец проговорил Колян и стушевался.

– Такие видные молодые люди и такие просвещенные, а я вас раньше не приметила! Хотя на зрение не жалуюсь. Не подскажете, в чем тут дело?

На этот раз Колян знал ответ. Он привстал со стула и, боясь, как бы его не опередили, выпалил:

– А потому что мы здесь первый раз!

– Вот оно что! – снова заворковала Энджел. – В таком случае, это мне повезло! Обслуживать вас – большая честь! Новые гости – особая радость для клуба.

– А старые? Уже не в радость? – флегматично поинтересовался Илья, откинувшись на спинку стула. – Кстати, Энджел, я хотел бы попросить сигару. Сможешь устроить?

– Легко! Предпочитаете определенную марку?

– Только лучшее. Сможешь и не разорить, и не разочаровать?

– Это моя работа – угадывать желания гостей.

– Да-да, я помню. Особенно новых гостей. – Илья высокомерно улыбнулся.

Колян громко засмеялся.

– Совершенно верно, – проворковала Энджел. – А старых у нас нет, только постоянные и почетные. Каждый из них – наша гордость. Каждым из них мы очень дорожим. А новые гости – это особая радость. Мы ведь недавно открылись.

Колян почесал подбородок и не удержался от комментария:

– Мудрено! Я как-то даже и не воткнул.

– О, это не сложная арифметика, – тут же успокоила его Энджел, – со временем разберетесь и всё воткнете, куда надо. – Она повернулась к Бойцу. – Если позволите, то я бы вам порекомендовала сделать заказ после представления, а пока ограничиться аперитивом. Учитывая специфику клуба…

– Девушка, милая, – нетерпеливо перебил Колян, – принеси-ка нам побыстрее бутылку водки, и пока ограничимся на ней. Идет?

– Уже принесла, мой командир! – Энджел вытянула левую руку за колонну и через секунду показала честной компании бутылку вожделенного напитка. – Пожалуйста! Со «слезой»!

– А где минералка для нашего друга? Разве я не просил еще и минералку? – возмутился Колян.

– Вот и минералка! Не извольте гневаться, мой командир! – Движение руки за колонну – и рядом с водкой уже стоит бутылка минеральной воды.

– Ты что, волшебница? – испуганно спросил Колян, окончательно признав свое поражение.

– Немного. Я только учусь. Осваиваю скатерть-самобранку, чтобы угодить дорогому гостю! А вот за сигарой придется идти. Кстати, может, космический воин тоже чего-нибудь желает? Нет? А гонщик? Всё-всё, убегаю!

– Подождите, Энджел! – позвал Боец и встал. – Вы не проводите меня в туалет? Мы тут и правда первый раз, поэтому я…

– Конечно! С удовольствием! Следуйте за мной и не отставайте.

Как только они обошли колонну, Энджел резко сбавила темп и повернулась к Бойцу.

– Так о чем вы хотели поговорить? Я слушаю вас очень внимательно!

– Откуда вы узнали, что я хочу с вами поговорить? – настороженно спросил Боец.

– Я же волшебница! Забыли? Угадывать желания гостей – моя работа. – Энджел одарила Бойца самой очаровательной улыбкой, на какую была способна. И Боец не выдержал ее обаяния – поплыл, потом стал тонуть, но при этом не спешил звать на помощь. Энджел сразу же оценила его бедственное положение и сжалилась.

– Так о чем вы хотели поговорить? – напомнила она почти официальным тоном и отвернулась.

Боец облегченно выдохнул и с трудом сосредоточился.

– Послушайте, Энджел, только это между нами! Мне очень нужна ваша помощь. Я не совсем на отдыхе. То есть… мы, конечно, продолжаем встречу выпускников, но тут мне позвонили… Короче, у меня задание найти одну девушку, чтобы обеспечить ее безопасность.

– Да что вы говорите?! Правда? – изумилась Энджел.

– К сожалению, я не шучу. И совершенно к вам не подкатываю, хотя вы и настоящая красавица. Мне действительно нужна ваша помощь. Девушка. Она работает журналисткой и сейчас находится в этом клубе. Вот, собственно, и всё, что мне про нее известно. Имя я забыл. Мне сказали, а я забыл. Перебрал немного, и вылетело из головы. Поможете? У вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Телохранитель, значит?

– Да, типа того… – гордо сообщил Боец.

– А может быть, убийца. Откуда мне знать?

– Ха! Тогда бы я подготовился получше и не просил вашей помощи. К убийствам у нас подходят намного ответственнее, чем к защите!

– Это точно! – улыбнулась Энджел. Поэтому я работаю со СТЕНОЙ. – Вы меня убедили. За десятым столиком сидят три девушки и оператор. Может быть, одна из девушек – ваша протеже. Но я не уверена. Они пришли как частные лица. Их обслуживает Наталья. Хотите поговорить с ней?

– Нет-нет! Просто покажите мне десятый столик.

– Да тут и показывать нечего! Первый ряд от сцены. Ваш ориентир – бородатый мужик с камерой на треноге.

– Энджел! Вы замечательная девушка! Вы такая… такая… хорошая! Никогда бы не подумал, что в таком заведении можно встретить такую… такую… такого человека. То есть вас, конечно же…

– Спасибо… Очень искренний комплимент, – Энджел не смогла сдержать улыбки.

– Это экспромт!

– Замечательный экспромт!

– Еще один вопрос! Последний. Почему вы назвали меня космическим воином?

– Потому что вы служите в Первой штурмовой, – буднично ответила Энджел. – Как же еще вас называть? А вот и туалет! – Она показала рукой на дубовую дверцу. – Еще что-нибудь желаете, сержант?

– А…

– Сразу не отвечайте, подумайте. Я к вам скоро опять подойду! Принесу сигару вашему авиатору.

На этот раз Энджел не стала вытаскивать Бойца на поверхность. Ничего, с такой пустой башкой не утонет, подумала она и скрылась за черными шторками, толкая перед собой тележку.

* * *

Здесь, в небольшом коридоре между залом и кухней, уставленном комодами и подсобными тумбами, Энджел остановилась, вынула из тележки малюсенькую камеру, положила ее в карман пиджака и огляделась: никого, даже шторки не шевелятся.

Она глубоко вдохнула, сжала левую руку в кулак, поднесла ко рту, вцепилась зубами в указательный палец и закрыла глаза.

У у у!!! Прислали охранничка, называется! Помогли! Так он еще одноклассников притащил! Вроде бы неплохие ребятки, на завсегдатаев не похожи. Какой мальчик! Какой мальчик!!! Откуда ты свалился на мою голову, гонщик депрессивный?! Во что ты превратишься после этого шоу?

Энджел разжала зубы, опустила левую руку, снова огляделась по сторонам, подошла к ближайшему комоду, выдвинула верхний ящик и злобно прошептала:

– Работаем!

В правом ухе тут же раздался обеспокоенный голос Оливера:

– Ты слишком увлекаешься! Сбавь обороты, или я буду тебя вытаскивать.

– Поняла. Прости, – прошептала Энджел, наклонив голову к жемчужине на левом лацкане пиджака.

– Почему не раскрылась штурмовику? Мы на него чудом вышли, а ты всё усложняешь!

– Зачем портить человеку отдых? Парень продал меня с потрохами какой-то официантке! Всё выложил за искусственную улыбку. И я должна ему открыться? Он даже имени не запомнил! Служит в Первой штурмовой и не знает МЕНЯ в лицо! Это как же он, простите, служит?

– Кэрол… осторожнее… просто успокойся… Всё в порядке. Пока. У него было задание найти тебя. Он это сделал. Откуда ему знать, что у такой красавицы раздвоение личности и мания величия? Ты сама закрываешь себе выход. Советую передумать.

– Зачем он одноклассников притащил? Мне его помощь не нужна.

– А что нужно?

– Досье на гонщика. И побыстрее! Сможешь накопать?

– Уже. За твоим столиком сидит легенда парусного спорта. Парень дважды обошел мыс Горн на кевларовом шестидесятифутовике времен Питера Блейка и Брюса Фарра. Сначала простым шкотовым, потом – рулевым. Исторический яхтинг – чистое самоубийство! Такое написано – читать страшно!

– Не бойся, я с тобой!

– В проливе Дрейка он прыгнул в ледяную воду, чтобы вытащить своего шкипера (тот не успел пристегнуться страховочным фалом, когда яхту неожиданно накрыло волной). Всё закончилось хорошо: шкипер на следующий день пришел в норму, а твой гость вообще не отреагировал на двухминутное пребывание в ледяной воде (кстати, после этого случая команда обзавелась специальными костюмами). В следующий раз, когда он стоял рулевым, яхта заползла на гребень огромной волны, устремилась вниз и на скорости тридцать узлов прошла между двумя подтопленными обломками айсберга. Это показатель высшего мастерства. Возьми он тогда на метр левее или правее – и каюк всей команде. Но руки у паренька не дрогнули.

Кстати, у него должна быть золотая серьга в левом ухе.

– Что-то я не заметила.

– Я тоже. Но грешил на качество картинки. Это странно…

– Зачем ему серьга?

– Такой у них знак отличия. Обошел под парусом вокруг мыса Горн – имеешь право носить серебряную серьгу, обошел дважды – можешь носить золото.

– Дальше… И быстро. Мне уже пора.

Оливер заговорил скороговоркой:

– Тут с десяток всяких примеров. Но самый громкий случай произошел в Окленде. Парнишка поставил жирную точку в долгом споре «классиков» и «современников» и навсегда вписал себя в историю парусного спорта. Тебе интересно?

– Безумно! Только термины определи.

Энджел неожиданно почувствовала себя намного лучше. В критические моменты голос Оливера всегда действовал на нее успокаивающе, придавал сил и уверенности. Впрочем, ее голос действовал на него точно так же…

– «Современники» – это ребята, которые плавают на супернавороченных яхтах. Биоматериалы седьмого поколения, память корпуса на десятки основных состояний, плавающий баланс, парусность – километр, безопасность, мозговые сканеры, совмещенное управление и прочая фигня. Тысячи всяких наворотов. А «классики» – это классики. Старый добрый кевлар и всё управление своими ручками. Четыреста пятьдесят миль в сутки для них предел. Поняла? Для одних телевизионные трансляции, слава, почет и уважение, для других – только волны и ветер. Исторический яхтинг популярностью не пользуется.

– Дальше…

– Здесь пишут, что он «прошел по кромке» на самой продвинутой яхте Империи.

– Что это значит?

– Сам не понял. Это надо видеть, а у меня только текст. Картинок пока нет и, скорее всего, не будет. Но судя по тексту – что-то очень крутое. Он был первым, кто это сделал. И до сих пор остается единственным. Повторить никто даже не пытается. Говорят о нарушении законов физики. Достаточно? У меня уже всё.

– Нет! Найди что-нибудь еще…

– Слушай цитату… «Однажды я доверил свою яхту незнакомому «классику». Мы решили над ним подшутить. Он немного перебрал в нашем баре и начал выступать. Мы отнесли его на палубу «Империи», положили у штурвала и вернулись на причал. Кто-то побежал за видеокамерой. «Классик» был настолько пьян, что не смог встать. Даже сесть у него получилось с трудом. Мы смеялись, отпускали в его адрес колкие шутки. А потом он вытянул руки и коснулся штурвала. За две секунды «Империя» убрала трап, швартовые концы и обросла парусами. Ее сдуло прямо от причала. Знаете, я видел многих парней, которые неплохо выжимали ветер и могли забраться на крутую волну. Честно говоря, я и себя считал неплохим мореходом. До того дня. Пьяный «классик» выделывал такое, что у меня волосы встали дыбом. Мы не могли угнаться за ним на скутерах. Он повелевал волнами и ветром, как своими руками, а я смотрел и чувствовал себя неопытным юнгой. Да, я выиграл эту гонку, но только потому, что Ходящий по кромке посчитал ее слишком скучной для себя. Он бы легко обошел меня на пару-тройку суток. Я очень горжусь победой, но мне кажется, что в этом не только моя заслуга. В самые трудные моменты гонки меня поддерживала мысль, что за этим же штурвалом стоял Ходящий по кромке, и я хотел быть на него похожим». Конец цитаты. Это слова «современника» Грегори Бойла, шкипера «Империи», победившей на прошлой регате Императорского Дома. Каково?

– Не слабо!

– А вот еще! В Окленде до сих пор гуляет шутка: Хотите узнать, на что способна ваша новенькая «семерка»? Позовите пьяного «классика»! И не пытайтесь повторить увиденное! Возьмешь для меня автограф?

– Не дури! Гонщика отработали. Теперь насчет сигар. Мне нужно знать, что предпочитают менеджеры авиакомпании «Эфир»…

– Уже ищу.

– Оливер…

– Да?

– Кажется, у меня и правда что-то с головой. Всё. Я больше не могу на это смотреть.

– Вытаскивать?

– Нет… Но я не уверена, что выдержу еще пару ночей… Мне кажется, пора заканчивать.

– Определись. Ты сама себе противоречишь. Тебя вытаскивать или нет? Ты можешь сама принять решение?

– Да! Забирайте меня после этого представления. Прямо из клуба. На большее меня не хватит. Я расклеилась. Пора с этим заканчивать. Последнее представление.

Оливер присвистнул.

– Не получится?

– Сделаем. Держись. Но если не успеем, вытаскивать будет штурмовик. Больше никого нет. Прости.

– Ладно уж… Оливер, ты не обижайся на меня. Я не хотела тебе грубить. Просто…

– Нашел про сигары!

* * *

– Вот сука! – восхитился Колян, едва дождавшись, когда Боец и Энджел скрылись за колонной и уже не могли его слышать. – Даже по заднице шлепнуть рука не поднялась! Это как же называется, а, братцы? Импотенция?

– Не пугайся, братец, это нравственная эволюция! Ты растешь в духовном плане. – Серега дружески похлопал Коляна по плечу. – Радоваться надо! Еще немного работы над собой…

– И станешь совсем как Мишка! – продолжил Антоха.

– Таким же праведником! – добавил Игорь.

– Да пошли вы! – беззлобно ответил Колян. – Достали уже!

Но Серега решил продолжить:

– Успокойся, всё в порядке. Просто пташка тебе не по зубам. Ты у Бойца поучись девушек окучивать. Видал, с каким удовольствием она его в сортир повела? Вся аж просияла от счастья. Парень действовал пошло, но эффективно. И притом вежливо, без оскорблений. Запомнил формулу успеха от наших военных? Пошлость в пределах вежливости. Усвоишь эту мудрость – станешь королем сортирных отношений. Так что работай над собой…

Колян улыбнулся, нервно постучал костяшками пальцев по белой скатерти и, сосредоточенно глядя в пустую рюмку, спокойно сказал:

– Может быть, еще кто-то хочет поучить меня жизни? Так вы говорите! Я слушаю! Что замолчали? Ну! У кого язык чешется? Может быть, Илья не успел высказаться? Так давай, говори! Интересно, что ты обо мне думаешь! Ну?

– Я думаю, у тебя критические дни. – Илья покрутил в пальцах пустую рюмку, а другой рукой ослабил ворот рубашки. – Совсем плохой стал. Иначе бы ты заметил, что Энджел ни разу не повернулась к тебе даже боком, пока не отошла от нашего столика. У тебя просто не было возможности ее шлепнуть. А ты говоришь: рука не поднялась, импотенция. На друзей волком смотришь. Еще чуть-чуть и к Мишке начнешь приставать. Сидишь не так, молчишь не о том, в меню уже двадцать минут пялишься не высовываясь! Это тревожный звоночек, и я бы к нему прислушался. Хочешь совет? Не заводись. Лучше вспомни малышку Кэт! Сходи к ней потом еще разик и сразу забудешь про импотенцию.

– Тугая пышечка заведет кого хошь. Это точно! – засмеялся Игорь и осекся, посмотрев на Мишку. Все тут же молча проследили за его взглядом.

– Мишка! – заорал Колян.

Игорь с Антохой понимающе переглянулись.

– Да? – Мишка захлопнул папку с меню.

– Ты чего молчишь? Опять уснул? Скажи что-нибудь, друг мой верный!

– А какой фильм будут показывать?

Колян как сидел, так и замер. Даже моргать перестал.

– Про любовь. Научно-популярный, – ответил Антоха. – Об эволюции видов и борьбе за существование.

– А при чем тут любовь?

Антоха откинулся на спинку стула и отрешенно махнул руками.

– Серега, ответь. Я уже задолбался.

– Как при чем? Тебе же сказали, что фильм об эволюции. А какая же эволюция без любви? Это уже, простите, деградация.

Колян схватил бутылку и наполнил рюмки, забыв про обиду. Воспоминания о Кэт и ее аппетитной попке сделали свое дело.

– Давайте выпьем за любовную эволюцию! Нет… – Колян почесал плохо выбритый подбородок краем рюмки. – За эволюцию любви! Нет… за любовь с эволюцией! Нет… Серега, сволочь, выручай!

– За эволюцию с любовью!

– Точно! За нее!

– Меня подождите! – крикнул Боец, выходя из-за колонны.

Свет в зале начал гаснуть, но выпить они успели.

На сцену поднялась какая-то странная пара: хмырь в черном фраке и белых тапочках тащил за руку перепуганную девчонку в клубной униформе.

* * *

Операция «Качественное топливо» заняла тридцать минут ровно и была разыграна как по нотам. Великий маэстро праздновал свой триумф.

Десять минут на организацию недостачи. Еще десять минут – описание неприятной ситуации и абсолютно правдивый рассказ об условиях содержания в общих камерах муниципальной тюрьмы. На двадцать первой минуте подарок по имени Ольга уже чуть ли не на коленях умоляет управляющего не отдавать ее в грязные руки полиции. Девочка обещает отработать. Она в шоке, она готова на всё, только не надо полиции! Зачем полиция? Пожалуйста! Ради Всевышнего! Через пять минут сердце управляющего не выдерживает, он растроган, он готов заплакать, он бы уже и рад помочь, но Собственники, отчетность… Как же быть? Следующие пять минут они вместе ищут выход. Он вытирает ей слезы своим платком и вскользь упоминает, что участие в шоу могло бы с лихвой покрыть недостачу, но отпустить в этот жестокий шар столь юную деву – ни за что! Он себе не простит. Пусть лучше тюрьма! Да и желающих уже набрали на неделю вперед… Что же делать? Он положительно не представляет…

– Нет-нет! – хлюпает носом Ольга. – Пусть лучше Сфера. Только не надо полиции! Пожалуйста! Вы поможете мне стать участницей? Хоть какая-то надежда…

Ровно полчаса! Управляющий не смог скрыть довольной улыбки. Это новый рекорд! На две с половиной минуты быстрее, чем в прошлый раз! Вот, что значит опыт!

Разумеется, он поможет! Разве настоящий мужчина оставит девушку в беде?

В следующий раз управляющий хотел бы выручить из беды Энджел, но подозревал, что желаемое «спасение» займет куда больше получаса…

Управляющий схватил Ольгу за руку, поднялся на сцену и с довольной ухмылкой подошел к микрофону. Всё удалось, говорила эта ухмылка. Всё получилось, и теперь будет нам заслуженное счастье. Так почему бы не повеселиться?

Кот поймал мышку, немного помял и опустил на землю, предвкушая забавную игру.

– Друзья мои! Радуйтесь! Я обещал вам грандиозное шоу, и оно состоится!

Зал разразился аплодисментами и восторженными выкриками.

– Понимаю, вы долго ждали, но ваше терпение будет вознаграждено! Пришло время выполнить обещание!

Новый всплеск зрительского восторга.

– Встречайте новую участницу. Ольга! – Управляющий поднял руку Ольги и отошел на шаг в сторону. Рука тут же упала, Ольга разрыдалась и закрыла лицо ладонями.

Управляющий не растерялся.

– Это слезы радости, господа! Это слезы счастья! Ольга до сих пор не может поверить в происходящее. Она работает в нашем клубе барменом. У нее неожиданно возникли финансовые проблемы, и она попросила о внеочередном участии. Клуб рассмотрел ее просьбу и любезно согласился помочь. Но Ольга всё еще не может поверить своему счастью! Правда? – Ольга кивнула и в ужасе оглянулась на огромный шар. Сфера парализовала ее мысли.

– Скажи громче, чтобы наши гости не заподозрили подвох.

Ольга вздрогнула.

– Да! Я очень рада! – громко сказала она в подставленный микрофон, вытерла слезы и снова оглянулась на Сферу.

* * *

– А вот и сюрприз! – Энджел протянула Илье сигару. Пепельницу, спички и гильотину положила на стол.

– Посмотрим… – Илья улыбнулся, понюхал сигару, внимательно ее рассмотрел и вопросительно уставился на Энджел.

– Бантик я убрала. Мне показалось, так будет интересней. Теперь ваша очередь угадывать.

– А варианты?

Энджел отрицательно покачала головой.

– Без вариантов. У меня с этим жёстко. Играть так играть. Получите счет – узнаете ответ. Хотя… если вы настаиваете…

– Нет-нет, – испугался Илья, – играем! – и взял гильотину.

Энджел посмотрела на сцену и прикусила губу.

– Что-то не так? – спросил Боец.

– Всё в порядке. Будет очень интересно! Вам понравится!

– Что не так, Энджел? – обеспокоенно спросил Мишка, «проснувшись» в очередной раз, и встал.

Она хотела отмахнуться и уйти, но не смогла. Когда тебя спрашивает легенда…

– Ублюдок уже своих запекает. Даже переодеться не дал. Торопится. Девчонка работает вторую неделю и нарвалась на недостачу. Полчаса назад.

– Подстава, значит? – спросил Боец, предчувствуя «разминку».

– Шарик требует детской крови. Взрослая уже приелась. Не тот эффект. У детей кошмары красочнее. Извините. – Энджел отошла и скрылась за колонной.

Боец снова посмотрел на сцену.

– О чем это она? – спросил Мишка.

– Энджел не хочет быть следующей, – ответил Боец и сжал кулак.

– Почему? – не понял Мишка.

И Боец ему объяснил. Коротко и ясно.

* * *

– Господа, поддержите Ольгу, поприветствуйте ее! – радостно сказал управляющий. – Она немного волнуется…

– Так она же малолетка! – крикнул Боец на весь зал.

– Господа! Позвольте! Ольге уже неделю как восемнадцать!

– И сразу же финансовые проблемы? Ты вовремя подсуетился!

А он не дурак, подумала Энджел, прячась за колонной. Он полный идиот!

– Я попрошу охрану подойти к столику номер пять, – сказал управляющий. – На всякий случай. Кажется, там объявились герои, которые хотят сорвать наше шоу.

– Ну вот и всё, – прошептала Энджел. – Понеслась…

Боец улыбнулся и молча встал.

Я покажу тебе шоу, ублюдок! Ты такого еще не видел. Гарантирую.

Боец ошибался. Управляющий за свою жизнь всякого насмотрелся. И подвыпивших космических вояк тоже (охрана клуба сплошь состояла из разведчиков и снайперов, отслуживших в пресловутой Первой штурмовой). Ничего нового ни управляющему, ни этим ребятам Боец показать не мог. В клубе хватало подобной публики. На входе никто не проверял, есть у гостей оружие или нет. Зачем отпугивать уважаемых людей? Все-таки солидное заведение, не для школьников. Но и порядок надо было как-то поддерживать. И его поддерживали.

Служба безопасности «Сферы» по праву считалась одной из лучших в мегаполисе. Подвыпивших гостей, решивших немного побузить, очень вежливо и деликатно выводили из клуба под руки. Если дело обстояло серьезнее и кто-то вынимал оружие или просто начинал играть в Очень Крутого Парня, то он тут же опускался на пол и засыпал. Снайперы работали тихо и незаметно. Охранникам, переодетым «черепахами» (шоу превыше всего), оставалось только отнести уснувшего гостя в отдельную комнатку, где бы он мог спокойно выспаться. На выходе из клуба оружие возвращали. В результате все оставались довольны и никаких обид. Просто в следующий раз гость уже не выпендривался.

«Куда ты лезешь? – подумала Энджел, глядя на Бойца из-за колонны. – Мне еще и тебя вытаскивать?! Ну где же мой Гладиатор? Почему тебя нет рядом? Почему только ты можешь видеть ситуацию на два шага дальше, чем я?»

– Оливер, где сейчас Гладиатор? – прошептала Энджел, теряя контроль.

– Занят. Ему сейчас очень жарко. Ты раскрылась штурмовику?

– Он влип, только еще не знает об этом.

– Сможешь вытащить?

– Не знаю… Но моей «легенде» уже конец.

– Через пару часов мы будем у клуба. Род говорит, что успеем. Удачи.

Энджел немного успокоилась. И вдруг испугалась еще больше. Она представила, что означают слова «очень жарко» применительно к Гладиатору. Когда они подорвали Колизей, для него это был всего лишь активный отдых во время отпуска. Возможность поддержать форму. И тем не менее, он всё делал так, чтобы она ничего не поняла. Хотел уберечь ее детскую психику от реальности взрослых развлечений. Прятал ее за своей широкой спиной, а потом вообще завязал ей глаза, взял на руки, как маленького ребенка, и унес… Уходили по живому, оставляя за спиной трупы. Это она узнала потом. Но и тогда один раз ей удалось выглянуть из-за его спины! Очень вовремя! Несколько десятков стволов били в нее очередями с трех метров. Не совсем в нее, конечно. Но ей всё равно хватило. Чуть не умерла со страху.

Нетушки, лучше даже не представлять, где сейчас Гладиатор и чем он занят. Кажется, мы для таких картин еще не готовы.

Ну почему она такая трусиха? Вот и сейчас коленки дрожат. А ведь всего-то делов – сделать два шага вперед.

Гладиатора нет, подумала Энджел. Будем надеяться на Всевышнего.

Она осторожно выглянула из-за колонны. Ну вот! Еще и гонщик встал! Мало мне приключений в жизни!

Энджел не знала, что Мишка не вставал – просто забыл вовремя сесть и всё еще что-то мучительно соображал о «детской крови». Но, увидев стоящего Бойца и бегущих охранников, он тут же «проснулся». Правая рука прижалась к бедру. На всякий случай.

Энджел смотрела то на Мишку, то на Бойца и потихоньку приходила в ужас. Выражение лиц у них было одинаковое. Очень знакомое выражение… Куда делся наивный мальчик? Намечалась «разминка».

Глядя на Мишку, встали и остальные пацаны.

Пятеро охранников приближались к ее столику. Стекла на шлемах опущены, щиты выдвинуты вперед. На всякий случай.

Энджел выждала момент и, стараясь не слушать собственное сердце, шагнула из-за колонны прямо под щиты.

Начальник охраны шел первым. Увидев Энджел, он тут же остановился и даже сдал назад, резко осадив своих ребят, но черный углепластиковый щит все-таки прижался на мгновенье к бордовому пиджаку.

– Энджел! Мать твою! Жива?

– Вроде бы… – пролепетала она, белая от страха.

– Сильно задел?

– Чуть-чуть. На ногах устояла.

– Тогда свали с дороги! Зашибу нахрен!

– Дядя Коля, я же просила вас не ругаться! А вы опять за старое…

– Прости, не сдержался. А теперь с дороги!

– Не могу. – Энджел грустно улыбнулась. – Туфли к полу приклеились. Можете зашибать…

Капитан шагнул вперед. Энджел не дрогнула, но от испуга зажмурилась, хотя знала, что капитан свой человек и скорее застрелится, чем причинит ей боль. Щит остановился в сантиметре от ее груди.

– Энджел! Чего ты хочешь? – закричал капитан.

Она открыла сначала один глаз, потом второй, потом оба сразу и одарила капитана очаровательной улыбкой.

– Поблагодарить вас за беспокойство. За личное участие. Ценю. Кстати, раз уж я вернулась, вы можете идти. Всё под контролем!

– Энджел!!

– Кажется, за этот столик отвечаю я. Сейчас мне помощники не нужны. Поэтому отойдите, не смущайте моих гостей и не мешайте мне работать. Ну?!

– Я сделаю вид, что не слышал твой бред.

– Я могу повторить громче! – закричала Энджел, почти касаясь губами бронированного стекла. Оно тут же запотело.

Гости за соседними столиками не сводили с них глаз.

– Заканчивай это!

Энджел вынула из кармана салфетку и машинально стала протирать стекло, возвращая капитанскому шлему первозданный лоск и боеспособную видимость.

– Я сознательно пользуюсь вашей добротой. Вы ведь хороший, а хорошие воины девушек щитами не отбрасывают.

– Энджел, у меня приказ! – резко сказал капитан и жалобно добавил: – Пожалуйста!

– Выполняйте… – Она аккуратно сложила салфетку и убрала ее обратно в карман.

– Твою мать!

– Капитан! – вскрикнула Энджел, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

– Прости, прости… Сорвалось. Ну зачем ты в это лезешь?

– Я устала! – Она снова вынула салфетку и вытерла слезы. – Просто я очень устала. И больше не могу. Мне всего этого дерьма в Шарике хватает. Я каждый раз от него наизнанку выворачиваюсь. И через пару минут оно снова польется. Не пачкайте хотя бы мой столик! Оставьте моих гостей в покое!

Капитан опустил щит и поднял стекло в шлеме.

– Энджел, деточка моя! Ты сказала «дерьмо»? Да что случилось, малышка?

– Энджел! – позвал Боец. – Уйди, я разберусь! Не стоит унижаться перед этими…

Она, не оборачиваясь, показала Бойцу кулак.

– Дядя Коля, можно обойтись без этого? – Энджел постучала аккуратным розовым ноготком по шипованному углепластику. – Мальчики будут вести себя прилично. Обещаю. Они завелись, потому что я не удержалась и сболтнула лишнее про Ольгу. Нормальные, в общем-то, ребята. Выпускной отмечают. Кровь горячая, мозгов нет. Решили за девочку заступиться. Это моя вина. Просто дайте мне возможность их успокоить.

– Хорошо. Попробуй, – сдался капитан. – У тебя есть время до следующего приказа.

– А потом зашибёте?

– Посмотрим по поведению. Иди уже! А мы пока что займем круговую оборону.

Энджел повернулась и подошла к своему столику.

– Оставила одних всего на минутку! Не хотела сморкаться при гостях. И что? Уже повскакивали! Уже на подвиги потянуло! Думаете, очень приятно столик от ваших мозгов отмывать? Поговорили начистоту, блин!

Она повернулась к Бойцу.

– Кто тебя за язык тянул? Чего вскочил?

– Энджел, успокойся! Просто мы заскучали, засиделись без движенья. Решили размяться. Потанцевать немного вокруг стола. Вот и всё! Честное слово! Правда, пацаны?

– Да! – кивнул Колян. – Танцев душе не хватало, а музыка из головы пёрла, вот мы и встали размяться, туда-сюда, дыщ-дыщ!

– Скучно стало? Да за что же вы меня так обижаете? Я что – плохо вас развлекаю? Может быть, принести Книгу жалоб?

– Да нет… Всё отлично. Просто танцев захотелось! – стушевался Колян и вопросительно посмотрел на Бойца: правильно, мол, излагаю?

– Танцев захотелось? Туда-сюда? Только и всего? – подозрительно спросила Энджел.

– Ну да… – ответил Боец. – Всё! Ты, главное, не волнуйся!

– Так что ж вы, сволочи, мне сразу не сказали? Как же я должна исполнять ваши желания, если вы их даже озвучить стесняетесь? Ну хорошо! Будут вам танцы! Смотрите! Только теперь уже не шевелитесь: вы очень удачно стоите – если кто-нибудь сделает шаг назад или в сторону, я упаду.

Пара отработанных движений – и скатерть оказывается на полу, превратившись в льняной мешок с битым стеклом и фарфором. Спецэффект с вычетом из зарплаты.

Путь свободен!

Поехали, мальчики!

Энджел сняла туфли, села на край столешницы, резко оттолкнулась ногами от пола, дважды повернулась вокруг своей оси, прижав колени к груди, и встала в центре стола. Бордовый пиджак пролетел два метра и опустился на черный углепластик (капитан тут же убрал его со щита и повесил себе на предплечье). Заколка отправилась к Бойцу. Волосы рассыпались по белой блузке.

– Девушка в центре пяти стихий загадывает желание! Танцевальная композиция! Музыка публичная! – Энджел встала на цыпочки, подняла руки, вытянулась стрункой, как перед прыжком в воду с трамплина, и замерла.

Управляющий понял, что не сумеет ее остановить. Гости увидели десерт и уже пустили слюни, рассчитывая вкусить сладкое лакомство. Он опоздал. Теперь любое вмешательство превратит зрителей в рычащих псов, скалящих зубы.

Шоу началось, и это было не его шоу.

Но управляющий не очень огорчился. Чутье подсказывало, что намечается эстетическое зрелище. Официантка, танцующая на столе в двойном кольце вооруженных мужчин (управляющий не сомневался, что гости вооружены), – это ли не эстетика?

И к тому же любое шоу когда-нибудь заканчивается…

* * *

– Вода и Ветер, – Энджел резко повернулась к Мишке и, опустив руки, показала на него прямыми ладонями.

Волны…

Мишка прилип к полу и вцепился обеими руками в спинку стула.

Волны.

Они бежали по девичьему телу и грозили обрушиться со стола прямо на него. Огромные, закручивающиеся пенным гребнем шелковистых русых волос.

Отшумели, ударили о край стола, разлетелись фонтанами-всплесками – и уже нет их. Теперь только мелкая рябь слетает брызгами с кончиков пальцев, чтобы еще через мгновенье раствориться в зеркальной поверхности.

И снова волны. Всё больше и быстрее. Шторм усиливался.

Мишка не мог на это смотреть. Слишком реалистично. И отвернуться не мог. Волны пугали, девочка притягивала. Пустота внутри него стала пульсировать и наполняться далеким гулом прибоя. Кожа покрылась мурашками, на глазах выступили слезы.

Прошлое возвращалось.

А юное тело уже изгибается на самом краешке стола, как тонкая ива под напором урагана, то в одну, то в другую сторону. И дрожит каждым пальцем-листочком. В какой-то момент Мишке показалось, что она не устоит, не удержится и ее сдует прямо на него.

Он инстинктивно поднял руки – и девушка-ветер тут же опустилась в его ладони… Изогнулась еще больше, обдала его каскадом волос, обожгла молодостью, свежестью, трепетным дыханием, дурманящим запахом безграничной свободы и упорхнула обратно, чтобы снова превратиться в натянутую струну.

Степ и медленный разворот на триста с чем-то градусов.

Мишка вытер ладонью пот со лба и улыбнулся: только что он снова поймал ветер – первый раз за последние три года – и ничего, не обделался.

– Огонь! – еще один изящный поворот, указание ладонями на Бойца – и руки Энджел уже переплетаются языками пламени. Секунда – и пламя охватывает ее целиком. Теперь уже она вся – огонь. Страстное аутодафе в ритме зажигательного фламенко. Пожарные могут отдыхать.

Жаркая девочка, подумал Мишка. Горячая. Упругая. Слишком яркая для меня. Хотя нет… Девчонка что надо! Просто блеск! Это я для нее слишком тухлый. Так будет честнее. Три года галактического одиночества основательно меня приморозили, и теперь никакой настольный пожар не согреет. Я слишком остыл, меня уже не зажечь. Ты зря стараешься, девочка-волна, девочка-ветер, девочка-огонь… Я безнадежен. Прости. Не могу смотреть на такие краски. Ты слишком ярко горишь…

Но и не смотреть он не мог.

Есть вещи, от которых нельзя отвернуться. И абсолютно неважно, какие тараканы расплодились в твоей голове и как далеко ты убежал от самого себя.

Просто надо смотреть. Вот и всё. Ты должен смотреть. Ты должен. Смотреть.

Или она упадет.

– Асфальт! – Ладони показали на Игоря с Антохой. Руки чуть разошлись в стороны, резкий взмах белыми салфетками – Энджел падает на одно колено, прижимает голову к другому и замирает, вытянув руки назад и вверх. Секунда – и белые салфетки взметнулись вслед за умчавшимися авто. Энджел по-прежнему как изваяние.

Зал взорвался. Отмашку стритрейсерам оценили не только Антоха с Игорем.

Гости повскакивали с насиженных мест и окружили Энджел третьим кольцом.

* * *

Чутье не обмануло управляющего. Танец получился эстетичным. И даже слишком! Энджел завела весь зал. Уже к третьей степ-отбивке гости в едином порыве задавали ей ритм. Тарелки, бутылки, столешницы, бокалы – в ход шло всё, что хоть как-то напоминало ударники. Даже «черепахи» стучали парализаторами по щитам. Барабанщики хреновы!

Управляющий не слышал слов Энджел, но воду, ветер и пламя узнал сразу. Девчонка великолепно танцевала. Даже в сравнении с профессиональными танцовщицами. Почему он не знал об этом раньше? Управляющий попытался развить свои размышления и сделать выводы, но не вышло. Стартовая отмашка белыми салфетками его окончательно добила. Когда салфетки рванулись назад, вслед за умчавшимися авто, управляющий не выдержал – перестал ухмыляться и начал аплодировать. Он повидал много хороших танцовщиц, и его сложно было удивить, но чтобы языком танца показать ночную гонку на короткую дистанцию от самого старта и до финиша?! Это не просто великолепный танец. Это Великая эстетика, стоящая за гранью каких-либо оценок.

* * *

– Воздух! – Руки показывают на Илью…

* * *

Почти совершенство, подумал управляющий, когда началась последняя отбивка. У этого номера только один недостаток – его показали не в Сфере. Ну ничего, мы что-нибудь придумаем…

И зачем так долго аплодировать? Ну хватит уже, хватит…

Он потянулся к микрофону.

– Я попрошу охрану отойти от столика номер пять и больше не беспокоить наших гостей. Энджел вполне контролирует ситуацию и справится сама. Кстати, Энджел, слезай со стола. Или ты ждешь, пока мы пилон установим? Люди пришли смотреть на Сферу, а не на твои приватные танцы. У нас тут приличное заведение. Иди работай!

Управляющий злился, не мог понять причину своей злости и поэтому злился еще больше. Всё из-за танца. Но что не так? Он только что видел чудо, он аплодировал, он восхищался. А потом взял и всё свел до уровня грязных кабацких танцулек. Зачем?

Гости ответили на его речь гулким ропотом и, удрученные, разбрелись по своим столикам, сочувствуя официантке. Управляющий, всегда очень тонко чувствующий настроение публики, на этот раз не попал в струю и «потерял» аудиторию. Первая ошибка за всё время работы.

* * *

– Вот видите – желание сработало! – сказала Энджел Бойцу, когда он снял ее со стола и медленно опустил прямо в туфельки.

– Это было потрясающе! Но вам здесь больше не работать, – ответил Боец и сочувственно добавил: – Получила?

– Всё ради новых гостей!

– Прекрати, уже не смешно!

– Заколку отдай! – грозно сказала Энджел и насупила брови.

– Держи, – улыбнулся Боец, вынимая заколку из кармана брюк.

– Капитан! – закричала Энджел. – Пиджак верните! Ну и фанаты пошли! Голой хотят оставить!

– Чё-то я опять не втыкнул, – заныл Колян, когда Энджел вернулась в отвоеванном пиджаке. – Мишке – два танца, Илье – один, Бойцу – тоже один, пацанам – по половинке, Сереге – эстетическое удовольствие, а что же мне? Я что – хуже всех? Почему же мне ничего, Энджел? Обиделась на меня, да?

– Как – ничего? – удивилась Энджел. – А телепортация водки? Этот фокус был только для тебя. Я забочусь о каждом госте.

Воспоминания о водке вернули Коляну благодушное настроение и отразились на его лице довольной улыбкой.

– Водка – это хорошо! Повторить можешь?

– Посмотрим по поведению, а сейчас мне нужно заменить вам скатерть…

* * *

Управляющий был недоволен. Эстетический шок миновал, способность соображать вернулась, и он понял, что оказался в очень сложной ситуации. Энджел подняла планку, перевозбудила весь зал. И теперь выступление Ольги может не показаться таким уж грандиозным. А понижать градус недопустимо.

Танцующая официантка посягнула на лавры Сферы! Собрала сливки зрительского восторга! И всё это легко, непринужденно, прямо у него на глазах! Как будто так и надо! А он еще хлопал! Управляющий почувствовал сухость в горле и пришел в бешенство. Его обманули, обокрали! Он выбрал не ту цыпочку. Надо было обрабатывать Энджел. И пусть бы это заняло несколько дней.

Ничего, он исправит свою ошибку и обязательно засунет Энджел в Сферу. Посмотрим, как ты тогда будешь дергаться, сука! Теперь это дело принципа. Задача номер один. Собственники должны оценить!

– Друзья мои! – пропел управляющий в микрофон. – Я понимаю, что ваши сердца переполнены добротой и сочувствием к Ольге. Вы не хотите видеть ее в Сфере. Или хотите?

Зал отозвался невнятным гулом с легким перевесом в сторону знака минус.

Неврастеники хреновы! Я тут жопу рву, чтобы вам угодить, а вы нос воротите! Ну ладно! Пусть будет по-вашему!

– Сделаем так. Я выполню ваше желание, если найдется адекватная замена. Может быть, кто-то хочет войти в Сферу вместо Ольги и отказаться от денег в ее пользу? Есть у нас в зале такие девушки? Подумайте! Я дам вам одну минуту. Мы с Ольгой подождем здесь. Время пошло!

* * *

– Где Энджел? – встрепенулся Боец.

Он нашел ее в коридоре между залом и кухней. Она смотрела прямо на него и перебирала салфетки в верхнем ящике комода.

– Вот ты где! – обрадовался Боец.

Энджел прижала палец к губам и задвинула ящик.

– Это служебное помещение. Вам сюда нельзя, – прошептала она и деликатно отодвинула Бойца обратно к шторкам. – Что-то желаете?

– Ну хватит уже! Брось!

– Тогда зачем пришел?

– Убедиться, что ты здесь и еще минуту никуда отсюда не уйдешь. Я тебя просто не выпущу. Можешь звать охрану.

Энджел посмотрела на сцену поверх его плеча.

– Заботишься обо мне, да?

– Типа того, – польщенно ответил Боец. – А что?

– Как бы это тебе сказать помягче…

– Опять что-то случилось?

Энджел молча кивнула и прикусила верхнюю губу.

– Ну не тяни!

– Вы беспокоитесь не о той девушке, сержант. Мне очень жаль, но ваша протеже уже на сцене.

Боец резко обернулся.

– О, чёрт!

* * *

На сцену поднялась блондинка лет двадцати в черном вечернем платье и направилась прямо к Сфере.

– Не так быстро, красавица! Сначала к нам! – осадил управляющий. Он придирчиво рассмотрел новоявленную кандидатку и, вопреки собственным желаниям, остался доволен. – Как тебя зовут?

– Виктория!

– А ты смелая девушка, Виктория, но одной смелости мало, надо еще и гостям понравиться. Давай-ка узнаем, что они думают… – Управляющий повернулся к залу. – Что скажете, друзья? Вам нравится Виктория?

Гости повскакивали из-за столиков, чтобы выразить восторг:

– Давай!

– Тащи сучку в Сферу!

– В самый раз!

– То, что надо!

– Хороша сучка!

– Хочу ее прямо сейчас!

– Больше никого не надо, пусть идет!

Крики приятно ласкали слух. Управляющий довольно осклабился и не торопился успокаивать гостей. Пусть порадуются, пусть почувствуют себя борцами за справедливость, защитниками слабых и обиженных. Тоже дело полезное.

Он обожал свою публику и сам хотел кричать от восторга. Люди, для которых перестановка слагаемых меняет сумму, вызывали у него настоящий экстаз.

«Да, да! – хотелось вопить управляющему на весь зал. – Как я вас всех люблю, как здорово, что вы есть и что вас так много! Вот это я понимаю! Вот это зрители! Да-а а!!!»

Управляющий чувствовал себя ДЕМИУРГОМ и хотел сотворить НАСТОЯЩЕЕ ШОУ, какое не стыдно будет показать Собственникам.

Ладно, пора заканчивать.

– Ну что ж… Я думаю, Ольгу мы отпустим…

* * *

– Энджел, спасай! Что можно сделать? – взмолился Боец, схватив черную шторку и стараясь не обращать внимания на выкрики возбужденных зрителей.

– Ее уже не вытащить…

– Варианты?

– Без вариантов. Но есть надежда. Вряд ли ее запустят одну. Публика обожает парные выступления. Сейчас будут искать кавалера. Судьба этой девушки зависит от мужчины. Время еще осталось. Молитесь…

Боец презрительно хмыкнул и посмотрел на сцену: на фоне переливающейся Сферы хмырь в белых тапочках казался злобным карликом, околдовавшим сразу двух красавиц. «Злобный карлик» улыбался, не опуская микрофона.

Так бы и задушил тебя собственными руками, подумал Боец и услышал голос гипотетической жертвы: «Ну что ж… Я думаю, Ольгу мы отпустим и найдем Виктории пару. Нехорошо оставлять такую красоту в одиночестве. Неестественно. Как вы считаете? Кто желает составить нам компанию?»

– Часики тикают, – напомнила Энджел. – Ты уже молишься?

– Молиться? В этом вертепе? Это всё, что ты можешь мне предложить?

– Шторку отпусти…

Боец вернулся к пацанам, упал на свое место и тут же, глядя на Викторию, запустил пробный шар:

– Смотрите, какая курочка! Так и ждет своего петушка!

– Курочка что надо! – поддержал Колян.

– Мишаня, а ты что скажешь? – спросил Боец. – Порядочной девушке требуется кавалер. Не хочешь составить компанию?

– Нет, я – пас…

– Она тебе хоть нравится?

Мишка повернулся и посмотрел на сцену.

– Хорошенькая! Очень даже! И платьишко красивое! Только уж больно смелое.

– Ну так иди! – убеждал Боец.

– Неа… Это не моё.

– Как знаешь! Тогда пойду я и хорошенько ее пообщипываю. Обидно, если такая красота пропадет зазря или другому достанется! Мне всегда нравилась молоденькая курятина, ха-ха! А ты сиди и смотри, как я буду ее разделывать!

Боец поднялся и пошел к сцене. Мишка рванул за ним. Боец развернулся. Мишка, не останавливаясь, ударил его по скуле правым боковым, помня, что перед ним не враг, а подвыпивший одноклассник. Удар достиг цели – у Бойца подкосились ноги, он начал оседать на пол, чуть заваливаясь вперед. Мишка растерялся. А в следующий миг Боец резко перекинул его себе на плечо, выпрямился и пошел к сцене, приговаривая:

– Ну ты, Мишаня, и тормоз! Шуток не понимаешь, о хороших людях думаешь плохо, да еще и руки распускаешь! Придется тебя передислоцировать в принудительном порядке! Сам бы ты еще не скоро дозрел! Вперед, смелый защитник девической чести, иди к ней на сцену и никого не подпускай! А я подступы прикрою. Конкурентов у тебя достаточно!

Боец поставил Мишку на сцену, толкнул вперед и еще ногой поддал для инерции. Растяжка позволяла.

* * *

Мишка вылетел на середину сцены, не заметив управляющего, согнулся чуть ли не пополам и едва не упал. Когда он остановился, его голова оказалась в паре сантиметров от ног Вики. Очень, кстати, красивых ног. Восторгу публики не было предела. Гости буквально посходили с ума. Даже управляющий растерялся. Мишка на секунду замер, осознавая свое положение сразу в двух смыслах, и, стараясь не обращать внимания на громкие советы «культурных людей», начал медленно разгибаться.

– Здравствуйте… – пролепетал он и отступил на шаг, чувствуя себя маринованным помидором.

– Привет! – ответила Вика, чувствуя себя примерно так же.

– У вас очень красивые ноги…

– Спасибо. Я уже поняла.

– И фигура…

Она вымученно улыбнулась одними губами.

– И лицо тоже…

Улыбка пропала.

– И вообще вы вся в целом. Фу-ух, вроде ничего не забыл. Всё по порядку перечислил.

Вика молчала.

– Платье тоже красивое, – сказал Мишка и облизнул пересохшие губы, стараясь не вспоминать, как Вика обеими ладонями испуганно прижала край платья к бедрам прямо на уровне его глаз.

– И еще руки! Вспомнил!

Вика молчала. Только губы сжала.

Вот и поговорили. Чего надулась? Он ведь слова плохого не сказал. Общался вежливо, культурно… Комплиментами обсыпал. Поди пойми этих женщин! И убежать нельзя, да и некуда. Побыстрее бы уже всё началось!

* * *

Управляющий демонстративно похлопал в ладоши и заговорил в микрофон, обращаясь к залу:

– Порадовали, порадовали! Давненько у нас не было такой бурной любви с первого взгляда! Потрясающее взаимопонимание! А какая страсть! Друзья мои, знакомство состоялось. Ребятки явно понравились друг другу! Но, кажется, мое присутствие их немного смущает. Что ж! Учитывая несколько нетрадиционный подбор участников, предлагаю подарить им еще несколько минут. Пускай получше узнают друг друга, всё обдумают и примут окончательное осмысленное решение, чтобы потом не было никаких претензий. Мы же тут не монстры! У нас всё добровольно. Осталось только узнать имя нашего ловкого героя, и можно начинать. Как вас зовут, молодой человек? – Управляющий повернулся, шагнул к Мишке и протянул ему микрофон. – Представьтесь, пожалуйста!

– Михаил.

– И всё? Просто Михаил? – язвительно поинтересовался управляющий.

– А вам нужны сложности? – многозначительно спросил Мишка.

– Ни в коем случае! – разулыбался управляющий после секундной паузы. – Мы все тут простые парни и не лезем в душу участникам. Это прерогатива Сферы. Надеюсь, твоя подружка тоже не очень сложная девушка и всё, что произойдет с ней в Сфере, воспримет просто и без истерик, так же, как и мы. Может быть, спросим ее? Что скажешь?

Мишка перехватил руку управляющего и, преодолевая слабенькое сопротивление, локтем отодвинул его от Вики. При этом микрофон оказался как раз перед Мишкиным ртом. Грех было не воспользоваться ситуацией.

– Не стоит лезть в душу участнице, – пробасил Мишка на весь зал. – Не имеешь права. Давай-ка ты просто унесешь отсюда свои белые тапочки. Я понятно объяснил?

– Куда уж понятнее! – восхитился управляющий, отошел от Мишки на пару шагов и повернулся к залу.

– Друзья мои, я устраняюсь! Мне больше нечего сказать. Вы всё видели сами. Нашим голубкам не терпится остаться наедине. Пойду попробую создать им более интимную атмосферу, хе-хе… До встречи! – Он поставил микрофон на стойку, спустился в зал и скрылся за ближайшими черными шторками.

А на подступах к сцене еще один простой парень из Первой штурмовой простыми короткими движеньями успокаивал пьяных гостей, желающих заменить Мишку и завязать с Викой простые отношения.

Охрана не вмешивалась.

Свет погас, и воцарилась тьма. Но ненадолго.

Мишка зажмурился, ослепленный мощной лампой. Вика закрыла глаза ладонями. Прожектор светил откуда-то сверху и, разрезая кромешную тьму, рисовал на полу сцены полутораметровый серебристый круг.

«Ну вот нас и окольцевали! – подумал Мишка. – Окружили стеной тьмы и заставляют пялиться друг на друга. Примитивно, зато действенно. Ублюдки!»

– Вы не бойтесь, – прошептал он, стараясь успокоить перепуганную девушку. – Я обожаю тьму. Она намного привлекательнее ваших ног. Так что расслабьтесь и дышите спокойно: темная личность на вас не смотрит.

Ответа не последовало, и Мишка начал подозревать, что его слова еще больше напугали Вику. Кажется, я опять сморозил что-то не то. Хорошо, хоть про смотровую площадку ничего не сболтнул. И еще он подумал, что Вике тоже надо на что-то смотреть. Кажется, девушке не повезло. Здесь, как ни крутись, всюду стена тьмы, облицованная матовым белым сиянием. И пол.

Интересно, куда же она все-таки смотрит? Мишка глянул на нее украдкой и остолбенел: Вика стояла, закрыв глаза ладонями, и не шевелилась. Локти разведены в стороны. Плечи и грудь чуть подрагивают. Он залюбовался. Царственная осанка, шикарное декольте… Сказочная куколка. Мечта маньяка. Нашла, что прикрыть. Скромница!

Что бы ей такое сказать? Знаете, дамочка, вы прикрываете не те места! Лучше откройте свои ясные глазки, и мне будет намного легче вынырнуть из вашего декольте! Нет, не то. Дамочка, вы хотя бы локоточки опустите, и мне будет намного легче. Тоже не то. Ладно, была не была! Мишка глубоко вдохнул и выпалил:

– Какие у вас гладенькие подмышки! Только очень потные. Можно пощекотать?

Это сработало. Она громко завизжала, отшатнулась и, нервно махая перед собой руками, нарушила границу очерченного круга. Сразу же стало тихо. Мишка с удивлением отметил, что за всё время Вика так и не открыла глаза.

Вот и хорошо, вот я и снова один, обрадовался он, любуясь окружающей темнотой. Пытка закончилась.

Но радость его была недолгой.

Вика снова вошла в круг, остановилась и с нескрываемой ненавистью уставилась на Мишку.

Ну хоть глаза открыла, и то хорошо.

– У меня сухие подмышки! – грозно сообщила она.

Мишка промолчал.

– Если ты еще раз скажешь мне какую-нибудь гадость или дотронешься до меня хоть пальцем, я… я тебя… Укушу! Так что смотри на свою темноту и молчи! Не надо было за меня заступаться! Я тебе ничего не должна!

– А вы, на что будете смотреть вы? – спросил Мишка.

Замолчала, насупилась.

– Чувствую, вы очень скоро полюбите тьму.

– Никогда!

– Значит, я все-таки лучше?

Никакой реакции. Отсутствующий взгляд куда-то мимо его правого плеча.

– Зачем вы сюда вышли? – спросил он.

– Чтобы доставить удовольствие таким извращенцам, как ты! По-моему, другой цели не существует! Доволен?

– Нет, не доволен, – добродушно ответил он. – Я бы вполне мог обойтись. Не горело. А теперь должен смотреть, как полуголая порядочная девушка сходит с ума от стыда и при этом пытается выглядеть потрепанной шлюхой.

– Я не пытаюсь… – выпалила Вика и осеклась.

– Так зачем вы сюда вышли?

– Не могу смотреть, как топят котят. Неужели не понятно?! Мне потом жить с этим.

– О, Всевышний! Только из-за этого??? Ну и отвернулись бы! Делов то! Или закрыли свои ясные глазки. Я бы так и сделал.

Она одарила Мишку презрительным взглядом и отвернулась.

– Виноват! Ладно, пусть будет по-вашему: вы – королева, я – недостойный извращенец. Ориентиры расставлены. Мне только одно интересно: если вы такая правильная, то зачем вообще сюда пришли?

– Я журналистка. У меня задание написать репортаж из этого клуба.

– Выход на сцену – тоже задание?

– Инициатива. Так работают в «Вердикте».

– Так вы из «Вердикта»? – спросил Мишка с нотками восхищения в голосе.

– Нет, что вы… Эти ребята – элита. Вы ничего не поймете, пока они не закончат. – Вика грустно улыбнулась. – И уж нервы у них точно покрепче моих будут. Нет, я не из «Вердикта». К сожалению. У нас масштабы попроще. «Городские новости».

– А, «Взяточный бюллетень»!

– Вот-вот! Это мы.

– Почему же послали вас? Неужели не нашлось никого с более… – Мишка покрутил пальцами, – … толстой кожей?

– Не знаю. Как-то не задумывалась.

– Вы здесь одна?

– В зале фотограф и две подруги.

– А подруги зачем?

– Они давно мечтали сюда попасть. Редакция оплатила столик, и я подумала… – Вика не закончила фразы, а Мишка не стал уточнять.

– Теперь моя очередь задавать вопросы, – сказала она.

– Спрашивайте.

– Кто вы, откуда?

– Я бы и сам хотел узнать ответ.

– У вас проблемы с головой?

– Возможно.

– А чем зарабатываете на жизнь?

– Глотаю пыль на имперских стройках.

– То есть ненадолго притворяетесь нормальным?

– Угадали.

– А что же вас подтолкнуло сюда выйти? Что же вы не отвернулись? Денег захотелось?

– Вы что – не видели? – удивился Мишка. – Пинок под зад от лучшего друга меня подтолкнул. Чего бы я башкой в ваши бедра врезался?!

– Вашу голову у себя между ног я помню… – смущенно улыбнулась Вика. – Это мы еще в Сферу не вошли.

– Не паникуйте. Глядишь, всё обойдется.

– Я здесь с восьми часов. Уже посмотрела несколько представлений. Первый участник умер от разрыва сердца, второму раздавило голову. Кто-то впал в кому, кто-то потерял сознание. Еще одного вынесли с посиневшей рожей и бегающими в разные стороны глазами, а изо рта у него падала пена. Думаю, надеяться не на что.

– Вы боитесь?

– Да!

– А вы не бойтесь!

– Ха! Не бойтесь. Я не святая, между прочим, и мне есть, что скрывать.

– Так о чем ты раньше думала?

– Об Ольге!

* * *

Энджел стояла у барной стойки, сжимая горлышко литровой бутылки BLACK SPACE, и, глотая слезы, смотрела на сцену. Длинный прозрачный колпак белого света на фоне кромешной тьмы, и в нем – две маленькие фигурки.

Красиво. Как в театре теней или кукол. Слов не разобрать, но какая страсть! Какой накал! Какая талантливая игра! Античная трагедия! Неподражаемый катарсис! Уже не жильцы, но еще ненадолго вроде как люди. Забавная амбивалентность! Гениальнейшая режиссура. Интересно, они знают, что их ждет, или нет? И что в такой ситуации хуже – знание или неведенье? Что бы она сама предпочла?

Что бы она сделала? Позвала Гладиатора! Он бы взял ее на руки и унес прочь отсюда. А если бы и не успел спасти, то потом всё равно бы навестил это место… Нет, неправильно. Он бы успел. Как бы жарко ему ни было. К ней он бы успел.

Хорошо, когда у тебя есть такой друг.

А если нет? Тогда не надо лезть на рожон и дразнить Упыря! Рыцарь, блин! Девушку пожалел! К чему эта глупая выходка? Теперь получите «интимную атмосферу»! Куклы под колпаком!

Давайте общайтесь! Чего уж там! Есть время провести ревизию в шкафу со скелетами, смахнуть с них пыль и натереть до блеска, чтобы Сфера ничего не пропустила. Упырь превзошел самого себя! Шарик уже неделю не показывал ничего, достойного хозяйских глаз. Непорядок! Хозяева придут завтра. Посмотреть избранные представления своей «девочки». А смотреть нечего. Вот он и сходит с ума. Повышает качество «топлива». Но ведь красиво, чертовски красиво! Этого не отнять! Эстет хренов!

О, Всевышний, что это было? Неужели она залепила ему пощечину? Ну всё, поплыли ребятки, улучшение «топлива» началось… И так уходит легенда!

Слезы катились по щекам Энджел, но она даже не пыталась их вытирать. Сейчас можно и поплакать. Освещения бара едва хватает, чтобы прочитать надписи на бутылках, Сашка-бармен во все глаза пялится на сцену, а зал утонул во мраке. Гости превратились в темные силуэты. И она сейчас такой же силуэт. Ее слез никто не увидит. Даже Оливер.

Он тут же напомнил о себе в правом ухе:

– Кэрол, может быть, уже хватит? Всё не так плохо. Мы еще живы. Поэтому вытри слезки и напряги мозги. У тебя всего два варианта. Первый – ты попробуешь подправить ситуацию, если видишь хоть какую-то возможность. Второй – ты хватаешь нашего штурмовика, и вы вместе уходите оттуда. Дело, в любом случае, закончено. Вердикт за тобой. Что решила?

Ну как узнал? Как узнал? Энджел вытерла слезы. Всегда чувствует, когда я плачу.

Шесть стаканов для виски и ведерко со льдом уже стояли на подносе. Энджел взяла его и положила на правую ладонь. Левой рукой повернула бутылку BLACK SPACE гравировкой от себя (как будто в темноте это имело значение!), обернула салфеткой, взяла за горлышко и, осторожно лавируя между препятствиями, пошла к своему столику.

Парни смотрели прелюдию к шоу.

Сейчас вы у меня получите!

– Хороша картинка? Нравится? Я принесла вам подарок! Виски BLACK SPACE столу участника. Двадцать один год выдержки. – Энджел поставила бутылку на скатерть и начала расставлять стаканы. – Будет, чем помянуть. Не против, если я присяду на место покойничка?

Не дождавшись разрешения от ошарашенных парней, она опустилась на Мишкин стул между Бойцом и Антохой.

– А теперь признавайтесь, ублюдки, за что же вы его туда упекли? Денег задолжал или проспорил?

– Просто так! – ответил Колян и потянул руки к подаренной бутылке.

– Колян! – цыкнул Боец.

– А что?

Энджел повернулась к Бойцу.

– Основной принцип нашего клуба – добровольное участие, а ваш друг не очень-то рвался на сцену. Я видела, как ты его толкнул, да еще и ногой ударил. Десантник!

– Я не сильно! Энджел, ты всё не так поняла.

– Я поняла, что значит иметь друга-десантника! Ты очень хорошо это объяснил!

– Всё не так! Просто…

– Что?

– Он ее не обидит, – прошептал Боец.

– Ты продал своего друга и показываешь цену? Девушка меня не волнует. Она сидела не за моим столиком, и ее никто в спину не толкал. Меня волнует судьба вашего друга. Парень явно не в себе. И ты решил так о нем позаботиться?

Боец опустил взгляд, радуясь окружающей темноте.

– Предатель! – больно хлестнула темнота.

– Ну а вы что скажете? – Энджел посмотрела на темные силуэты своих гостей. – Он был хорошим человеком?

– Почему был? Почему ты записала его в покойники? – спросил Илья, осторожно положив сигару на пепельницу. – Не рановато ли? По-моему, ты сгущаешь краски. Участники не часто умирают.

– Сегодня умерли двое, вчера – четверо. Возможно, ваш друг останется жив, но никто не знает, в кого он превратится. Сфера меняет каждого зрителя, что уж говорить об участниках. Прежнего Мишку вы уже не увидите. Забавный мальчишка! Жаль, если будет долго мучиться.

– Я могу подойти и забрать его оттуда! – решился Боец.

– Ты не дойдешь. Тебя пристрелят снайперы твоей же эскадры. Шутки кончились.

– Так что же делать?

– Два раза я тебе помогла, и ты продал друга. С меня хватит! Сиди, смотри и получай удовольствие! – Она повернулась и сказала Коляну: – Чего ждешь? Разливай!

– Понял! – обрадовался Колян. – Ща сделаем!

– Я не буду! – сказал Боец. Илья, Игорь и Серега тоже отказались. Немного подумав, отказался и Антоха.

* * *

Вика не выдержала первая.

– Ненавижу! Этот идиотский свет, этих извращенцев и тебя больше всех! Говорю, чтобы ты знал это сейчас, пока мы еще не вошли! Ненавижу!

– Прости, я не хотел, чтобы так всё вышло… Честная ты моя!

– А чего бы ты хотел?

– Декорации подправить. Полная луна, никаких соглядатаев и открытый простор – так будет намного лучше. Давай устроим, когда выберемся отсюда! Платье можно оставить это же. Да и девушку менять необязательно. Я думаю, она сама исправится, как только мы сменим декорации. Там, в атлантических широтах, в убаюкивающей ночной прохладе, мне уже не придется прятать руки за спину, а она не будет шарахаться от меня. Я смогу нарушить границу, подойти ближе и…

– И…

– …взять ее за руку, для начала. Конечно, если она не будет против.

– Начало мне нравится…

– И продолжение не разочарует.

– Продолжения не будет! – резко заявила Вика, словно очнувшись от наважденья.

– Почему? Всё еще ненавидишь? Укусишь?

– Потому что мы отсюда не выберемся! – еще громче закричала она.

– Ну вот, такую сказку испортила! – прошептал Мишка. – Зачем?

– Не-не знаю! – ответила Вика, всхлипнула и заревела. – Прекрати меня мучить! Ты еще хуже НЕЕ! – Указующий жест в ту сторону, где должна быть Сфера. – Она хотя бы не издевается, просто смешивает тебя с дерьмом – и всё! А ты в душу лезешь, выворачиваешь ее наизнанку и травишь несбыточными мечтами! Добренький, да? Садюга – вот ты кто!!! Понял? Здесь твоя доброта никому не нужна! Засунь ее куда-нибудь поглубже и закрой на замок, чтобы она не портила людям жизнь! Лучше бы ты пошлости говорил, как вы все! Зачем до слез доводить?

– Да я говорил – не помогло… – виновато пролепетал Мишка.

– Посмотри на меня внимательно и скажи, что ты думаешь. Только честно! Скоро мы всё равно это узнаем.

– Вика, вы не забыли, кто из нас двоих извращенец?

– Ты!

– Правильно, а вы королева. Вот ею и оставайтесь. Договорились?

– Хорошо. Попробую. Ты не думай, что я озабоченная. Просто насмотрелась на некоторых. И мне еще в редакции десятки парных выступлений показали. В записи. Там сплошное… Я думала, меня одну отправят…

– Платьишко первый раз надела?

– Видно, да?

Мишка кивнул.

– Плохо смотрится?

– Вообще не смотрится. Отличное платье, по фигуре, но держаться в нем ты не умеешь. Прости.

Вика потупилась.

– В редакции дали. Не успела к нему привыкнуть. Прокольчик вышел. Я вообще в таких платьях ни разу не ходила.

– Ничего, у тебя всё впереди.

– Мишка, к чему эта вежливость? ОНА переделает тебя полностью. Отыщет все нечистоты в голове, выплеснет их на экраны и на меня. В нас не останется ничего, кроме безудержной похоти и жажды насилия. ЕЙ интересно только это. Зачем тянуть? Зачем играть в джентльмена? Уже через минуту мы станем зверьми. Социальная шелуха исчезнет, и останутся первобытные инстинкты. Мы знаем, чего хочет мужчина, оставшись наедине с красивой женщиной. Да я и сама…

– Тысячи вариантов.

– Одной и той же темы.

– Зато никакой доброты! Разве не этого ты так хотела?

Вика подошла к Мишке и залепила ему звонкую пощечину. Он тут же перехватил ее ладонь и прижал к своей щеке.

– Вот мы и стали ближе друг другу. На полтора шага.

– Отпусти… – прошептала Вика, даже не пытаясь вырваться. – Пожалуйста…

– Да я вообще-то и не держу, – сказал Мишка и, едва касаясь, провел подушечками пальцев по тыльной стороне ее ладони.

– Верно… – Она улыбнулась и медленно опустила руку.

– Только не убегай… далеко.

– Я отойду? Чтобы тебя не… чтобы тебе было…

– Разумеется.

Вика сделала два шага назад. Очень коротких шага. Мишка улыбнулся.

– Больно? – спросила она.

– Освежающе.

– Ты не понимаешь, да?

– Ну хорошо! Допустим, ты права… Сейчас нам выжгут мозги и мы станем зверьми. Останутся только дремучие инстинкты. Допустим, это неизбежно. И очень больно. Я одного не пойму: зачем торопиться? Еще несколько секунд мы можем побыть людьми. Ты сильная девочка, справишься. Наберись мужества, и давай продолжим игру в вежливость.

– Как скажешь…

– Не так уж легко быть королевой, верно? – Мишка улыбнулся и подмигнул.

– Ничего, я постараюсь. Ты только долго меня не мучай, хорошо?

Минут пять… Обычно я справляюсь минут за пять.

Тьма медленно рассеялась. Сфера засветилась красными переливами и начала медленно вращаться. На колоннах в зале загорелись светильники. Прожектор погас. Круг света исчез. Публика зааплодировала.

Голос управляющего, усиленный мощными скрытыми динамиками, зазвучал на весь зал:

– ДРУЗЬЯ МОИ! ЖАЛЬ ПРЕРЫВАТЬ ИНТИМНУЮ РОМАНТИКУ, НО ВРЕМЯ НЕЖНОСТЕЙ ПРОШЛО. ПОРА УЗНАТЬ ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ. ЕСЛИ КТО-ТО ИЗ УЧАСТНИКОВ ПЕРЕДУМАЛ ИЛИ ПРОСТО ЖЕЛАЕТ НАМ ЧТО-ЛИБО СООБЩИТЬ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К МИКРОФОНУ!

ЭТО ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, РЕБЯТКИ. А ПОТОМ НАЧНУТСЯ СЛОЖНОСТИ… ТЫ ГОТОВ К СЛОЖНОСТЯМ, ПРОСТО МИХАИЛ, ИЛИ ДЕВЧОНКА НЕ В ТВОЕМ ВКУСЕ?

– Я хочу, чтобы ты ушёл, – сказала Вика. – Мне одной будет легче. Или с другим участником.

– Что-то не очень искренне… я не верю.

– А мне плевать, веришь ты или нет! Пошел вон! – закричала Вика. – Отвали от меня! Так лучше?

– Намного. Почти правда. Интересно, чем я не угодил?

Вика молча подняла правую руку и красноречиво показала на ступеньки в зал.

– А я думал, мы поладили. Как насчет прощального поцелуя? – улыбнулся Мишка. – Шучу-шучу! И прости за подмышки!

– Пошел вон, извращенец! – еще раз крикнула Вика. – И побыстрее! Не хочу тебя здесь видеть! Ты что – не понял? И разговаривать с тобой тоже не хочу! Оглох, да? Ну давай, пошевеливайся! Шлюхам будешь свои сказки рассказывать, а на меня такое дерьмо не действует! Понял? Поди прочь…

– Как знаешь…

Мишка подошел к микрофону.

– Друзья мои! – сказал он, копируя манеру управляющего. И даже фирменная дьявольская улыбка ему удалась. – Спасибо за ваши советы и поддержку. Вы не представляете, как сильно она здесь ощущается! Сколько придает сил и какие пробуждает желания! Устоять невозможно. Словами не передать! Если бы вы знали, как сладко пахнет эта курочка! – Мишка показал на Вику. – Правда, она немного стесняется, но это ничего, раскрепостим, не сомневайтесь. Ей и самой уже не терпится. Страсть вырывается наружу. Наконец-то малышка встретила настоящего мужика и не может поверить в свою удачу! Простая девчонка, простые желания. Жду не дождусь, когда мы уединимся. Разумеется, я остаюсь. Хотелось бы поблагодарить клуб за организацию встречи. Отдельное спасибо моим школьным друзьям. Если бы не они, меня бы здесь не стояло. А сейчас я должен бежать. Такую цыпочку нельзя оставлять одну надолго. Вика плачет, и я горжусь, что довел ее до истерики! Это слезы радости, господа! Слезы счастья! Других, как я понял, тут и не бывает! Сакральное место!

Адиос, друзья мои!

* * *

Мишкины друзья переглянулись и дружно, как по команде, уставились на Энджел.

– Ты этого хотел? – спросила она Бойца.

– Не совсем… Это вообще не Мишка!

– То ли еще будет! – припугнула Энджел. – Изменения начались.

– Да он специально издевается над нами! – догадался Илья и нервно затянулся. Сигара догорела до середины.

– Разумеется! Только не над вами. А над Упырем! Мало ему показалось «интимной атмосферы». Продолжает геройствовать! Глупо…

– Почему? – спросил Боец.

– Упырь врубит Сферу на полную мощность, хотя для полноценного представления хватает и половины. – Энджел повернулась к Сфере. – Будет красочное шоу. За этим сюда и приходят. За это и платят.

– Мы пришли не за этим, – сказал Колян.

– А зачем?

– Выпить. Просто выпить!

– Так чего же не пьете?!

– Перехотелось!

– Энджел, – сказал Серега, – ты девушка умная. Помоги нам. Посоветуй, что можно сделать? Мишка ведь еще жив. Как его вытащить оттуда?

– Спасай, волшебница! – подыграл Илья.

– Я только учусь… И у меня каникулы!

– Но ты же наверняка отличница! – не унимался Илья. – Значит, умеешь и самостоятельно добывать знания. А на каникулах тоже можно попрактиковать. Спасай! Хороший человек погибает. Ни за что.

– Хорошие люди всегда погибают ни за что. И не я в этом виновата.

– С меня должок, – Илья положил сигару на пепельницу. – Даже если не получится. Бесплатные перелёты авиакомпаниями, в которых я работаю. Без ограничений.

Энджел задумчиво посмотрела на Сферу. Цвет стал насыщенней, вращение замедлилось.

– Мне пора идти за деньгами… – Энджел встала.

– А как же волшебство? – подорвался Колян. – Всё, что ли? Не будет? Обломчик, да?

– Я попробую…

* * *

– ЧТО ЭТО БЫЛО? – чеканя каждое слово, спросила Вика, когда Мишка вернулся к ней.

– Игра на публику. Кость для собаки. Не верь ни единому слову.

– Я не о том спрашиваю! Почему не ушел? Такой сказочник погибнет!

– Ну хватит меня червякам скармливать! О себе бы подумала!

– Лучше бы я осталась одна!

– Угу, так бы тебя одну и оставили!

– Ничего, потерпела бы уж как-нибудь потихоньку…

– Потихоньку? С такой внешностью?

– Мишка! Сейчас получишь!

– Вот это мне нравится! Узнаю прежнюю Викторию, нежную и ласковую!

– Зачем остался?

– Меня невозможно утопить в этом шарике. Я пустышка. Абсолютная пустышка. Стопроцентный неудачник. Мне никакие духовные клизмы не страшны.

– Ты мог бы вернуться, – прошептала Вика.

– Куда? Опять на окраину галактики? Нет, я больше не хочу! Мы уйдем отсюда вместе.

Вика его не слушала.

– Ты мог бы вернуться, – снова прошептала она и громко добавила: – Дурак.

– Мне сегодня об этом уже сказали. Девушка, которую я так и не осмелился полюбить.

Сфера перестала вращаться и начала плотоядно пульсировать.

– ДРУЗЬЯ МОИ! ПРИШЛО ВРЕМЯ РАСПЛАТЫ. СЕЙЧАС ЭНДЖЕЛ ВЫНЕСЕТ НАШЕМУ ПРОСТОМУ ПАРНЮ ЕГО ЗАРАБОТОК И МЫ НАЧНЕМ. «ДЕВОЧКА» УЖЕ ПРОГОЛОДАЛАСЬ…

Мишка резко обернулся. Энджел он не увидел. Колонный зал тонул в кровавых отсветах Сферы и точно так же пульсировал. Зрители ритмично хлопали. «Культурные люди» проголодались еще больше, подумал Мишка и повернулся обратно к Сфере. Теперь уже и оба экрана пульсировали багряными переливами. Даже пол под ногами налился красным.

«Так много крови, так много радости», – подумал Мишка.

– Сменить бы цвет, и картинка станет намного приятнее, – пропел знакомый радостный голос у него за спиной.

Мишка снова обернулся.

– Как насчет голубого?

– Энджел?

– Напугала? Потерял бдительность? Ха-ха. Смотри, удар пропустишь! – Она залилась звонким смехом и легонько двинула Мишку кулачком в грудь. – Чего грустный такой? Али видеть меня не рад?

– Очень даже рад… – смутился Мишка.

– Ну тогда здравствуй, радостный гонщик! Надо поговорить наедине. Давай отойдем в сторонку, а ты потом извинишься перед своей очаровательной спутницей.

Она взяла Мишку под локоток.

– Нет-нет, говорите спокойно, а я постою в сторонке, – сказала Вика и отошла.

– Какая умная девушка! – восхитилась Энджел. Ее пальцы скользнули к Мишкиному запястью. – Тебе повезло. Четвертый курс журфака – и уже доверили делать репортаж! В «Городских новостях» обожают пускать в расход молоденьких практиканток. А теперь к делу. Догадываешься, зачем я здесь?

Мишка покачал головой.

– А если подумать?

– Работаешь под прикрытием?

– Денюжку тебе принесла! За участие, – радостно сообщила Энджел и протянула Мишке две пачки купюр в непромокаемой обертке. – Держи! Поздравлять не буду.

– Мне они не нужны, – гордо ответил Мишка.

– Если ты не возьмешь деньги, меня уволят. Скажут, не с такой рожей подала. И работа под прикрытием окончательно прикроется. Не нравится моя рожа? – Мишка хмыкнул. – Тогда держи и не выпендривайся!

Он неуверенно взял деньги и рассовал их по карманам брюк. Энджел по-прежнему разглядывала его с нескрываемым любопытством и веселым огоньком в глазах. Не девушка, а ходящий фонтан оптимизма.

– Всё? Или я еще должен что-то сделать?

– Официально всё. Ничего не хочешь сказать? Пожелания? Просьбы?

– Просто будь счастлива. Ты этого заслуживаешь. И уходи отсюда поскорее. Это место не для тебя. Других пожеланий не имею!

Энджел всю перекосило:

– Фу, какая жуткая банальность! Приказываешь долго жить? Что, совсем дела плохи? – Она снова игриво улыбнулась и подмигнула Мишке.

– Похоже на то.

– Расслабься, мои гости не умирают. За твоей спиной самое безопасное место в клубе. Выдерживает прямое попадание артиллерийского снаряда. И никаких наблюдателей. Там никто вас не увидит и не услышит. Только ваши мысли, точнее – зрительные и звуковые образы.

– Спасибо, я понял. Это всё? – нетерпеливо спросил Мишка.

Энджел протянула ему ручку с блокнотом и, восторженно закатив глаза, попросила:

– Дайте автограф, пжалуста!

– ЭНДЖЕЛ, НЕ ЗАДЕРЖИВАЙ УЧАСТНИКА. ВЕРНИСЬ НА МЕСТО!

Мишка посмотрел на нее мутными глазами и покачал головой:

– Вы меня с кем-то путаете…

– Не путаю. Вы – легенда парусного спорта. Ходящий по кромке. Единственный и неповторимый. Лучший парусный гонщик всех времен и народов, по словам Грегори Бойла.

Мишка горько усмехнулся:

– Легенды больше нет. Она умерла три года назад.

– Она живет у меня в сердце. Ты просто не знал. Подпишешь?

– Энджел, я сожалею.

– Мне не нужны сожаления. Мне нужна легенда!

– Не понимаю…

– Окленд, я не видела вашего чуда. – Она опустила руку с блокнотом. – Повторите его для меня!

– Энджел…

– Меня зовут Кэрол…

– Кэрол, вас обманули. Не было никакого чуда. Я напился и ничего не соображал! Это был ужасный позор! Океан не прощает пьяного бахвальства. Мне до сих пор безумно стыдно. Я сломался, я даже смотреть на воду без содрогания не могу. Меня трясет при виде паруса. Я ничего не могу. Легенда умерла. И точка.

– Я сделаю из нее запятую. Долго ли хвостик подрисовать? Не смеши волшебницу!

– Кэрол…

– Значит, автограф не дадите? Жалко? А ведь я пять лет мечтала вас увидеть! Ну пожалуйста!

– Вот вы меня и увидели.

– Вам кое-чего не хватает.

– ЭНДЖЕЛ!!! У НАС УЖЕ ЕСТЬ ОДНА УЧАСТНИЦА. ХОЧЕШЬ ВОЙТИ В СФЕРУ – СТАНОВИСЬ В ОЧЕРЕДЬ.

Она спрятала блокнот в карман, вынула из левого уха золотую сережку и протянула ее Мишке. Он отшатнулся. Энджел подошла к нему вплотную, встала на цыпочки, вдела сережку в его левое ухо и прошептала:

– Спокойно, моряк! Я просто рисую хвостик. На этот раз ты не пьян. Можно и почудить. Хочешь или не хочешь, Мишенька, можешь или нет, а выйти в море тебе придется! Это ваш единственный шанс на двоих. И мне наплевать, сколько раз ты при этом содрогнешься. Я буду ждать Ходящего по кромке за твоим столиком. Когда увидишь его, передай мою просьбу об автографе. Договорились? – Энджел отстранилась.

– Хорошо, передам, – ответил Мишка. – Но я могу и не выйти оттуда.

– А ты мне и не нужен. Я буду ждать Ходящего по кромке. Найди его обязательно, слышишь? И еще передай, что здесь очень душно, передай, что я задыхаюсь!

– А еще? Что еще передать?

– ЭНДЖЕЛ, НЕ ПРИСТАВАЙ К УЧАСТНИКУ! МНЕ ВЫЗВАТЬ ОХРАНУ?

– Ничего! Это тебе, последнее, что я могу сделать, дальше плыви сам и позаботься о студентке! – Она прижалась к нему, обняла и поцеловала в шею. Мишку опять накрыло.

Больше он не задавал вопросов, да и спрашивать было некого. Когда он немного пришел в себя и открыл глаза, Энджел уже испарилась, а перед ним стояла Вика.

– Шикарные проводы. Ты ей понравился. Обычно просто дают деньги и до свиданья.

Сфера перестала пульсировать, побелела, опустилась на метр и, коснувшись пола, остановилась. В нижней части прорисовались черные контуры дверей.

– Давай руку. Вместе не так страшно.

– Ты же не боялся.

– Это я так, приврал маненько… для храбрости. А сейчас как-то стремно стало…

Двери с шипением выдвинулись, разошлись в стороны и растворились. Остался только ровный прямоугольный проем.

Мишка почувствовал, как Вика дрожащими пальцами коснулась его правого запястья. Он тут же крепко сжал ее ладошку.

– ПОКАЖИТЕ НАМ СВОИ САМЫЕ ПОТАЕННЫЕ ЖЕЛАНИЯ И ГЛУБИННЫЕ СТРАХИ. О ЧЕМ ВЫ МЕЧТАЕТЕ? ОТ ЧЕГО ПРОСЫПАЕТЕСЬ В ХОЛОДНОМ ПОТУ? В ЧЕМ БОИТЕСЬ ПРИЗНАТЬСЯ ДАЖЕ САМИМ СЕБЕ? ЧЕГО ЖЕЛАЕТЕ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ? СЕЙЧАС МЫ ВСЁ ЭТО УВИДИМ. ПОКАЖИТЕ НАМ СВОЮ ИСТИННУЮ СУЩНОСТЬ, СВОЕ НАСТОЯЩЕЕ ЛИЦО. МНЕ НУЖНЫ ЭМОЦИИ! ЧУВСТВА! МНЕ НУЖНО ШОУ! НАСТОЯЩЕЕ ШОУ! КАК ОЩУЩЕНИЯ, ПРОСТО МИХАИЛ? ГОТОВ СТАТЬ ЗВЕЗДОЙ? ЧЕМ ПОРАДУЕШЬ? НЕ СПЕКСЯ РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ? НАДЕЮСЬ, ТЫ МЕНЯ НЕ РАЗОЧАРУЕШЬ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЦАРСТВО ИСТИНЫ! ЗДЕСЬ КРЕПОСТЬ РУК НИЧЕГО НЕ РЕШАЕТ. ХА-ХА!

– Мишка, у тебя голова не кружится? – обеспокоенно спросила Вика.

Он отреагировал мгновенно:

– Ты беременна? Тогда нам надо…

– Нет!

– Точно?

– От кого?!

– Значит, просто испугалась. Всё в порядке, – облегченно выдохнул он. – Пойдем.

Они подошли к открывшемуся проему и остановились.

– А почему она назвала тебя гонщиком?

– Потому что я гонщик. Глазки закрой. И не открывай, пока я не скажу. Что бы ни произошло.

Вика послушно зажмурилась.

– Кстати, чуть не забыл! Можно задать интимный вопрос?

– Можно. Только если я не отвечу, пообещай не переспрашивать в Сфере.

– Хорошо. Ты какую школу закончила, имперскую?

– Да. А разве бывают другие?

– Бывают. С фресками на стенах. Один раз нарисовали – и на века.

– Здорово! Но это ведь только для избранных.

– Да, наверное. Глазки закрой!

Леденящей пустоты уже не было.

Мишка прижал свободную руку к Сфере всей пятерней и обернулся.

Ты хотел настоящее шоу? Хотел увидеть мою сущность? Я покажу. Но это будет твое последнее шоу. А потом начнется влажная уборка и проветривание помещений. Ты готов? Тогда смотри!

Он вспомнил поцелуй Кэрол, сжал еще крепче дрожащую ладонь Вики и, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете, шагнул в Сферу.

Двери с шипением сомкнулись за их спинами. Нетерпеливые подгоняющие крики зрителей резко оборвались.

Тишина.

Территория истины.

* * *

Энджел вернулась к своему столику и, обессиленная, упала на Мишкин стул.

Боец тут же решил за ней поухаживать:

– Стопарик?

– Два!

– Будет исполнено! – Он бросил в стакан пару кубиков льда, налил граммов сто виски и поставил стакан перед Энджел. – Не возражаете, если и мы под это дело присоединимся?

Энджел махнула рукой – валяйте, мол.

– Что, тяжеловат Мишаня на подъем? – спросил Антоха, глядя, как Боец разливает BLACK SPACE.

– Чуть не надорвалась!

– Я тоже чуть не пёрднул, пока его сюда затащил! – поддержал разговор Колян, проникнувшись моментом.

– Не сомневаюсь! – Энджел сделала два больших глотка и, чуть поморщившись, громко выдохнула.

Пацаны последовали ее примеру.

– Грамотный вискарь! – сказал Серега.

– Да уж, серьезная вещь! – согласился Илья.

Ядреное дерьмо, подумала Энджел. Хорошо пробирает! Особенно на халяву!

– А он совсем не волнуется, ваш Мишка! Пульс, как неспешный метроном. Абсолютное спокойствие. Это странно…

– Откуда ты знаешь? – спросил Антоха.

– Я что, просто так его в шею целовала?

Конечно, Энджел немного лукавила. Мишкин пульс и на запястье хорошо прощупывался. Но какое это волшебство без поцелуя?! Легенда опять же… До щеки не дотянулась, так хоть в шею поцеловала. Теперь с Оливером объясняться… Так, Оливера оставим на потом. Вернемся к легенде.

– Вопрос ко всем: «Как можно оставаться АБСОЛЮТНО спокойным в такой ситуации?» Это ненормальная реакция!

– А он у нас вообще странный, – ответил Игорь. – Ни девочками, ни травкой не увлекается. Воды боится как огня и при этом считает себя крутым яхтсменом! Мы говорили об императорской регате, так он заявил, что смог бы прийти в первой пятерке! Я не удивляюсь, что его из команды исключили. Я не пойму, как он вообще туда попал! Моряк недоделанный. Он же в ванну залезть боится!

– В первой пятерке? – переспросила Энджел.

– Угу. В регате Императорского Дома! Такой, вот, скромный парнишка! Представляешь?

– Представляю!!! – Еще один обжигающий глоток для лучшего представления, и еще один. А теперь можно позвенеть кубиками льда в стакане. Н да… Пожалуй, сто граммов – это она погорячилась. Хватило бы и пятидесяти. Всё, что могла, я сделала. Теперь буду сидеть и ждать Ходящего по кромке.

– Ну что, пацаны, повторим? – предложил Боец.

– Нет, не повторите! – сказала Энджел. – Закрой бутылку и отдай мне. Оставьте Мишке глотнуть, когда вернется. Или кто-то против?

Пацаны переглянулись, и Боец молча передал бутылку Энджел.

Колян нетерпеливо почесал подбородок.

– Ты же сама говорила, что он того… кирдык.

– А я наколдовала – и всё изменилось. По вашей просьбе!

– Энджел, я, конечно, всё понимаю, но если…

– Без вариантов! – отрезала Энджел.

– Но…

– Тебе всё равно не достанется! Я выплесну остатки в Сферу!

– Понял. Без вариантов, – Колян тяжко вздохнул и успокоился. – Будем ждать Мишку. Может, хоть он оставит глоточек…

Энджел его не услышала, – она не отрываясь, смотрела на сцену. Зачем он остановился? Зачем обернулся? Сколько можно дрожать и оглядываться?! Зачем она в это полезла?! Испортила парню последние минуты жизни. Окончательно скрутила мозги и теперь будет винить себя до конца дней. Ну чего смотришь? Иди уже! А девчонка? Чего стоит, как статуя? Ну если вы уже вышли, так вперед, не надо мне сердце рвать!

Мишка, словно услышав ее мысли, зашел в Сферу. Двери сомкнулись. Шарик плавно поднялся на пару метров.

Энджел изо всех сил сжала горлышко керамической бутылки.

Сфера редко подавала голос – больше транслировала визуальные фантазии и крики участников. Но сейчас она заговорила собственным гулким басом, от которого зазвенели люстры и светильники на колоннах:

– ТЫ ХОТЕЛ НАСТОЯЩЕЕ ШОУ? ХОТЕЛ УВИДЕТЬ МОЮ СУЩНОСТЬ? ТАК Я ПОКАЖУ! ХА-ХА-ХА! НО ЭТО БУДЕТ ТВОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ШОУ! А ПОТОМ НАЧНЕТСЯ ВЛАЖНАЯ УБОРКА И ПРОВЕТРИВАНИЕ ПОМЕЩЕНИЙ. ТЫ ГОТОВ? ТОГДА ПОЕХАЛИ!

Оба экрана и Сфера стали иссиня-черными.

Время тикало.

Десять секунд.

Пятнадцать.

Зрители начали роптать, подозревая обман. Они выложили свои кровные, а им вместо грандиозного смертельного шоу подсунули черный экран!

* * *

Управляющий смотрел на приборную панель и ничего не понимал. Все процессы в норме. Никаких сбоев. Никаких отклонений.

И никаких картинок.

Разве может быть в голове у человека абсолютная тьма? А у обоих сразу? О черт! Двадцать секунд абсолютной тьмы! Вы что там, сдохли сразу же, как вошли?

В середине Сферы появилась белая точка и сразу же взорвалась – оба экрана вспыхнули ослепительным светом. Управляющий отшатнулся и чуть не упал с кресла.

На мониторе процессов появились надписи:

ДЕКОРАЦИИ: РОЖДЕНИЕ СВЕРХНОВОЙ.

СОВПАДЕНИЕ С ЭТАЛОННЫМИ ЗАПИСЯМИ НАУЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ – 75 %.

ТИП: КОШМАРЫ ИЗ ПРОШЛОГО.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ СОБЫТИЯ: +

РЕАЛИЗОВАННОСТЬ: 0 %.

ОБЪЕКТЫ: ОТСУТСТВУЮТ.

Неплохо, неплохо. Управляющий пришел в себя и удовлетворенно постучал пальцами по деревянным подлокотникам кресла. Наподдал ты нам. Признаю. Рождение сверхновой в начале шоу – это самобытно! Это стиль! Эстетика! Дорогие ставишь декорации. Молодец! Я даже испугался. Поздравляю! Интересное у тебя прошлое, и кошмары тоже. Замечательная вырисовывается программка! Надеюсь, ты продержишься долго. Ничего, что я выставил полную мощность? Ха-ха!

* * *

Счастья было так много, что Мишка не знал, куда его девать.

Не выплескивать же все свои эмоции на перепуганную девчонку! Утонет. Не так поймет. Круглые белые стены, плавно переходящие в потолок, и сплошной белый диванчик вдоль стены – тоже не лучшие мишени. А одному столько счастья не потянуть… Никак.

Он стоял и плакал.

Шквал за шквалом обрушивался на вздыбленные волны там, где еще несколько минут назад зияла леденящая черная пустота. Тихого океана хватило, чтобы ее заполнить. И на радостях океан сходил с ума. Сверкали и вонзались в воду синие ветви молний. Сорокаметровые горы воды вздымались и падали с оглушающим грохотом, – приветствуя короля. Чувствуя в себе дикий хаос коварных «неправильных» волн, рваного ветра и хлестких, царапающих брызг, Мишка пьянел от восторга и не мог сдержать слез.

Океан выстилал ковровую дорожку и кланялся. Океан просил вернуться и, не зная, как угодить, нарисовал соблазнительную картину-мечту, эдакий незаконченный шедевр, которому не хватало всего лишь одной маленькой детали – паруса.

Отказаться от приглашения будет совсем невежливо. Особенно после такого благословения девочки-волны. Океан даже курьера прислал. Очень симпатичного курьера. О, Всевышний, что это был за поцелуй! Нет, он не гордый, он не откажет. И обязательно дополнит сумасшедшую картину еще большей глупостью. Тогда всё встанет на свои места, обретет гармонию и законченность.

Но чуть позже. Рисование можно и отложить. А сейчас надо разобраться с девчонками. Одна вот-вот отбросит коньки от собственного геройства. Вторая задохнется в темном прокуренном зале. С ней вообще нехорошо получилось.

– Всё! – весело закричал Мишка. – Глазки можно открыть! Мы в безопасности! Нас никто не видит, никто не слышит! Лучшие апартаменты для избранных гостей к нашим услугам!

Вика открыла глаза, прищурилась и, не успев толком осмотреться, шарахнулась от Мишки в сторону. Но он держал крепко. Вырваться не получилось. Вика вскрикнула от испуга, вдохнула, чтобы закричать еще громче, и услышала:

– Куда?! Голову расшибешь! Глаза разуй, потом беги!

Крик так и заглох где-то на подступах к горлу. Вика застыла на месте, чуть потянулась вперед, осторожно коснулась лбом белого свода и только потом выдохнула:

– Крепкий… Спасибо.

– Виктория! – торжественно закричал Мишка. – Давай радоваться жизни! Я так…

– Давай не надо… – прошептала она, глядя себе под ноги. – Меня и без того подташнивает. Не нужно… Ничего не нужно. Давай мы разойдемся в разные стороны и постараемся не смотреть друг на друга! Давай?

– А почему так печально? Мне казалось, мы поладили.

– И не надо задавать вопросов. Давай помолчим?

– Так, значит? Скучно…

– Ничего-ничего, в самый раз! – быстро проговорила Вика, стараясь, чтобы ее слова прозвучали уверенно, и даже попыталась улыбнуться. – Потом как-нибудь повеселишься! Ладно?

– Я не хочу как-нибудь, – упрямился Мишка. – Я хочу сейчас. С тобой.

– Какая тебе разница? Ну что ты заладил, как дитя малое, «сейчас» да «сейчас». Ну я тебя очень прошу: давай ты потом повеселишься! Давай?

– Жаль. У меня уже такая программа готова!

– Ничего! Она подождет, никуда не денется. Потом реализуешь. Мишенька, пожалуйста! Отпусти мою руку, – воодушевленная речь превратилась в откровенную мольбу.

– Ты уверена, что так будет лучше?

– Да!!! – Мольба переросла в крик.

Мгновенье – и комната разделилась на две равные части прозрачной перегородкой. Мишка так и не понял, откуда она взялась: с потолка упала или из пола выросла. С виду – хрупкое стекло в мелкую дырочку. Мишка улыбнулся. Он вспомнил, что RXT 7 – очень прочный полиморф. Покрепче кованой стали будет. Торец перегородки коснулся их сомкнутых рук.

– Дырочки зачем, ты не знаешь? – спросил Мишка. – Это чтобы лучше слышать?

– Не знаю…

– Как не знаешь? Ты же смотрела десятки выступлений. Там что, не было перегородки?

– Была…

– Тоже с дырочками?

– С шипами.

Мишка присвистнул и отпустил Викину ладонь.

– Ну что ж, не будем доводить до шипов. Твои мольбы услышаны – нам ненавязчиво предлагают разделиться. – Он осторожно провел рукой по краю перегородки. – Мальчикам налево, девочкам направо.

Вика тут же вцепилась в его плечо обеими руками.

– Я никуда не хочу… Я ее боюсь.

– Но ты же сама только что хотела разойтись!

– Забудь. Не отпускай меня, хорошо?

– Хорошо. Надо только определиться с направлением… Налево или направо?

– Я хочу прямо!

Перегородка начала таять на глазах, растекаясь вверх и вниз, пока совсем не исчезла.

– И что дальше? – испуганно спросила Вика.

– Перестать бояться!

– Это как?

– Если ты меня отпустишь, я покажу.

Вика послушно разжала пальцы.

Мишка вышел на середину комнаты, расставил руки в стороны и закричал во весь голос, глядя на белый потолок:

– Ну давай же! Вот он я! Бери всё, что хочешь! Лезь мне в голову, в сердце, в душу! А а а а а аа! Ух ты, здорово у нас получается! Пошло дело! Давай-ка еще разок повторим! А а аааааааа! Ничего не забыла? А то бери еще, мне не жалко! А а ааааааа!

– Мишка, потише! Хватит! Не надо! Я же оглохну от твоей смелости!

– Прости, виноват. Кхе-кхе… будем общаться скромнее.

Он подошел к стене, сел на жесткий, как пол, диванчик, повернулся к Вике спиной и ласково провел пальцами по твердой белой поверхности прямо перед глазами…

– А, старая знакомая! Ну как ты тут сама в целом? Такая гладенькая! Прелесть! Наверное, соскучилась по хорошим людям, а? Вот и свиделись. Я много про тебя слышал. Не поверишь, такое говорят!

– Ты чего? Уже началось? – заволновалась Вика, отходя к противоположной стене. Перегородка тут же выросла снова.

– Отношения завязываю, – ответил Мишка, не переставая поглаживать стену пальцами обеих рук. – Кто из нас журналист? Я, между прочим, делаю твою работу.

– Думаешь, п поможет? – бледнея, произнесла Вика и уперлась икрами в диван. Дальше отступать некуда.

– С ветром получалось, с волнами получалось, с биоматериалами седьмого поколения тоже один раз получилось. Так почему бы сейчас не попробовать? Ты против? Тебя что-то смущает?

– Нет-нет! Пожалуйста, продолжай и не обращай на меня внимания. Только не ругайся, нам сейчас никак нельзя ругаться… Никак нельзя… – Она встала на диван и вжалась в стену. Но тут же пожалела о своей затее – пришлось ссутулиться и чуть нагнуться вперед, повторяя спиной изгиб свода. Голова оказалась впереди ног. Стоять в таком положении было жутко неудобно.

– Ага! Продолжишь с тобой! Ты же всё внимание на себя переключаешь! Ни на минутку одна остаться не можешь! – Мишка встал, повернулся и прилип к перегородке.

– Ты чего стену подпираешь, изваяние эротическое?

– Ни-ничего. Просто так!

– А ее, – Мишка постучал костяшками пальцев по дырчатому квазистеклу, – зачем поставила?

– Прости… Она сама!

– Ну конечно! Я так и понял. Стоит повернуться к девушке спиной – и она тут же возведет между вами стену!

– Я не хотела! – жалобно всхлипнула Вика.

Мишка решил немного разрядить ситуацию. Он шагнул назад, выпятил грудь и, показывая на Вику пальцем, продекламировал:

Ты лжешь, неверная, в священном месте!

И ложь твоя меня не удивляет!

Стой, где стоишь, ко мне не приближайся,

Бесстыдное создание богов!

– Что??? – Вика пошатнулась и, чтобы не упасть, уперлась ладонями в потолок.

Сыграть комедию со мной решила?

Я был готов, другого и не ждал!

Но не могу смотреть на эту фальшь!

Даже актриса из тебя ни к чёрту!

– Мишка!!! – взвизгнула Вика.

– А ничего ты не сделаешь! Перегородочка меня спасёт! Ха-ха! Как импровизация? Понравилось?

Вика попыталась что-то ответить, но не смогла. Язык пару раз нелепо цокнул и прилип к сухому нёбу, отказываясь издавать членораздельные звуки. Она стояла, нервно хватая ртом воздух и чувствуя, что комната начинает плыть перед глазами.

Но Мишка не видел ее лица.

– Слушай, ты бы платьишко поправила. По-моему, это уже слишком смело! – Он ткнул указательным пальцем себе в грудь.

Вика только сейчас заметила, что в такой полусогнутой позе с вытянутыми руками ее декольте приоткрывает чуть больше, чем положено видеть чужому мужчине. Она дернулась, прижала платье к груди и почувствовала, что падает. Каблук уперся в полукруглое возвышение дивана. Вика нелепо замахала руками в тщетной попытке зацепиться за воздух и закрыла глаза.

* * *

Экран показал Бойца. Он сидел на табуретке в каком-то полутемном сарае. На полу – охапки сена, соломы и ржавые грабли (зубьями кверху). Вокруг Бойца носилась белая курица и громко кудахтала. Он пытался выдернуть из нее перышко, но каждый раз рука хватала только сухие травинки.

Пацаны грохнули.

– Ну что, любитель курятины, получил?

Боец добродушно заулыбался и посмотрел на керамическую бутылку, крепко схваченную за горлышко изящной девичьей рукой. Энджел поймала его взгляд, улыбнулась и медленно покачала головой. Боец тяжко вздохнул и уставился на экраны.

* * *

Мишка поймал ее жестко и почти грубо. Покрасоваться супергероем не получилось. Теперь у нее синяки останутся на левом плече. Да и ребрами о его голень она приложилась крепко (хорошо, что не грудью), но не смертельно и без увечий.

Он поднял ее, поставил, бледную, на пол, поправил бретельку на правом плече (чувствуя, как перегреваются в голове тормозные диски) и легонько щелкнул по носу.

– Не можешь без приключений? Скучно тебе здесь, девушка-паук?

Никакой реакции. Невидящий взгляд. Стертая мимика.

Разрядил ситуацию!

Мишка громко вздохнул, посадил Вику на диван и сам присел рядом. Если отпущу и будет сидеть как статуя, ограничимся легкой терапией, подумал он. Упадет, как тряпичная кукла, – придется брутально реанимировать.

Вика предпочла изображать статую. Из белого мрамора.

Ну вот и хорошо! Вот и ладненько!

На радостях он принялся насвистывать гамму сверху вниз. И убрал руки за спину – от греха подальше.

Статуя ожила и принялась растирать левое плечо. Молча. Не открывая глаз.

Убедившись в целебной силе аудиотерапии, Мишка начал насвистывать «Заблудившихся в космосе», чтобы развить успех. Год назад эта незатейливая песенка была очень популярной. Там парень с девушкой долго и проникновенно сходили с ума от необъятного пространства Великой пустоты. К бедовой парочке Мишка был абсолютно равнодушен (подозревая, что этих идиотов придумали для рифмы), но образ Вселенной – другое дело. Один в один – его Смотровая площадка.

Держать руки за спиной становилось труднее. Мишка понял, что сидеть бедром к бедру с такой красавицей, видеть ее обнаженные плечи, полуоткрытую грудь, слышать ее взволнованное дыхание, сходить с ума от ее гладкой кожи и при этом оставаться джентльменом в мыслях – совершенно невозможно. Что же делать? Не отворачиваться же? Три года не смотреть на женщин, и вдруг такое искушение! Он почувствовал, как напряглись его руки и, не зная, что делать, сжал кулаки. Это не помогло. Тогда он прибавил громкость.

– Фальшиво… Замолчи, – застонала Вика и открыла глаза.

Мишка подскочил, вернулся к противоположной стене и опустился на диван, не замечая появившуюся перегородку. Он три раза покрутил головой, разглядывая стены, плавно переходящие в потолок. Трижды его взгляд, блуждая по идеальному белому цвету, пытался игнорировать силы притяжения и трижды, не выдержав, соскальзывал вниз, к магниту по имени Вика. Магнит плакал, и Мишка решил проявить сочувствие:

– Больно?

– Потерплю. Я так поняла, еще ничего не закончилось? – глядя в пол, спросила Вика.

– Даже не началось.

– Зря ты меня поймал? Сейчас бы лежала в отключке.

– Прости, не подумал.

Она вскочила, повернулась и начала стучать кулаками по стене.

– Ну же! Чего ты тянешь? Давай быстрее! Включайся! Я больше не могу ждать! Что ты хочешь? Что тебе надо?! Бери всё, только быстро! Быстро! Где твои скабрезные картинки? Где твои монстры? Выпускай их быстрее! Лей свое дерьмо! Долго мне еще с ума сходить?! Долго?!

Она заскулила, сползла по стене на диван, обняла себя за плечи и, обессиленная, улеглась.

Тряпичная кукла.

Для взрослых.

Блондинка в черном. Такую сфотографировать, напечатать снизу телефончик, а сверху накропать что-то вроде «Позвони, со мной ты не будешь скучать» – и готова реклама. Даже белые трусики можно не заливать черным. Так прикольнее. Я бы позвонил.

Приехали, вот и меня повело.

Ну и платьишко! Как тут играть в джентльмена?! Правая нога до самой талии голая. Нашли, во что студентку нарядить!

Мишка попытался подойти к ней, но на этот раз перегородка не растеклась в стороны и ему пришлось любоваться соблазнительными ножками с двух метров. Глаза остановились на белых трусиках, и Мишка повернулся спиной к перегородке. Как же ее, бедную, торопили – даже белье переодеть не успела. А вот подруг пригласила! И такого ребенка отправить в «Сферу»! Замечательная редакция!

Мишка услышал цокот каблуков и голос Вики у самого уха:

– Тебе очень трудно?

Он промолчал.

– Кажется, я еще не очень освоилась с этим платьем. Сама не знаю, как согласилась его надеть. Думала, буду настоящей леди, а получилась шлюха шлюхой.

Мишка повернулся и увидел Вику, прилипшую лбом к перегородке.

– Хорошее платье, – сказал он. – В нем только лежать нельзя. И нагибаться тоже. А когда стоишь, оно замечательно смотрится. Ты в нем настоящая леди.

– Стоишь – порядочная, легла или нагнулась – шлюха. Какое мудрое платье!

– Всё зависит от женщины.

– Поняла. Буду стоять как почетный караул, пока сознание не потеряю! И мой рыцарь сможет гордиться своей королевой!

Мишка польщенно улыбнулся.

– Ты только больше меня так не пугай. Мне сейчас не до поэзии…

– Прости великодушно… Кажется, я немного не к месту начал стихами выражаться. А ты тоже хороша – в такой позе по стенам ползать!

Последние слова были явно лишними. Не стоило напоминать Вике о ее пикантной выходке. И уж тем более не стоило при этом улыбаться.

Хрупкий мостик, который они только что проложили друг к другу, разлетелся на мелкие кусочки.

Вика покраснела и выплеснула на Мишку всю злобу:

– Я в любой позе хороша и на любой поверхности! Но тебя это не касается! Понял?

– Не сомневаюсь, что с разбитой мордочкой и переломанными костями ты бы тоже была хороша и смотрелась чертовски здорово! Этакая гордыня, распростертая на полу. А твои стоны и крики звучали бы сладкой музыкой для искушенных слушателей! Прости, что влез не в свое дело и всю эстетику испортил!

– Как же меня тошнит! Опять надо извиняться и благодарить! А я не хочу. Надоело! По двадцать раз «прости» да «спасибо». Сколько можно?! К черту всё!

– Правильно. Зачем? – поддержал Мишка. – Легче отрыгнуть в лицо извращенной честностью и вроде как в расчете. Потекло говнецо, чувствуешь?

– Замолчи! Это у тебя потекло!

Она вернулась на диван и закрыла лицо ладонями.

Мишка хотел остаться серьезным, но губы сами растянулись в улыбке, а взгляд снова отправился на прогулку по проторенной дорожке из пункта Вика в пункт Вика. На третьем круге она спросила, глядя себе под ноги:

– Ты чего лыбишься?

– Ничего! Просто так, – ответил Мишка. – Мышцы мимические барахлят. Ты такая забавная, когда злишься!

– Позабавился? Тебе смешно?! Отвел душеньку?! Или еще надо?

– Нет. Я просто хочу, чтобы ты успокоилась и перестала на меня рычать.

– А сам будешь продолжать издеваться?

– Я тебя на стену не загонял!

– Это не твое дело! Где хочу, там и ползаю! Тебя это не касается! Понял?

– В клетке тебя надо держать – вот, что я понял! «Я в любой позе хороша! На любой поверхности! Где хочу, там и ползаю!» Доползалась уже. Хватит! Посиди минутку спокойно. Возьми тайм-аут. Отдохни от подвигов.

– А ты что будешь делать? Пялиться на меня? Или к стеночке отвернешься?

Мишка промолчал.

– Нравлюсь?

– Давай не будем опять…

– Нравлюсь?!

– Ну да…

– А я тебя ненавижу!

Стена за ее спиной ожила, и Мишка первый раз увидел себя на экране в роли романтического любовника. Он понял, что у него есть шанс стать секс-символом целого поколения. И у Виктории тоже. А в номинации «самый красивый поцелуй на экране» они вообще вне конкуренции. Какая страсть! Какая нежность! Хороша у девочки фантазия! Что б его каждый день так ненавидели! По нескольку раз! Она не собиралась останавливаться. Зная Вику, Мишка понял, что романтическая мелодрама на экране вот-вот обернется эротической драмой в жизни. Он собрал волю в кулак, и экран погас.

Вика по-прежнему сидела, закрыв глаза ладонями. Мишка не стал ее отвлекать. Пусть еще «поненавидит». Может быть, успокоится.

Но она не успокоилась.

Стена за ее спиной снова превратилась в экран. Мишка увидел мрачный темный подвал, ржавые цепи, покрытые паутиной, и Вику, прикованную к мокрой стене. Рядом с ней кто-то в темном плаще с поднятым капюшоном раскладывал на грязном деревянном столике рабочий инструмент: крючья, зазубренные ножи, щипцы… Откуда-то сверху капала вода. В углу серым клубком копошились крысы. Палач взял зазубренный нож и повернулся к Вике, плотоядно улыбаясь. Мишка вздрогнул, увидев под капюшоном собственное лицо. Экран тут же притворился белой стеной.

Мишка вжался в перегородку и закричал:

– Стой! Отмотай назад! Куда размечталась?! Да я такую дешевую сталь никогда в руки не возьму!

– Не смотри! Так нечестно! – завопила Вика, оглядываясь на белую стену. – Это всё равно, что подсматривать за девушками в раздевалке!

– А совать такое позорище мне в руки – это честно? Напридумывала железяки! Ну и гадость! Я чуть в обморок не упал!

Вика вскочила и подбежала к перегородке.

– Меньше надо подсматривать!

– Если бы я за тобой не подсматривал, ты бы сама себя покромсала! Да еще моими руками! Да еще какой-то позорной железякой! Фу!

– Это обычный кошмар! Ничего бы не случилось!

– Это не кошмар! Это – чушь! Если хочешь смотреть ужастик с моим участием, то, будь добра, подбери соответствующее оружие!

– Это какое же?

Вика не заметила, как Мишкина рука нырнула к бедру. Он что-то говорил о кинематографе, жестикулируя растопыренными пальцами, и вдруг его правая ладонь прижала к перегородке огромный нож. Прямо на уровне ее глаз. Вика отшатнулась, но отвести взгляд от ножа не смогла. Широкое волнистое лезвие, полуторная заточка. Кровостока нет. Видно было, что ножик не для резки хлеба придумали. Но для чего?

– Смотри-смотри! – уговаривал Мишка. – Огненная сталь. Секретная разработка. В кино не показывают, зато приятно в руки взять. Ограниченная партия, подводная версия. Настоящий шедевр!

– А зачем он тебе нужен?

– Этот клинок одним движением режет стальные цепи, тросы и весь биотакелаж. Испугалась? Я сказал «цепи», а не «плоть». Смотри, как блестит! – Он повернул нож и покрутил его в руке. – Видела?

Она кивнула.

– Понравился ножик?

– Красивый.

– То-то же!

– Мишенька, а эту перегородку твой ножик тоже разрежет?

– Легко! Но нет смысла. Края прореза сомкнутся сразу же за лезвием и через долю секунды вернут былую прочность. Всё равно, что резать воду. Только твердую.

Он спрятал клинок обратно в ножны под брючиной, улыбнулся, сказал ехидно: – Перегородка спасет королеву даже от огненной стали в руках безу… – и вдруг споткнулся на полуслове. Улыбка медленно сползла с его побелевшего лица, он отошел к дивану.

– Что? Говори! Не мучай!

– Края-то сомкнутся, но, на всякий случай, не подходи к перегородке ближе семи дюймов. Если ОНА все-таки выжжет мне мозги…

– Дурачок! Это будет очень легкая смерть! Здорово, что у тебя есть нож!

– Будем считать, что я этого не слышал. А теперь, пока мы еще оба относительно в здравом уме, скажи, что человек с ТАКИМ ножом будет делать в твоем вонючем подвале? Крыс распугивать?

– Меня спасать, – ответила Вика и улыбнулась. – Цепи резать.

– Ну, это еще ладно, – пробурчал Мишка. – Это я еще согласен.

Он сел на диван.

– И больше не подсматривай! Слышишь? Смотри себе под ноги!

– А если помощь понадобится?

– Обойдусь!

– Ну вот я и посмотрю, как ты обойдешься.

– Мишка! Мне это неприятно, понимаешь?

– Я всё равно буду смотреть!

– Почему?!

– Ты здорово целуешься! Такая ласковая на экране! А в жизни кусаешься и называешь меня Мишенькой, только когда напугана до полусмерти! Поэтому я буду смотреть на экран.

– Что? – Она подлетела к перегородке. – Ты видел?

– Да. И мне понравилось.

– А еще? Что ты видел еще? Кроме поцелуя? Ты и дальше смотрел? Да? – Вика покраснела. – Признавайся! Почему не отвернулся? Ты не должен был этого видеть! Не должен!

– Я ведь тоже, вроде как, участвовал в процессе.

– Это не важно! – Она вдруг сникла и жалобно проскулила: – Не должен…

– Всё хорошо, Вика, не стоит переживать.

– Всё плохо, ты просто не понимаешь! Давай, говори, что ты еще раскопал в моих мозгах! Я уже не спрашиваю, как ты проходишь сквозь стену, как ты читаешь мои мысли и почему твой экран всё время белый! Мне плевать! Но что ты еще обо мне узнал? Что увидел? Ну же, выкладывай! Говори! Я должна знать!

– Скажу-скажу, не кричи! – Мишка встал. – Всё скажу, но только на ушко.

– Без обмана?

Мишка кивнул.

– И без шуток, да?

Мишка снова кивнул.

– Ну… тогда говори.

Она поправила волосы, повернулась к перегородке правым ухом и закрыла глаза.

Перегородка растеклась в стороны. Мишка подошел к Вике, обнял ее (она вздрогнула, но глаз не открыла), крепко прижал к себе и прошептал на ушко:

– Я узнал, что ты замечательная девушка и очень хороший человечек. Это самое главное.

– Там так и написано? – тоже шёпотом спросила Вика.

– Угу! Черным по белому.

– Не верь, это всего лишь самомнение. Ты залез не в тот ящик. Посмотри в других.

– Уже посмотрел. В другом ящике написано, что ты превращаешься в жуткую стерву, когда напугана. А потом тебе становится стыдно и ты занимаешься самобичеванием.

– Это всё?

– Нет. Еще написано, что ты вздрагиваешь от каждого пустяка. – Мишка нежно поцеловал ее в мочку уха. Она тут же вздрогнула. – Выделено жирным шрифтом.

– А еще? Посмотри в следующем.

– Здесь написано, что никакая ты не журналистка, а всего лишь студентка четвертого курса, которая устроилась на практику не в ту газету.

– Больше некуда было! Везде одно и то же. Смотри дальше…

– Дальше не могу. Там стоят пометки «Совершенно секретно! Только для админа!». Пароли, конечно, прилагаются, но я ведь не админ…

– Хочешь посмотреть?

– Хочу, но не сейчас.

– А ты спроси. Я отвечу. На любой вопрос. На любой. И никакие пароли не понадобятся. Спрашивай!

– Плохие ты фильмы смотришь.

– Лучше так, чем подсматривать!

– Спрашивать женщину, когда у нее нет возможности соврать или уйти от ответа? Превратить подругу в смертельного врага? Опять суешь мне в руки дешевую сталь? Как-нибудь потом спрошу. Завтра.

– Ха! Завтра! Завтра я не отвечу!

И эта туда же! Только познакомились – уже сдохнуть собралась. Вы что, бабы, сговорились все? А, ладно! Как там в сказке, «они умерли в один день, а потом жили долго и счастливо»? Или я опять что-то напутал? Не ответит она завтра!

– Значит, не судьба. Не надо плакать.

– Я тебе совсем-совсем неинтересна, да?

– Абсолютно! – Мишка вытер пальцами слезы на ее щеках, поцеловал в лоб и отстранился. – Иди присядь на лавочку, мы еще чуть-чуть поругаемся, и всё будет хорошо.

– А что потом?

– Успокойся для начала. А потом посмотрим.

– Успокоиться?! Тысячи похотливых мужиков пялятся на меня, я чувствую себя голой, а ты говоришь «успокойся»?! Скажи это рыбке на дне сухого аквариума! Я не могу успокоиться! Не-мо-гу!

Мишка снова подошел к ней и прошептал на ушко:

– Нет никаких мужиков. Только я. Больше никто тебя не видит. И твои мысли тоже.

– Врешь! – сказала Вика, отбежала к стене и разревелась.

– Разве здесь можно врать?

Вика перестала всхлипывать, подозрительно уставилась на Мишку и неуверенно предположила:

– От тебя всего можно ожидать.

– Так почему же ты всегда ждешь плохого?

– А чего от вас, мужиков, можно ждать хорошего?!

Мишка пожал плечами.

– Я ничего не жду! – сказала Вика, отошла от Мишки и села на диван. – Просто ты не знаешь, как тут всё устроено!

– Знаю. И очень хорошо. Даже не сомневайся.

– Тогда что же… ОНА не работает?

– Работает и, судя по массажу моих мозгов, на полную мощность.

– А почему я ничего не вижу? Почему экраны ничего не показывают? Почему мы всё еще люди?

– Кое-кто уже начал рычать и ползать по стенам…

– Это ерунда! – заулыбалась Вика. – Я еще не так могу!

– Не сомневаюсь.

– Ты не понимаешь! Здесь что-то не так! Это не нормально! Где садистская порнография? Где живые монстры? Мы должны от них убегать и потихоньку сходить с ума от стыда и страха! Тогда всем будет весело. Где они?

– Они не придут. Ножа моего испугались. Ты уж извини, но вечеринка отменяется.

– А если серьезно?

– Ну хорошо! Я ЕЕ попросил…

– Что попросил?

– Не показывать ничего такого, что могло бы тебе навредить. Так что не волнуйся – мы договорились.

– Так просто, попросил – и всё получилось?

– Да тут нет ничего сложного.

– Конечно! Думаешь, никто до тебя этого не делал?

– Думаю, никто.

– А разве так можно?

– Я не знаю. Я просто попробовал.

Вика помолчала несколько секунд.

– К когда успел?

– Пока ты по стенам ползала.

Вика обняла себя за плечи и уставилась в пол.

– Всё еще не веришь?

Она отрицательно покачала головой.

– Боишься?

Она несколько раз медленно кивнула.

– Ну и правильно! А плакать зачем?

Она пожала плечами.

– Просто так?

Она быстро закивала. Потом вроде бы немного успокоилась, посидела несколько секунд как изваяние и снова подозрительно уставилась на Мишку.

– Я начинаю привыкать к этому милому взгляду, – сказал он. – Кажется, у него даже название имеется… Как же оно… Сейчас вспомню… Вспомнил! Жду гадостей от мужиков! Я угадал?

– А там, в зале, что видят зрители?

– Угадал… – опечалился Мишка. – Опять недоверие, поиски подвохов! Сколько можно?! Другая бы на твоем месте обрадовалась и была счастлива! А тебе всё плохо! Даже то, что хорошо! Отстань от меня!

Между ними снова выросла перегородка.

* * *

Экран показывал настоящую комедию. Несмотря на серьезность момента, Энджел не могла сдержать улыбку. Крупным планом – объявление, на котором томная блондинка предлагает скрасить досуг настоящих мужчин. Мишка скрупулезно набирает номер, но почему-то попадает не к блондинке, а в редакцию «Городских новостей» и, не смутившись, просит соединить с главным редактором. Его соединяют, и дальше два джентльмена интеллигентно обсуждают, какие трусики лучше всего надевать под черное платье. Внезапно дискуссия обрывается, и Мишка начинает бегать по какому-то мутному подземелью, пытаясь избавиться от волшебного ржавого ножа. Только воткнет его в какую-нибудь деревяшку, сделает два шага, а нож выпрыгивает и снова ложится в Мишкину ладонь. Дескать, попробуй еще разок. Мишку уже трясет, как будто у него аллергия на ржавое железо. Очередная попытка – и нож намертво застревает в деревянном ящике с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ АДМИНА». Мишка утирает со лба пот, подходит на цыпочках к двери и выбегает на космодром, где его уже ждет белый туристический лайнер класса «дельта»…

* * *

– Что видят зрители??? – закричала Вика и подбежала к дырчатому квазистеклу.

– Замри, красота ходячая! Не нужно слов: они тебя только портят. Помолчи! Дай насладиться твоим светлым (хоть и немного покрасневшим) ликом, округлыми линиями стратегических форм и… Нет! Не могу я на это смотреть! Так и ослепнуть недолго. Какая красота, какая красота! Я не заслужил. Честное слово, я не заслужил! Я недостоин. – Мишка закрыл глаза ладонями.

Вика постучала кулачком в перегородку.

– Заканчивай балаган и отвечай!

Мишка опустил руки.

– Я и не хочу отвечать.

– Тебе нравится меня мучить? Что видят зрители?

– Что и хотели, – сдался Мишка. – Эмоции, чувства, страсть… Настоящее шоу. Как и положено. Они не скучают, поверь мне.

– Какое шоу? – спросила Вика и побледнела.

Мишка постучал себя пальцами по голове.

– Все мои страхи, мечты, иллюзии… Весь мой бред. У меня этой гадости накопилось достаточно. Если всё склепать вместе, забавный получится блокбастер. А если разбросать по двум экранам – то целых два блокбастера. Там тебе и монстры, и всё, что хочешь! Пусть посмотрят. Не жалко.

Вика отвернулась и сползла по перегородке на пол.

– Вот поэтому я и не хотел говорить.

– Так нельзя, – прошептала Вика. – Нельзя выставляться! Нельзя!!!

– Правильно! Я тоже так думаю! Ты сказала, тебе есть, что скрывать. Вот и скрывай на здоровье! Что опять не так?

– Я же теперь не расплачусь! – проскулила Вика и медленно встала.

– Об этом не переживай! Как только мы отсюда выберемся, я тут же убегу прочь из клуба – только меня и видели! Дуну так, что не угонишься. Хватит с меня приключений. Ты зря переживаешь. Никого не придется благодарить, некого будет стыдиться, и, самое главное, ни на кого не придется выплескивать свою маниакальную честность. Ну что, теперь ты рада?

– Очень! – прошептала Вика, снова сползая на пол. Откуда на стене появились алые буквы? И почему они такие большие?

ЛОЖЬ

Ничего не ложь!

– Ну вот и славненько! Наконец-то поладили, – сказал Мишка. Стена за его спиной тут же отреагировала:

БРЕД

Но эту надпись никто не увидел.

– Ты меня очень обрадовал, – повторила Вика.

ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ

– Ты меня очень-очень обрадовал!

Буквы стали еще больше:

ЛОЖЬ! ЛОЖЬ! ЛОЖЬ!

– Очень-очень обрадовал! Меня просто распирает от радости!

НАГЛАЯ ЛОЖЬ!

– Так, всё! Успокоились обе! Хватит! – крикнул Мишка. – А ты вставай уже! Сколько можно сидеть на полу?! Иди на свой диванчик и разглядывай свои туфли!

Вика встала и повернулась к Мишке.

– А если… я попрошу тебя… не убегать так сразу, ты останешься?

– Зачем? Чтобы ты могла расплатиться?

– А… может быть… я… Может быть, я… Нет-нет, ничего…

ВЛЮБИЛАСЬ!

ПЕРВЫЙ РАЗ В ЖИЗНИ!

ВЛЮБИЛАСЬ! ВЛЮБИЛАСЬ! ВЛЮБИЛАСЬ!

ДО ПОРОСЯЧЬЕГО ВИЗГА!

– Останусь. Не отправлять же тебя одну к подругам и коллеге в таком состоянии! Останусь. Не реви.

– А я и не реву!

ЛОЖЬ

– Всё, иди присядь на диванчик.

Вика послушно вернулась к дивану и села.

Перегородка исчезла.

– Хочешь, кофейку попьем? – предложил Мишка. – Успокоимся немного.

– Кофе? Здесь?

– А почему бы нет! Это же чилл-аут для избранных гостей.

– Со сливками? – улыбнулась Вика.

– Капучино, что ли?

– Нет! Я люблю, когда сливки отдельно.

– Мудрено как-то. Может, обычный закажем?

– Обожаю со сливками! – мечтательно выдохнула она, забыв и о монстрах, и о похотливых мужиках. – Я ведь уже заказала, там, в зале, но мне так и не принесли. Не дождалась.

– Хорошо! Давай со сливками!

– А как? Официантки сюда не придут.

– Разве? Вот об этом я и не подумал… – Мишка почесал затылок и отошел к противоположной стене. – Может, попробуем обойтись без официантов?

– А вот это уже больно. И жестоко. Я обиделась.

– Совершенно зря!

Он встал, повернулся к стене, постучал в нее подушечками пальцев и подчеркнуто вежливо сказал:

– Кофе для королевы, будьте добры. Со сливками, пожалуйста. Сливки отдельно.

– Ну зачем ты так? – прошептала Вика и уперлась взглядом себе под ноги, чувствуя, что опять плачет. Комната снова разделилась привычной перегородкой. – Видеть тебя не хочу! – Перегородка тут же стала абсолютно белой.

Так бы и двинула по морде!

Перегородка услужливо продемонстрировала Мишке, как Вика залепила ему пощечину.

– Это уже было, королева! – засмеялся он.

– И слышать тоже!

Дырочки в перегородке затянулись.

«Вот и хорошо, – подумала Вика. – Вот и хорошо. Так даже лучше. Извращенец! Ты всё наврал! Всё наврал! Не нужен ты мне сто лет! Не маленькая уже – без тебя обойдусь! Ничего! Проживу как-нибудь. Ложь!» Она резко обернулась, ожидая увидеть алую обличающую надпись, но увидела только белую стену.

Показалось.

В полу прорисовалась темная окружность диаметром сантиметров двадцать. Выгнулась полусферой и начала расти. Ровный белый столб поднялся на полметра, сферическая вершина истончилась и растеклась, открыв на идеально ровной белой поверхности кофейную чашку, сливочник (всё из бежевого фарфора) и бумажную салфетку, сложенную пирамидкой. Из чашки поднимался едва заметный дымок. Воздух наполнился дурманящим ароматом кофе.

Вика протянула руку и взяла салфетку. Осторожно развернула. По диагонали яркими голубыми буквами шла надпись:

ВСЁ ЕЩЕ ДУЕШЬСЯ? ДОЛГО НЕ МЕДИТИРУЙ: КОФЕ ОСТЫНЕТ:)

Вика положила салфетку обратно, дрожащей рукой взяла чашку и заглянула внутрь. Кофе! Черный. С кремовой пенкой по краям и посередине! Аромат кружит голову. Она поднесла чашку ко рту и сделала один очень маленький глоток. Потом еще один – побольше. И еще один. Потом попробовала сливки. Просто сказка! Запивая кофе сливками, она уговорила почти всю чашку.

– Нравится? – спросил Мишка, ковыряя пальцем дырки в прозрачной перегородке.

– Это лучший кофе в моей жизни! Спасибо. Кажется, я немного…

– Нет-нет! – испуганно закричал Мишка. – Никаких извинений, благодарностей и никакой честности! Не мучайся. Хватит уже. Просто оставь глоточек. Мне тоже любопытно попробовать! Оставишь?

Вика посмотрела в чашку.

– Тут совсем чуть-чуть.

– Ничего, мне только глоточек! – Мишка вжался в перегородку.

– Нет! Глоточек – это несерьезно. Мы сделаем по-другому. – Она допила кофе, поставила чашку на поверхность столбика и сказала: – Повторите, пожалуйста!

Столб накрылся куполом и стал опускаться, растворяясь в полу.

– Всё понятно. – Мишка тяжко вздохнул и вернулся на диван. – Плакал мой кофе.

– Почему? Я тебе целую чашку дам!

– Как ты можешь дать чашку, если тебе глотка жалко?!

– Ничего мне не жалко! Полная чашка намного лучше одного глотка!

– Где же она? Что-то не вижу.

– Сейчас увидишь! Надо подождать.

– Долго?

– Пока приготовят.

– Всё, забыли…

– Нет! Давай подождем!

– Забудь. Ты хорошая девочка и совсем не жадная. Но кофе не появится. Не жди. Не трать свои нервы.

– Почему не появится?

– Не знаю… Да и не хочу знать, если честно. Не появится – и всё!

Вика вскочила с дивана и повернулась к Мишке спиной.

– Ну, ты! – Она стукнула кулачком по белой стене. – А ну давай сюда кофе!

– Вика, успокойся. Кофе – не самое главное в жизни! Я вообще больше люблю чай.

Она повернулась.

– Но так же неправильно! Так не должно быть!

– Да ладно! Смеешься? Многим нравится чай! Ничего тут странного нету…

Она постучала каблуком по полу.

– Давай кофе сюда! Я буду стучать, пока ты не подашь мне кофе!

– Каблук сломаешь.

– Ничего!!! Босиком похожу!

– Вика… Я, конечно, ничего не имею против твоих босых ножек и даже обеими руками за, но… Сядь, пожалуйста, на диванчик. Я тебя очень-очень прошу. Просто сядь на диванчик. Хорошо?

Вика демонстративно опустилась на диван и уставилась на Мишку.

– Что дальше?

– ЕЙ трудно разобраться в твоей голове. Ты немного успокойся, ОНА выберет основное желание, и появится твой кофе.

– Правда?

– Конечно!

– А если не появится?

– Тоже неплохо. Ты за это время успокоишься, и мы что-нибудь еще придумаем!

– Хорошо…

Они прождали пару минут.

Кофе не появился.

Вика снова заплакала.

Мишка подошел к ней, не заметив перегородки, сел рядышком и приобнял.

– Не плачь. Давай лучше песенку споем!

– Ты где должен быть? Ты как… А перегородка? Где перегородка?

– Ни улыбки, ни песен! – рассердился Мишка. Он встал, уперся кулаками в белый свод прямо над Викой и продолжил свой возмущенный монолог: – Рутина бесконечных оргвопросов сушит слезы покруче дружеского участия, оказывается намного эффективнее, – удар кулаком по стене, – и в итоге выигрывает тендер! Вот они – чудеса бюрократизма! Разве это жизнь?!

– Ты меня пугаешь! Не надо…

– Тебе спокойнее с перегородкой? – спросил он, опуская кулаки.

– Да! Прости…

– Пожалуйста! Как будет угодно королеве! – Мишка махнул рукой – перегородка снова появилась – и опустился на диван рядом с Викой.

– Ну вот видишь – всё в порядке!

– Мишка!

– Что опять?

– Ты должен быть там, с той стороны… – деликатно напомнила Вика, вжав голову в плечи.

– Ах, точно, прости! Как-то не подумал! – Он встал, прошел сквозь перегородку к противоположной стене и обернулся. – Так лучше, бюрократка привередливая?

Она неуверенно кивнула.

– Наверное… Это для нашей безопасности!

– Конечно-конечно! Я такой монстр, что меня надо держать в клетке!

– Каждый из нас может стать монстром в любой момент! – закричала Вика. – И я тоже!

– Ты – не можешь!

– Почему?

– Не можешь – и всё! Так уж получилось!

– А вдруг смогу?

– Хватит уже фантазировать! Лучше песню спой!

– Чего пристал с песнями?

– Танцы сегодня уже были…

– Не хочется мне петь…

– А чего хочется?

– Ничего!!!

Из пола в том же месте вырос полуметровый столбик. На этот раз под сферической крышкой оказалась только одна кофейная чашка. Вика судорожно схватила ее и заглянула внутрь. Кофе осталось на один глоток. Следы ее губной помады тоже остались.

– Ну что там? – спросил Мишка, нетерпеливо елозя пальцами по перегородке.

– Один глоток. Забирай.

– Очень остроумно! Издеваешься?

– Почему? Ты же сам хотел глоток!

Мишка постучал по перегородке.

– Кто-то так старательно обосновал ее необходимость, что кофейку мне сегодня не попить. Зато будем сидеть в безопасности!

– Ну уж нет! Просил глоток – получай. – Она схватила чашку, подошла к перегородке и стукнула по ней коленкой. – Твердая, зараза! Как ты это делаешь? Туда-сюда.

– Договорился.

– А за меня не просил?

– Договор эксклюзивный. Прости.

– А соломинки у тебя нет? Можно было бы в дырочку засунуть и пососать.

Мишка крякнул.

– Нет у меня соломинки.

– Жаль.

Забывшись, Мишка потянулся к ней руками (хотел поправить прическу), но пальцы ударились о перегородку.

Вика ойкнула и отпрянула. Но тут же снова почти вплотную приблизилась к перегородке.

– Больно?

– Ничего, всё в порядке. Значит, не с добрыми намереньями полез! Так мне и надо!

Медленно он обвел указательными пальцами контуры ее головы.

Вика замерла.

– Знаешь, – сказал он, обрисовывая шею, – а сейчас я очень даже рад, что между нами стена. Ты оказалась права. Ведь если бы ее не было…

Стекло под пальцами стало мягким, как желе. Викины плечи обрисовались зримо и явственно – застывшими симметричными бороздками. Мишка отдернул руки и отошел на два шага. Бороздки продолжали опускаться. Две секунды – и контур Вики готов.

– Очертили, как покойницу, – прошептала она.

Мишка приложил палец к губам и снова оказался у перегородки. Теперь он тонкими черточками наметил глаза и рот. Вика по-прежнему не шевелилась. Мишка отступил. Через две секунды перегородку украшал барельеф, высеченный с фотографической точностью.

– Обалдеть! – не выдержал Мишка. Подошел к стеклянной Вике и убрал у нее со лба прядь волос. – Как живая. И такая мягкая, податливая!

– Мишка, мне это не нравится! Это не я! – крикнула Вика.

– Разумеется… Я просто любуюсь твоим воплощением. Всё в порядке.

– Не надо! Прекрати! Я же здесь! Я еще живая!

Он осторожно коснулся пальцами стеклянного лба, подрисовал сверху корону, улыбнулся и прошептал: «Прощай».

Прозрачная девушка улыбнулась в ответ, помахала ему свободной рукой, подмигнула и растворилась в дырчатой перегородке.

– Вот и всё! – сказал Мишка. – Только ты и я. Снова вдвоем, как и прежде.

– Ты уже и с ней договорился?

Молчание.

– А чего бы она тебе подмигивала?

– Угу! Договорился. Встречаемся через неделю, в восемь вечера.

– А я?

– Мы будем обсуждать твою ревность к себе самой.

– Ты так ее трогал! – всхлипнула Вика.

– Как?

– Все нежности ей достались! Стене бездушной!

– Красивая была фигура! – Он мечтательно улыбнулся. – Прелесть несказанная!

– Ты специально издеваешься надо мной?

– Эх, Виктория! Как же это здорово, что между нами стена! Мудрая ты девушка! Мудрая. Потому что если бы ее не было…

– Ты бы смог попробовать кофе! Правда?

– Конечно! Последний глоток…

– Так убери ее!

Мишка покачал головой:

– Пусть будет. Чертовски необходимая вещь!

– Убери! – простонала Вика.

– Нет. Это нужно для нас обоих. Теперь нужно.

Она размахнулась чашкой и со всей силы ударила по перегородке в надежде, что осколки прорежут кожу и боль отвлечет от нескромных желаний. Рука прошла сквозь перегородку. Чашка тоже.

– Экстремальное обслуживание! Закончила специальные курсы? Ты смотри – даже не расплескала!

Он высвободил чашку из ее скованных пальцев и нежно поцеловал каждый из них.

– Не надо, – сдавленно прошептала Вика.

Мишка поцеловал ее запястье.

– Не надо, пожалуйста…

Мишка посмотрел ей за спину. На экране он уже целовал предплечье, перешел на плечо и приближался к шее…

– Не надо… Не смотри…

Он оторвался от ее руки, допил кофе, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

– Божественный напиток! Хорошо, что оставила глотнуть. Спасибо еще раз. Фу-у у х! Держи чашку.

– На здоровье. Ну… я пойду? Хорошо? Не смотри!!

Она повернулась и пошла к своему дивану. Мишка шагнул следом, толкая руками перегородку.

Чашка выпала из руки и полетела на пол. Вика нелепо дернулась в тщетной попытке ее поймать. Удар, звон разбитого фарфора, бежевые осколки на белом полу.

Вика резко обернулась.

– Ты?! А я думаю, кто это за мной крадется? Чуть с ума не сошла!

Перегородка легонько стукнула ее по руке. Вика отскочила, едва не ударившись головой о стену. Диван куда-то исчез. Осколки тоже.

Мишка снова шагнул вперед, и Вика оказалась прижата перегородкой к стене.

Ей хотелось кричать, вопить, молить о спасении, но она только молча открывала рот. Голос пропал. Ей хотелось разнести это квазистекло на мелкие кусочки, бить его, пинать, кусать, но она не могла пошевелить и пальцем. Перед глазами возникли восемь дюймов огненной стали. Куда она теперь денется, если нож проткнет перегородку? А если клинок войдет не на всю длину – всего лишь на один-два дюйма – и потом отправится в неспешное путешествие, рисуя на ее теле кровавые полосы? Смерть от ножа уже не казалась ей такой легкой, как раньше. Рановато она смеялась!

Мишка стоял перед ней, сжимая виски руками. Лицо, искаженное гримасой боли, напоминало божков древних племен. Вика тут же забыла и про нож, и про кровавые полосы на своем теле – уперлась в перегородку, застучала по ней ладонями изо всех сил и завопила:

– Аа-а а а а а а а!

Мишка открыл глаза, опустил руки, пошатнулся и упал.

Вопли прекратились. Вика мучительно соображала, что происходит. Она легко могла представить Мишку с ножом или Мишку, несущего какой-то вздор. Но Мишка, распростертый на полу, совершенно не укладывался у нее в голове. Такой картинки не было в базе данных.

– Мишенька! – прошептала она. – Проснись, пожалуйста. Пора вставать, ты меня слышишь?

Умер, что ли?

У нее всё похолодело внутри, а потом холодно стало ногам. Ступни онемели, холод поднимался всё выше. Вика дернулась и глянула вниз: она стояла по щиколотку в воде. Дырочки в нижней части перегородки затянулись. Вода поднималась.

Это сон, подумала она. Это галлюцинации. Так сон или галлюцинации? Вода поднялась до колен.

– Мишка-а а! – заорала Вика и снова застучала по перегородке. – Мишка! Я утону! Слышишь? Просыпайся! Я тону! Ты живой там вообще?

Она уперлась лбом в перегородку и наблюдала, как вода поднимается по ее бедрам. Вот и вся любовь!

Тук-тук!

Кто-то стучал в перегородку.

Вика вздрогнула, проехавшись плечом по стене.

– Почему не разбудила? – спросил Мишка.

– Н не знаю, – опешила Вика. Плечо горело огнем. Наверное, кожу ободрала.

– Понятно, – он вернулся на свою сторону, уселся на диван и как ни в чем не бывало посмотрел на Вику.

А мой диван куда-то исчез, подумала Вика.

– Мишка! – закричала она. – Здесь вода!

– Вижу, – спокойно ответил он. – Это для рыбки на дне аквариума.

– Откуда она взялась?

Мишка постучал указательным пальцем по голове:

– Просочилась, пока спал. Прости. Наверное, холодно?

– Еще как!

Он щелкнул пальцами, и через пять секунд Вика стояла на сухом белом полу. Еще один щелчок – и стена за ее спиной приятно нагрелась.

– Убери ее! – Вика постучала по квазистеклу.

Мишка отрицательно покачал головой:

– Пусть будет.

– Зачем ты засунул меня в клетку?

– Я хотел быть к тебе ближе, но боялся убрать перегородку.

– Почему бы сейчас ее не убрать или хотя бы не поставить на середину, где и была?

– Не хочу к тебе подходить.

– Почему?

– Слишком опасно. Во мне больше гадости, чем я думал. И её всё труднее сдерживать. Я не знаю, что со мной будет через несколько секунд. Башка раскалывается.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Ты себе помоги.

– Не понимаю…

– Два сканера перебирают мои мозги клетка за клеткой, чтобы тебе ничего не угрожало, а ты смакуешь, как я медленно и со вкусом полосую тебя ножиком. Кровавые картинки лезут мне в голову, я смотрю на твои фантазии, и они начинают мне нравиться. Хочется их реализовать. Ты просто вынуждаешь меня это сделать!

– Врешь! Я этого не хочу!

– Тогда представляй наше общение более мирным!

– Я в этой клетке даже сесть не могу! Просто выпусти меня отсюда, и тогда мне не будут лезть в голову всякие ужасы!

– Я боюсь к тебе подходить! Мне лучше держаться на расстоянии.

– Но, Мишенька… я же не могу сидеть в клетке. У меня ноги устали. Выпусти меня! Я же не монстр для забавы! Мы же все еще люди, а люди не должны сидеть в клетках! Ты слышишь?

– Просто упрись в нее руками и толкай.

– Пробовала – не выходит. Это ведь только ты со всеми договариваешься и всюду проходишь, а я так не могу! Давай, спасай королеву!

Мишка встал и осторожно подошел к перегородке.

– Толкай – теперь должно получиться.

Вика уперлась ладонями в квазистекло, закрыла глаза, изо всех сил оттолкнулась ногами от стены и с дикими воплями упала прямо на Мишку.

* * *

Десять секунд на экране красовалась кофейная чашка. Крупным планом. Из чашки поднимался дымок. Милая картинка напугала управляющего сильнее, чем десяток кровожадных монстров. Какого черта она здесь делает?! Что это за шутки? Откуда она взялась?

Рекламой тут не пахло. Управляющий это знал. Парочка неудачных попыток наглядно показала, что рекламировать в Сфере продукты не стоит.

Нет, рекламой тут и не пахло. Управляющему показалось, что он слышит запах кофе.

Не надо мне кофе, девчонку показывай! Девчонку!

Экран послушно показал соблазнительные губы Виктории суперкрупным планом. Вот они приблизились к бежевому носику сливочника… Виктория сделала один глоток и вытерла губы салфеткой.

Управляющий перестал что-либо соображать.

НЕПОЛИМОРФНАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ ОБЪЕКТОВ – 100 %.

Всевышний, они там что, взаправду пьют кофе и еще утираются салфеткой?! Это, простите, как?

Управляющий знал, что у Сферы есть свой пищеблок, что при необходимости Сфера может сделать заказ в кухне Клуба, но ведь… ни разу же не делала! Так почему сейчас?!

Он вскочил, расстегнул фрак, снял его и бросил в угол на тумбочку, бабочка отправилась туда же. Они попьют кофе и за это получат мою месячную зарплату?

* * *

– Больше не буду фантазировать! Не пущу себе в голову эти кошмары. Прости! – шептала Вика, сжимая Мишку до боли в руках. – Никогда-никогда! Где у тебя болит: лоб, затылок, виски? Давай поцелую – и всё пройдет.

Она поднялась, наклонилась и стала покрывать поцелуями Мишкину голову.

Он не противился: сил не было.

– Уже легче?

– Значительно. Вроде бы снова могу соображать.

Вика, довольная, села рядом.

– Вот видишь, и я на что-то сгодилась. Хочешь, повторю?

– Хватит. Хорошего понемножку.

Он снял рубашку и протянул ее Вике.

– Надень. Главные приключения впереди.

– Думаешь, еще долго?

– Это только разминка.

– Может быть, хватит мучиться. Давай ОНА и в моей голове похозяйничает. Ладно уж, пусть смотрят. Сама напросилась.

Мишка покачал головой.

– Нельзя раскрываться. Дай мне еще немного побыть рыцарем.

Вика молча надела его рубашку, застегнула на все пуговицы и опустила руки на колени.

Он приобнял ее как родную сестру.

– Не печалься. Всё у тебя будет хорошо.

Она положила голову ему на плечо.

– У меня уже всё хорошо. Мне начинает здесь нравиться.

* * *

ДЕКОРАЦИИ: ТЕАТР.

СОВПАДЕНИЕ С ИНТЕРЬЕРОМ ИМПЕРАТОРСКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА – 72 %.

ТИП ДЕКОРАЦИЙ: ВОСПОМИНАНИЯ.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ДЕКОРАЦИЙ: +

РЕАЛИЗОВАННОСТЬ ДЕКОРАЦИЙ: 0 %.

ТИП ОБЪЕКТОВ: ФАНТАЗИЯ – 90 %, ВОСПОМИНАНИЯ – 10 %.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ОБЪЕКТОВ: +

РЕАЛИЗОВАННОСТЬ ОБЪЕКТОВ: 0 % (ЗАПРЕТ НА ГЕНЕРАЦИЮ ЛЮДЕЙ И ВЫСШИХ ЖИВОТНЫХ).

Театр. Представительницы древнейшей профессии заняли весь первый ряд партера. Немного латекса, немного разноцветной кожи, сеточки вместо колготок, дешевые аляповатые украшения и толстый-толстый слой косметики на лицах. Дамы свистели, засунув два пальца в рот, визжали и стучали каблуками по полу, требуя поскорее раздвинуть высоченные бордовые шторы.

Шторы разъехались в стороны и нетерпеливые дамы узрели Мишку в старинном зеленом камзоле. На голове у него красовалась забавная шапочка – то ли колпак приплюснутый, то ли треуголка вытянутая. Из шапочки торчало гусиное перо.

Дамы зааплодировали. Мишка поклонился, приложив правую руку к сердцу. Аплодисменты переросли в овацию. Мишка выпрямился, вынул из подмышки толстенный фолиант, сдунул с него облако пыли и продемонстрировал свое сокровище зрительницам – пусть увидят плесень на обложке, пусть сами убедятся, что фолиант настоящий, никакой бутафории. Он никого не обманывает. Зачем ему это?

Мишка осторожно раскрыл древнюю книгу, аккуратно перевернул несколько листочков и многозначительно посмотрел на первый ряд партера.

Воцарилась тишина.

– Давным-давно, в тридевятом царстве жил-был король, – начал Мишка и поправил перо на шляпе. – Хороший, в общем-то, дядька! Добрый и справедливый. Дочерей насильно замуж не выдавал, с соседями попусту не воевал, народу своему лишними поборами кровь не портил, но порядок поддерживал. Дела в королевстве шли как нельзя лучше. Подданные обожали своего короля, министры не затевали заговоров, королева не изменяла, дочери не могли нарадоваться жизни (старшая в браке с принцем, младшая – с трубадуром) и боготворили отца. Всё было хорошо, но одна проблема не давала королю покоя…

– Слабачком стал по женской части? – предположил первый ряд.

Тут же началось развитие темы:

– Что, инструмент перестал работать?

– Или размерчик мелковат?

Дамы захохотали, довольные своими шутками, потом стали перешептываться и хихикать, поглядывая на Мишку. Кто-то из них выкрикнул:

– Слышь, сказочник, ты не против, если мы подойдем поближе? А то слышно плохо.

Не дожидаясь ответа, они дружно встали, поднялись на сцену и выстроились перед Мишкой полукругом. Выбирай любую, какая понравится!

Стараясь не обращать внимания на незапланированную интерактивность сказки и явные попытки соблазнения, Мишка продолжил, глядя в книгу:

– Повадилось хаживать в земли королевские чудище иноземное, а может быть, и морское, шут его разберет. И дюже полюбило это чудище девушек невинных пожирать! Хрум-хрум!

– Ха-ха! А мы уже не девушки! Нам не страшно!

– Это даже хорошо! Вот бы там пожить! У нас бы сразу клиентов прибавилось!

– Мы бы цены повысили!

– Продолжай, сказочник!

– Какое у тебя забавное перышко! Можно потрогать?

Мишка закрыл книгу и опустил голову.

* * *

– Знаешь, я думала, у меня всё будет по-особенному. Романтично, красиво, где-нибудь в уютном кафе или на природе. Так нет же – в самом сердце «Приюта маньяка» накрыло! В рассаднике разврата! О, Всевышний! Нашла, где влюбиться!

– Это ничего, это пройдет, – успокоил Мишка, разглядывая потолок. – Экстремальные обстоятельства. Сиюминутный чувственный порыв. Потом всё исчезнет.

– У меня такой порыв первый раз за двадцать лет жизни! Век не забуду!

Мишка повернулся к стене и присвистнул.

– Что там? – испугалась Вика.

– Сейчас ОНА в базовом состоянии. Можно увидеть лейбл. Вдоль спинки дивана через каждые двадцать сантиметров чуть вдавлены три латинских буквы «D». Повернись, и сама всё увидишь.

Вика послушно повернулась:

– Да. Есть.

– DOLPHIN DREAMS DEVICE. Слышала про такую фирму?

– Нет.

– Я одно время работал с этими ребятами. Они делали симулятор парусных яхт и постоянно у меня консультировались. Хорошие парни, толковые. Но уж больно дотошные. А если ветер вдруг переменится? А как нужно повернуть, чтобы сломать мачту? А как нужно повернуть, чтобы просто порвать парус, а мачту не сломать? И всё в том же духе. Они бы никогда не сделали Сферу, если бы знали, во что ее превратят.

– Но ведь сделали!

– Я думаю, лазейки остались. Не зря же люди говорят: если в виртуальности есть боги, то они из DDD. Такие вещи от балды не скажут.

– Красивая сказка.

– Могу еще одну рассказать, – оживился Мишка. – Из тех, что ты советовала приберечь для шлюх.

(Вика замерла, словно только что проглотила большую косточку.)

– Хочешь послушать? Просто ответь: да или нет.

Она положила голову ему на колени.

– Рассказывай…

– Ты хотела чего-то особенного? Хотела романтики и красоты? Всё у тебя будет. Даже не сомневайся! И уютное кафе, и природа! Всё будет.

Она нащупала его правую ладонь, взяла ее обеими руками, просунула себе под щеку и довольно промурлыкала:

– Продолжай…

– Всё будет. Я вытащу тебя отсюда, ты найдешь себе нормального парня и…

– …он пригласит меня на свидание, я буду слушать изысканные комплименты и думать: а если бы мы оказались в Сфере, как бы ты тогда запел, дорогуша? Наверняка изменился бы репертуарчик!

– Извращения – это по моей части, не забыла?

– Помню… Можно пойти дальше: выйти замуж, нарожать детей, ходить в гости, мило всем улыбаться, честно любить мужа по ночам и всё равно каждый раз думать: а если бы мы оказались в Сфере, что тогда? каким бы ты стал, милый? в кого бы превратился? что бы хотел со мной сделать? Спокойные были бы ноченьки! А представь, если меня кто-то пригласит на чашечку кофе? Как я должна себя вести? Что говорить? Спасибо, я уже попила – до сих пор забыть не могу?

– Можно попить чай!

– Можно. Да ты не пугайся. Я хорошая! И готовить умею. Говорят, даже вкусно!

– Вика…

– Где мне найти парня, для которого я даже в Сфере останусь королевой?! Таких и в сказках не бывает. Чего ты боишься? Я знаю, что нравлюсь тебе. И девушки у тебя нет. Видно же. Или я ошибаюсь?

Мишка стал гладить ее по голове.

На стене появилась надпись:

НЕ ОШИБАЕШЬСЯ

– Так нечестно! – возмутился Мишка.

ОШИБАЕШЬСЯ

Вика вынула его ладонь из-под своей щеки, поцеловала и засунула обратно.

– По-особенному, говоришь? Романтично и красиво? А почему бы и нет? Уютное кафе мы устроим сейчас, а природу я обеспечу попозже. Для прогулки надо подкрепиться… Что скажешь?

– Вот это другое дело! Вот это замечательная сказка! – Она села и кокетливо поправила волосы. – А кусаюсь я совсем не больно!

– Для начала займемся внутренним дизайном! – воодушевился Мишка. – Давай-ка встанем в центре комнаты…

* * *

– Кэт! – заорал Колян. – Это же Кэт! Смотрите! Вон там, слева. Перо выдернула! Какая сладкая попка! Я ее где угодно узнаю! – Он послал своей подружке воздушный поцелуй.

– Колян! – гаркнул Боец и показал глазами на Энджел.

– Простите, забыл, что вы здесь, – Колян почесал себя за ухом. – Это моя подруга, вроде бы. То есть… между нами что-то промелькнуло, и я подумал… Короче, мне показалось, что мы поладили. Вот…

– Поздравляю, сладкоежка! Хороша у тебя подруга!

– Вам она тоже нравится?

– Мне такие «сладости» противопоказаны – доктор запретил.

* * *

Управляющий наклонился к микрофону:

– Наталья, принеси мне чашку кофе.

– Капучино? Как всегда?

– Нет, со сливками. Сливки отдельно.

– И вам тоже?

– Что значит «тоже»?

– Половина гостей заказала кофе и отдельно сливки. У нас уже сливочники закончились. Приходится подавать в соусниках.

– Сливки – в соусниках?! В моем клубе?!

– Ну да, не в рюмках же их подавать! Гости не обижаются. Так вам нести кофе?

* * *

Следующие пять минут он предлагал варианты интерьера, а Вику так радовал процесс, что она ни на чем не могла остановиться. Комната сжималась и расширялась, обрастала колоннами и арками, в стенах появлялись то окна, то иллюминаторы. Мебель, светильники, предметы быта – всё это возникало, изменялось, исчезало и снова появлялось так быстро, что у Вики закружилась голова.

Наконец с экспериментами было покончено. В приятном полумраке за круглым квазидеревянным столиком, сидя в плетеном кресле и наблюдая в окно закат, Вика сказала: «Хватит. Это подойдет. Принесите, пожалуйста, меню».

Мишка принес. Бордовую папку с золотой надписью СФЕРА и заостренными вензелями вокруг.

– Подожди! – Вика сняла рубашку и протянула ее Мишке. – Надень. Мы же всё-таки в элитном ресторане. Официант в майке – это неправильно. А к платью я уже привыкла.

Мишка только головой покачал. Но рубашку надел.

Вика молча открыла меню. Она заказала свиную отбивную с цветной капустой и зеленый чай. Мишка попросил то же самое.

Отбивные оказались очень вкусными.

– Как у тебя такое получается? Если не секрет…

– Когда я консультировал этих ребят, они тоже меня кое-чему научили. У них огромный опыт в работе с RXT 7. Я же говорил: нормальные парни! Даже обещали посмотреть мою лодку, если я переберусь в «современники». Что? Что ты на меня так смотришь?

Вика опустила взгляд.

– Сначала я думала, что ты сказочник, но теперь вижу, что ошибалась. Ты – волшебник. В сказках такой любви не встретишь.

– Да ладно! – завёлся Мишка.

– Ты с кем споришь? Я всё-таки на журфаке учусь. Не один эпос перелопатила! В основном герои спасают возлюбленную от каких-то чудовищ, а потом бедняжка всю оставшуюся жизнь отрабатывает должок и все радуются.

– Неужели всё так пошло?

– Ну… не всё, конечно… Иногда герой осознает свою гнилостную сущность, то бишь природу, и находит в себе силы уберечь любимую от самого себя.

– Вот видишь – это уже намного лучше!

– Ничего не лучше! Все эти истории обязательно плохо заканчиваются. Герой приносит себя в жертву и погибает. В результате – все несчастливы (и читатель тоже). Вот я и думаю: а зачем нужна жертва, если всё равно все несчастливы? Ты не знаешь?

– Наверное, чтобы до читателя кое-что дошло и он не повторял геройских глупостей.

– Точно! Я тоже так думаю, и даже сказала профессору на экзамене! Пришлось пересдавать.

– Пересдала?

– Угу.

– И что сказал профессор?

– Я рад, что вы поумнели.

– Молодец профессор!

– Но что-то я не встречала сказаний, где бы герой спасал любимую от самой себя.

– Это же элементарно! – загорелся Мишка. – Эпос – творение народное, а в народном сознании женщина – существо изначально чистое, неиспорченное – семейный очаг и всё такое… Архетип, ничего не поделаешь. Тысячи лет назад бедный народ и предположить не мог, что женщин придется спасать от самих себя, так их испортит время. В старину всё было проще. И взгляды, и женщины. Никто особо не заморачивался.

– Откуда такие литературные познания?

– Профессора одного выгуливал. Так он мне два часа лекцию читал.

– А по-моему, ты перегибаешь. И сейчас, и тысячи лет назад мужикам было наплевать, что у женщины внутри. В смысле… тампоны и прокладки, вы, конечно, придумали, за что вам огромное спасибо! Тело форева! (Хотя могли бы и пораньше подсуетиться.) А вот душой только теперь занялись. Сферу соорудили. Заинтересовались. Молодцы! Вот я и думаю, может, женщине лучше, когда мужику на нее наплевать? К тебе это не относится…

– Всё сказала?

– Угу!

– Кажется, твой профессор поторопился радоваться…

– Ах ты, гад!

Они проговорили еще полчаса. Отбивные были съедены, чай выпит, посуда убрана, в окне догорал закат.

– Мне так хорошо, что аж стыдно! – сказала Вика.

Она порывалась сказать что-то еще, наверняка очень важное для них обоих, но Мишка ее остановил. И тут же их уютный уголок несколько раз осветился резкими красными вспышками.

– Надо уходить, – сказал Мишка. – Мой блокбастер заканчивается. Через несколько минут публике нечего будет смотреть. На два экрана не хватило. Обломчик вышел.

– Я так и знала! Нас не выпустят, пока они не получат, что хотят? Да?

– Да. Поэтому надо уходить самим. Хочешь прогуляться? – Мишка поднялся.

– Где?

Он сжал правую руку в кулак, выпрямил два пальца и несколько раз ткнул себя в лоб.

– Только здесь. Другого выхода у нас нет.

– Я согласна! Что надо делать?

– Встань и подойди ко мне.

Вика молча повиновалась.

Комната вернулась в базовую форму.

– А теперь присядь на диванчик, закрой глаза и не открывай, пока не скажу. И никаких вопросов. Я тут немного пофантазирую, а твоя задача…

– …просто не мешать. Быть невидимой и неслышимой. Правильно? – улыбнулась Вика.

– Точно… Да! И еще! Через несколько минут нас будут видеть и слышать. Просто, чтобы ты знала.

Она подошла к дивану, села и закрыла глаза.

Я не один, с девушкой, значит – «Империя» (да простят меня «классики»), подумал Мишка. Южный океан – слишком опасно, Атлантика – слишком скучно и не развить нужную скорость, значит – Тихий.

Ну что, девочка-волна, смотри!

* * *

– А вот и монстры! – Управляющий потянулся к соуснику и глотнул сливок. – Наконец-то! Зомби в черном драповом пальто, стреляющий фонтаном белой пены, – это что-то новенькое! Рыбья чешуя на руках – тоже супер! Порадовал, Михаил, порадовал! Честно отрабатываешь свои денежки и подаренный виски.

* * *

Если бы Вика догадалась закрыть еще и уши, ей было бы намного легче притворяться пустым местом. Но про уши Мишка ничего не говорил, а фантазировать начал вслух. Да таким сладким голосом! Вика слушала и не знала, куда деться со стыда.

– Ты еще помнишь мои руки? – говорил Мишка своей фантазии. – Когда-то мы славно повеселились! А я тебя не забыл… Такая красивая, белая, упругая! Такая отзывчивая и послушная! Просто мечта! Это невозможно забыть. Это любовь на всю жизнь. Она остается в сердце и согревает, когда холодно. Кажется, тогда я был не очень многословен и к тому же пьян. Получилось не очень вежливо. Прости. Знаешь, я и сейчас жутко теряюсь, когда говорю с такими красавицами. Наверное, это грубо, но мне до сих пор легче объясняться руками, чем словами. Зато сейчас я трезвый! Хочешь еще разок пройдемся вместе и я уложу тебя на бочок? Вспомним старые добрые времена! Покажем класс!

(«Я не верю! Он бы сказал про любовь на всю жизнь! Он не такой!» – убеждала себя Вика.)

Согласна? Ну что, доверишься «классику»? Только я не один. Со мной девчонка. Возьмем ее за компанию? Втроем веселее будет! Она такая заводная! И послушная! Будет сидеть тихо и делать всё, что скажут.

(«Нет-нет, это не то, что я думаю! Он не такой! Он бы никогда не предложил мне любовь втроем! Нет!»)

Хорошо? Базовые прошивки и ручное управление. Вот так, девочка… Давай, маленькая, потихоньку. Разогреемся для начала. Умничка! Хорошо-хорошо! Не спеши…

Вика услышала мощный гул и почувствовала легкую вибрацию комнаты. Но глаза не открыла. Команды не было.

Гул затих. Вибрация исчезла.

– Просыпайся, красавица! – Мишка схватил ее за плечо и легонько потряс.

Она открыла глаза и тут же спиной вжала Мишкину руку в стену.

Белоснежная яхта класса «макси» ускользала от самого гребня бирюзовой сорокаметровой волны. Мишка стоял на носу и приветливо махал ей рукой. Пол, стены, потолок – всё превратилось в один сплошной экран. Диванчик напротив куда-то исчез.

– Не надоело на лавочке сидеть? – кричал Мишка с экрана. – А то давай к нам, будем ловить ветер.

Вика тут же увидела себя в красном бикини на яхте рядом с Мишкой.

– Так ты идешь? – спросила она сама себя.

– Да! Я иду! Подождите меня-а а! – Вика вскочила и уже хотела бежать к яхте, но Мишка с хохотом усадил ее обратно, крепко обнял и опрокинул на диван.

– Ах!

– Так интереснее! Не бойся.

Лежа действительно было интереснее. Теперь они смотрели кино от первого лица. Как будто под ними был не диван, а нос яхты. Впереди вздымались и опускались волны.

– Здорово! – крикнула Вика. – Замечательное кино!

– А сейчас будет еще лучше! Закрой глаза! – сказал Мишка и еще сильнее прижал Вику к себе.

Она услышала оглушающий грохот совсем рядом, как будто в Сферу попала молния, потом ее тряхнуло, окатило холодными брызгами; ветер ударил в лицо, завыл и начал разбойничать в волосах. Вдруг она почувствовала себя невесомой и сжалась в ожидании неминуемого удара. Последняя осознанная мысль – теперь у меня на голове охапка сена.

С ней часто бывало такое во сне. Она падала – парализованная страхом, не способная даже вдохнуть, – устремлялась камнем в пугающую пропасть, представляя неизбежный удар… И не было за спиной крыльев, чтобы остановить падение. Откуда им взяться? Оставалось нелепо размахивать руками и надрывать горло в немом крике.

Долгие секунды леденящего ужаса, казалось, никогда не закончатся. Приземление всегда получалось невообразимо затянутым. Мягкой жевательной резинкой растягивалось время, растягивался ужас. Мысли окончательно склеивались. И когда в итоге всё заканчивалось относительно хорошо, она просыпалась такой взмокшей и уставшей, что даже радоваться своему спасению не могла. Это ничего, думала она засыпая, что мы не умеем летать, зато у нас очень хорошо получается падать!

Но во сне всегда падают поодиночке (даже схватиться не за кого) и всё время в каком-то условном пространстве – ни ветра, ни холода, ни запаха. А сейчас…

Сейчас было веселее! Кто-то сжимает ее в объятьях, она сама вцепилась в чьи-то руки, ей холодно, в лицо дует ветер, вокруг что-то гудит, грохочет, хлопает и скрипит! Это не сон! Жизнь бьет ключом и бурлит!

О, Всевышний, как же ей хочется умереть! Прямо сейчас – в полете! И никакого стыда, никаких пыток взглядами и вопросами. Никаких словечек вслед. Порнографические монстры к ней не притронутся. Ветер в ушах, брызги на лице и крепкие объятья любимого мужчины – вот это полет! Вот это красота!

Вика открыла глаза.

Крик был долгим, пронзительным и… в итоге радостным.

Мишка терпеливо ждал. Демонстрация вокальных данных затянулась. Это ничего, думал он, правой рукой обнимая Вику, а левой сжимая леерную стойку. Пусть покричит. Может быть, успокоится.

Но Вика не собиралась успокаиваться. Она вопила от восторга (как дети на опасных головокружительных аттракционах) во всю мощь своих легких, и вопли разносились над поверхностью океана далеко-далеко, до самого горизонта, прорываясь сквозь ветер и всплески волн.

Наоравшись вдоволь, Вика наконец замолчала, повернулась в Мишкиных руках и, не скрывая идиотской улыбки, вопросительно на него уставилась.

– Мы в Тихом океане, – сказал Мишка. – Добро пожаловать на борт.

– Мне нравится в твоей голове! Так много места! – Она еще раз провернулась в его руках, озираясь в новой реальности. Прямо над ней выгибался, закрывая полнеба, пузатый трехсотметровый спинакер, тугие белые паруса поднимались к самому небу и терялись в голубой выси. Мир качался из стороны в сторону – красивый солнечный мир, танцующий на волнах. У Вики закружилась голова.

* * *

На контрольном пульте замигал синий квадратик. Цок – загорится, цок – погаснет. Противно пищал зуммер. Системные мониторы покрылись мерцающими строчками, сообщая об изменениях в работе Сферы. Приборная панель вспыхнула разноцветными огнями.

Управляющий сосредоточенно смотрел на синий квадратик, даже не пытаясь читать мерцающие тексты. Вникать во все процессы совершенно ни к чему. Он знал главное: сканеры уловили совпадение мозговых импульсов, близкое к девяноста процентам, и теперь Сфера перестраивалась в режим Воплощения.

Третий раз за всю историю клуба.

Управляющий сложил пальцы пирамидкой и уткнулся в нее носом.

По-простому не получилось!

Жаль! Теперь не увидеть, как они выходят из Шарика двуногими растениями. Буйного психоза тоже не увидеть. Тихие банальные трупы. Скучно. И многие гости пугаются.

Каждое предыдущее Воплощение заканчивалось смертью участников. Полет фантазии разбивался о реальность физического мира, становился явью, и участники не могли выжить в собственных мечтах.

Сфера никогда не воплощала кошмары. Чтобы напугать человека до смерти, хватало и полиморфной симуляции. Но мечты… Мечты – это особая песня. Только зрением и осязанием тут не отделаешься: требуется куда большая достоверность. И участники получали ее сполна. Правда, радость их бывала недолгой. В режиме Воплощения мозговые сканеры не работали и процессоры Сферы полностью переключались на создание достоверной реальности. В результате законы физики убивали участников чаще и быстрее, чем полиморфные монстры.

Управляющий оставался равнодушным, когда участники погибали в полиморфных кошмарах, а вот смерть в реализованной мечте казалась ему по-настоящему забавной. Но сейчас было не до смеха.

Воплощение с двумя участниками – это что-то новенькое. Нонсенс какой-то. Ладно бы сладкая парочка с одной мечтой на двоих, но ведь совершенно незнакомые люди!

Управляющий чувствовал, что его обманули.

Откуда такое единство? Каждый экран показывал свое. Рождение сверхновой, громила в курятнике, фонтанирующий зомби, театр для проституток, кофейная чашка и дальше всё в том же духе. Где тут сходство? Что здесь общего? Ни одной даже мало-мальски похожей пары картинок! Откуда взялись девяносто процентов?

По-простому не получилось.

Он выпрямил спину и уперся руками в подлокотники.

Посмотрим, на что мы замахнулись… Ого! Четыре дополнительных энергоблока работают с полной нагрузкой, оставшиеся три включены и готовы присоединиться в любую секунду. Все сто двадцать генераторов GP-RXT 7 переведены в смешанный режим, двадцать кубов подготовленного сырья уже влились в Сферу, еще пять кубов ждут своей очереди, мозговые сканеры… Что?!? Один работает?! Но ведь еще пять секунд назад оба были выключены! Воплощение с одним работающим сканером?!

Это, простите, как?

Управляющий вспотел. Вытер влажные ладони о белую рубашку и еще раз посмотрел на приборы и системные дисплеи. Никакой ошибки – Сфера готовилась по максимуму выжать ВСЕ свои ресурсы.

На следующее представление может не хватить сырья.

(ЭТО БУДЕТ ТВОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ШОУ!)

Угу! Конечно! Я так и понял! Как ты заставил ЕЕ говорить? Девочка первый раз подала голос и оказалась мальчиком. Столько разочарований в один день!

Кто из нас перфекционист: я или ты? Не любишь экономить на декорациях? Решил устроить себе и подружке королевские похороны? Усыпать алмазами дорогу в ад? А смысл? Управляющий не понимал. Нормальным людям вполне хватало полиморфных имитаций, чтобы тронуться по фазе или покалечиться. RXT 7 способна вылепить целый бестиарий. Паучки, вампиры, слизняки – всё, что угодно! Твари будут как настоящие и легко смогут отчекрыжить участнику ногу или руку, если он об этом подумает. Отличные полноценные монстры. Очень послушные. И никакого сырья не требуют!

Так почему же тебе не понравился полиморф? Почему ты захотел реальности? Хаотической и неуправляемой? Попили кофе и успокойтесь, хватит!

Чертовски странное поведение!

Вряд ли это обычная месть, желание подороже продать свою жизнь. Не очень-то похоже на простого парня. К тому же там, в Сфере, ему должно быть не до меня.

Зачем усложнять? О Всевышний, почему нельзя просто сдохнуть на радость людям – красиво и спокойно? без всяких спецэффектов? Ну, покричите немного, подеритесь, помучайте друг друга всласть, побегайте от своих глюков – на здоровье, никто не запрещает. Да хоть кожу друг с дружки поснимайте! Пожалуйста! А мы полюбуемся! Но зачем вам двадцать кубометров отсортированного сырья?! А семь дополнительных энергоблоков?! Неужели нельзя умереть проще? Что вы там собираетесь делать, суки?

Вечеринку устраиваете?

Ладно, посмотрим. Управляющий снова сложил руки пирамидкой. Как бы там ни было, намечается грандиозное шоу. Давайте поприветствуем наших артистов! Он усмехнулся и громко зааплодировал.

* * *

На сцене погасли оба экрана, медленно двинулись друг к другу, закрыли Сферу и сомкнулись. На сдвоенном экране появилась надпись:

НЕПОЛИМОРФНОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ!

Наконец-то, обрадовалась Энджел. Семь футов под килем!

Боец смотрел, как суетятся официантки за соседними столиками – расставляют тарелки с яствами, открывают дорогие вина. И всё в темпе, всё бегом. Пока случайный перерыв не закончился.

Везет же некоторым! А Энджел… Сидит себе спокойно, обнимает бутылку обеими руками и пялится на дурацкую надпись. Цербер! А покушать? Кто принесет? Самим, что ли, идти? Так ведь никто не даст! Поухаживала бы уже за нами. Как бы ей об этом сказануть помягче?

Боец тяжко вздохнул, но так ничего и не сказал. Не смог придумать красивую формулировку.

Илья затянулся, выпустил дым в потолок, посмотрел на притихших однокашников, затушил сигару и дипломатично намекнул:

– Энджел, нам бы тоже чего-нибудь перекусить…

– Забудьте. Вы наказаны. За бесчеловечное отношение к своему другу. Он сейчас на волоске от смерти, а вы думаете только о своем желудке! Стыдитесь!

Пацаны опустили глаза и застыдились.

– Ладно, – сжалилась Энджел. – Сейчас принесу. Вместе со счётом. Но особо не расслабляйтесь.

Она встала, взяла пепельницу, гильотину и скрылась за колонной. Вожделенная бутылка, ко всеобщему сожалению, ушла вместе с ней.

– Пацаны, чё это она нам принесет, если я еще ничего заказать не успел? А? – попробовал возмутиться Колян.

– Чё принесет, то и съешь, – ответил Серега. – Сейчас ее лучше не злить.

– А вдруг мне не понравится? Вдруг это разводка? Тогда я платить не буду!

– Колян, прекрати! Достал уже ныть! – не выдержал Илья. – Всё тебе понравится. Она же волшебница и сейчас осваивает скатерть-самобранку! Мы всё это прекрасно знаем, так зачем тратить время на глупые вопросы?

– А вдруг она просто пошутила и нет никакой самобранки? – не унимался Колян.

– Ага, пошутила! Я, между прочим, только что выкурил лучшую сигару в своей жизни. Хороша шутка! – Илья выдержал двухсекундную паузу и подытожил: – Волшебница! Без обмана.

* * *

– Мачта, паруса, волны – это всё только у нас в мозгах, да? – спросила она Мишку.

– Я же говорил, что не люблю имитацию.

– Всё по-настоящему?

– В радиусе двух-трех метров от нас – да. Мы всё еще в Сфере. RXT 7 – первый полиморф, совмещенный с генераторами.

– Мы по-настоящему в океане и при этом в Сфере?

– Да. Мы на свободе внутри тюрьмы. Звучит дико, но… это не повод огорчаться.

– А я и не огорчаюсь! Первый раз в океане! Что надо делать?

– Спуститься в каюту и надеть жилеты. Для начала. А потом позабавимся.

В каюте вопросы посыпались градом: А кто за штурвалом? А что это за яхта?

Откуда ты всё это знаешь? Но последний вопрос Мишку окончательно добил:

– А нас не догонят?

– Кто? – спросил он испуганно.

Вика пожала плечами:

– Кто-нибудь… Пираты!

«Догнать Ходящего по кромке, когда он идет на «Империи»?!» – подумал Мишка.

– Ты чего улыбаешься? – испугалась Вика.

– Задумался. Нет, не догонят. Даже не сомневайся.

– А если на мощных лодках или катерах?

– Они будут всё время плыть против шквального ветра, а потом поскользнуться на волне и упадут.

– Тогда пойдем веселиться!

Они снова улеглись на носу яхты.

– Вытяни руку и попробуй коснуться воды! – предложил Мишка. – Только держись крепко за стойку.

– Хорошо!

Он поймал момент, зачерпнул воду рукой и выплеснул ее Вике в лицо.

– Ах так?! Ну всё!!! Сейчас ты у меня получишь!

Дождавшись очередной волны, Вика вытянула вперед сразу две руки, чтобы окатить Мишку по полной. Но немного не рассчитала и ушла в воду с головой. Мишка почувствовал, как Вика соскальзывает за борт и обхватил ее бедра обеими руками.

Яхта пошла на подъем.

– Залезай! – орал Мишка. – Залезай!!!

– Не могу! – кричала Вика. – Не могу!! – и тянула руки вперед.

После третьей головомойки она стала немного соображать и ориентироваться в пространстве. Крики прекратились.

Мишка понял, что больше не сможет ее удерживать. Медленно, но верно Вика продолжала выскальзывать, и теперь он уже обнимал ее колени. Попытка вытащить ее за платье закончилась вырванным куском черной ткани и оголенными ягодицами. Мишка мучительно соображал: стоит ли ослабить захват и попытаться схватить ее за жилет? Неожиданно Вика, не помня себя от страха, заехала ему по лбу ребром ладони.

Через пару секунд она уже лежала на палубе, покрывала Мишку поцелуями и нервно всхлипывала:

– Прости меня, прости! Прости меня!

– Успокойся, всё нормально, – отвечал Мишка, пробуя на вкус ее слезы. – Хватит плакать!

– Ты не обижаешься?

– Нет!

– А почему кричишь?

– От радости!

– Тогда знаешь… – Вика резко перестала плакать и кокетливо улыбнулась. – Я уже поняла… как нужно… И я хочу еще! Мне понравилось! Ты меня подержишь?

Мишка посмотрел на ее заплаканное лицо, на спутавшиеся паклей волосы, на оборванное платье и… не смог отказать королеве.

Она летела впереди яхты, разведя руки в стороны. Обгоняла ветер и кричала, не помня себя от счастья. То взмывала на волне к самому небу, заглядывая внутрь натянутого, раздутого спинакера, то падала и на бреющем полете опускала пальцы в воду, оставляя на твердой поверхности расходящиеся вздыбленные кильватеры. Тридцать пять узлов на высоте нескольких сантиметров обеспечивали убойную дозу адреналина. Скорость и океанский простор опьяняли, кружили голову, искажали реальность.

Не было Сферы, не было задания написать репортаж, не было тысячи похотливых мужиков, скабрёзных картинок и прочей мути воспаленного сознания… Всё исчезло, кануло в небытие. Остался океан – добрый, ласковый и огромный. Осталась небесная лазурь – звонкая, чистая, ясная. Вика парила в этом благолепии над волнами и даже про Мишку забыла.

А он и не напоминал. Лежал себе головой на мягком и балдел.

Время остановилось. Не стало мелочиться и растягиваться жеваной резинкой – просто остановилось.

– Вытаскивай! – пролепетала Вика. Кричать уже не было сил.

Он втащил ее на палубу.

– Довольна?

– Ага!

– Теперь моя очередь веселиться. Пойдем к штурвалу. Я буду чудить, а ты держись за меня обеими руками. Поняла?

– Да! Буду обнимать тебя крепко-крепко! Пока руки не отсохнут!

У штурвала Мишка достал веревку и стал привязывать Вику к себе.

– Это еще зачем? – спросила она.

– Страховка. Руки отсохнут очень быстро.

Волны изменились, они стали выше, резче, отвеснее. Ветер усиливался. Небо затягивалось грозовыми тучами.

Океан устал притворяться паинькой.

Океан готовился к встрече.

Мишка улыбался и ждал.

* * *

– Попались, попались! – закричал управляющий и на радостях стукнул кулаками по многострадальным подлокотникам. – Да! Всё! Сдохните, суки! Покатались на солнышке – и будя! Ловушка захлопнулась. Не надо было меня злить! Мечты иногда сбываются, просто Михаил, и убивают. Посмотрим, как вы будете бултыхаться! Погода меняется. Ты чувствуешь, ублюдок? Хороша, тучка, а? Не ожидал такого сюрприза? Перепутал океан с аквапарком? Досадная ошибка. К сожалению, последняя. Сочувствую. Примите мои соболезнования!

Управляющий знал, что ходить на яхте, да еще в шторм, – чертовски сложная штука. А для неподготовленного человека – чистое самоубийство. Сам-то он, конечно, ни разу не стоял под парусом, но Собственники были членами Императорского яхт-клуба и рассказывали много интересного, накатив перед этим пару стаканчиков BLACK SPACE.

Почти все истории начинались так. Пацан бросил вызов океану и пошел на корм акулам. А всё потому, что… Дальше следовали варианты: взял не ту яхту, сэкономил на ремонте, не нашел другого способа склеить бабищу, считал себя очень крутым, вместо одной бутылки выпил две…

Слышал управляющий и о пьяном «классике», и об «Империи»… Но это уже из разряда легенд. Под коньяк и сигары. Без тени улыбки.

А хорошо размечтался парнишка! Яхту красивую придумал. Как настоящая! Декорации грамотные – этого не отнять. Посмотрим, какой из тебя моряк. Давай, просто Михаил, показывай, что ты умеешь!

И Мишка начал показывать. Он проделывал кульбиты, которые больше подходили для водного мотоцикла или серферов на доске, но никак не для восьмидесятифутовой яхты. «Империя» ловила ветер, взлетала на закручивающуюся волну, за пару секунд убирала мачту и паруса, меняла форму корпуса и ускользала в сторону по воздушному туннелю в толще воды. Или закручивалась вместе с гребнем, переворачивалась и ныряла в воду как прыгун с трамплина. Или пробивала волну насквозь. Это была виртуозная игра меняющейся формы и «плавающего» баланса. Мастер-класс Ходящего по кромке.

Под конец выступления он загнал яхту на вершину отвесной волны, поставил ее параллельно гребню и при полной парусности наклонил так, что обнажились киль и рулевое перо. В этом положении яхта прошла стометровку со скоростью ветра (специально для Кэрол). Потом выровнялась и тут же красиво слетела вниз.

* * *

– Мишка, я устала и замерзла! Рули к берегу! – заскулила Вика.

– Слушаюсь! Вот заберемся на ту высокую волну – и сразу к берегу. Ты только не пугайся – хочу кое-что новенькое опробовать. И сразу к берегу!

Сначала Вика не поняла, о какой волне говорил Мишка. Насколько хватало глаз, не видела она ничего высокого. Волны как волны, до самого черного горизонта. Не маленькие, конечно, – метров по пятнадцать-двадцать. Но, судя по Мишкиному тону и загадочной улыбке, ей следовало готовиться к чему-то посерьезнее. Она проследила за его взглядом и опять ничего не увидела. Вспыхивали молнии, гремел гром, с неба обрушивались струи воды, вздымались волны. И так до самого горизонта.

Горизонт приближался.

У Вики всё оборвалось внутри.

* * *

ОБЪЕКТ: «ИМПЕРИЯ», ПАРУСНАЯ ЯХТА (RXT 7, «МАКСИ»).

СОВПАДЕНИЕ С ФЛАГМАНОМ ИМПЕРАТОРСКОГО ЯХТЕННОГО ФЛОТА – 95 %.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ОБЪЕКТА: +

НЕЗАВИСИМАЯ РЕАЛИЗОВАННОСТЬ ПОЛИМОРФНОГО ОБЪЕКТА: 19 %.

Управляющий снова и снова перечитал эти строчки. Почему он не увидел их раньше? Почему только сейчас понял, КТО находится в Сфере. Слишком поздно. Заработали последние три энергоблока, выдавая запредельную энергию. Процесс не остановить, не обратить вспять. Это приговор. Если Собственники узнают, что Ходящий по кромке погиб в Сфере… Управляющий вздрогнул и снова уставился на монитор.

ОБЪЕКТ: «ИМПЕРИЯ», ПАРУСНАЯ ЯХТА (RXT 7, «МАКСИ»).

Это приговор. Это его последнее шоу. Бежать? Куда? Его везде найдут. Он останется и будет смотреть. Шоу еще не закончилось!

* * *

– Мишенька, это не волна. Это цунами, глобальное потепление, апокалипсис!

– Нравится? – спросил Мишка и услышал, как у Вики застучали зубы. – Замерзла? Это ничего, скоро согреемся!

– Ты что, совсем не боишься?

– Я думаю – не слишком ли она маленькая? Мы можем не набрать нужной скорости.

– Нет-нет! В самый раз! Больше не надо!

– Думаешь?

– Угу! Разгонимся так, что костей не соберешь! Не пора ли нам сваливать отсюда по-быстрому?!

– Уже сваливаем! Держись!

«Империя» обросла парусами и устремилась навстречу гигантской волне. Вика закрыла глаза. Это помогло. На несколько секунд ей стало легче. Потом у нее разыгралось воображение, рисуя один катастрофический финал за другим. «Может быть, открыть глаза? – подумала она. – Все-таки я журналистка и мне вроде как не положено отворачиваться от событий. Вдруг всё обойдется, а я, как дура, зажмурилась и пропустила самое интересное! Ни за что себе этого не прощу!»

Она открыла глаза и увидела небо через забрызганное стекло. Паруса и мачта куда-то делись. Яхта опять превратилась в заостренный приплюснутый болид.

Океана вокруг не было. Он мило плескался где-то далеко внизу.

Яхта наклонилась и полетела к далеким волнам. Мишка восторженно закричал во всю глотку.

Вика закрыла глаза.

Удар, визг лопнувшего металла, оглушающий скрежет и тишина.

Где-то льется вода.

Кто-то освобождает ее от веревок, хлопает по щекам, поднимает и куда-то несет.

– Добро пожаловать на берег! Королева может просыпаться!

Она чувствует пол под ногами, открывает глаза и видит улыбающегося Мишку на мокрой сцене. Впереди – затопленный колонный зал и пустые столики. Перепуганные зрители по колено в воде молча жмутся к дальней стене.

Вика оглянулась. Яхты она не увидела – только двухметровый фрагмент со штурвалом, оплавленный по краям. Ни носа, ни кормы, ни парусов. А чуть дальше – пробитая Сфера. По краям огромной рваной дыры торчат загнутые стальные штыри, из пролома всё еще хлещет вода.

Сломался аттракцион.

Вика удовлетворенно улыбнулась:

– Хватило скорости?

– Вполне. Нормально пришвартовались. Пойдем, нас уже ждут! – Мишка схватил ее за руку и потащил в зал.

– Кто?

Дальнейшее она воспринимала будто сквозь сон.

Оказывается, пустовали не все столики. За одним сидела честная компания и мило беседовала, не обращая внимания на уровень воды. Какая-то официантка в бордовом пиджаке (танцовщица?) подала ей стакан с виски, а Мишке протянула целую бутылку. Кажется, пили на брудершафт, потому что поцелуй она запомнила четко. После виски стало тепло. Официантка протянула Мишке блокнот с ручкой и начала благодарить за влажную уборку. Он хотел поставить бутылку на стол, но какой-то парень выхватил ее прямо у него из рук и тут же присосался. Это счастливое лицо она тоже запомнила четко. Наверное, в бутылке еще что-то осталось. Потом откуда-то появилось большое белое полотенце (танцовщица принесла?).

Мишка сказал: «Спасибо, Кэрол, еще увидимся» или что-то в этом духе. Они уже повернулись и хотели идти к выходу. Но тут другой парень закричал: «Кэрол? Я вспомнил! Ее зовут Кэрол!» Началась перебранка. Энджел или Кэрол? Как будто это так важно. Вика чувствовала, что засыпает. Последнее, что она слышала, были слова официантки:

– Отставить истерику гвардии сержант Соколов! Вы временно поступаете под мое командование. Видите, он ее один не дотащит? Берите девушку и грузите в штурмовик. Борт 3 14 159 уже ждет! А я займусь гонщиком. Остальным спасибо за сотрудничество и до свиданья.

* * *

Вика пришла в себя через пару часов. На скамейке перед родным подъездом. Сухая, одетая в теплое: брюки, рубашку и кофту. Мишка сидел рядом и держал ее за руку.

Светало.

– Разве нас не похитили?

Мишка зевнул и отпустил Викину ладонь.

– Не совсем. Нас подвезли. Ты не волнуйся. Всё в порядке.

– Кто меня переодел?

– Кэрол. Танцовщица. Это ее вещи. Почти новые. Возвращать не нужно. А здесь всё, что осталось от твоего платья. – Он положил ей на колени черный пакет.

– Откуда они узнали, где я живу?

– Эти люди многое знают. У них Абсолютный доступ.

– Как у «Вердикта»! А кто они?

– Теперь уже мои друзья.

– И с ними договорился?

– Подружился. Ты уже отошла?

– Кажется, да. Но всё равно не верю, что мы выбрались.

– Я тоже. Нам просто повезло. Знаешь, сколько мы в НЕЙ пробыли?

– Час?

– Три.

Оба замолчали.

Вика улыбнулась и покраснела. Забарабанила пальцами по пакету.

– Что? – спросил Мишка.

Она молча покачала головой.

– Ну… мне, наверное, пора… Тебе надо выспаться, отдохнуть…

Вика с надеждой посмотрела на стену дома: никаких надписей. Придется самой спрашивать. Неужели он правда хочет отчалить? Удерживать – не удерживать? Нужна ли она ему?

– А ты? – спросила Вика, сжав черный пакет. – Тебе не надо выспаться и отдохнуть?

Он пожал плечами.

Опять белая стена. Опять никаких надписей. Опять самой спрашивать.

– Может, зайдешь?

– Зачем? – спросил Мишка.

– Зачем? Сейчас придумаю… Репортаж написать поможешь! Я ведь всего не упомню.

– Забудь ты про этот репортаж. Не надо его писать.

– Хорошо, не буду. Как скажешь. Другие варианты стоит предлагать или это пустая трата времени?

– Я добра тебе желаю. Ты работаешь в плохой газете, и я хочу, чтобы ты из нее ушла.

– Хорошо. Уйду. Теперь зайдешь?

– Зачем?

– Гм! Ну и ну. В чем дело, Михаил?

– Я боюсь к тебе заходить. Ты очень красива и к тому же влюблена. А влюбленная красота – это взрывная смесь. Вот. Поэтому я боюсь заходить. Меня еще до сих пор не отпустило. Могу глупостей наделать. Не хочу тебе портить жизнь.

– Снова ставишь перегородки? Хватит уже. Всё будет хорошо. Я тоже по НЕЙ скучаю. И тоже боюсь. Боюсь, что ты сейчас уйдешь и мы больше не увидимся. Боюсь тебя отпускать. Боюсь остаться одна, без тебя. Три часа мы обнимались в Сфере. У меня мышцы свело от перенапряжения. Я была насквозь мокрая, ты оторвал большую часть моего платья, на мне и одежды-то не осталось, так, несколько сантиметров ткани (не считать же одеждой спасательный жилет?). И ничего не взорвалось! Какие еще нужны проверки?! Какие еще могут быть страхи?! Неужели моя квартира страшнее Сферы? Неужели я перестала быть королевой?!

Она встала и протянула ему руку:

– Пойдем, поможешь написать эпос третьего тысячелетия. Будем соавторами. Дело трудное, долгое, до самой смерти работы хватит. Но сначала чай, душ и сон. Что скажешь?

Он сжал ее ладонь и встал.

– Эпос – это вещь! А у тебя найдется матрасик, на кухне бросить?

– Щаз! Будешь спать на моей постели, а я лягу на раскладушку. Всё лучшее – гостю. – Она засомневалась на мгновенье. – Теперь бы еще маме всё это объяснить поделикатнее… Но она у меня хорошая. Думаю, всё поймет правильно. Так ты идешь?

Услышав про маму, Мишка успокоился и расслабился.

– Как будет угодно королеве…

* * *

«Сфера» закрылась в пять утра. Авральная уборка и ликвидация последствий стихийного бедствия заняли три часа. Оплавленный фрагмент «Империи» оставили на сцене – сегодня придут Собственники, пусть полюбуются. В остальном ничто не напоминало о внештатной ситуации. Шарик мирно переливался бирюзовыми цветами. Дыра затянулась. Титановый каркас восстановился. Правда, половину генераторов придется заменить, но это уже мелочи. Для обычных представлений хватит и оставшейся половины – Ходящие по кромке попадаются не каждый день.

В клубе не осталось никого, кроме управляющего. Он сидел за столиком Энджел и смотрел на огромный экран. Уже второй час подряд.

Белоснежная яхта класса «макси» ускользала от самого гребня бирюзовой волны. Впереди яхты летела белокурая красавица и, расставив руки в стороны, кричала от восторга.

Управляющий плакал – Сфера была прекрасна.

Елена Красносельская

Точка отсчёта

Всепроникающая энергия Времени

Движет каждого из нас без сожаления

В будущее,

И в то же время

Бросает нас в неподвижное прошлое,

И в нашу иллюзию настоящего.

Время обманывает вечность.

Инаят Хан Хидаят

1

Каменный век…

…Тропинка извивалась, словно живая.

Билась о зеленые берега.

Влево! Вправо!

Леш бежал быстро, прислушиваясь к ритму течения тропы. Он знал о ней всё – ямы и водовороты, пороги и перекаты. Тяжелые ветви хлестали по лицу, он не пытался увернуться от их растопыренных лап – зверь нагонял. С каждым новым прыжком подбирался всё ближе и ближе… казалось, его дыхание обжигает спину… Огромные сосны, свидетели разворачивающегося течения Жизни, равнодушно глядели свысока. Покачивали гордыми вершинами.

Опять поворот. И опять ветви хлещут. Зверь отстает – играет с будущей жертвой. Леш устал. Но страшно ему не было. Сложное переплетение жизни и смерти окружало его с рождения, каждый день, каждый миг втягивая в бесконечную борьбу. Он участвовал в коротких стычках – чаще защищаясь, чем нападая, порой подолгу залечивал раны и пока оставался жив. В суровом мире Природы радость победы была коротка – сегодня ты, но завтра…

Мелькнула знакомая прогалина. Он порывисто втянул холодный воздух – усталость давила, теснила грудь, вырывалась хриплым дыханием:

– Хх-хг… Хх-хг… Хх-хг…

Уже близко, совсем близко убежище. Нужен еще один рывок… последний.

Или принять вызов?

Он понимал – зверь сильный, молодой, но хитрости в нем нет. Значит, нападать будет сразу, с налету. Обрушится на незащищенную спину.

Заросли разорвались, и Леш увидел впереди серую громаду скалы. Здесь бурлящим потоком врезался лес в горы, карабкался вверх. Узловатыми корнями разбивал каменную Вечность. И глубокие трещины расползались сетью, словно пытались удержать отваливающиеся серые глыбы. А те, срываясь, скатывались вниз. Наваливались беспорядочно друг на друга, образуя сложный лабиринт из деревьев и камней. Словно в борьбе за жизнь лес вел собственную схватку с молчаливым каменным противником.

Леш быстро пересек прогалину, легко запрыгнул на первый валун, ощутив босыми ступнями тепло уходящего дня. Не мешкая, оттолкнулся от его шершавой поверхности, рванул дальше, еще выше… Наконец, достиг небольшой площадки-уступа и оглянулся. Зверь не отстал, он взлетал уже на вторую ступеньку каменной пирамиды.

Ловким движением Леш выхватил спрятанный среди камней кол и приготовился к нападению. Теперь он смотрел преследователю в глаза – это был молодой, захлебывающийся собственной силой, тигр с сильными лапами и мощной грудью. Вздыбившаяся на холке шерсть, казалось, трещала от гнездящихся в ней зарядов дикой энергии. Из разинутой пасти угрожающе торчали острые клыки. Огромный, с ладонь, язык подхватывал на лету стекающую слюну, а круглые темно-желтые глаза горели неукротимым огнем ярости:

– Ррр-рр-р рх-х хх-х!!!

Лишь на миг зверь застыл в нескольких метрах от человека. И кинулся на жертву. Леш сделал обманное движение, увлекая хищника за собой. Дождался, когда тот начнет прыжок, и метнулся назад. Тигр не смог уклониться в сторону. Он изогнулся всем телом, разочарованно щелкнул зубами и, пролетая мимо, с силой ударил лапой по древку, отбрасывая переломленное копье.

Казалось, и мгновения не прошло, как хищник коснулся лапами камня, а его тело уже взвилось вверх в повторном прыжке. Но Леш успел использовать этот короткий миг, чтобы скрыться – он скользнул в небольшой скальный разлом. Рывком рванул за собой валун, перекрывая входное отверстие, и вжался в крохотную спасительную нишу.

Глухой удар пошатнул каменную защиту – тигр с разгона налетел на преграду. Но камень устойчиво прикрывал вход. Леш, затаившись, прижался щекой к его шершавой поверхности. Осторожно посмотрел в оставшийся зазор и вздрогнул, натолкнувшись на немигающий, полный ярости, взгляд. Казалось, сама смерть заглядывает ему в глаза. В навалившейся тишине он слышал сердце, рвущееся из груди. Тигр от досады захрипел, а Леш откинулся назад и… рассмеялся.

Он победил!

И эта победа была важнее, чем тысяча выигранных ранее схваток! Она делала его сильнее духом. Обозначала его превосходство. И он крикнул, передавая Ветру звучание своей Души:

О, Великий Простор,

моя Песня

рвется тебе навстречу!

Песня родилась и устремилась вдаль на крыльях Ветра, скользящего по вершинам деревьев.

Леш знал – нужно время, чтобы тигр ушел. А он уйдет! Не станет ждать долго. Этот бродяга-зверь слишком гордый, чтобы признать себя побежденным, поэтому скоро он погрузится в тесноту леса и растворится в нем, удивляясь своему поражению.

Тигр покряхтел, жалуясь наступающему вечеру на судьбу, с силой провел когтями по камню и нехотя спрыгнул вниз. Замер на мгновение. Прислушался. И ушел не оглядываясь.

Выждав немного, Леш сдвинул камень. Протиснулся в образовавшийся зазор.

Тихо-тихо опускалась ночь, изредка шелестя встревоженными звуками. Вскрикнула вдалеке ночная птица. Прошмыгнул запоздавший зверь. Хрустнул нечаянно веткой, шарахнулся, себя же испугавшись, в сторону. Над лесом взошла луна, коснулась несмелым взглядом верхушек деревьев, перемешала нечеткие контуры, расставила теневые акценты на сером полотне. Приказала всем замереть.

У ночи своя душа. Не такая, как у раннего утра или тихого вечера. Загадочность, недосказанность, ощущение присутствия тайны – вот ее хрупкий стержень. Не шевельнется ветка, не вспыхнет звук.

Леш подошел к самому краю уступа.

Со своего места он мог видеть причудливо спутанные контуры торчащих макушек деревьев и горные вершины, убегающие непрерывной цепью в туманную даль. Широкими движениями волновал ветер гладь зеленого простора, бился о подножие скалистых берегов лесными волнами.

Расправив широкие плечи, он вдохнул ночной воздух, впитывая в себя знакомые запахи. Внезапный порыв ветра мягко тронул струны притихшего ручейка и, поискав нужный тон, всхлипнул грустной мелодией ночных полутеней. Он принес издалека сладкий запах мяты, и кинул Лешу в лицо горсть пыли и лесной трухи.

Тишина сковала засыпающий мир. Накричавшись за день, жизнь замерла до утра. Высоко в небе вспыхнули звезды, радостно засверкали в ночи. Лешу показалось, что земля, горы, воздух, небо – всё перемешалось, обнялось так крепко, что и не поймешь, где кончается одно и начинается другое. Он стоял на краю отвесной скалы, между небом и землей, и чувствовал себя выше, свободнее. Словно парил над землей.

Прозрачный воздух усиливал блеск ночного неба, и Леш боялся, что, вот, стоит только шевельнуться неловко, и исчезнет, пропадет куда-то всё очарование простора.

«Пора!» – подумал он и, найдя спуск, уже сделал первый шаг, когда что-то заставило его насторожиться. Он скорее почувствовал, нежели увидел, слабый отблеск света на скале, чуть выше того места, где он стоял. Заинтересовавшись, Леш поднялся по камням. Замер, готовый в любой миг дать отпор чему-то неведомому.

Острое зрение выхватило из темноты прозрачный воздушный поток – он убегал ввысь и терялся где-то в мерцающих мягким серебристым светом облаках. Всё ближе и ближе, совсем рядом пульсирует поток в восходящем движении.

Незнакомое всегда пугает. Леш застыл в нерешительности, но любопытство, как всегда, взяло верх – и он сделал шаг вперед…

2

Наше время…

– Пять, четыре, три, два, один. Пошел! – Денис рванул вперед, беря нужный разгон уже на первых стартовых метрах. Но майка соперника все-таки маячила впереди.

Первый круг, второй, третий.

– Минута тридцать!.. – откуда-то сбоку, перекрывая рев стадиона, кричит тренер. – Давай!.. жми!

Денис выхватил взглядом белую полосу финиша и в последнем рывке устремился к ней. Ну же… он сможет…

Есть! Он пробежал по инерции еще круг.

– Минута сорок пять! – Мята в лицо, и тренер хлопает по плечу. – Неплохо. Жду тебя в раздевалке.

Денис сдернул с майки номер – тридцать. Три. Ноль. Невольно подумал: «Цифры не те. Нужно бы любое простое – два, три, пять, семь, одиннадцать…» Он зашагал к раздевалкам и по привычке, вполголоса, принялся размышлять: «Тридцать – три десятки. Так. Десять представляем в виде пирамиды с основанием 4, затем слой 3, 2, и 1 – вершина. Теперь тройка – вот она, трехмерная конструкция, три в кубе это 3 ∙ 3 ∙ 3, получаем двадцать семь. Два и семь, я и соперник, нас двое, двойку вперед, значит, 227. Превосходный переход на «пи», учитывая, что «пи» – число, лежащее между 223/71 и 22/7. Значит, поворот! Вот почему он едва не пришел вторым – притормозил на повороте!»

– Что ты там бормочешь? – В раздевалке душно, и тренер распахнул окно. – Какие три в кубе?

Денис отмахнулся от вопросов.

– Через неделю область, ты должен собраться. Думаешь, я не понимаю? Диплом, любовь и всё прочее, – тренер сверкнул золотом передних зубов.

– Семен Петрович, какой из меня бегун? Леньку возьмите, Ильчевского, с первого курса – выносливый, как верблюд, и финиширует увереннее.

– Ладно, ладно. Бежал неплохо. Но мог бы лучше! Малышев подкачал. Впрочем, разрыв в две сотых юрфаку сократить не удалось, и слава богу! – Он начал переодеваться. – А тренировки пропускать нельзя… что улыбаешься?

– Семен Петрович, – в глазах Дениса забегали чертики, – не всегда получается. Голова забита другим! Сами знаете – диплом… и всё прочее.

– Да знаю я! Потому и пытаюсь тебе растолковать – нужно сочетать умственные нагрузки с физическими.

Денис скинул кроссовки:

– Я и сочетаю…

– Диплом… Материки давно описаны, острова открыты. Какие проблемы?

– Да нет, какие проблемы… Конечно, неожиданностей ждать не приходится, но думаете легко составить математическую модель географии? Тема новая, экспериментальная. Кстати, я ее сам же и предложил. Теперь пытаюсь совместить несовместимое – логику с фантазией. Получается гремучая смесь.

– Э эх, – отмахнулся Семен Петрович. – Ты сам – гремучая смесь. Не знаешь, чего от тебя ожидать. Перестань выискивать причины, стоящие за причинами. Завтра в десять на стадионе! И без опозданий!

– Завтра в десять, – кивнул Денис и наморщил лоб. – В десять. А сейчас сколько? – посмотрел на часы. – Господи, Ксения!

Полчаса спустя он стремительно влетел в прохладный холл университета.

– Добрый вечер, Пантелей Иванович!

– Ты что, душ принимал? – вместо приветствия блеснул очками вахтер.

– В самую точку. – Денис пригладил взъерошенный чуб. – А что, видно?

– Хм… Как там Маркович?

– Дед в норме.

– Передавай привет… Пусть расставляет фигуры, в выходные загляну… сыграем партейку. Ты куда?

– Меня ждут, я быстро!

– Полуночники. Ходят, и ходят…

И уже вдогонку по привычке крикнул:

– Двести двадцать пять на шестнадцать!

– Три шестьсот! – выдохнул Денис и взбежал по лестнице.

Пантелей Иванович, улыбнувшись, достал из ящика калькулятор и, протерев носовым платком очки, не спеша начал набирать цифры, бормоча под нос: «Двести двадцать пять…»

Дверь в лабораторию была заперта. Денис заглянул в подсобку. Ксения была там. Вернее, саму девушку он не увидел, лишь светлая макушка выглядывала из-за сложенных стопками книг. Настольная лампа ярким пятном накрывала бардак, царящий на столе – вперемешку научные журналы, снимки, схемы на кальке, карты, затертые на сгибах до дыр. Образцы камней в ящике, какие-то щеточки, дюжина карандашей, резинок, линеек, как будто десять невидимок сидели и работали рядом с ней.

Ксения держала в руке большую лупу, если только это можно было назвать лупой. Сачок. Она поднесла сачок к лицу и огромный Ксенин глаз звонко произнес:

– Наконец-то! Сколько?

– Минута сорок пять.

– Здорово!

Лупа брякнулась о стол, девушка порылась в бумагах и двумя пальчиками извлекла фотографию.

– Вот она. Смотри! – протянула торжественно, как награду. И уже доверительнее, тоном ниже, пояснила: – Результаты экспертизы пока не пришли, но наверху считают ее подлинной.

Денис бережно взял фотографию и уселся за соседний стол. Ксения расставляла книги. Некоторые открывала, задерживалась, прислушиваясь к дыханию страниц. Незаметно следила за Денисом, пытаясь рассмотреть его в жестах, мимике, реакции. Ей нравился этот парень, он нес настолько мощный заряд самоидентификации, что она… всё пыталась разобраться в своих чувствах. Ксения улыбнулась, вспомнив их первую встречу. Столкнулись, что называется, лоб в лоб – во время пробежки на стадионе. Пожалуй, она и была виновницей – отвлеклась, задумалась или… неважно, перешла на соседнюю полосу. А он просто стоял, запрокинув голову вверх. Смотрел в небо. Дальше – легкий штрих странного знакомства, и он пробормотал что-то вроде «ничего не происходит случайно, даже случайности». А она? Какую-то глупость. Не помнит, что именно. Зато помнит его взгляд. Чистый, восторженный. И сразу, волной из детства, вспомнились слова отца. Кажется, после очередной «разборки» в школе, он сказал, что Ксения убивает себя, потому что не умеет выбирать друзей. «О человеке можно судить по его взгляду, случайно брошенному. Он отражает личность с ног до головы. Выдает с потрохами. Один только взгляд, подсмотренный, перехваченный, и ты увидишь каждого таким, каков он есть!» Вот так и с Денисом – она увидела, он победил.

Денис рассматривал снимок со всех сторон – с лупой и без лупы, выводил через проектор на стену и опять брал фотографию в руки, пока в дверь не постучали.

– Ксеня, ты в команде? – В комнату ввалился парень. Здоровый, под два метра ростом. Денису потребовалась всего пара секунд, чтобы оценить всю мощь его тренированного тела – руки и ноги бугрились узлами мышц. Когда-то он и сам пытался стать сильней – жим лежа, на специальной скамье, широким хватом за штангу, чем шире, тем лучше работают грудные мышцы… стон металла… но, почему-то, биокирпичики его мышечной массы не желали расти… зато ай-кю зашкаливало.

С каким-то ожесточенным вниманием Денис уставился обратно в снимок.

Пришедший держал в руке пару пакетиков мороженого. «Эскимо», Ксенино любимое.

– Играем в шесть. Ты с нами?

Девушка радостно закивала и отодвинулась от стола. Стул легко скользнул на колесиках. Незаметным движением она поправила пестрое платьице и откинула с лица прядь волос. И в комнате вдруг словно светлее стало – такой огромной мерой ей были отпущены наивность и глубина.

Гость направился к девушке, но заметил, что в комнате еще кто-то есть, и от неожиданности остановился.

– Привет, Ник. – Она встала, стукнули каблучки аккуратненьких туфелек. – Знакомься, это Денис.

Они обменялись взглядами. Ник шагнул вперед и протянул руку:

– Николай.

Он с сожалением глянул на мороженое и направился к холодильнику, хрипевшему в углу словно загнанный зверь. Закинув пакетики в камеру, поинтересовался:

– Чем занимаетесь? Я не помешал?

– Ради бога, Ник! Показываю снимок с человека.

Хмыкнув, он устроился на подоконнике, скрестив на груди руки, и Денис опять скользнул взглядом по бицепсам – собственно, он ведь их и демонстрировал! Подумал: «Красавец! А рубашка? Настоящий Карден. Стоит, наверное, целое состояние. Стиляга…»

– Ну, и что ты на это скажешь? – Ник кивнул на фотографию.

– Фото впечатляет, – начал было Денис. Но Ник перебил, его голос звучал резко.

– Да брось ты, это подделка! Очередная искусная подделка! Фотомонтаж.

– Подожди, – запротестовала Ксения, – а как же другие снимки? Их подлинность подтверждена экспертизой.

– Я так не считаю. Осторожно! Часто доказательства сами нуждаются в доказательствах…

– Тогда опровергни! Но так, чтобы никто не сомневался в твоих словах! Опровергни!

Возникло напряжение.

– Заниматься всем этим, что рисовать в темноте с натуры. – Ник уже не глядел на фотографию, он в упор рассматривал соперника. Легкая улыбка скользила по лицу. Мышцы на руках играли.

Ксения достала еще несколько снимков. Похоже, она не обращала никакого внимания на столь явную демонстрацию силы.

– Есть и более ранние фото. Я отметила на карте места, где они сделаны. Вот, смотри, территория довольно обширная – от Уральских гор, и вразброс, по всей Сибири. – Она развернула карту.

Глядя на девушку, Денис подумал, что шанс у него всё же есть.

– Так что ты думаешь?

– На снимках разные люди, это очевидно, – он перевел взгляд на фотографии. – Но геометрия тел очень схожа, смотрите, та же постановка головы, разворот плеч, тетраэдр таза. Если конструкцию тела разбить на множество кривых, думаю, они повторятся у обоих. Впрочем, это легко проанализировать на компьютере.

– Хорош анализ… Математика – совершенный способ водить себя за нос. Между прочим, не я сказал, Эйнштейн… Тетраэдр таза! Это же несерьезно. – Ник подошел ближе. – Невооруженным глазом видно, что фото сфабриковано. Как и сотня других, присланных в разные времена. Старый трюк! Эти «местные» готовы изобразить кого угодно, лишь бы привлечь туристов.

Ксения перебила:

– А что, если это правда? Если с человек действительно существует?

– С головастики? Утверждать их существование бессмысленно. Позвольте вам обоим напомнить, – Ник распахнул окно, – на дворе двадцать первый век! И всё это время человечество бегает по следам снежного человека.

«Артист!» – подумал Денис.

– Именно благодаря вещам, лишенным всякого смысла, мы и находим истину! – вспыхнула Ксения. – Фото прислал Степаныч, старик лично снимал. И если он говорит, что видел, значит – видел.

– Кто этот Степаныч? – поинтересовался Денис.

Девушка уселась обратно за стол и принялась объяснять:

– У нашего университета в Башкирии есть своя обсерватория, Михат Степаныч заведует ею вот уже… э э э… лет тридцать. Да-да! Старый друг нашего профессора Петрика. Мы еще под стол пешком ходили, когда он уже рассказывал о снежном человеке. И нет ничего удивительного в том, что есть такие люди, как он… не из того теста, чтобы фальсифицировать что-либо.

– Неужели никто не пытался подтвердить или опровергнуть всё это? – Денис с интересом слушал.

– Петрик создал целую теорию. Несколько раз даже собирал добровольцев. В прошлом году, например, несколько человек, с ним во главе, две недели бродили по горам в поисках этого «призрачного» существа. Вернулись ни с чем. И всё же Петрик верит в существование чего-то таинственного. Для него вопросы важнее ответа. Но… пока… ни единой зацепочки.

– Не думаешь, что Степаныч обманывает?

– Исключено. Он понятия не имеет о подделках и монтаже. Есть кнопка на фотоаппарате, которую нужно нажать. Всё. Для старика снежный человек столь же реален, как для биолога орхидея.

– Однако… к чему ты клонишь? – Денис подался вперед. Он уже догадался, что будет дальше.

Девушка звонко рассмеялась. Стремление стать частью какой-нибудь авантюры угадывалось в ее жестах, в мимике.

– Разве я еще не сказала? Профессор готовит новую экспедицию. Хочешь с нами? Я поручусь за тебя.

– Не надо. Ты думаешь, я нуждаюсь в том, чтобы за меня просили?

– Здравствуйте… А он здесь при чем? – возмутился Ник. – Что нам это даст, Ксеня? Я – биолог, ты – географ, здесь всё понятно. Он кто такой?

Денис почувствовал себя неуютно. Его стартовая позиция была такова, чтобы самому делать выбор.

Ксения решительно кинулась в бой:

– Денис тоже географ! Между прочим, он пишет работу… расскажи сам!

Денис пожал плечами. Он не собирался выворачиваться наизнанку перед этим… красавцем. Уже несколько лет он работает над интересной темой – представляет формы в виде формул., Связать географию с математикой! Такая задача может показаться бессмысленной. Но ему было интересно определить логику пространства. На кафедре поддержали, хотя многие считали его чудаком. И подсмеивались за спиной. Но всё это неважно. Важно другое: он знает, что делает.

– Денис изучает логику пространства! Он связывает вневременные объекты, числа, с событиями, пространственными структурами. – Ксения ответила за него. – И наш мир он видит по-другому, аналитически. Любое событие – сродни матрице. Человек-призма.

Денис вспыхнул от такого сравнения, зачем-то сунул руки в карманы. Он вдруг ощутил себя на обочине. Не понимают? Последнее время это чувство приходило всё чаще.

– И… он увидит то, чего не заметим мы, – торопливо закончила Ксения.

– Человек-призма… Что ж, чем больше граней, тем точнее приближение. Человек-призма… – Денис подбирал слова, – … в твоих устах звучит, как человек-паук или… неважно, уродливый монстр. Может, я должен гордиться? Статусом… научного шута. Тогда добавь для полноты образа – матрица, синусоид, лента Мёбиуса. Для вас всё прозвучит одинаково. Никогда не думал, что наука свяжет крылья ангелам.

– Ангел нашелся, – хмыкнул Ник.

Ксения умоляюще подняла руку:

– Подожди-подожди, ты неверно понял! Говоря, что для тебя весь мир – числа, я имела в виду, что ты сможешь правильно оценить ситуацию. Увидеть по-своему. Это всё равно, что разглядеть сверху то, что снизу скрыто. Ведь в математике, например, от того, куда ты поставишь ноль, зависит смысл всего числа, его емкость. Можно втиснуть его между цифрами, пропустить вперед или дописать последним.

– Понятно! Тебя интересует конечный счет, а не сам игрок.

На подоконнике распахнутого окна забила крыльями пара голубей, они стали прохаживаться, золотыми бусинами глаз косясь на людей.

«Голуби приносят любовь», – подумал Денис.

– Кыш! – Ник высунулся из окна.

«Демон!» – Денис усмехнулся своим мыслям, ему вдруг захотелось уйти. Вряд ли это обида, просто не хотел мешать. Он встал и направился к двери.

– Я думал, мы понимаем друг друга. Я вижу лишь числа? Разве? – Он словно бросил взгляд в открывшееся чужое сердце. – Пусть так, но здесь я вижу треугольник. И он – неправильный. Блок конструктора.

Он распахнул дверь.

– Что? Хотите, чтобы я измерял линейкой пространство поиска? Это всё равно, что хаос привести в порядок, неразрешимость и бесконечность. Жажда чуда! А вы жадны, Ксения. Жадны.

– Денис, пожалуйста!

– Если бы… кто-то другой, но ты… Кстати, твой любимый Пикассо наверняка был человеком-призмой! – Он скрылся за дверью.

Ник передернул плечами:

– Странный он.

– Он… не странный, – сказала Ксения, нахмурив брови, – мы с тобой просто живем, а он создает свой сюжет… он обязательно увидит то, чего не заметим мы!

В ее словах звучала горечь.

– Всё понятно, – голос Ника был резким, – и умный, и красивый, куда нам! – Он подошел к холодильнику, открыл дверцу настежь и, ничего не взяв, закрыл. – А я кто, по-твоему? Блок конструктора лего-Ксения? – Он вышел, хлопнув дверью.

3

Длинные гудки сверлили ухо – один гудок, второй, третий. И вдруг:

– Алло, – с того конца провода.

– Матвей Степаныч, дэ тэбэ трясця носыла? – Петрик даже привстал с рабочего кресла. – Уже неделю звоню, абонент недоступен. Дай, думаю, на домашний.

– Простите, – его вежливо прервали, – это не Матвей Степанович.

– Мне нужен профессор Сайко, я правильно набрал номер?

– Да, да, Владислав Григорьевич, вы меня не узнали?

– Славик? – Петрик забеспокоился. – Где отец?

Голос Славика дрогнул.

– Отец пропал. Отправился в командировку и пропал. Его ищут поисковые партии.

– Как пропал? Когда? Не понимаю, мы недавно говорили с ним, собирались вместе ехать в Сибирь. На Ленские Столбы. Я пригласил его в экспедицию.

– В Сибирь? – В голосе сына звучало удивление. – Две недели назад он и отправился на Ленские Столбы.

– Зачем? – Теперь уже Петрик удивился.

– Он взял с собой оборудование, хотел провести какой-то эксперимент. Мне следовало позвонить вам раньше, но как-то…

– Ничего не понимаю. Зачем ехать на месяц раньше? И почему он не предупредил об отъезде? Что могло случиться? У тебя есть его маршрут, сопроводительные записи?

Петрик захлебнулся вопросами. Если Сайко внезапно уехал, значит, дело серьезное. Он всегда был таким. Выбивал дух из сомнений.

– Да, да, записи есть. Отец работал над классификацией облаков несколько лет подряд. Вы же знаете старика, ему надо углубиться в проект до жертвоприношения. Надо десять раз всё перепроверить, прежде чем объявлять вслух. Институт всегда поддерживал его бесконечные командировки, и поездка в Якутию была рядовой, ни больше ни меньше. Но он не вернулся в срок. – Славик замолчал.

В трубке послышался легкий шум, и незнакомый голос произнес:

– Майор Каврин, я занимаюсь расследованием. Мы собирались с вами связаться, но вы нас опередили. Как я понимаю, вы друг и коллега профессора Сайко. Надеюсь, он жив. Заблудился, сломал ногу, провалился куда-нибудь, да мало ли что могло случиться! Его ищут, но, возможно, не там. Приезжайте, посмотрите его записи, вспомните последние встречи, разговоры. Возможно, вы сможете нам чем-то помочь.

– Я приеду, – Петрик почти справился с волнением, – сегодня же вылечу в Москву.

Директор НИИСЕ (научно-исследовательского института в области современного естествознания) при Национальном университете Владислав Григорьевич Петрик в свои неполные пятьдесят пять имел в научном мире статус человека, несущегося по жизни на полном ходу. В его библиотеке стояли книги на английском, немецком, испанском и французском языках, профессор одинаково хорошо владел ими. Он был горяч, но отходил быстро. Он был галантен, но мог запросто прилечь на лужайке в центре города. Он разбирался в искусстве и варил отменный турецкий кофе. Имел собственное мнение, слушал рок, а по воскресеньям плавал в городском бассейне. Вставлял в разговор украинские словечки, приезжал на работу на велосипеде. На запястье, частично скрытая часами, просматривалась татуировка. И если кто-то пытался шутить над «следами бурной молодости», он просто разводил руками и говорил: «Ну где вы видели идеальных директоров НИИСЕ?»

В его просторном кабинете всегда было тесно – груды журналов, брошюр, книги стопками и по одной, папки, карты, горы бумаг; россыпью солнечные камни с крокодильей реки, кожаные браслеты, расшитые бисером женщинами племени масаи. На полочке возле окна стояли в стеклянных колбочках образцы песка с далеких морей. Словно алхимик, перебирал он колбочки, рассматривал песчинки под микроскопом, разгадывая в шероховатых гранях шифровки древности. Здесь был рыжеватый песок африканских берегов, белый австралийский и голубоватый северный, с примесью дробленых ракушек – азовский, тонкий коричневый – с индийских берегов.

И среди этого хаоса жизни – он сам, мощным потоком движения, новые идеи, как вспышки, и новые повороты в размеренности дней.

А еще он твердо знал – для того, чтобы почувствовать себя первооткрывателем, нужно искать. И он искал.

Информация о снежном человеке накатывала на мир волнами на протяжении многих столетий. Иногда информационный простор волновался и бурлил, иногда наступал полный штиль – о нем временно забывали. Ну а в НИИСЕ кропотливо, день за днем, год за годом по крупицам набирался архив – снимки следов, показания очевидцев, зарисовки со слов, рассказы, фольклор. Впрочем, в одной из комнат хранилища даже хранился кем-то бережно собранный кал снежного человека и клок шерсти неопределенного цвета. Сам же Владислав Григорьевич несколько раз лично организовывал поиски йети. И хотя собранный материал не позволял делать институту громких заявлений мирового масштаба, его было вполне достаточно, чтобы данные изыскания не запрещали.

Петрик забронировал по Интернету билеты на самолет до Москвы. Ближайший рейс – 19.20, регистрация – за два часа до посадки. Он посмотрел на часы, прикинул в уме, сколько осталось до отъезда, и снял трубку внутреннего телефона.

– Ксения, зайди ко мне.

В кабинет заглянула Ксения. На шее у нее был платок смелой расцветки, и Петрик невольно улыбнулся, задержавшись взглядом на ярком пятне. Интересная девушка. Он вспомнил, как два года назад принимал ее на работу…

… – Кляти дурни! Каждый раз я должен вас выгораживать… Вы ко мне? – Он увидел, что в кабинет заглянули. – Подождите!.. Заново, всё надо сделать заново! Пошагово. Не спеша. Куликов, десять раз отмерьте и только потом режьте! Всё! – Он кинул трубку. – Я вас слушаю!

Девушка претендовала на должность младшего научного сотрудника и его личного помощника. «Слишком молода, судя по внешности – ветрена, мне нужен помощник с характером!» – подумал он. Слушал рассеянно, что-то листал, делал пометки. «И ведь нельзя сразу отказать, опять скажут – грубиян!» Спросил просто так:

– Что вы думаете об исследованиях, проводимых институтом в вопросах поиска снежного человека?

Он не рассчитывал на толковый ответ и удивился, услышав в свой адрес критику. Решительно усевшись на ближайший стул, девушка заявила, что он неправильно организовывает поиски снежного человека, повторяя ошибки Эдмунда Хилари. Конечно, он знал, о ком речь – известный альпинист, покоритель Эвереста, развернувший кампанию по поискам йети в 1960 году.

– Да? И что же я делал не так?

Она подробно перечислила ошибки, измерив их глубину собственным аршином. И, как ни странно, он внутренне с ней согласился.

– Спасибо, вы свободны, – он следил за ее реакцией.

Девушка сделала шаг к двери и вдруг сказала несмело:

– Вы знаете толк в современном искусстве – Литвиненко, Лебединец, Петр Бевза, – она обвела взглядом кабинет. Остановилась на одной из картин, – это раннее творение Петра, он работал над ней в Крыму.

– Вот как? Вы знакомы с современным артом? – Он отложил в сторону ручку, глянул с интересом. – Может, и сами рисуете?

– Немного. Масло, холст. – Пунцовые щеки, пылающие глаза. Добавила негромко: – Возможно, за глубоко научным видением мира, вы невнимательно всматриваетесь в мир окружающий.

«Однако, характер…» – Он задал еще пару вопросов. Ксения убеждать умела. Сбитый с толку неожиданным напором, Петрик принял ее на работу и потом не раз убеждался в правильности своего выбора…

– Я лечу в Москву, – начал он, – вылет в 19.20. Когда обратно, пока не знаю – день, два. Нужно разобраться с бумагами пропавшего друга. Занимайся подготовкой экспедиции. Полный список для стоянки – у меня на столе. Да, ты что-то говорила насчет состава. Кто-то новый? – Профессор убирал со стола записи, какие-то заметки на огрызках-листиках. Комкал, бросал их в урну.

– Владислав Григорьевич, не сочтите за дерзость… есть… неплохая кандидатура.

– Специалист в нашей области? Ученая степень, работы?

– Мм-м… Студент пятого курса геофака. Но – будущий профессор, как минимум!

Петрик оставил в покое портфель и поднял голову.

– Будущий? Значит, что-то личное. Ксения, чем он может быть нам полезен?

– Почему… личное… – Она покраснела. – Интересна область его исследований – он изучает логику пространства. С помощью элементов математики делает анализ исторической физической географии, геоморфологии, в частности, орографии. Может, вас заинтересует математический подход к теме? Новый взгляд.

– Хм, математический. В форме и размерах следов мы и сами разберемся.

– Владислав Григорьевич… дело ведь не в замерах. Бесконечность не измерить, но можно логически предугадать. Используя универсальные математические истины. Вы же хотели применить новаторский подход, так пусть мы и будем искать в горах неизвестную величину – нашего икс-человека, как обыкновенный математический объект в обыкновенной математической задаче. Или назовите это так, как вам удобно… Поверьте, Денис способен увидеть невидимое.

– Денис? Ну-ну, уже перешли на личности.

– Да что тут может быть личного, он еще и согласия своего не дал. – Она с сомнением качнула головой. – Это нам надо переживать, согласится ли?

– А что, может, ты и права, – Петрик видел, как хотелось Ксении, чтобы парень (как его там, Денис?) поехал в экспедицию. – Новаторский подход? Да. Будем искать икс-человека на уральских геометрических поверхностях.

– Вы всё шутите, – она вздохнула с облегчением. – Вы не пожалеете! В нашем мире всё так или иначе связано с математикой. Зачастую мы зажаты рамками строгих истин, и нам просто необходим свежий взгляд. Неожиданный, перевернутый, креативный.

– Надеюсь, он того стоит… Креативный? Слышали бы тебя в Академии!

Он наконец-то собрал портфель, рассеянным взглядом оглядел комнату, думая о чем-то своем. Взял пиджак и направился к двери. – Приглашай своего знакомого, пусть едет! Может, и будет какой-то толк… Да, всю аппаратуру нужно проверить, и только потом Савельев должен ее упаковать.

Он уже распахнул дверь, когда Ксения, вспомнив что-то, кинулась вслед:

– Владислав Григорьевич, а результаты фотоэкспертизы уже известны?

Профессор остановился, похлопал себя по бокам, ища нужную бумажку, извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо табельный бланк.

– Вот. Утром доставили. Фотографии подлинные. – Помолчал. Хотел еще что-то добавить, но лишь глянул серьезно и заспешил по коридору на выход.

4

Москва встретила Петрика восторженным гулом запруженных улиц, кваканьем клаксонов, горячим дыханием плавящегося на солнце асфальта. Он любил этот город. Город-цунами, город-жизнь. Когда же он был здесь в последний раз? Петрик набрал номер Славика. Вместо обычных гудков мобильник задрожал от вырвавшихся на свободу низких аккордов тяжелого рока. Профессор поспешно отключился, недоумевая, что же он сделал не так. Пока раздумывал, телефон привычно тилинькнул, принимая вызов.

– Вы мне звонили, Владислав Григорьевич?

– Славик! – обрадовался. – Я уже в Москве, буду в Институте минут через тридцать.

– Я вас встречу на входе.

– Жди, – и отключился.

Полчаса на такси немного вымотали. Городские дороги – словно реки текут. Шумят, извиваются водоворотами, всплескивают красными гребнями светофоров. Жилые дома близко подступают к проезжей части, всматриваются в свои отражения, мелькающие в окнах машин. А машины, будто листья на воде, – так их крутит и бросает неуемное городское течение.

Здание Московского института социально-экономической географии серой скалой выступило из общего бетонного массива. Вот, кажется, кто-то махнул рукой возле входа:

– Владислав Григорьевич! С приездом! – Славик пересек тротуар и распахнул дверцу. Помог вынуть багаж.

Они пожали друг другу руки, и Петрик с надеждой спросил:

– Новости есть?

Славик отрицательно мотнул головой.

– Ничего нового. Ищут.

Они прошли в холл, поднялись на второй этаж. Длинные прохладные коридоры, высокие потолки – словно в храме. Яркий солнечный день гасится в таких зданиях сумраком каменных сводов, и где-то в путанице лестничных маршей живет эхо. Всякий знает – оно пугливое, и отзывается только тогда, когда в здании пусто.

– В кабинете отца до вчерашнего дня работала комиссия, – на ходу сообщил Сайко-младший. – Голос у него был высокий, с хрипотцой, словно у мальчишки. Да он и оставался для Петрика мальчишкой, сыном лучшего друга. – Перерыли бумаги, искали зацепки. Рассматривали версию похищения, но прошло уже столько времени, что ее отодвинули на второй план.

– Похищения? – удивился Петрик. – Ты имеешь в виду деньги? Вряд ли. Он же не бизнесмен. Географ! Всё его богатство – это облака в небе. А облака… Кого могут интересовать облака, кроме Матвея Степановича?

– Да.

Они увидели, как из кабинета профессора Сайко выскользнул парень лет тридцати. Серый костюм, галстук. В руке – несколько книг. Плотно прикрыл за собой дверь и стал удаляться по коридору.

– Эй! – окликнул Славик. – Вы не меня искали?

Парень оглянулся, не сбавляя шага, приподнял книги.

– Я из библиотеки, майор разрешил. – Он ответил мягко, совершенно спокойно.

Через секунду он уже свернул в боковой коридор и скрылся из виду. Пожав плечами, Сайко-младший подошел к кабинету, открыл дверь и пропустил гостя вперед.

Прошедшее без хозяина время еще не успело проставить в комнате печать запустения. Разве что тонкий слой пыли гасил блеск былого движения. Петрик вдруг остро ощутил пустоту, образовавшуюся с потерей друга. С грустью вспомнил их последнюю встречу здесь, в кабинете. Это было утром, в понедельник. Запах кофе. Привкус горечи. О чем они тогда спорили? Кажется, он упрекал друга в том, что тот постоянно в разъездах, три недели из четырех ежемесячно. А как же время на личную жизнь? И ведь он был прав! Матвей же, как всегда, замкнулся. Одинокий волк. Что-то бурчал в ответ, затем процитировал Камю. Петрик даже помнит интонацию, с которой он говорил: «Путешествие как самая великая и серьезная наука помогает нам вновь обрести себя». Да, именно эти слова. С привкусом горечи.

Петрик подошел к этажерке с книгами, пробежался взглядом по корешкам. Он знал их все. Взял одну, наугад. «Стратегическая география»… Вспомнил день, когда они вдвоем купили эту книгу…

…Киев. Петровка. Солнечный полдень. Народ у книжных прилавков толпится, будто никто не работает. И они с Матвеем спорят о чем-то незначительном. В руках – только что купленная «Стратегическая география». Лица, лица… и вдруг они видят перед собой огромную доску. Прохожие останавливаются, берут в руки мел и что-то пишут. Кто-то объясняет: «Это такой проект. Вы можете написать здесь всё, что хотите сделать в жизни и еще не успели…» Матвей даже не раздумывал, подошел и написал размашисто:

…я хочу найти свою таинственную землю!..

И передал мел другу.

Петрик вернул книгу на место и перевел взгляд на фигурки из мыльного камня. Внимание привлек носорог. Он просмотрел записки, наколотые на рог: «9.30 – интервью в холле», «чтв. – забрать результаты эксп.».

– Что он сдавал на экспертизу?

– Не знаю, – откликнулся Славик.

На подоконнике лежала свернутая карта, рядом – накопитель с бумагами. Приподнял верхнюю папку, прочитал вслух:

Мир устроен не только причудливей, чем мы думаем,

но и причудливей, чем мы можем предполагать…

Дж. Б. С. Холдейн

– Значит, Ленские Столбы?

– Да. Ленские Столбы.

– Скалы… – Он пытался ухватить начало нити.

На стене – знакомая фотография, они группой стоят перед входом в Географическое общество, сделана во время последнего заседания. В центре – президент общества, слева – профессор Сайко, затем сам Петрик. Справа – несколько крупных ученых, улыбаются сдержанно, словно хотят показать, что наука – вещь серьезная.

Петрик подошел к столу. В чуть выдвинутом ящике заметил две ученические тетради. Взял одну в руки, полистал. След-бороздка от карандаша продавился на нескольких страницах сразу. Перевернул листы, нашел выделенную фразу – серебристые облака. Ниже – диаграмма взаимодействия «атмосфера – суша». Перечеркнута, рядом – новая схема. Во втором ящике лежала толстая папка с надписью «Аккумуляция воздушных масс», том третий.

– Его тема. Сколько лет он писал эту работу? Пять?

– Шесть.

Несколько блокнотов на столе, еженедельник, перекидной календарь, деревянная статуэтка какого-то африканского божка с яркими глиняными бусами на шее. Закрытый ноутбук, копии различных квитанций. Взглянул на календарь – последний рабочий день перед отъездом. Текущие дела, план интервью, звонки в нужный час. И вдруг глаза резанула знакомая фраза, в стороне от основных записей:

…важнее знания

Это была их кодовая фраза. Полностью она звучала так:

«Фантазия важнее знания. Альберт Эйнштейн».

Отсутствующее слово «фантазия» было ключом к шифралфавиту. Петрик улыбнулся, сегодня это выглядело как забава, но в студенческие годы они со всей серьезностью шифровали записки.

Он задумался. Конечно, это могло быть просто совпадение. А если нет? Если это и есть начало той нити? «Боже, – мелькнула мысль, – это было лет тридцать назад! Что за игры?» Петрик взял в руки один из блокнотов, пролистнул несколько страниц. Надо внимательно просмотреть все записи, и если что-то адресовано только ему, он увидит это.

– Бувае, що й корова литае! Я возьму с собой блокноты, полистаю.

Сайко-младший кивнул.

– Майор разрешил. Остановитесь у меня, покопаетесь, может, свежим взглядом что-то ухватите. Мешать вам никто не будет, берите всё, что считаете нужным.

– Мы должны были вместе лететь в Сибирь. Он говорил об этом?

– Да, да, конечно. На поиски снежного человека. – Славик хмыкнул, пожав острыми плечами. Пиджак болтался на нем, словно на вешалке, казалось, что он с чужого плеча. – И вы верите в это?

– Весь мир не верит. А мы его найдем.

Славик помолчал и вдруг спросил:

– А что вы будете делать с ним, когда найдете?

– Странный вопрос. Мы ведь не пытаемся затащить его в клетку. Это будет открытие мирового масштаба! Сенсация! Понимаешь – ни мое открытие, ни твое, ни наше вместе взятое. С человек будет всецело принадлежать миру.

– Принадлежать. Рабское слово!

– Нет, я сформулирую по-другому. Разве мы все – ты, я, твой отец, сотни других ученых, не присягнули однажды на верность Науке? И разве мы все – не ее поэты, художники и… слуги? Вся наша жизнь для нее. Всё во благо.

Пока Петрик говорил, Славик отрицательно качал головой.

– Вы мне напоминаете отца.

– Уверен, у нас с ним одна точка зрения. Не понимаю, что тебя смущает. Наверняка он и в Якутию помчался за доказательствами своей очередной теории, без них любая гипотеза останется всего лишь гипотезой.

Славик покачал головой:

– Не знаю. Только… если вы отыщете с человека и приведете его сюда, всё сказанное потеряет смысл. Потому, что это… неправильно. С человек тоже ведь имеет право на жизнь! На свободу.

– Что за чушь!

– Разве? – не согласился Славик. – У всех должен быть выбор. И не надо прикрываться наукой! Многое в этом мире делалось под ее прикрытием. Это монстр! Жернова! Она перемелет все принципы в угоду себе. Мы живем в бесчеловечной среде, всех буквально тошнит друг от друга. Стоит кому-то в автобусе наступить на ногу, как завязывается драка. Эти же нормы действуют везде, вот почему наука породила атомную и водородную бомбу. Руками ученых иногда действует дьявол! И они это прекрасно понимают!

– Зачем же так? Бунтарь! Это из-за отца? Из-за того, что он пропал… – Петрик положил ладонь Славику на плечо. – Конечно, в чем-то ты прав. «Неразумное» человечество воплощает наши теории в практику исключительно в угоду своим целям. Но мы должны поступать так, как велит сердце.

Славик замкнулся. Отвернулся к окну:

– Ему сердце велело рискнуть жизнью.

– Это его жизнь. Но, послушай, что за настроение? Он жив…

– А снежный человек, или алмазный, или травяной… не важно какой, всё равно имеет право на свободу.

Петрик примирительно хмыкнул и обхватил Славу за плечи.

– Ну же, не кисни, парень!

Он сменил тему:

– А ты знаешь, что это за тумба?

Луч солнца отражался от полированной поверхности небольшой тумбы, стоящей у окна.

– Да, Нью-йоркский Клуб Приключений подарил ее Институту в знак единства духа.

Петрик рассмеялся.

– Вот так! Розумнык. И всё? Это не тумба! Это – глобальный круговорот вещей! Она сделана из того же дерева, что и плот «Семь сестричек».

– Виллиса? Я не знал. Отец никогда не рассказывал. Мы же почти… сложное у нас было общение, сами знаете. – Он провел пятерней по ежику на голове, и это небрежное движение придало ему вид подростка. – Так неужели из этого же дерева?

– Да. Знаешь, Матвей очень дорожил ею. Вильям Виллис в одиночку, на плоту пересек Тихий океан. Один на один с вечностью. – Петрик вдруг стал серьезным. – Твой отец обязательно выживет, где бы он ни был сейчас! Он безумец, это я знаю точно!

Он тронул глобус, а тот, словно поддавшись человеческому теплу, послушно повернулся на тонкой оси: Алтай, Тянь-Шань, Кавказ, Альпы – и остановился.

– Хай йому трясця! Почему же он мне ничего не сказал?

– Наверное, хотел что-то проверить.

Петрик приподнял глобус, рассматривая восточную часть Сибири, и что-то мягко упало на пол. Он наклонился и поднял несколько бледно-коричневых шишечек – небольшие, похожие на мохнатые орешки. Посмотрел на тумбу, там осталась еще одна. Повертел подставку, провел под ней рукой – она была полая. Поставил на место, и подставка накрыла шишку.

– А это что? – Он пересыпал их с ладони в ладонь.

– Не знаю, может, привез откуда-то. Слишком маленькие для местных, – оглянулся Сайко-младший. – Да и форма необычная.

Петрик положил шишки на тумбу, постоял, рассматривая, затем сунул одну в карман:

– Может, пригодится. Отдам ребятам в лабораторию, пусть определят, откуда.

Славик кивнул:

– Ну вот, пожалуй, и всё.

Они постояли еще немного, оглядывая кабинет, взяли несколько блокнотов, тетрадей и вышли в коридор.

Некоторое время спустя, в расположенном напротив здании с глухим щелчком отключилась аппаратура, фиксирующая разговор. Мрачный длинноволосый тип лет двадцати восьми откинулся на стуле и скрестил на груди руки. Его напарник, парень, которого Петрик и Сайко-младший встретили в коридоре, ослабил узел на галстуке и поинтересовался:

– Что теперь, идти за ними? Меня видели. Второй раз не поверят, что я из библиотеки, – хохотнул.

– Я сам прослежу, – длинноволосый быстро встал и направился к двери.

– Макс, избавься от своего крысиного хвостика, бросается в глаза.

– В советах не нуждаюсь. И это не «хвостик», как ты его называешь. Это выражение индивидуальности. Вот ты скажи, Костян, что в тебе интересного? Молчишь?

Тот ответил резко:

– Ты меня удивляешь. Индивидуальность! Пойди, например, в приют, сделай пожертвование малюткам. Вот это поступок. А хвостик…

– Ладно, проехали. Учить он меня будет.

Макс сбежал с лестницы, вышел на улицу и, дождавшись появления Петрика и Сайко, направился к припаркованному вблизи темно-синему «пежо».

5

– Это Кость. У нас появилась зацепка, – доложил кому-то оставшийся на посту парень. – Думаю, это тот, кто нам нужен. Макс следит.

– Наконец-то. Что-то толку от вас маловато, – нехотя буркнули в ответ. – Пора бы и пошевелиться. И скажи Максу, пусть хвост срежет, примат. За версту виден. Давайте, шевелитесь!

Кость обиженно скривился, коротко выругался и уселся перед аппаратурой. Он надел наушники, установил цифровую аудиопленку на начало и, покрутив колесико настройки, принялся внимательно прослушивать запись. Греческий профиль придавал твердость выражению лица. В одном месте он остановил запись и сделал отметку в блокноте. Потом прикрыл глаза и глубоко задумался.

Прошло больше недели, как они вернулись из Якутии, а ответов всё нет. И загвоздка в том, что решить задачу может только он один. Из всей троицы только он один понимает важность произошедшего. Остальные же… всё необычное всегда притягивало к себе людей, таких как они, желающих погреть руки без разбора на чем. И не важно, увидели они чей-то секрет и смогут на нем хорошо заработать или в их руках сенсация. Опять же, на ней можно хорошо заработать. Случайные свидетели, они хотят обратить увиденное в деньги. А он… хотел бы разгадать тайну…

Но, собственно, что они видели? Кость еще раз мысленно вернулся к событиям, свидетелями которых они стали неделю назад…

Смеркалось. Они шли по тропинке, змеящейся между скал. Впереди Макс, за ним Борис Сергеич, замыкающий – Кость. Все трое – мелкие жулики, занимающиеся перепродажей краденых алмазов. До Якутска – на самолете, затем, под видом туристов, в город Мирный, на алмазный рудник. Когда Косте предложили «делать деньги», он не думал, что это будет так сложно.

Карьер «Мир» официально закрыт для промышленной добычи алмазов – слишком глубоко он вгрызся в недра Земли. Воронка глубиной в пятьсот двадцать пять метров и шириной более километра стала опасной для эксплуатации открытым способом – сложные гидрогеологические условия, затяжной спиральный съезд и не только это.

Разинутой круглой пастью воронка-монстр стала засасывать пролетающие над ней вертолеты. Были ли аппараты технически неисправны, либо они падали из-за изменений в пространстве над воронкой, но спорить с природой не стали – работы прекратили. Нетронутые запасы кимберлитовой трубки манили вглубь, обещали всё новые и новые россыпи драгоценных камней, поэтому было принято решение продолжить добычу алмазов подземным способом. Рудник был построен, но начало эксплуатации откладывали. А пока, глубоко под землей, велась несанкционированная, локальная разработка алмазоносной породы. Потихоньку вынималась руда, поднимались наверх камешки, сортировались, шлифовались и утекали мелкими сверкающими ручейками в большой мир.

Месяц они тяжело работали, рискуя быть пойманными. Нужные люди указали место в шахте, обеспечили инструментом, отвлекли охрану. Старая схема, отработанная годами, – определенный процент добытых камней оседает в местных, мирнинских, карманах, остальные – сдаются здесь же, в Якутии. Сидели под землей, как кроты. Света белого не видели. Но мысль о будущих доходах пульсировала в голове непрестанно, придавая новые силы, рисуя в воображении стройные ряды нулей после единицы. Сейчас же троица возвращалась из Мирного в Якутск, сделав остановку на Ленских Столбах. Здесь, среди скал, они передали алмазы и получили за них деньги.

Сумерки сгустились, и Кость чуть отстал, настороженно оглядываясь вокруг. Тишина давила, теснила грудь, словно нагретые за день скалы вобрали в себя весь воздух. Он остановился и невольно посмотрел вверх, в небесный простор. Ночь опускалась быстро, и небо над головой уже приобрело глубокие темно-синие и сине-зеленые оттенки. Невольно он залюбовался небом. На темном бархате небесного листа неведомый художник легкими акварельными мазками нанес серебристую паутину облаков. Они поражали удивительной прозрачностью: сквозь них прекрасно были видны первые звезды. Тонкая, «эфирная» ткань облака расстелилась по небу жемчужными нитями, сияя нежным голубоватым отливом. Некоторые длинные струйки-полосы перекрещивались, и казалось, по ним движутся еле заметные тени.

Когда-то, еще в школе, он любил разглядывать ночное небо, ходил в походы – котелок, палатка, компас в руке. Да еще, обязательно, затертая до дыр карта звездного неба. Позже, уже студентом геофака, он бывал с экспедицией в таких дебрях… где пляшут в тумане призраки. Романтик в душе… с обветренным лицом.

«К черту звезды! – подумал Кость. – К черту жизнь, это кладбище надежд! Человек может всё, но не больше». Он перевел взгляд на застывшую громаду скалы.

Ленские Столбы поражали его своим размахом, своей грандиозностью – столпы Сибири. Они взлетали к самому небу и терялись в его глубине. Каменные исполины теснились, жались к реке, вглядывались в свои отражения. И тишина сквозила сквозь их уступы-пальцы, оседая в пустых глазницах избитых ветрами арок…

Вдруг, откуда-то сверху, с легким шуршанием скатился маленький камешек. Костик застыл. Слежка? Он напряженно всматривался в нависающие ступени – скала казалась ему вывернутой клавиатурой. Светлые полосы, темные… Стонет ветер-маэстро.

Сбоку, из-за скалы вынырнули Борис Сергеевич с Максом.

– Что за… ты где? Я должен с каждым нянчиться?

– Тсс, тихо! – приложил палец к губам, указал вверх.

Все трое притаились за ближайшим кустом и вгляделись в срезанный край скалы. В темноте причудилось, что это разинутая пасть. Синие полутени старых лиственниц, растущих между скалами, сгустились, подступили со всех сторон, казались диковинными пауками с растопыренными лапами. Как-то жутковато стало.

Наконец что-то блеснуло. Бросило в пот. Рассмотрели – вверху человек. Сидит на уступе, в ногах – рюкзак, антенна выглядывает из-за спины. На вытянутой руке какой-то небольшой прибор. Он направлял его вверх, в небо, и поворачивал, словно наводил на что-то. Очки, бородка, зеленая ветровка с лампасами.

– Похоже, он нас не заметил, – с облегчением прошептал Макс. – Смотрите, слева на треноге любительский телескоп. Турист.

Всё произошло в один миг, нет, в полмига, в четверть. Человек окутался зеленоватым туманом, всплеск-вспышка, и он вдруг исчез. Кость не поверил собственным глазам. Быстро повернулся к Максу, но тот растерялся не меньше, сидел с открытым ртом.

– Он исчез, – голос Макса дрожал от возбуждения.

– Ты тоже видел?

– Невероятно, я смотрел прямо на него, – подтвердил Борис Сергеич.

Они сидели и молчали. Стоял вверху телескоп, белела в сумерках антенна. На уступе не было места для того, чтобы спрятаться.

К реке возвращались быстро, не шли – бежали. Плыли на лодке до глубокой темноты, остановились в какой-то деревушке. За ужином выпили, расслабились, потом еще выпили, и сразу всё предстало в другом свете, упростилось. Какие только глупости не придут в голову в сумерках, на тропе, вьющейся между скал! Ну, конечно, он где-то спрятался. Может, даже и от них – заметил. Посмеялись, обсудили и на следующий день забыли. Стыдно и рассказать кому-то.

Спустя несколько дней компания вернулась в Москву. И сразу же протрезвела – в вечерних новостях, по всем каналам объявляли о пропаже человека. Они его сразу узнали – бородка, очки, даже ветровка та же, зеленая, с лампасами. Сайко Матвей Степанович, профессор МИГа, выдающийся ученый. Исчез во время научных исследований в скалах на Лене. Поисковая партия не теряет надежды и продолжает прочесывать Ленские Столбы.

Троица затаилась, опасаясь впутываться в эту историю. А вечером в баре Макс принялся размышлять:

– Интересно, а какими исследованиями занимался профессор? Он исчез неспроста. Видели вспышку? Может, он сделал великое открытие и стал человеком-невидимкой?

– Вряд ли для этого нужно забираться в Якутию, – задумчиво произнес Костик. – Я видел там серебристые облака.

– Слышь, ботаник, ну и что? Да хоть золотые, при чем здесь облака?

– Сам ты ботаник! Я закончил геофак. – Костик хмыкнул. – Серебристые облака как-то связаны с его исчезновением – он приехал на Лену ради них. Я покопался в Интернете, нашел нужную информацию. Профессор несколько лет занимался классификацией воздушных масс, а в последнее время сосредоточился исключительно на создании теории серебристых облаков.

– Что же в них такого исключительного, чтобы создавать целую теорию?

– Всё не так просто. Они находятся на большой высоте, почти в открытом космосе. Они легки и подвижны. Насколько? Посудите сами, средняя скорость их движения – сто метров в секунду. Кроме того, до сих пор неизвестна природа их происхождения. Одни ученые считают, что серебристые облака – это космическая пыль, частицы метеорного или кометного происхождения, на которых нарастают кристаллы льда. Другие утверждают, что они образуются в результате реакции атмосферного кислорода с протонами солнечного ветра – такой себе «солнечный дождь». Некоторые думают, что это ледяные кристаллы, балансирующие на границе между земным пространством и космическим.

– Ну? И о чем это говорит?

– Понятия не имею. Но профессор знал, что делал.

Борис Сергеич оживился:

– Надо выяснить, какие исследования он проводил в горах. Здесь пахнет крупными деньгами. Давай, Кость, – голос стал мягким, доверительным, – копай дальше. Нас интересуют любые сведения о профессоре, а что с ними делать, мы решим по ходу. Макс, срезал бы ты хвост, в глаза бросается, засветимся.

Макс что-то невразумительно хмыкнул и сменил тему:

– Ну что, есть повод выпить!

И троица закрутилась, вынюхивая всё вокруг с тройной энергией. Но именно сейчас Кость понял, что если кто-то и может привести их к нужной информации, то только Петрик. Он разберется.

6

Две трети в пятой степени, нет, не в пятой. Опять ошибка. Логарифм бесконечности, перевернуть, сжать. Но ведь пси-фракталы – абстракция, откуда они здесь? Денис захлопнул тетрадь и уставился в точку. Реальность или вне, какая разница? Можно ли судить о событиях, просчитывая их? Права Ксения, нельзя превращать жизнь в цифры. Ему надо переключиться. Зовут в экспедицию – надо ехать. Побродит по горам. С Ксеней. Пожалуй, всё дело в этой девушке. Он вдруг решил позвонить ей прямо сейчас, набрал номер, считал гудки. Два, три… пять.

– Алло, Ксеня? Я поеду с вами. Вы когда улетаете?

– Правда? Здорово! – засмеялась от радости. Потом вдруг спросила: – А как ты думаешь, каковы наши шансы найти с человека?

Две секунды пауза, и сразу ответ:

– Вероятность появления снежного человека – один к восьми миллионам.

– Это значит, шансы очень малы?

– Ничтожно малы. Почти абсолютный ноль.

– Так чего же ты согласился?

Теперь уже рассмеялся Денис:

– Ты меня подловила. Я же не сказал «абсолютный ноль», я сказал «почти», а это в математике – невероятно великий шанс.

– Ясно. – Ксеня тут же сменила тему. – Подскочишь завтра на игру?

– Во сколько?

– В пять.

Подумал: «Еще одна пятерка, в сумме десять. Совершенное число».

– Идет! Против кого играем?

– Юристы.

– Опять юристы, хм. А кто в команде?

– Женька, Капитон, Ник.

– Ник? – перебил, не дослушав. – Боже, он еще и в баскетбол?

– Ты чего? Он здорово играет.

– Посмотрим, посмотрим. До завтра, давай.

Денис повесил трубку. Закусил до боли губу. Третий лишний. Но кто – он или Ник?

7

Каменный век

Леш с изумлением смотрел, как сменилась картинка вокруг. Вдруг проступили новые очертания гор, раскинулось плато вдали. Он стоял на скале, но это была не его скала, и деревья были не те.

Разве это деревья?

Кустики! Его сосны небо подпирали, стеной стояли, укрывая зелеными сумерками землю. А эти чахлые, усталые.

Вдруг впереди что-то блеснуло. Леш прижался к шершавой поверхности скалы и вгляделся в надвигающуюся ночь. Зоркий взгляд выхватил фигуру человека, сидящего на уступе. Но ведь никого не было?! Что происходит? В тишине стало слышно еще чье-то присутствие – одного, двоих, троих. Трое рядом, где-то ниже, ему не увидеть.

Человек, сидящий на уступе, держал в руках странный предмет и рассматривал сквозь него облака, серебрящиеся в вышине. Затем, словно почувствовав чей-то взгляд, обернулся, и в упор посмотрел на Леша. Взгляды встретились. Набежал ветерок, и мягко сменились контуры. Вернулись его горы, вот они, высокие, четкие. Скользнули куда-то чахлые деревца, вместо них надежно встал пропитанный дождями лес. Его лес.

Всё, как и было, только незнакомец не растворился в темноте – неловко повернулся и сорвался вниз, тяжело упав на бок. Леш услышал глухой удар. Подумал, здесь невысоко, выживет.

Профессор Сайко очнулся. Сознание возвращалось медленно, постепенно пробуждая мозг. Тревожное чувство закралось в душу и жгло изнутри, словно пламя. Он знал это чувство – кто-то наблюдает за ним, и не торопился открывать глаза, не изменил дыхания. Лежал и прислушивался. Затем осторожно приподнял веки, и сквозь ресницы глянул вокруг.

Небо играло красками, и на его бледном фоне вздымались четкие гребни скал. Звенящая тишина, казалось, обрела плотность, готовясь вот-вот взорваться новым днем. Краем глаза он уловил какое-то движение. Осторожно повернул голову, взглядом пошарил по скалам и, наконец, увидел его – неподвижный силуэт в нескольких метрах над головой.

Незнакомец стоял на уступе и разглядывал профессора. Это был мужчина средних лет, с правильными чертами лица. Тяжелая квадратная челюсть, выдвинутая вперед, не казалась грубой, а развитые надбровные дуги, словно вылепленные из пластилина, оживляли низкий, убегающий назад, лоб. Густые темные волосы стянуты на затылке в тугой хвост, короткая борода. Одежда лоскутами, драная – короткие брюки из кожи, бесформенная, навыпуск рубаха. Может, туника? Не рассмотреть. Но профессора удивило не это, удивило то, как он стоял на скале – он был ее частью, продолжением; смотрел без страха, открыто. Уверенный в своем превосходстве. А сила была налицо – широкая, мощная грудь, сильные руки, внутренняя энергия во взгляде.

И вдруг Сайко вспомнил всё.

– Да, – прошептал, – получилось! – Он привстал и теперь уже открыто посмотрел на незнакомца. Взгляды встретились, и каждый пытался разобраться – друг или враг?

Тот, на уступе, даже не пошевелился, просто смотрел и ждал. Профессор ему улыбнулся. Не делая резких движений, приподнялся и сел. Охнул от боли – нога резанула где-то около щиколотки. Он отмел боль, отдаваясь другому нахлынувшему чувству, – теплой волной захлестнула радость, у него получилось переместиться во времени! И если все настройки были сделаны правильно, он попал назад в прошлое. Но в момент перехода был поздний вечер, а здесь уже раннее утро? Значит, временной прокол не переносит точного наложения, калькирования суточного времени. Или вызывает случайный сдвиг. Да, похоже, существует коэффициент сдвига, и если в дальнейшем делать проколы… Он пытался понять, вспомнил, как настроил прибор, нашел нужный всплеск поля, сфокусировал направленный луч вверх, в самый центр серебристой паутины облаков и…

Легкий шорох привлек внимание профессора. Незнакомец начал спускаться вниз. Прыжок, еще один. Он двигался легко, почти бесшумно. Огромная физическая сила делала его опасным противником, но, похоже, он был великодушен к человеку, распростертому на земле.

– Аманай леш.

Профессор не понял, но решил, что нужно назвать себя:

– Матвей… и очень хочется верить в то, что я попал в прошлое.

От набежавшего ветерка родились вокруг тысячи звуков шорохов…

…Леш всё старался понять, откуда мог взяться этот человек, и думал: «Он не похож на меня, слаб, неуклюж, растерян. Говорит непонятно, видимо, пришел издалека. Поранил ногу? Надо отвести его к своим».

Леш присел на корточки, осторожно осмотрел ногу и сказал:

– Матэ-вей, я тебе помогу, – взвалил профессора себе на спину и понес – невелика ноша.

Язык был незнакомый, но Сайко понял – это друг.

Сайко всё сомневался, какое же это время? Не его, это точно! В двадцать первом веке на всем земном шаре не нашлось бы места для такого леса. Лес дышал, лес жил своей жизнью. Исполины-деревья рвались ввысь, к солнцу, к серой вате облаков, скрипели, стонали мощными стволами-колоннами, шелестели, вели нескончаемый разговор кронами где-то там, в вышине. А подлесок шевелился, словно его расчесывали невидимым гребешком. Здесь всё было в движении: мелькало, скользило, крутилось – взлет и посадка, шелест крыльев, хлопки и чавканье. Хаос. Порядок.

Рубашка профессора взмокла от пота, по коже бегали мурашки, но не от холода. Сердце колотилось у самого горла. Он был как ребенок в диком лесу. Он еле справлялся с чувствами. Достаточно было нескольких минут, чтобы убедиться в реальности перемещения. Здесь всё поражало своей грандиозностью, своим размахом. Праздник жизни!

Пока двигались вперед, Леш отыскал невзрачное на вид растение – его красноватые листья напоминали базилик. Растер в руках, и когда сочная мякоть превратилась в кашицу, приложил к ноге.

– Эй, полегче! – взмолился Сайко.

Леш наложил повязку, можно сказать, из подручных средств – лист лопуховых размеров, поверх гибкий стебель-веревка, и удовлетворенно кивнул.

Вскоре боль утихла, и профессор смог идти дальше сам, опираясь на палку.

Они вышли к реке, и его новый друг разыскал в кустах припрятанный плот. Это было громоздкое сооружение из веток и бревен, всем своим видом отвергающее любую форму.

– Дальше поплывем, – Леш указал на реку.

Матвей засомневался в плавучести плота, но напрасно.

Стремительное течение подхватило и понесло. Мимо зеленого покрывала леса, мимо низких каменистых берегов, они летели вниз, словно на крыльях. Какова же река! Источник жизни!

Полноводная.

Гордая.

Неприступная.

Профессора оглушило дыхание ветра, ошеломил простор. Он был удивлен – это Лена? Лена-река? Она и в далеком двадцать первом веке поражала воображение своим размахом, но сейчас… тысячи лет назад… это был Лена-океан.

Природа будоражила фантазию, река буквально кишела живностью, сложно было даже представить, что было под водой, кто там обитал, во мраке глубин – чудища, фантастическая всячина! Тупорылая, остромордая, зубастая и перепончатокрылая. Только безумец отважится всунуть палец в этот кипящий фантсуп. Он не безумец! Держась середины плота, профессор жадно впитывал дыхание доисторического мира, таинственного, неизвестного, удивительного.

Плот несло – это отдельно прожитая жизнь, целая история. Вот он отчаянным прыжком бросается навстречу волне, прыгает через нее, падает в яму, снова взлетает и, кажется, все-таки летит. Поворот, еще один. У у ух! Вдоль берега густая шкура зелени, одной зелени и только зелени, мощным, единым массивом. Острые ребра скал выступают из живой плоти, над ними – обрывки туч, дурман свободы.

Причалили. Ловко спрыгнув на берег, Леш внимательно оглядел прибрежные заросли, махнул рукой:

– Пошли, уже рядом!

Они вскарабкались по камням, перелезая через упавшие стволы, прошли сквозь заросли кустарника с колючками в палец, и вдруг между деревьями мелькнул просвет. Профессор вырвался из сумрака леса, шагнул навстречу свету и… остановился как вкопанный.

8

Всё, что угодно, только не это хотелось ему увидеть. Он уже строил планы и мечтал… что за?..

– Тьфу ты, не получилось!

Метрах в трех перед ним стоял человек – слегка полысевший, в очках в стальной оправе. Ему было лет сорок. Вполоборота, щурясь от яркого солнечного света, он в упор разглядывал профессора Сайко. Обычный человек из современного мира – потертые джинсы, пиджак. Ткань в рубчик, кажется, вельвет. Сумка через плечо, кольцо на пальце.

– Я уж подумал, – не сдержался профессор, – но всё так реально было! Значит, не получилось.

– Переместиться во времени? – спросил человек. – А вы откуда?

«Может быть, это глупый, никчемный… великолепно поставленный розыгрыш? За мной следили! Вели с самого начала! Ждали подходящий момент… Когда я упал и отключился, решили подшутить. Сейчас из-за деревьев выйдет кто-нибудь знакомый, наедет камера, громыхнет шампанское, как в какой-то популярной передаче, как же она называется?.. И весь мир будет хохотать над моей растерянностью…»

– Не понял, а вы кто? – Профессор начал осматриваться. Ведь это не рядовые декорации! От удивления его брови взметнулись вверх.

Словно океанский лайнер, выброшенный на берег неведомой силой, высилось посреди леса гигантское сооружение, возведенное из камня и дерева. Не то крепость, не то муравейник. Рукотворный. Налепленный, набросанный, сбитый в кучу остров. Два обруча частокола опоясывали его по кругу, ограждая и защищая от врагов. Сухие ветки щетинились колючими пальцами вдоль всей ограды. Одного взгляда достаточно, чтобы понять – не приближайся, стой, проход запрещен! Множество входов выходов на разных уровнях пустыми глазницами глядели в лес. Но не это заставило профессора замереть.

Где-то в вышине раздался низкий гортанный крик.

– Гу-го-го-уоу, – кто-то оповещал своих.

– Гоо-уоу-гоу, – откликнулось эхо.

– Аха-га-а гоа, – на полтона выше.

– Аха-га-а гоа, – простонал ответно простор.

У профессора пересохло во рту, он поспешно сглотнул, оглянулся, ища взглядом Леша. Но рядом уже никого не было.

Один.

Посреди незнакомого мира.

Позади – стена леса, впереди – неизвестность…

Невольно шагнул назад и уперся в ствол дерева, обернутого клочьями волосатого лишайника.

– Не бойтесь, вас не тронут, – человек в джинсах подошел и протянул руку, – меня зовут Наджей. Не знаю, откуда вы, но я так рад встрече!

Профессор недоверчиво пожал руку и огляделся – два десятка полуголых людей обтекали их плотным кольцом. Бородатые, носатые, дикие. Короткие гортанные крики, возбужденные горящие взгляды. Поистине, колоритное общество! Словно сошедшие со страниц учебников по истории – обрывки шкур, каменные топоры, копья наперевес. У некоторых – тяжелые дубины на поясе. В наступившей тишине его приветствие прозвучало растерянно:

– Не бойтесь, я друг. Я пришел с миром…

– Я живу здесь уже несколько лет. Возвращаться некуда – после того как произошел временной коллапс, исчезло всё, что было связано с моим временем. Миллионы лет развития канули в никуда. Десять миллиардов людей, животный и растительный мир, мегаполисы, космические корабли, промышленность – всё исчезло. Я всё время думаю об этом. Наверное, остался еще кто-то, кто был вне своей действительности, то есть в другом времени. Это может показаться бессмысленным, но я выжил благодаря тому, что в момент коллапса перемещался в будущее. – Наджей замолчал, и Сайко увидел, как устремился его взгляд вдаль и застыл где-то далеко-далеко.

– Расскажи, как всё было? – попросил тихо.

– Жизнь – божественная машина… запущена однажды, и ее не переписать. Был обычный день. Я решил прогуляться по времени и сделал прокол на пять тысяч лет вперед. Именно в тот миг случился глобальный временной коллапс. Я ушел и уже не вернулся. Очутился здесь, на самой кромке вашего каменного века. Пытался вернуться… но моей цивилизации больше нет. Позади – пустота.

– По крайней мере, ты остался жив. Так, значит, вы открыли законы перемещения во времени? Путешествовали в прошлое и будущее?

– Да, всё просматривалось на миллионы лет назад и вперед.

Сайко взволнованно перебил:

– Это подтверждает мою теорию – путешествия во времени возможны. Я знал и верил в это. И раз я здесь, значит, мой способ работает! Но… я не понимаю, Наджей, если ты говоришь, что на этом временном отрезке было твое будущее, и ты видел его не раз, куда же всё делось?

– Оно исчезло вместе с моей цивилизацией. Ничего удивительного – когда умирает один человек, исчезает всё, что принадлежало ему. Телесная оболочка, дух, энергия. Исчезает вся вселенная-человек. Точно так же и с телом цивилизации – временной коллапс вырвал ее из мировой линии вечности, вместе со всеми ее потрохами! Целый огромный отрезок времени просто исчез. А меня отбросило по касательной от прорванной действительности. Как взрывом разбрасываются комья земли из воронки. Так или иначе, я уже не смогу попасть домой.

– Погоди, выходит, я переместился назад, в крайнюю точку моего прошлого, за которой идет дыра во времени. А на месте дыры была твоя цивилизация?

– Да. Ты – человек из нового будущего, а я из несуществующего уже прошлого. У времени свои черные дыры.

– Значит… до нас на Земле существовали и другие цивилизации. Знаешь, кое-кто из ученых предполагал это. Цикличность, цикличность времени. Понимаю. Из-за временных проколов произошло возрастание энтропии вашей действительности, и это привело к сбою…

– Теперь-то уже сложно сказать. Ясно, что вы не возникли из ниоткуда, новая жизнь зародилась на осколках старой. Кстати, тот факт, что мы с тобой свободно общаемся, говорит о том, что квазиязык уцелел в коллапсе. Зачатки вашей речи, – он кивнул на стоящих в отдалении людей, – это квазиязык будущего.

– Квазиязык?

– Мы развили способность мышления на бессознательном уровне, когда мозг сам подбирает нужные слова, понятные нам обоим. В нашем мире больше нет языкового барьера. По этому принципу я общаюсь с ними, – он кивнул на местных людей, – а теперь вот с тобой. Я здесь уже несколько лет, похоже, что биосистема планеты восстанавливается. Жизнь продолжается – она расцветает новым витком на пружине эволюции Земли.

Наджей закашлялся, и Сайко вдруг стало жаль этого человека, затерявшегося в горизонтах пространства – времени. Он смотрел, как его новый товарищ прикрывает рот своим мощным кулаком, как сутулит широкую спину и плечи, как морщит лоб и трет указательным пальцем переносицу. Допускал ли он, отправляясь в очередное путешествие во времени, что уже никогда не вернется домой? Думал ли, чем рискует?

Свежий ветерок раздувал пламя костра, искры летели к темному небу. Профессор подбросил в огонь сухих веток и, прислушиваясь к его теплому дыханию, огляделся. Местные, вернее, его далекие-далекие предки, сидели вокруг и с интересом посматривали на него. Отсветы огня ложились на лица красноватыми штрихами, заостряли крупные черты носа, скул. Они тихо переговаривались между собой, активно жестикулировали; жевали сушеное мясо, коренья, на горячих камнях пекли грибы. Кто-то скрипел камнем, обтесывая кол, работал тщательно, кропотливо. Слышался хриплый гортанный хохот из кустов, откуда-то слева. Детский плач. Далекий вой.

Они не были слабыми, люди прошлого. Отнюдь. Они были сильнее его, человека из будущего. Эти люди сочетали внутреннюю энергию человека-мироздания с энергией окружающего мира.

Они уже создали систему, зародыш новой цивилизации. Они научились делать копья и палицы, обрабатывать рога и кости животных, умели добывать огонь, умели бороться и побеждать. Они обладали необычайной остротой чувств и выразительной мимикой, они лазали по деревьям не хуже горилл и были физически крепки. В их глазах пылал неукротимый огонь борьбы, огонь, от которого в далеком будущем останутся лишь только искры.

Рядом с Наджеем сидели на корточках Леш и мальчик. Мальчишке было не больше двенадцати, потому что лицо было гладким, без малейших следов растительности. Профессор подумал, что это в далеком будущем двенадцатилетних можно называть мальчишками. В мире дикой природы в двенадцать – ты уже мужчина. Встретившись с Сайко взглядом, парень улыбнулся щербато.

– Начни с конца, – попросил профессор Наджея. – Итак, вы нашли способ путешествовать во времени и свободно перемещались в нем, – он подсел ближе к огню.

– Когда мы сделали свой первый временной прокол – это была сенсация! Взрыв!

– Могу себе представить! Такие открытия не каждый день происходят.

– Да. Да… выпустили джинна на волю. Сначала велись только научные наблюдения и исследования. Сейчас, оглядываясь на то, что мы сделали, кажется невероятным, как мы могли не видеть, что всё так просто? Всё объясняла простая и изящная идея – мы определили и установили систему координат пространства-времени для нашей действительности, фрактальный базовый континуум. Затем, уже от базы, начали протягивать мировые линии для физических тел – время стало четвертой координатой. Каждый перемещенец отправлялся в специальной защитной оболочке в поле, которое не позволяло вмешиваться в ход истории. Затем стали перемещаться туристы, и вскоре любой школьник мог смотаться на выходных в любую желаемую точку. Мы думали, что всё учли и надежно защищены от последствий таких путешествий. Так было двести лет.

– Что же привело к гибели? Что вы сделали не так?

Наджей прикрыл глаза, обдумывая ответ. Затем встал и снял с себя куртку.

– Вот смотри. Это крепкая ткань, – он рванул куртку, пытаясь ее разорвать, но та осталась целой. – А теперь представь, что ткань – это время. Только состоит оно не из нитей, а из временных фракталов. Вот мы делаем в нем прокол – ничего не происходит. Делаем второй, десятый, сотый. Миллионный. Что будет с тканью?

– Она станет ветхой, прорвется.

– Именно! Образуется дырка. Вот так всё и произошло – во времени образовалась дыра. Вырван целый кусок.

– Вы этого не предвидели?

– Ну как, не предвидели… подозревали, что перемещения во времени влекут за собой какие-то изменения. Почему-то опасность утаивалась, а все силы были брошены на решение проблемы невмешательства в ход событий. Придумали оболочку-поле, блокирующую любой контакт с прошлым или с будущим. Со стороны казалось чисто-гладко, все вопросы сняты. – Он вдруг остановился на полуслове. – Как давно ваша цивилизация путешествует?

Сайко растерялся. Он почувствовал холодок страха, комком, в животе. Голос вдруг стал хриплым:

– Я сделал пробный прокол. Мир еще не знает о нем.

– Господи! Первый… первый. Еще не поздно остановиться, взвесить все «за» и «против», – Наджей схватил его за плечо и сжал так сильно, что побелели пальцы. – Послушай меня, сделай всё возможное и невозможное, чтобы твое открытие осталось в тайне! Думай глобально, ты уверен, что человечество готово к нему? Если нет – у вас не будет будущего. Вы погибнете.

Высоко над головой закричала картаво вечерняя птица. Сорвалась с веток и шумно унеслась прочь стайка птичьей мелочи. Стало тихо.

9

Наше время…

Петрик собирал вещи в дорожную сумку. В комнату зашел попрощаться Славик, уставший, нервный. Ежик на голове щетинился, похоже, и мысли у него были колючими. Стоит ли говорить с ним о поисках какого-то зашифрованного послания? Да и было ли оно? Два слова. Всего два слова, нацарапанные в блокноте, возможно, во время телефонного разговора, просто так, мимоходом. Нет, наверное, не стоит усложнять и без того неопределенную ситуацию. Найдет – скажет. А пока…

– Якбы я знав, дэ шукать! Всё слишком туманно, бессвязно. Я мало что смог понять. Определенно, он что-то искал, причем в совершенно разных областях науки. – Петрик порылся в бумагах, нашел сложенную пополам карточку, обтрепанную на сгибе, показал Славику. – Вот, посмотри, это его читательский билет за последний год. Книги по геологии, истории, физике, математике, астрономии. Такой разброс! Словно он не знал где искать, но знал что.

– Значит, пока нет даже зацепочки?

– Нет, но я ищу. Вечером улетаю в Киев. Я сделал копии с его записей, подумаю, посоветуюсь. Нужно время.

Славик смотрел, как Петрик собирает вещи.

– Я понимаю. Благодарю вас за помощь.

Затянувшуюся паузу нарушил звонок мобильного. Славик засуетился, похлопал по карманам, нашел, ответил:

– Да, я слушаю, одну минуточку. – Он поспешно вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. – Говорите.

– Встреча состоится сегодня ночью. В двенадцать за вами заедут, ждите звонка.

– Я понял, жду.

Он сбросил звонок и поспешно оглянулся, словно боялся быть услышанным. Прищурил глаза, на лице промелькнула торжествующая улыбка – все-таки позвонили! А он уже стал сомневаться. Отлично!

Он вернулся в комнату.

– Значит, едете? Держите со мной связь, сообщайте обо всем, что найдете. – И он протянул руку на прощание.

– Да, конечно, я буду держать тебя в курсе.

Когда часы пробили девять, Славик уже заметно волновался.

Десять.

Одиннадцать.

Сомнения жгли изнутри. Зачем ему это? Как-то неловко, неправильно всё.

Ведь он не такой. А какой?

Затаилась внутри горечь на себя. Прочь сомнения! Что такого он собирается сделать? Всё равно скоро всё станет известно. Не сейчас, так через неделю, месяц. У всех должен быть выбор. И не надо прикрываться громкими словами! Наука – это монстр! Всепоглощающий ненасытный монстр, всасывающий в свое бездонное брюхо самих ученых с их идеями и теориями. Ему – тридцать пять. Десять лет своей жизни – десять лучших лет! – он положил на алтарь. Еще двадцать пять, от силы тридцать, и он останется на обочине науки-шоссе. Нищий. Выпотрошенный. Выпитый наукой-женщиной до дна. Да, он любит ее и знает, как много она может сделать полезного для людей. Но… конечно, Петрик прав: в чем-то нужно поступать так, как велит сердце. Они все присягнули на верность одной царице.

А кто же подумает о нем?

Погруженный в схватку с самим собой, он вздрогнул от колюче-резкого звонка.

– Серый «ауди» под подъездом.

– Иду.

Он спустился вниз через черный ход. Подумал: «Зачем через черный?» Увидел на пустынной мостовой «ауди», подошел. Дверца распахнулась, он осторожно протиснулся внутрь и не успел еще коснуться сиденья, как машина рванула вперед.

Всё. Поздно сомневаться в своем решении, нужно держаться уверенно. Сайко-младший выпрямил спину и поднял голову вверх. Вот так. Что же делать, если сердце молчит?

Выехали на сонную набережную, притормозили возле беседки – темный силуэт внутри. Фонари погашены, река серебрится хромированной зыбью. В ветвях запуганно бьется ветер.

– Зачем вы хотели меня видеть? – Уставший голос, надвинутая на лоб шляпа. Шляпа зачем? Лица и так не было бы видно.

– Вы Гилберг Леонид Захарович?

– Тсс… Не надо имен. Я тот, кого вы искали.

Глаза понемногу привыкали к темноте, Славик различил трость в руке собеседника. Сколько ему лет? Не поймешь. Человек-тень.

Сайко-младший присел на скамейку, собираясь с мыслями.

– Я хочу предложить вам одно открытие. Купите.

– Я не занимаюсь наукой… – Собеседник неспешно прикурил.

– Я знаю, но те возможности, которые у вас появятся, сделают вас самым могущественным человеком в мире.

– Самым могущественным? Вы забываетесь. И что же это за возможности? – В голосе сквозило равнодушие.

– Вы сможете переместиться во времени.

– Это что, шутка? Я не люблю шутников, – собеседник затушил сигарету и поднялся с места.

Кровь ударила в лицо, щеки вспыхнули – темнота всё скрыла, и Славик торопливо заговорил, глотая слова, боясь, что его не дослушают:

– Нет, вы не поняли. Мой отец сделал величайшее открытие, оно перевернет мир! Всё, что было известно науке до наших дней, меркнет и отступает на задний план. Теории Ньютона, Эйнштейна – лишь фундамент, а здание, здание построят только сейчас!

Собеседник опустился на скамейку:

– И что же ваш отец не объявил о таком фееричном открытии до сих пор?

– Объявит. Объявит, когда вернется. Я думаю, ему нужно некоторое время для того, чтобы перенастроить прибор. Но он вернется. Может, завтра, может, через неделю, через месяц. Я не знаю, когда.

– Браво! Так он исчез? Изящно, но бесполезно.

– Да, но он точно знал, где и когда должен быть, чтобы всё получилось. Само его исчезновение доказывает возможность перемещения во времени. Раз он сумел попасть туда, сумеет и вернуться.

– Зачем же мне покупать то, что скоро станет известно всем?

– Затем, что вы сможете использовать это открытие в своих целях, пока никто о нем не знает. Пусть даже оно будет вашим всего несколько дней. А потом открытие станет достоянием гласности.

– Хм… – чиркнул спичкой, закурил новую сигарету. – Сколько?

– Что – сколько? – не понял Сайко-младший.

– Сколько вы хотите за него?

Сдавленным голосом Славик каркнул:

– Миллион. Евро.

– Хах-ха-ха!!!.. Всего-то?

Славик засуетился.

– Ну-у, может, и слишком мало, зато – синица в руках, как говорится.

– Умно, умно. Значит, перемещение во времени… хм… Миром правит безумие. Так как вы передадите мне информацию?

– Я отдам вам черновики отца, вернее, копии всех записей, формул, систему перехода, всё. Вы сможете создать условия для прокола.

– Так они у вас? Черновики?

Славика вдруг кинуло в пот. Следовало подумать о безопасности.

– Я знаю, где всё находится, – осторожно произнес он.

– Что ж, я подумаю. Возвращайтесь домой, я свяжусь с вами, – и затушил сигарету.

Поняв, что разговор окончен, Славик встал со скамейки и протянул для прощания руку. Но собеседник оставил этот жест без внимания – может, не увидел в темноте? Сердце сжалось от досады. Славик развернулся и пошел к машине, сел на заднее сиденье, и та опять понеслась по ночной набережной, шурша засыпающей дорогой, петляя между застывшими деревьями.

Он вышел у дома и не успел захлопнуть дверцу, как машина растворилась в темноте, словно привиделась. Словно и не было ничего. А он всё стоял и стоял под подъездом, чувствуя, как состарился за ночь, ненавидя себя за алчность. «Поступай так, как велит сердце…» Проклятье! А если оно молчит?!

Оставшийся в ночи собеседник в это время говорил по телефону:

– Мне нужна вся информация, и чем скорее, тем лучше. Все записи, расчеты, всё! Я повторяю, если открытие существует – подайте мне его на блюдечке, если нет – пусть они пожалеют о своей дурной шутке. Действуйте любыми средствами.

– То есть в случае необходимости можно…

– Тсс… Идиоты! Я же сказал – любыми. Детали меня не интересуют. – И нажал кнопку разъединения, уверенный в том, что всё будет выполнено безукоризненно. Уверенный в себе и в своих миллионах…

10

Уже прошло два дня как Петрик вернулся в Киев. Неотложные дела, вереница встреч вобрали в себя все двадцать четыре часа в сутках. Времени на размышления не было. И только сейчас он разложил перед собой записи пропавшего друга.

Профессор думал. Допустим, Сайко что-то хотел ему сообщить. Он знал, в случае чего, друг обязательно будет смотреть его бумаги. Какое оно, сообщение? Если нет ничего похожего на зашифрованный текст, может, он скрыл его между строк? Способов тайнописи было множество.

Может, стоит рассмотреть проблему с другой стороны – где могло скрываться послание? Вероятнее всего в еженедельнике, он каждый день под рукой. В блокнотах записи чисто научные, велись годами.

Он раскрыл еженедельник на первой странице и принялся его изучать. Нашел в двух местах помарки – наведенное дважды «ю», исправленную «о». Раз они привлекли его внимание, может, стоит с них и начать? Он выписал эти буквы и перешел к следующей странице. Восклицательный знак возле заглавной буквы абзаца. Следующая страница…

Через несколько часов монотонной выборки отдельных букв и слогов, перед ним лежал лист, исписанный с двух сторон. Получилась абракадабра – абсолютная бессмыслица, беспорядочный набор букв. Профессор удовлетворенно хмыкнул, взял чистый лист бумаги и написал на нем алфавит. Затем поставил перед ним ключевое слово «фантазия» и опустил повторяющиеся буквы. Теперь шифралфавит выглядел так:

фантзиябвгдежклмопрсухцчшщьэю

Написал под ним алфавит открытого текста:

абвгдежзиклмнопрстуфхцчшщьэюя

и приступил к расшифровке. Дальше всё было просто – буквы зашифрованного текста соотносились с алфавитом открытого текста, и постепенно на бумагу легло скрытое послание:

Я сделал открытие, о котором не вправе заявлять без твердой в том уверенности.

Посему считаю необходимым проверить всё лично. Может, перемещения во времени окажутся лишь моими фантазиями?

Единственный путь доказать обратное – сделать это! Я появлюсь в точке прокола текущей действительности через месяц.

А пока всё пусть остается в секрете.

Прости, это нелепо – объявить о том, что я собираюсь сделать прокол во времени.

Твой друг, Мв.

Мв, Матвей, именно так он подписывал свои шифровки в студенческие годы.

Петрик откинулся в кресле и задумался. Если друг сказал «через месяц», значит, он не может вернуться в отправную точку текущей действительности. Это решило бы все вопросы.

Изменить он ничего не может, повлиять на ход событий – тоже. Значит, он поступит так, как просит о том друг. Сколько уже прошло? Почти три недели. Надо подождать еще немного. Перечитав записку еще раз, он сложил все бумаги в стол.

Затем снял трубку и набрал номер лаборатории.

– Алло, Петрик. Уже готовы результаты по образцу? Да, номер восемнадцать, я отправил его вам несколько дней назад.

– Владислав Григорьевич, с восемнадцатым какой-то сбой. Делаем всё повторно.

– Хорошо, сообщите, когда будет готово.

– Да-да, конечно.

Он повесил трубку и занялся текущими делами. Подготовка к экспедиции отнимала много сил и времени, и он не заметил, как засиделся допоздна. За окном уже зажглись первые звезды, когда профессор поднялся из-за стола. Закрыл на ключ небольшой сейф, стоящий под столом, в нем он хранил важные документы и печать. Выключил свет, запер за собой дверь и спустился по лестнице вниз.

В холле было пусто, он положил ключ на вахту и направился к двери. На выходе попрощался с охранником:

– Новенький?

– Вчера устроился.

– Ну и как первый рабочий день, Константин? – прочитал на бейдже имя.

– Осматриваюсь.

– Думаю, тебе понравится у нас. Удачи! – кивнул и зашагал к машине.

Уже мчась по ночному шоссе, вспомнил, что не положил расшифровку в сейф: «Хай мэни трясця!» Успокоил себя мыслью, что завтра приедет пораньше и спрячет всё в сейф. Что может случиться за ночь?

Кость проводил взглядом серебристый «фольксваген» профессора и довольно улыбнулся. Удача сопутствовала ему.

Когда троица решила не выпускать Петрика из вида, Костик, коренной киевлянин, последовал за профессором в Киев, а Макс остался в Москве следить за Сайко-младшим.

Еще вчера утром Кость не знал, что и как он будет делать, но судьба распорядилась по-своему – на дверях университета висело объявление о том, что в НИИСЕ требуется охранник 35–50 лет, желательно с опытом работы. Косте было двадцать восемь, и у него не было опыта работы в этой сфере деятельности, но его с удовольствием взяли, лишь глянув на проступающие сквозь пиджак бицепсы – парень в хорошей форме. Испытательный срок – один месяц. Он надеялся, что дольше здесь и не задержится.

Кость некоторое время подождал, пока возле входа спадет суета вечернего движения, и, захватив с собой связку ключей, направился на второй этаж.

В здании было пусто, и звуки его шагов разносились далеко по коридору. Вот и кабинет директора. Он нашел нужный ключ, открыл дверь и осторожно шагнул внутрь. Стертый коврик загасил все звуки, и Кость, уже увереннее, подошел к столу.

Если бы кто-то спросил, зачем он всё это делает, он, наверное, не смог бы объяснить. Действительно, зачем ему это? Он не вор. Он… человек без мечты. А мертвые – не умирают.

Он был совершенно спокоен. Выдвинул один ящик, второй. Нашел нужные бумаги, скользнул взглядом по расшифрованной записке.

Есть! Это оно.

Сфотографировал всё на мобильный, вернул бумаги на место. Почувствовал удовлетворение – все-таки он оказался прав, Петрик приведет их к разгадке!

Он спустился вниз и набрал номер Бориса Сергеича.

11

Играли ожесточенно. Юристы напирали единым, несущимся на всех парах, локомотивом – юркие, живенькие. Скользили ужами, уводя мяч прямо из-под носа. В итоге – восемь очков проигрыша.

– Дэн! Не думал, что ты сунешься в команду. Не обижайся, но ты, как носорог на площадке. Мяч ведешь – по сторонам не смотришь, я открываюсь – ты не видишь! – зацепил, проходя мимо, Николай.

– Это ты мне? Что за мнительность. В кольцо научись попадать!

– Слышишь! – Ник напирал в открытую. – Не умеешь играть – нечего в команду лезть.

– О моих отношениях с мячом не тебе судить.

– Да? А кому?

– Ты слишком самоуверенный, – Денис смотрел в упор, – напрасно. Жизнь, знаешь ли, такая штука – сегодня ты, а завтра – я.

– Ты это к чему?

Денис усмехнулся:

– Читал Генри Миллера, что-нибудь из парижского периода? – Он развернулся и пошел в раздевалку.

Ник сжал зубы, от этого заиграли желваки под кожей, крикнул вслед:

– Ты не лезь, куда не следует, умник!

В его душе закипел гнев, но он быстро успокоился. Ник всегда контролировал свои эмоции, не опускаясь ниже определенного уровня. Считал себя «выше». Стоит ли обращать внимание? В сравнении с ним, все такие жалкие, ничтожные… Николай был уверен в себе – красив, умен, статен. Он заиграл мускулами и удовлетворенно улыбнулся – недаром проводил свободные вечера в тренажерном зале. Улыбка у него была просто голливудская, если бы не выступающие «клыки». Они придавали ему черты хищника. Он посмотрел Денису вслед и улыбнулся… улыбкой дьявола. Соперников у него не было. Никогда.

Ксения… Ксения была девушкой особенной – на нее не действовало его природное обаяние. Она лишь улыбалась в ответ, но шаг навстречу не делала. Как-то так случилось, что он, сам того не замечая, влюбился в нее.

Подошла Ксения.

– Коля, поможешь проверить снаряжение?

Он кивнул, всё еще недовольно морщась.

– Встречаемся через десять минут.

В раздевалке он дал выход накопившейся за последние дни злости – хлопнул дверцей шкафчика, процедив:

– Ну, упырь, погоди…

12

Славик припарковал машину в соседнем дворе. Перед этим сделал несколько кругов вокруг своего дома в надежде, что где-то втиснет авто, но как назло все места были заняты. Вот так, задержался чуть на работе, и привычное течение каких-то ежедневных мелочей вязнет и стопорится, сбивая с жизненного ритма. Он досадливо поморщился – не любил, когда машина стояла не на виду. Оглянулся по сторонам – тусклая лампочка выхватывала метровый круг над входом в подъезд, стайка подростков расположилась на лавочке в центре двора. Веселятся, хохочут, одним словом – молодежь. Славик вздохнул – ему было уже тридцать пять. Это много или мало? Много, пора бы и жениться, да вот как-то не складывается – то ли он женщин не любит, то ли они его. Свиданий в его жизни было много, были знакомства на одну ночь, после которых возникала масса затруднений и, неизбежно, чувство одиночества.

Он вышел из машины и направился домой. В арке было темно, и Славику стало вдруг как-то тревожно на душе, неуютно. Он вышел на освещенное пространство и оглядел двор. Было пустынно.

На противоположной стороне улицы прятался в тени Макс. Он уже устал наблюдать за домом, ему хотелось есть. Он не понимал, зачем это нужно, но Борис Сергеич распорядился – стой и смотри! Спорить с ним не хотелось. В споре всегда теряется истина. А Макс был философом.

Вдруг Макс заметил в тридцати метрах от подъезда, на своей же стороне, вспыхнувший огонек – кто-то прикуривал. Он всмотрелся. Проклятые фонари горели, но не светили. Как же! Городские власти могли с гордостью рапортовать, что обеспечили стопроцентное освещение улиц. Энергосберегающее освещение! Тьфу ты! Свет был таким тусклым, что уже в двух метрах серость смазывала все очертания, в пяти – кисель-туман. Макс удивился, что не увидел, кто и каким образом находился сбоку, ведь было довольно пустынно. Ну, не важно, мало ли кто! Влюбленная парочка. Он перевел взгляд на Славу.

Славик стоял перед домом и смотрел вверх, на свой этаж. Окна квартиры были темными. Они жили с отцом вдвоем. О матери отец никогда не рассказывал, она бросила их лет тридцать назад, сбежав с каким-то бухгалтером. С тех пор отец весь ушел в науку, не оставляя места на что-то еще. Работа – дом, дом – работа. Сайко-младший пошел по его стопам, молодой перспективный ученый. Только перспектива быть таким, как отец, не очень-то и привлекала. Хотелось вырваться за рамки МИГа, хотелось самому принимать решения.

Весь день он думал о ночной сделке. Может, не стоит продавать дьяволу душу? За деньги. Деньги ведь тоже имеют цену. И в его случае цена слишком высока. Может, и не стоит.

Правильно… неправильно…

Да кому какое дело! Миллион евро… Время тикает, надо действовать, хотя… Весь день он ждал, что к нему придут, вздрагивал при каждом звонке мобильника и сейчас даже был рад, что Гилберг не позвонил.

Он вспомнил последний разговор с отцом. Тот вернулся с работы поздно, не вошел – ворвался в квартиру. И сразу наполнил собою весь дом – широкие жесты, словно взмах крыльев, горящий взгляд. Орлиный профиль усиливал стремительность и живость движений. Таким Славик давно его не видел.

– Полет нормальный? – вдруг захотелось спросить, как спрашивал когда-то в детстве.

– Ты не поверишь! Я нашел способ перемещения во времени! – Отец сиял. – Славик! Это надо обмыть. Шампанское есть?

– Где-то в шкафу…

Он полез в шкаф, а Славик скептически улыбнулся:

– Очень интересно. М да, география – наука непредсказуемая.

– Да! Непредсказуемая. А знаешь, не боги горшки обжигают! – Голос из шкафа казался таинственным.

– Но и не географы, – он сразу занял позицию непринятия.

Отец достал бутылку, глянул на этикетку и, удовлетворенно хмыкнув, поставил ее на стол. Затем решительно кинулся в бой:

– Почему-то в период технологий двадцать первого века географию как науку незаслуженно отодвинули в тень – возникла иллюзия расползания в стороны, распада и утраты прежней географии. Она как бы осталась не у дел, ведь время первооткрывателей прошло! Нужно финансировать коллайдер? Пожалуйста! Механика твердого тела? ядерная физика? физика низких температур – «очень разная» сейчас физика, ее финансируют отменно. Им нужно развивать информационные сети? Какой-то десяток лет, и уже трехлетний ребенок сам создает виртуальные миры. Только и слышно, все мозги прожужжали – передовые технологии. А что – передовые технологии? Сегодня они служат опорой в любой области знаний, но только не для нас. Химик сегодня не просто химик, а химик-органик. Биологи пытаются экспериментировать с клеткой, выращивают костную ткань, клонируют, изучают организм на субатомном уровне. У меня есть друг, Савицкий, ты его не знаешь, которому переломанные кости приварили на специальном сварочном аппарате – зачем месяц лежать в гипсе? Астрономы заглянули в такие дали Вселенной, о которых сто лет назад и не подозревали. Давайте, изучайте поведение материи, спирально закручивающейся в черной дыре. А век парусов прошел, господа географы! Занимайтесь погодой. Я вот считаю, именно мы можем сделать, придумать, обрести нечто такое, что расстроит весь задуманный сценарий развития человечества, потому что у нас достаточно свободы в душе и жизни в сердце.

Он достал из серванта фужеры и поставил их рядом с шампанским.

– Открывай!

Славик принялся ковырять пробку.

– Хорошо сказал. Прямо, как на симпозиуме, пап, помнишь, ты выступал в прошлом году?

– География – наука мощнейшая, и ты напрасно иронизируешь. А вообще я считаю, любая из перечисленных областей наук может докопаться до сути перемещений во времени, тем более – география!

Славик рассмеялся:

– Звучит очень-очень-очень смело! Надеюсь, ты осознаешь всю серьезность проблемы! Мне ли тебе говорить, чем чреваты непродуманные заявления. Ну, давай, рассказывай. Как там у тебя всё происходит…

– Суть в том, что я сделал прокол во времени! Пока я сумел переместить лишь несколько предметов, вот эти шишки, – он пошарил в кармане. – Где же они, сейчас… – высыпал на ладонь несколько небольших шишечек. Они напоминали волосатые орешки. – Знаешь, сколько им лет? Невероятно много. Экспертиза показала…

Пробка вылетела с сухим хлопком.

– Надеюсь, ты шутишь, – выдохнул Славик. Он разлил шампанское, взял свой фужер и уселся в кресло. – Шишки? Ну-ну.

– Так. С чего начать? – Профессор сделал глоток. – А начнем с облаков! – Он пересек комнату и остановился у окна. – Много лет подряд я изучал облака. Их классификация и систематизация сложны, но настоящие трудности начались, когда я столкнулся с проблемой описания формы облака.

– Извини, я не слежу за твоей работой. В чем же проблема?

– Да в том-то и дело – формы оказались непростыми… – Он достал из портфеля тетрадь и протянул Славику. – Здесь расчеты, система перехода… посмотри.

Славик открыл тетрадь на первой странице. Начал читать…

Из тетради профессора Сайко:

«…Облака представляются нам окружностями, овалами, но на самом-то деле их геометрия намного сложнее. Фракталы. Структуры, обладающие свойством самоподобия. Это когда, казалось бы, единое целое, состоит из нескольких дробных частей, своих же, уменьшенных копий. Считается, в природе многие объекты обладают фрактальными свойствами. Кроны деревьев, морские побережья, пламя… Снежинка. Дробь дождя и шум прибоя. Пыль, пена… действительно, весь мир вокруг нас – фракталы. И не только вокруг нас. Мы сами имеем сложную систему кровеносных сосудов…»

– И мы фрактальны? – Славик оторвался от записей.

– Я о кровеносной системе, впрочем, почему бы и не мы в целом?

– Маленькие человечки внутри нас? А мы все внутри кого-то? Чушь.

– Нет, не чушь. Есть закон. Контуры, поверхности, объемы, все они шершавы и не так ровны, как принято думать. Всё так разнообразно и разнопланово! Существует лишь одно общее сходство – закон, по которому они созданы. Фрактальные среды, фрактальные формы, фрактальные свойства.

– Фрактальные люди. Аминь! Выпьем за это!

Сайко-младший грохнул фужер о стол, расплескав содержимое.

– Ты не даешь мне сказать…

– Хорошо, хорошо, я пошутил, но к чему здесь время?

– Я подумал, если всё, что нас окружает, весь наш мир имеет фрактальную размерность во всем, то почему бы и времени не быть таким же? Ведь время – часть нашего мира.

– Время фрактально? Может быть, может. И что дальше? – Славик скрестил руки на груди.

– Всё, что фрактально, не имеет масштаба. Давай поговорим о времени…

Славик слушал отца, одновременно читая заметки в тетради.

Из тетради профессора Сайко:

«…Многие считают, что время течет, словно вода в океане, уходит безвозвратно, навсегда. А что, если оно остается здесь, на Земле? Что, если время – это среда. Однородная фрактальная среда, состоящая из множества точек. Я пишу эти строки, ставлю точку. Спустя какой-то миг настоящее становится прошлым. Ускользающий миг настоящего времени, каков он? Он должен быть подобен такой же ускользающей величине. Я думаю, что наше настоящее сжимается в точку. Нульмерную точку, временной фрактал…»

– Подожди, – Славик поднял взгляд на отца. – Тогда их должно быть несчетное множество, таких точек. И где они должны находиться?

– Вокруг нас. Всё пространство заполнено ими. Каждая временная точка – это ушедшая в прошлое сжатая реальность. И она безмерна.

– Как это?

– Всё дело в масштабе. В том, что доступно нашему созерцанию и нашему ощущению. Ведь микробов мы тоже не видим, но у них там своя жизнь. Точно так же, возьми атомы – они недоступны нашим ощущениям. Точку можно измерить, только находясь в ней! – Глаза профессора горели от возбуждения, он почти кричал. – Почему никогда не удается с математической точностью вычислить длину окружности круглого предмета? Потому, что круглые формы таят бесконечность!

– Это так абстрактно, нужно иметь смелое воображение, – добродушно заявил Славик.

– Ну, знаешь, физики работают над своей теорией струн, хотя никто никогда не видел ни одной из них, да и вряд ли когда-нибудь увидит. И это не мешает им.

– Физики. Заметь, не географы. Ладно, ладно, если прошлое сжато в точки, как же с будущим?

– Да точно так же, только этим точкам еще предстоит раскрыться и сжаться. Будущее – настоящее – прошлое.

– Знаешь, отец, это сложно представить. Я уже не говорю о том, как попасть туда.

– Ага! Вот мы и подошли к вопросу перемещения во времени, – он замолчал, собираясь с мыслями. – Чтобы попасть в прошлое, наверное, нам самим надо стать величиной ускользающей, то есть сжаться вместе с уходящей действительностью. Стать частью одной такой точки.

– Почему же мы всегда остаемся в настоящем, не исчезаем с каждой точкой и к тому же стареем?

– Представь, что время – это здание. Мы же – не кирпичик здания, мы просто находимся в нем. У нас свой временной путь.

– Хорошо, пусть будет так. Ты говоришь, что есть способ переместиться во времени, но как?

Профессор достал печенье из ящика, откусил. Подошел к окну, задернул занавеску и провел по прозрачной ткани рукой. Затем уселся в кресло, закинув ноги на маленький столик, и так, с надкусанным печеньем в руке, начал:

– Я долго думал, как можно стать ускользающей величиной. Какого вида силы надо использовать. Ты говоришь, географ не может видеть дальше облаков. Я увидел…

Славик слушал его и листал тетрадь.

Из тетради профессора Сайко:

«…Серебристые облака тонки и прозрачны, как шелк, сквозь них хорошо просматриваются звезды. Я думаю – что может быть общего у точки и бесконечности? Взаимосвязь измерений – мысленные конструкции, низка масштабов. Странно, что пульс звезды похож на ритмы нашего сердца. Космос предлагает ответы. Бездонный Космос! Источник энергии, о которой мы почти ничего не знаем. Вот она, эта мощь, совсем рядом, за пределами земного пространства. Точка и бесконечность. Протяни руку и возьми, только ленивый не сделает это…»

– Космос и время? Не вижу связи, – Славик отложил тетрадь, потянулся за фужером. Сделал глоток, посмаковал. Ему было уютно сидеть вот так, вдвоем с отцом. Он уже и не помнил, когда они последний раз разговаривали по душам. Полгода, год назад?

– Помнишь, несколько лет назад в НИИСЕ запускали проект «Гриф 1»? Военным нужны были космозонды. Правительство профинансировало первые эксперименты и отказалось от дальнейших разработок. В результате проекта родилась технология «ОФТЭ».

– Я помню. Эксперименты с космической энергией, – кивнул Славик.

– Да. Некоторое время шестая лаборатория продолжала разработки в этом направлении, потом их прикрыли. Новый проект предупреждения землетрясений отвлек внимание на последующие несколько лет, а «ОФТЭ» отодвинули на задний план. Мне всегда была интересна эта тема, тем более что моя работа «Аккумуляция воздушных масс» затрагивала эту область. Я подумал, что серебристые облака вполне могли бы выполнить роль адсорбентов космической энергии. Возникающие при этом поля флуктуируют и…

– Может, что-то и происходит в тонкой пленке серебристых облаков, разделяющих землю и космос, но… машина времени!

– Ну же, сын, представь, что ты сумел принять эту энергию и направить в нужное русло, – Сайко сунул печенье в рот.

– Не представляю.

– Допусти.

– Положим, – со скрипом согласился Славик.

– На базе зонда я сконструировал фрактальный генератор, он преобразовывает космическую энергию в энергию выбивания.

– Фрактальный генератор? Энергия выбивания? – Славик повысил голос. – Я не знаю о чем ты, но я знаю, что энергия в таких масштабах может быть беспощадной и тогда дыхание космоса обжигает! Это котенок-тигр! Я помню, какие разрушения были при первых попытках передать солнечную энергию из космоса на Землю. А ты помнишь? Микроволновые лазерные лучи оказались не такими уж надежными. – Взгляд у Славика стал колючим, а движения – резкими. – Малейший сбой в системе управления, и они проходят мимо приемной станции. А что за этим стоит – разрушения, смерть.

– Я понял, о чем ты, но мой фрактальный генератор преобразовывает эту энергию, он меняет ее масштаб.

– Какой еще масштаб у энергии?

– Такой же, как и у всего нашего мира – число масштабов бесконечно. Наша Земля – точка во Вселенной. Микроб – точка для Земли. – Отец тоже повысил голос, вспыхнул. – Генератор использует квантовый эффект. В пленке серебристых облаков гравитоны возбуждаются, при этом изменяются и их свойства – возрастают кванты импульса и энергии. Дальше – обыкновенная игра в бейсбол. Условно, приемник-перчатка у тебя, на земле. Давай, поднимай руку! Я – зонд! Зонд посылает ударный импульс по силовой струне, от источника к приемнику, он направлен на перемещение во времени, тебе остается его принять. – Профессор достал из ящика теннисный мячик, размахнулся и с силой кинул. – Лови! – Мяч глухо ударил Славика в ладонь, откинув ее назад. Он с трудом удержал его. – Я о самом импульсе – удар космической энергии выбивает тебя из действительности в сжимающийся временной фрактал. При этом ты меняешь масштаб. И энергия тоже. Меняет! Свой! Чертов! Масштаб! Всё! Это и есть нужная нам энергия выбивания, позволяющая перейти на другой временной уровень.

– Пусть даже так, – Славик примирительно поднял мяч в руке, – но ты ведь останешься в сжатой точке, ты не попадешь в другое время. Ты останешься в том, с которым сжался. – Он положил мяч в карман.

– Точки легко контактируют друг с другом, нужно лишь задать направление движения. А это можно сделать мысленно, ведь наши мысли тоже движутся фрактально.

– И мысли?.. Тоже?.. Чушь! Несусветная чушь! Мысленно задать направление… О чем ты говоришь? Такие идеи общество, по-твоему, примет?

– Именно! Ведь множество есть многое, мыслимое как единое.

– Отец… – Славик был разочарован. – Я надеюсь, ты не собираешься сделать официальное заявление? Весь мир будет смеяться над тобой.

– Не будет!

– Я же смеюсь.

Профессор подошел к сыну, посмотрел ему в глаза долгим пристальным взглядом. Отвернулся. В один миг он как-то сгорбился, поник. Состарился – лоб прорезали глубокие морщины. Он почему-то вспомнил, как заблудился в лесу, давно, еще маленьким мальчиком. Вспомнил, как бежал в наступающих сумерках, и ему казалось, что вот, за тем деревцем, в череде напоминающих аллею стволов, вот-вот появится тропинка. Но ее там не было. Он бежал и бежал, теряя направление и намечая новое. Бежал и бежал. И если бы не блеск реки в просвете, потерялся бы, растворился в лесу.

– Ты не веришь… твое право. – Ему хотелось крикнуть: «Ты мой сын, и ты должен верить всему, что я говорю, потому что я твой отец! И своими идеями я не подведу тебя!» Но вместо этого он произнес: – Тогда хотя бы не мешай. Считай, этого разговора не было! – Профессор развернулся и ушел в свою комнату.

Славик остался один на один с недопитым шампанским. С раскрытой тетрадью в руке. Он и чувствовал себя одиноко. Сиротой. Но… лучше сказать правду отцу сейчас, чем позволить ему выставить себя на посмешище целому миру!

А может, он не прав?..

Славик слышал, как отец двигал ящики стола и не ложился до утра, меряя шагами тесный кабинет. А на следующий день улетел в Якутию.

Славик вздрогнул от шума вынырнувшей из арки стайки подростков. Звонкие голоса на минуту разорвали тишину, перекатились, стихли где-то на соседней улице. Он зашел в подъезд и поднялся на свой этаж. Уже вставив ключ в замочную скважину, понял, что в квартире кто-то есть – дверь не заперта. Отец?

Почему же не горит свет?

Сердце забилось быстрее, почуяв опасность, но было поздно – дверь распахнулась. Чьи-то цепкие пальцы схватили за лацкан пиджака и потянули в темный проем. Панической волной обжег страх, и Славик рванулся, извиваясь в отчаянном усилии. С размаху врезал кому-то и тут же согнулся от ответного удара. Вырвался и кинулся вниз по лестнице, перепрыгивая через целые пролеты. В тесном лабиринте подъезда топот преследователей казался громовым. Скорее на улицу! Скорее!

Он вырвался на освещенное пространство и юркнул в спасительную темноту арки. Вот и соседний двор. В голове пульсировала только одна мысль – сесть в машину и уехать. Где же машина, где? Дрожащими руками вытащил из кармана ключи, они выскользнули и упали на землю. Замер. Оглянулся – голоса преследователей, словно из пасти неведомого ночного чудища, вырывались из гулкого туннеля арки.

Наклонился и поднял ключи. Открыл непослушными пальцами дверцу. Скользнул на сиденье. Портфель положил рядом. Понял – денег не будет, сделка и не должна была состояться. Бандиты Гилберга вывернут его наизнанку. Вытряхнут из него всё, что он знает и не знает. Убьют, если будет надо.

Фары не включал, сквозной дорогой вывел машину на соседнюю улицу. Несколько кварталов гнал без оглядки, потом остановился.

Погони не было – сейчас удача была на его стороне.

И что теперь делать?

Что делать?!!

Идиот!

Какой же он идиот! Деньги его загипнотизировали. Деньги, деньги! Проклятые деньги! Надо спрятать бумаги отца. Сам заварил – сам и в ответе.

Откинулся на сиденье, закрыл глаза, задумался.

Потом достал мобильный и набрал номер Петрика:

– Владислав Григорьевич, когда вы отправляетесь в экспедицию? Уже в Москве? Во Внуково? Я к вам подъеду, нам нужно поговорить. Что? Да, да, это касается отца.

Он завел мотор и поехал в сторону аэропорта.

13

Каменный век

Следы тянулись вокруг селения. Зверь прошел вдоль ограды совсем недавно – так, по крайней мере, определил Леш. На траве ясно отпечаталось его двухметровое тело, очевидно, он лежал, высматривая добычу в просветы между кольями.

– Он там, где я. Тигр. Мой старый знакомый. Не простил мне своего поражения и теперь выжидает. – Леш внимательно осмотрелся вокруг, не сомневаясь в том, что схватка еще предстоит.

– Ты так спокойно об этом говоришь? – Сайко неуверенно оглянулся.

– Я не боюсь смерти!

Они подошли к проходу-дыре в заборе. Высоко над головой плыли тучи – жирные овцы. Солнце скрылось за самой крупной овцой, и лес уже не казался таким ярким и беззлобным. Широкая полоса между селением и лесом защищала от внезапного нападения хищника, но не гасила напряжения – земля поросла густой, но низкой травой, пересыпанной громадными цветами-патефонами всевозможных оттенков. Кое-где возвышались одинокие деревья и кусты.

На ветвях разлапистой ели сидели шесть крупных птиц. Что они там клевали, не было видно. Одна из них сорвалась с ветки и закружила над людьми, пронзительно крича. Профессор вздрогнул. Надо бы поостеречься.

Щербатый парень шагал сзади. У него было гибкое, как у ящерицы тело, и он то исчезал, то появлялся снова. Айгу-лимби-шии, так он назвался, и Наджей перевел дословно – «бегущий среди деревьев». Да, он и впрямь был таким, «бегущим среди деревьев».

Профессор улыбнулся парню, и тот кивнул в ответ. Сайко подумал, что был слабее в таком возрасте. Слабее физически, слабее духом. Глядя на шрамы, что въелись в кожу Айгу блестящими змейками, он представил, что пережил, открыл, совершил этот мужественный молодой человек доисторической эпохи. С кем вступал в схватку, чему научился. Его жизнь была недоступной и непонятной взгляду из будущего, она казалась яркой и неторопливой, возбуждающей и отталкивающей одновременно.

Леш оттянул гибкую перекладину частокола, пригнувшись, скользнул под нею, юркий, ловкий. Профессор тяжело протиснулся вслед. За забором ему стало спокойнее.

– Тысяча лет – длинный период, – продолжил Наджей прерванный разговор. – А пять тысяч лет – целая эпоха. Тем, кто выжил, пришлось нелегко – знания утеряны, утерян привычный порядок вещей. Где брать одежду, если исчезли фабрики, где брать металлы, если исчезли горнодобывающие комплексы? Под рукой только камни и полумертвая после коллапса природа. Горстка людей, раскиданная по планете, не могла всё восстановить. Те, кто родились позже, уже не имели необходимых знаний. Они еще знакомились с навыками письма, математики и других наук, но постепенно формулы забывались – некому было вспоминать, не на чем было писать, нечего было решать. Человек был занят только добыванием пищи – он просто хотел жить. Последующие поколения уже были далеки от науки. Нет, я не хочу сказать, что человек забыл всё! Взять хотя бы математику. Леш и его сородичи прекрасно обходятся без точных математических расчетов, но посмотри вокруг – математика помогает им совладать с миром, она проникла в самую суть их жизни. Пойдем, я покажу тебе влияние погибшей цивилизации, и ты убедишься, что знания ушли в глубь человека, спрятаны на генетическом уровне. И сейчас, в каменном веке, человек пользуется ими интуитивно, подсознательно.

Профессор и Наджей прошли в глубь поселения. Леш и Айгу неслышно ступали сзади. Глядя, как они оживленно жестикулируют, профессор подумал, что смог бы попробовать с ними поговорить на языке жестов.

– Смотри, как построены их жилища – здесь налицо признаки архитектуры. – Наджей остановился.

– Кости и камни, они составляют каркас, перемешаны между собой.

– Да нет же, смотри: жилище выстроено в форме удлиненного овала – элемент геометрии, так? Теперь, посмотри, как оно ориентировано – с запада на восток. Вот тебе география, так?

Он обошел строение, ведя рукой по стене.

– Основной материал – это кости крупных животных, но посмотри, как они уложены! У внешней обкладки есть характер! Нижние ряды выложены челюстями, вставленными одна в одну. В них, как в основание, вставлены трубчатые кости – это каркас. И по нему, переплетаясь, в определенном порядке наложены: лопатка – лопатка – тазовая. Снова повторяется: лопатка – лопатка – тазовая. Порядок – основа математики! Кости уложены справа налево, против часовой стрелки, так, что каждая последующая кость перекрывает предыдущую.

– Пожалуй, просматривается какой-то узор.

– Да не «какой-то», а здесь ясно выражены симметрия и ритмика.

– Согласен, – Сайко постучал по кладке. – Посмотри, как обработаны кости, они изогнуты в виде дуг, а это значит, что их размягчали в кислом растворе. Вот нам и химия.

– Здесь есть отверстия для крепления, целая система стягивания жилища – ремни с утяжелителями перекинуты поверх кровли. Физика.

Профессор кивнул:

– Хорошо, это доказывает, что человек произошел не от обезьяны и не слез с дерева. Получается, что люди – самые древние жители планеты.

– На каком-то этапе развития мы скидываем себя вниз, на самую нижнюю ступень, и опять продолжаем карабкаться вверх, к вершинам знания.

– Теперь понятно, почему в истории Земли есть периоды, когда происходило массовое вымирание. Человек вмешивался в ход времени и нарушал пространственно-временной баланс планеты. Но таких периодов было несколько, значит, и цивилизаций на Земле было несколько?

Наджей задумался. Сайко ждал.

– Не знаю. Конечно, были загадки, которые не давали покоя нашим ученым, линии Хакса, например.

– Расскажи.

Они уселись на землю, и Наджей стал говорить тихим голосом, словно рассказывал очень личное:

– В одной из пещер мы нашли камень, валун. Камень как камень, природного происхождения, датировали доисторической эпохой. На нем были линии, глубокие борозды. Ровные, гладкие. Если их нанес древний человек, тогда в чем их смысл? Может, причудливый рисунок нанесла сама природа.

Он взял прутик и нарисовал на земле несколько линий.

– Вот, что-то вроде этого. Были и еще неразгаданные тайны – знаки, странные сооружения. Наверное, у каждой цивилизации есть свои загадки.

– Ты думаешь, временные коллапсы были еще?

Они замолчали.

– Что нужно человеку? Время, пространство, Вселенная?

– Всё нужно… Иначе мы бы остались на уровне обезьян.

– Кому нужно всё, тот остается без ничего. Поэтому ты и застрял здесь. Это теперь твое время, Наджей.

– Мне не к чему привязаться. Чтобы переместиться в другое, любое другое время твоей цивилизации, мне нужна база. Понимаешь? Нужно к чему-то привязаться. А у меня нет точки привязки, я здесь чужой. Нет ничего, что было бы связано со мной.

Профессор запрокинул голову и долго смотрел в небо. Думал о чем-то своем. Потом вдруг тихо проговорил:

– С возвратом и у меня не всё так просто. Прибор частично сломан, мне не открыть точку возврата. Без этого я не смогу привязаться к своей действительности. С той стороны нет приемника.

– Ты шутишь? Нет приемника… Ты серьезно? Зачем же ты делал прокол?

14

Наше время…

Аэропорт Внуково кипел, аэропорт жил особой, самолетной жизнью – мелькали за окнами серебристые крылья, рисовали человеческие мечты мелом на доске неба.

Группа прилетела в Москву утренним рейсом из Киева. Петрику надо было задержаться в Москве на сутки, заскочить в Министерство. Он решил не менять намеченный график и отправить группу по расписанию, а сам будет догонять всех как можно быстрее. «Я делаю всё, что могу! – кричал он кому-то в мобильный. – Отправлю группу и сразу к вам. Что?.. Не могу, голова бэз розуму, що лихтарня бэз свичкы! Я должен сам проконтролировать».

До начала регистрации оставалось время, и Петрик отдавал последние распоряжения.

– …лично отвечаешь, ты всё поняла? – Он, как всегда, был невероятно терпим и так же требователен.

– Владислав Григорьевич, я всё поняла. Прибудем на место, разобьем лагерь, всё сделаем быстро и аккуратно. – Ксения заметно волновалась. – Я вас не подведу.

– И не расслабляйтесь, я буду на месте всего на сутки позже. Грэць бы их забрав, ци обставыны!

Оборудование отправили накануне, спецрейсом из Киева. Гора же рюкзаков, нафаршированная всем-всем, что может пригодиться в походе городскому человеку, лежала ярким пятном в тесном мирке зала ожидания. И кто-то пошутил, проходя мимо:

– Древний путешественник, попадавший в неведомые земли, не имел и сотой доли того, что находится сейчас в ваших рюкзаках!

– А мы не древние, мы суперсовременные, суперуниверсальные и супермобильные, – хохотнул Ник.

Петрик еще раз пробежался по записям в блокноте.

«Всё, – подумал он, – если что и забыли…»

Запищал телефон.

– Да. Славик, ты где? Я в аэропорту… Хорошо. Поторопись.

Он сбросил вызов с тревожным ощущением – может, ощущением неизбежности надвигающихся событий? Он и сам не знал.

Сделав последние распоряжения, он направился к справочному табло с расписанием. Напротив их рейса бежала строка: «Начало регистрации на рейс… задерживается на два часа».

– Ну вот, похоже, нам еще долго здесь сидеть, – вздохнул устало.

Подошел Денис.

– Ого! Два часа куковать… Может, сыграем в шахматы, Владислав Григорьевич? – Он протянул Петрику электронный планшет.

Петрик огляделся – Ксения побежала выпить чашечку кофе. Через плечо у нее висел ящик с красками, на спине болталась большая папка. Все участники экспедиции уже собрались и теперь разбредались кто куда.

– Что ж, с удовольствием, – потер руки профессор, – между прочим, перед тобой КМС.

– Да? Тем интереснее.

Они уселись на скамейке у касс, Денис включил экран и сделал первый ход.

– е4… Я люблю играть – красота логики, борьба умов. Собственно, вся наша жизнь – одна партия.

– е5… А мы, по-твоему, фигуры?

– Да нет, мы одна из возможных комбинаций… конь f3.

– То есть алгоритм?.. конь f6.

– Да, наши поступки реализуют некую последовательность, можно сказать – алгоритм.

– Ага. Ты считаешь, что всё предопределено. Напрасно. У нас всегда есть выбор, мы свободны в своих поступках.

– Иллюзия внешней стороны… Может, русскую партию? Это продолжение еще Стейниц считал сильнейшим – вот так, на d4.

– Защиту Петрова? Я не против! Конем забираю пешку.

– Интересно… тогда слон d3.

– Защищаюсь d5.

У профессора зазвонил мобильный.

– Алло… да… как это сбой? Федотов, вы мне третий раз звоните и несете какую-то чушь. Неужели так тяжело сделать экспертизу? Ну, как мне на вас воздействовать? Если дело в аппаратуре, так наладьте ее или выкиньте к чертовой матери! Чем вы там занимаетесь? Знаний не хватает? Опыта не хватает? Так давайте разбираться, кому конкретно не хватает… всё на тяп-ляп… Ладно, что выдает аппарат?.. Ерунда какая… Давайте по новой запускайте. Федотов! Всё! – Он сунул мобильный в карман. – Хай йому грэць! Не могут определить возраст… Руки нужно оторвать, работнички…

– Конем забираю пешку.

– Слон на d6.

– Рокировка…

– Пожалуй, тоже.

Денис оценил позицию:

– Вы надеетесь на победу?.. с4.

– с6… конечно. А ты что делаешь, подрываешь центр? Не выйдет!

– Вы проиграете однозначно. И не потому, что кто-то из нас играет сильнее, а кто-то слабее. Всё дело в отношении к игре.

– Это интеллектуальное соперничество, побеждает сильнейший.

– Я отношусь к игре иначе. Это творчество. Делая ход, вы создаете реальность игры, ведь у шахмат свое пространство… я ферзём, тут мат в три хода… так вот, рассмотрим топологию шахмат. Каждая односвязная трехмерная поверхность взаимно-однозначна трехмерной сфере. Обратите внимание на то, что трехмерная поверхность может размещаться в пространстве, размерность которого как минимум четыре.

– Ты можешь говорить нормальным языком? Человеческим.

– Так я и говорю – вы и рассматривайте игру как закрытый абстрактный узел, погруженный в наше четырехмерное пространство.

– Ну, мы-то с тобой играем в одном пространстве, вот столик, вот шахматы… меняю ладью… погоди, – он сосредоточился на игре, – я могу разменять коня и сыграть b5, оттеснить защиту, вернуться на d4 и отступить… с идеей использовать коня на королевском фланге. Нет! Матом тут и не пахнет!.. А пространство шахмат… мы в равных условиях.

– Насчет условий – хоть мы и находимся в одной и той же точке пространства, в одном временном отрезке, мы начали игру в разных реальностях. Атакую!

– Отступаю. Это как же – в разных реальностях?

– Ваша реальность – это аэропорт, всё, что вокруг происходит; вон та девочка с бантиком, песик возле автомата. Моя – в пространстве шахмат. Тут важно понимание внешнего и внутреннего пространства. Шах!

– Погоди-ка… уступаю слона (а а, надо было разменяться!)… Если уж говорить о пространстве, допущениях… как ты считаешь, мы встретим с человека?

– Нет. С обычной логикой, там, где вы хотите его искать, – нет.

Петрик удивленно посмотрел на парня.

– А как же его искать? Теоретически.

– Не там, где он должен бы находиться по вашим предположениям. Слишком предсказуемо. Он же не простой человек, он икс-человек. Значит, и рассматривайте его как некий случай в стабильности. Да-да, как ни парадоксально, строгие законы могут продуцировать случайности! Я на вашем месте изменил бы логические линии поиска. Давайте поразмышляем, ну, скажем, с точки зрения математики.

Денис отвлекся от игры, откинулся в кресле. Достал из кармана ручку, откуда-то выдрал лист бумаги.

– Какова топология пространства икс-человека? Пофантазируйте! Представьте бесконечно тонкую, гибкую и растяжимую нить-реальность, концы которой уходят в бесконечность – назад в прошлое и вперед в будущее. – Он провел на чистом листе линию. – Завяжите на ней узел – геодезическое пространство икс-человека. Кстати, оно может быть любым по форме, раз уж мы говорим о случайности; оно может быть не только классическим двух– или трехмерным, а и пятимерным, десятимерным, да хоть иметь миллион измерений, – и он нарисовал петлю неправильной формы, затем прошелся по ее контуру мелкими штрихами. – Где же привязка х пространства к реальности? Всё, что нам требуется, – это универсальная система координат, рисуем х, у, z от точки на прямой. И общая единица измерений. Ну, тут дело в масштабе. Абстрактно. Но не стоит привязывать х пространство к конкретной точке! – Он зачеркнул точку отсчета. – Ведь вы можете переместить узел вдоль всей нити, вместе со всеми осями координат, и он останется узлом в любой из ее точек. Видите, он не так прост, ваш с человек. Он может быть, где угодно.

– Узел, топология пространства, привязка, как-то бумажно всё, сухая теория. Ну а пока я привязался к местам, где сделаны снимки – сугубо материальный подход. Но взгляд, конечно, интересный… h8.

– Думаете, не пробью позицию? Шах!

– Встречаю выпад. Если я жертвую ферзя… рискованно, – Петрик потер переносицу. – Если на d7, это только послужит мотивом для жертвоприношений… что выглядит весьма опасно… здесь можно в два хода мат… Попробую ладьей.

– Шах и мат!

– Подожди! Подожди.

– Да? – Денис потянулся, сцепив руки за головой.

– Ладно, в этот раз заговорил. Матч-реванш?

– Нет-нет, не сейчас. Пойду, кофе выпью.

Денис сунул планшет под руку и направился в сторону кафетерия. Профессор окликнул:

– И какой же у тебя разряд, можно поинтересоваться?

Парень обернулся:

– У меня нет разряда, я не играю в шахматы, я их изучаю, – и направился дальше, маленький, щупленький. И Петрику показалось, что он даже идет как-то странно, рывками, словно перемещается в своем абстрактном топологическом узле по их общему пространству зала ожидания. Он усмехнулся своим мыслям, пробормотал:

– Надо же – изучаю! Интересный парень. Ксения права – необычный взгляд на вещи… – Он смотрел парню вслед. – Не там ищем! Нет, это спорный вопрос! А про шахматы он интересно сказал – творчество, красота логики… Свежий ветер! Свежий. Может, стоит довести это ощущение до логического конца? Разработать какую-то совершенно безумную концепт-идею поиска?

15

Ксения сидела за столиком и хохотала. Великолепный Ник сыпал анекдотами – про ежиков, про Вовочку, в общем, пристойными. Чашечку с кофе девушка поставила на столик, а эклер держала в руке, собираясь откусить, – не получалось. Только подносила ко рту, как накатывал новый приступ смеха.

– По-до-жди-и, дай передохнуть, – с трудом выговорила наконец. Она наклонилась над столом и откусила-таки пирожное.

– Ладно, ешь.

Ящик с красками упал на пол, и Ник спросил:

– Рисовать будешь? А что – горы? Лес? Я видел на выставке в холле Института твою картину с бабочками. Красиво.

– Люблю рисовать. С детства. Жаль, времени не всегда хватает, но надеюсь выкроить немножко в поездке. А рисовать что буду? – Она откусила еще кусочек. – Не знаю, что увижу. И необычными цветами. Знаешь, хочу схватить истину. Если это будет гора – значит, напишу ее душу, вот как почувствую, красную, синюю, фиолетовую. А может, серую. Или нарисую облака. Вот скажи, почему все рисуют облака белыми, пушистыми? Они же набиты нашими мечтами! Я хочу вывернуть облако наизнанку и написать всё, что увижу. Представляешь, облако наизнанку? Небо наизнанку, горы наизнанку?

– Из косого надреза неба могут глядеть только звезды. Послушай, Ксеня, – Ник взял девушку за руку. Перебирал пальчики. – Кто я для тебя?

Девушка улыбнулась.

– Друг.

– Ты же знаешь, я влюблен в тебя с тех пор, как увидел. Я мог бы быть больше, чем другом.

К столику подошел Денис, и девушка, незаметно выдернув руку, стала сосредоточенно доедать эклер.

– Кофе пьете? А где вы эклеры нашли?

– Математик явился, – пробурчал Ник.

– Садись, Дэн. Сейчас я схожу за пирожными, тебе брать? Да? Значит, три, – и Ксения направилась к стойке.

Николай развернулся к Денису.

– Сущность математики состоит в ее свободе. Иди, гуляй.

Денис наклонился, поднял ящик с красками.

– Я поборюсь. – Он достал из папки лист бумаги, положил его на крышку, порылся по карманам и нашел огрызок карандаша. Подошла Ксения.

– Ты рисуешь? Не знала, – она поставила на столик тарелочку с пирожными и уселась напротив.

Денис внимательно посмотрел на девушку. Приподнял на уровень глаз карандаш, примериваясь к масштабу, точным движением начал набрасывать контур лица.

– Я в карандаше. – Засмеялась. – Не люблю, когда меня рисуют. Боюсь.

– Не бойся… А меня ты бы как нарисовала? – спросил Денис, работая над рисунком.

– Тебя? Мастихином. Да, так было бы проще передать характер. Ну а Ника?

– Николо… Николо… – Денис взглянул оценивающе. – Наш великолепный Ник – человек полутонов. Маленькой мягкой кистью, пользуясь только жженой умброй.

– Это что-то страшное? – рассмеялся Ник.

– Да, это очень-очень страшно!

Компания развеселилась, но их громкий смех растворялся в водовороте суеты-толкотни аэропорта. Две немолодые женщины, толкая перед собой тележку, остановились рядом со столиком, наблюдали, как Денис рисует. Строгие, молчаливые. Затем потолкали тележку дальше, ухватившись за новую тему: «Демократия… теперь всё дозволено… помнишь, мы в семидесятом, в стройотряде…»

Где-то кричали дети, диспетчер искала затерявшегося пассажира, монотонно повторяя его горькую фамилию – Перцев, лаяла болонка в нелепой юбчонке с оборочками, но троица ничего этого не слышала, летя на крыльях своего личного топологического пространства.

– Готово! – Денис протянул Ксене рисунок.

Она осторожно взяла его, боясь заглянуть. А вдруг там «вся правда жизни?» Рисунок получился очень выразительным, по принципу «остановись, мгновенье».

Денис-художник не стал уделять много внимания деталям, подчеркнув лишь самое важное – женственность губ, экспрессию длинных непослушных волос, лукавинку во взгляде.

Ксения, чуть смущенно, долго разглядывала свой портрет и сомневалась, хорошо ли получилась. Потом решила, что хорошо.

– О, Дэн! У тебя талант. Спасибо за такой подарок. Можно было, конечно, и приукрасить, но истинный художник никогда этого не делает. Он только подчеркивает достоинства, – она с улыбкой протянула рисунок Денису. – Подпиши мне, пожалуйста, что-нибудь на память.

Он взял лист, немного подумал и размашисто написал несколько слов. Ник даже привстал, чтобы разобрать надпись, и Денис усмехнулся:

– Я написал «самой лучшей девушке на свете».

– Ладно… один – ноль, – пробормотал Николай.

Ксения положила рисунок в папку, думая про себя: «Два признания в день, это чересчур. Безумие». И хоть душа ее пела, в сердце билась растерянность – не так просто сделать правильный выбор.

Она встала из-за стола:

– Ну что, пойдем? Уже регистрация должна начаться.

А сама всё медлила, так хотелось продлить эти минуты. Но время неумолимо тянуло вперед, и они зашагали по залу, вливаясь в разноцветно-бегущий поток пассажиров.

16

Славик подъехал к аэропорту спустя час после звонка. Он сделал круг вокруг площади, высматривая свободное место, и, не найдя его, подрулил к стоянке, что находилась сбоку. Получив квитанцию, направился к главному входу. Портфель нес под мышкой, крепко прижимая, потом представил себя со стороны и взял его в руку. Зайдя в зал, набрал профессора Петрика:

– Владислав Григорьевич, я уже в аэропорту, только что зашел с главного входа, вы где? Помашите рукой!.. Вижу, вижу руку. Да-да, я вас увидел…

В оживленном открытом месте Славик расслабился – здесь легко можно было затеряться. Опасность схлынула, и ему стало казаться, что он всё сильно преувеличивает в своем воображении. Да, пришли к нему двое. Да, стукнули, так он же первый и полез в драку. Конечно, в квартиру проникли незаконно. Перерыли наверняка весь кабинет. Кстати, ведь это могли быть обыкновенные домушники. Может, Гилберг и не имеет к этому никакого отношения?

Славик протиснулся между двумя матронами с баулами потолще их самих, ухватил краем уха обрывок фразы: «…в Египте отели… всё включено… на пирамиды не поедем… перевернулся с туристами».

На мгновение между чьих-то плеч мелькнул человек, так похожий на отца. Славик даже остановился. Нет, ошибся. Мужчина был постарше, и… конечно, не отец.

Минуту спустя Петрик уже тиснул ему руку и знакомил с участниками экспедиции:

– Николай Варанов, мой самый любимый аспирант – владеет всем арсеналом методов и технических средств современной биологии.

– Можно называть меня Ник, – парень протянул руку, улыбнувшись такой характеристике. Он хорошо знал – у директора все аспиранты были любимыми.

– Ксения, мой помощник в Институте и здесь, в экспедиции. Ответит на любые вопросы.

– Вы верите в то, что найдете с человека? – Слава сделал вид, что берет интервью.

– Отвечаю. Время первооткрывателей давно прошло, и в нашем скучном мире

Не прочтешь и на столбцах газет,

Что безвестный, ныне славный, кто-то,

Как Колумб, увидел Новый Свет…

…однако подождите, мы – увидим!

– Верю, верю, – Славик пожал ей руку. – Стихи Брюсова?

– Неплохо, – Ксения одобряюще кивнула.

Еще бы, неплохо! Славик любил стихи Валерия Брюсова. Когда-то отец обмолвился, перебирая на полке книги, что вот этот потрепанный томик – любимая книга его матери. «Я подарил ее твоей маме на день рождения». Славик запомнил. Ему было тогда… Сколько же? Лет десять, не больше.

– Лариса Кваппер, доцент кафедры геолого-минералогических наук, член-корреспондент Академии наук. Не смотрите, что она маленькая, хрупкая. У нее есть стержень. Да, в спешке чуть не забыл, вы обязательно в нее влюбитесь.

Славик подумал, что влюбиться в любую из представленных девушек ему будет легко. Вряд ли понравится он. Сухарь.

– Это Денис Лобачев, студент пятого курса, географ. Пытается привнести в географию элементы математики! Удачно маскируется – на самом деле это не один человек, а сотня, они все столпились вокруг него и сделались невидимыми, чтобы не смущать народ.

– Что-что?

– Абстрактно. Мыслит не так, видит не так, ест не так, в общем, представитель той новой породы молодежи, что мыслит абстрактно. Ну, пообщаетесь, сам поймешь.

Денис засмеялся:

– Теперь даже руку пожать мне будет не просто – надо как-то так пожать, чтобы абстрактно было. В общем, считай, что уже пожал. Теоретически.

– Это Семенов Ваня, наш компьютерный гений, фанат-«экспериментатор». Ест, спит с лэптопом. И глядя на него, в это легко поверить.

Компания оживилась – так точно охарактеризовал парня директор. А парень был колоритный – не очень чистые волнистые волосы на лобастой голове, мешок-куртка, выглядывающий из кармана круассан. Шнурки в горошек. И лэптоп под мышкой.

– Не пугайся, иногда он выхватывает из-за торчащего уха карандаш и быстро царапает что-то в засаленном блокноте. Набросает несколько слов, обхватит голову руками и впадет в задумчивость. Это он так мыслит. Наверное, именно так рождаются идеи.

– Так, может, это и есть с человек? – пробасил Славик, и группа развеселилась еще больше.

– Не признается пока, но, в случае чего, именно его и представим широкой прессе. И, наконец, Цаплиенко Константин, отвечает за снаряжение и безопасность. Костя попал в группу в последний момент, можно сказать, выручил нас, заменил нашего охранника-экспедитора. Но Костя опытный проводник, прошел не один маршрут, и я уверен, нам крупно повезло с ним.

– Зови меня Кость.

Они обменялись рукопожатиями.

Кость был одет со знанием дела, словно бывалый путешественник – куртка со множеством карманов, из одного выглядывала цепочка (часы или компас?). Плотные брюки защитного цвета заправлены в армейские ботинки. На поясе висела фляга. Напрашивались сюда же нож, патронташ и ружье, и, может, он и взял бы их с собой, так пришлось бы идти пешком – с таким добром в самолет не пустят.

Кость тем временем думал: «Вот это да! Сайко-младший собственной персоной. Посмотрим, что ему надо. Борис Сергеич удивится. Кстати, могли бы и предупредить. В любом случае, двойное попадание. Что же у них там произошло?»

Он вспомнил, как несколько дней назад удалось пролезть в экспедицию, чтобы быть рядом с профессором Петриком. На всякий случай, понаблюдать. Глубоко в душе, скрывая от самого себя, он знал, что не только в этом причина. Настоящая причина крылась в другом – ему хотелось окунуться в мир романтики, хорошо знакомый со школьной, а позднее и со студенческой скамьи. Окунуться в мир костров, котелков, палаток и звезд, мир поцелуев (как же в походе без них?), в мир с мохнатыми полями болот и парящими по утрам реками. В мир опасностей и приключений, в котором на обычный мальчишеский вопрос «почему?» природа предлагает такой неожиданный ответ, что теряешься в собственных суждениях, знаниях, во времени и в пространстве.

Косте было немного жаль, что пришлось покривить душой и подсыпать такому славному парню, как Леха (а именно он, его сменщик, должен был идти в поход), какой-то ерунды в чай. Сам же вызвал скорую помощь, зная, что с болями в животе и рвотой того непременно отвезут в инфекционную больницу, запрячут в бокс «до выяснения» и не выпустят ни под каким предлогом, пока не придут анализы. Сам знает, проходил и это. Зато теперь он тут.

– Я сейчас. – Он достал мобильный, отошел к окну и набрал Бориса Сергеича. – Алло, Сайко-младший едет с нами.

– Откуда ты знаешь?

– Он рядом со мной, в аэропорту.

– Красавец. Мы его упустили.

– Что? Вы шутите, что значит «упустили»? Вы следили за ним, а не я.

– Послушай, Кость. У него в квартире всё перерыто. Кто-то еще интересуется нашим вопросом, мы видели двух качков. Парень выскочил из квартиры, как ошпаренный, следом – двое. Похоже, его прижали. Мы не успели отреагировать, был один Макс, без руля. Будь начеку, за ним охотятся. Посмотри, нет ли у него с собой какой-нибудь папки или, скажем, портфеля?

– Портфель? Да, портфель с ним.

– Вот и славненько. Нужно украсть бумаги.

Кость посмотрел по сторонам.

– …что? Но мы так не договаривались, – он снизил голос, – я не буду красть бумаги. Воровать я не буду.

– Не кипятись, я неправильно выразился. Нужно подменить их, как бы это еще помягче…

– …подменить? И как я это сделаю? Да, хочу знать! Но не так, это не по плану.

Кость долго слушал, что ему говорил Борис Сергеич, потом ответил коротко: «Если получится, тогда оставлю в камере хранения. Я перезвоню».

Когда он вернулся, все уже разбрелись – рейс задерживался. Он увидел, что Славик и профессор уединились и о чем-то оживленно беседуют. Что ж, время есть, нужно придумать какой-нибудь план.

17

Профессор Петрик смотрел на Славика и удивлялся, как быстро идет время. Сын единственного друга вырос у него на глазах. Еще вчера он считал его мальчишкой, а теперь перед ним сидел не мальчик, но муж.

– По твоим словам, Матвей нашел способ переместиться во времени, и сам сделал пробный прокол, никому не сказав ни слова? И ты знал об этом.

– Да. – Славик заерзал на стуле. – Вначале я не был уверен и смолчал, а потом стало уже поздно что-то заявлять или предпринимать. Я не поверил отцу, когда он попытался мне рассказать об открытии. Мы повздорили. Я наговорил всякого, высмеял. В общем, вел себя, как… В итоге он просил не мешать. – Вид у парня был жалкий. – Я приехал сюда потому, что мне нужна ваша помощь.

Петрику вдруг стало жаль парня, и он обнял его за плечи.

– Слава, я знаю, что он сделал это. Извини, выходит, я тоже перед тобой виноват, – он ободряюще улыбнулся. – Он оставил шифрованное послание в своем еженедельнике, лично для меня. Прости, что не сказал сразу – вокруг тебя было столько людей в эти дни. Ты мог нечаянно проговориться. Так, значит, в этом портфеле находится «бомба замедленного действия»? – Петрик посмотрел на портфель, который Славик держал на коленях.

– Что-что? Бомба? – не сразу понял парень.

– Расчеты, чертежи, описание перехода?

Славик глубоко вдохнул перед тем, как сознаться в главном.

– И это еще не всё. Я пытался их продать, – он сглотнул с таким трудом, словно протолкнул в себя горячий каштан.

– …

– И теперь за мной гонятся бандиты.

– Потрясающе! – Профессор вскочил. – Невероятно! Решил заработать? Иногда ты бываешь настоящим идиотом! Славик, ты… Дай дурнэви макогона, то вин и викна побье! – задохнулся от возмущения. – Это ж надо додуматься. Это ж надо…

Теперь он всматривался в людей, проходящих мимо. Каждый мужчина в возрасте от восемнадцати до семидесяти казался ему потенциальным бандитом. Они все были странными – непроницаемыми, скрытными, болтающимися без причины. Чувство подозрительности вызвало внутренний нервный смешок – вероятно, такие же чувства испытывает к пассажирам и охрана аэропорта.

«Словно муравьи, толкущиеся в муравейнике, тысячи муравьев в водовороте аэропорта. Здесь легко затеряться, – думал Петрик, – но и бандиты могут оставаться невидимыми для нас».

Славик словно угадал его мысли.

– Я ушел через соседний двор, они потеряли меня. Всю дорогу до аэропорта я следил – хвоста не было. Но это не означает, что я в безопасности. – Он заговорил быстро, заикаясь и комкая слова: – Д дядя Влад, разрешите мне поехать с вами. Вместо отца. У вас ведь есть лишнее место? Мне надо скрыться… подальше. Если я останусь, Гилберг найдет меня очень быстро, с его-то возможностями. Ему нужны бумаги отца, и я не знаю, на что он еще способен… я не думал… что он не захочет платить.

– С какой стати он будет платить? Ох, далэко куцому до зайця! Такие люди, как он, не платят. А ты что думал? Что у него миллионы и он с тобой поделится? – Он снизил голос до шепота. – Гилберг не человек. Это тень. Жаль, что ты оказался так наивен. Дурний, як фасоля!

И Петрик вдруг понял, что вот они, надвинулись, нагрянули события, которых он ждал в глубине души. Они уже захлестнули его и понесли.

Нужно принимать правильное решение. Обозначить главное. Главное.

Так что же делать? Какое решение окажется впоследствии правильным?

Он сел и задумался.

Внезапно диспетчер объявил:

– Петрик Владислав Григорьевич, вас ожидает телефонный вызов на линии, в справочной кабине № 36, повторяю…

Петрик поднялся.

– Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Сиди здесь, я сейчас вернусь. – Он посмотрел по сторонам. – Где эта «бисова» справочная кабина № 36?

Почему-то подумалось, что их должно быть как минимум еще тридцать пять.

Пару минут спустя к Славику подошел Кость. Он тер виски и держался за сердце. Тяжело опустился на кресло рядом, его голос дрожал:

– Что-то мне нехорошо.

– Что случилось? Сердце?

– Сейчас пройдет, такое со мной бывает, низкое давление. Сам, как бычок, а давление низкое. Нужно кофе выпить, и всё пройдет. Двойной, а лучше тройной эспрессо. Сейчас отпустит, и пойду за кофе. Я справлюсь.

– Может, врача найти? Здесь же есть медпункт.

Кость полез по карманам, нашел таблетки.

– Фу-у, как душно… у тебя запить нечем?

– Нет, сейчас я воды принесу, в кафетерии продают, – он подхватился, – я сейчас! И эспрессо, да?

Кость смотрел Славику в спину, а рука уже тянулась за портфелем, который стоял на соседнем сиденье. Лоб покрылся испариной – он не вор. Да, приходилось в жизни изворачиваться, где-то хитрить, обходить закон. Но… он не вор. Знать бы, много ли записей… Можно ксерокс найти или отснять всё на мобильный. Где-то обязательно должен быть ксерокс, это Внуково, а не провинциальная полоса в поле.

Он вытянул из портфеля какую-то папку, заглянул – вроде оно, формулы, чертежи. Вынул из папки бумаги и положил вместо них рекламный журнал, валявшийся на соседней стойке. Защелкнул портфель, бумаги сунул под пиджак и откинулся на жесткий пластик сиденья, весь покрывшись испариной.

– А что вы прячете?

Сердце подпрыгнуло до подбородка. Рядом стоял мальчик лет шести (боже, откуда он взялся?!). В руке мальчуган крепко сжимал ленточку, к ней было привязано ярко-желтое солнце-шарик.

Кость оглянулся – поблизости никого больше не было.

– Топай, давай.

Мальчик не уходил.

– А зачем ты прячешь, если это не твой портфель?

– Это мой портфель. Слушай, малыш, – начал вкрадчивым голосом Кость, – тебя как зовут? Правильно, с чужими дядями разговаривать нельзя. Беги к своим родителям, они, наверное, уже ищут тебя.

Мальчик стоял. Не уходил.

– Нет, это не твой портфель? Тот дядя ушел, а ты взял чужое. Чужое нельзя брать. Ты – вор!

– Слышишь, Шерлок Холмс, не ты, а вы, надо быть вежливым. Тебя этому что, не учили? Ай-яй-яй! Какой невоспитанный мальчик! Беги, давай. – Кость достал из кармана ручку, приподнялся и ткнул острым концом в шарик.

Тот лопнул громко, с присвистом, словно струна на скрипке. Мальчуган развернулся и с ревом убежал.

Через минуту подошел Славик, он привел медсестру из службы аэропорта, она как раз сидела в кафе. Протянул стакан воды.

– Сейчас, сейчас.

– Вам нехорошо? – Женщина взяла руку, начала измерять пульс. – Сердцебиение учащенное. Да вы весь мокрый! Пройдете в медпункт?

– Нет-нет, спасибо, мне уже легче, я посижу. Если будет хуже – подойду.

– Медпункт в соседнем зале.

– Да-да, спасибо. Лучше я выйду на свежий воздух. Такое со мной бывает, давление внезапно падает. Не дает мне жить, – вымученно улыбнулся.

Женщина показала, где находится медпункт, и отошла.

– А а а, э то-о он, а а а!

На горизонте появился мальчишка. Он тянул за собой отца.

– Это-о о он, он шарик ло-опну-ул… – Малыш размазывал слезы по щекам, перемешивая их с соплями.

– Молодой человек, как вам не стыдно! – Отец возмущенно продемонстрировал лохмотья бывшего чуда, они болтались на поникшей ленточке, зажатой в мощный кулак. Впрочем, он именно кулак и показывал. Его губы тряслись от негодования, щеки пылали в благородном гневе – такой за своего ребенка глаза выцарапает. – Зачем вы ребенка обижаете?

– Да не трогал я шарик, вы что, издеваетесь? – Кость сделал обиженный вид. Затем зачем-то добавил: – Он сам лопнул.

– Это он, он! – верещал мальчишка. – Он что-то пря-я та-ал.

– Не трогали мы вашего ребенка, – возмутился Славик и с тревогой взглянул по сторонам – уже стали собираться любопытные. – Следите за своим сыном – беспризорник, бегает по всему залу, верещит.

– Он специально-о, – хныкал мальчик.

Папаша засомневался в показаниях сына, пошел на попятную.

– Пойдем, Сережа, пойдем. Это плохие дяди. – Повернулся к ребенку. – Я тебе сколько раз говорил – не разговаривай с незнакомыми людьми! Пойдем, я тебе новый шарик куплю. Мы выберем тебе самый красивый. Красный хочешь? Или синий?

Мальчик оживился. Он потянул отца к выходу.

– Кра-асный? Синий. Давай красный!

Они удалились, на ходу решая, какой же цвет лучше выбрать.

Кость поднялся:

– Фу-ух. Похоже, давление восстановилось. Я на улицу, глотну воздуха.

Он пошел к выходу, а Славик сел на его место, всё еще озираясь, взял портфель и поставил его на колени. Вскоре вернулся профессор.

– Кто мог вызывать? Есть мобильный. Знаешь, нашел я эту справочную кабинку – действительно, тридцать шестая. Стоит одна-одинешенька, возле кафе. Ума не приложу, кто звонил – не дождались, отключились. Может, из Института? Они ведь знают, что я в аэропорту. Да и мобильники не у всех. Ну, если кому надо – еще позвонят. Давай, Слава, пойдем, попробуем оформить билет на тебя.

Внезапно у него зазвонил телефон:

– Да… Федотов? Что у тебя?

– Владислав Григорьевич, всё посмотрели, проверили – аппаратура в норме, ошибиться мы не могли, так что проводить в четвертый раз экспертизу не вижу смысла. Принимайте наши данные, какие есть. Если сомневаетесь, отправляйте образцы к Кириченко, хотя я за своих орлов головой ручаюсь.

– Так, значит, головой? Олег Иванович, тот срок, что установили твои архаровцы, – срок немалый. Вы же видели шишки, ну какой там до биса «каменный век»? Побойтесь бога! Опять Кириченко будет издеваться. Помните прошлый случай?

– Владислав Григорьевич, ну что вы каждый раз…

– Нет, спасибо! Пока не отправляйте.

Славик слушал внимательно и ждал, пока Петрик окончит разговор. Потом вдруг сказал, рассматривая ногти:

– Они не ошиблись в датировке.

– Так… Что ты еще не сказал?

– Я видел их. Это, должно быть, те шишки, что появились во время первого пробного прокола. Отец говорил, что отправлял их на экспертизу. Ответ был таким же безумным. Теперь я вспомнил. Это точно.

– Прекрасно! Значит, появилось доказательство. Неужели это правда, Матвей таки сделал прокол во времени? – Он повернулся к Славику. – Но… тысячи лет!

Диспетчер что-то объявила о рейсе Москва – Якутск.

– Славик, слушай!

– Внимание! Внимание! Начало регистрации на рейс 144 авиакомпании «Якутия» откладывается…

18

– Внуково обладает свойствами черной дыры! Аэропорт всасывает и поглощает всё без разбора – людей, машины, самолеты, время! И что нам делать?

– Вы можете сдать свои билеты и полететь другим рейсом! – Девушка в накрахмаленной форменной блузке ослепительно улыбалась, словно сообщала наиприятнейшую новость. – Мы можем предложить вашей группе рейс 345, на Кольцово – Екатеринбург. Там вы сделаете пересадку. Наша авиакомпания приносит свои извинения, по техническим причинам…

Петрик отошел от справочного окошка. Участники экспедиции уныло сидели на рюкзаках. Молчали.

– Владислав Григорьевич, – разрядила обстановку Ксения. – Здесь варят отличный турецкий кофе. Нам всем обязательно надо его попробовать!

Все принялись обсуждать достоинства и недостатки турецкого кофе. Петрик с удовольствием подхватил тему:

– А вы знаете, что для приготовления одной чашки кофе нужно сорок зерен? Вот мы говорим «кофейные зерна», хотя они в действительности – ягоды…

Он рассказал о том, что Людвиг ван Бетховен был большим любителем кофе и для каждой чашки отсчитывал ровно шестьдесят зерен. Он говорил и говорил о чем-то отстраненном и мимолетном. Его вдруг охватило волнующее чувство – от тебя и твоих решений уже ничего не зависит, можно расслабиться и просто плыть по течению. Чувство неопределенности происходящего.

Он решил вопрос с билетом для Славика и теперь сидел в плетеном кресле кафе аэропорта, наблюдая, как садятся и взлетают самолеты. У кофе вкус горечи. Вкус странствий и путешествий. Вкус поиска.

«Странно, – думал Петрик, – сколько раз за последние дни я оказывался в тупике? Обстоятельства, обстоятельства, обстоятельства… причудливые и уродливые. Ответ на вопрос «зачем эта остановка в пути?» должен крыться за ними. У жизни нет случайных движений и лишних деталей. Так зачем?»

Он стремился в эту экспедицию, скользя мимо других вопросов. Может, стоит оторвать взгляд от поиска с человека? Не идти напролом, а плыть по течению? Может, «другие» вопросы навязчивы именно потому, что так важны?

Тяжелее всего быть обманутым самим собой. Чем занимается современная география, лично он? Ищет с человека? Именно тогда, когда нужно искать своего друга? Ведь Матвей сейчас и есть тот икс-человек, о котором говорил Денис.

Так должен он что-то предпринять или нет? Да или нет? Извечный вопрос выбора. Остановка в пути на то и дана, чтобы принять решение. И случай не должен распоряжаться его жизнью. Он сам привык делать выбор. Да или нет?

И все-таки…

Это случай распорядился.

Нет! Это его решение. Его выбор. Ведь можно и не менять цель экспедиции. Его друг, профессор Сайко – первопроходец в пространстве-времени, путешественник, отправившийся в неведомые дали. И, возможно, затерявшийся в них. И, возможно, ожидающий от него каких-то шагов. Каких-то шагов… Конечно! Как же он сразу не понял! А хай мэни трясця! Матвей дал ему время, месяц – это его страховка на всякий случай, если что-то пойдет не так. Он знал, что Петрик будет на Ленских Столбах… и теперь… Петрик должен мыслить, как он. Максимально интегрировать свои знания, чтобы понять его действия. Найти нестандартные решения!

Он не слышал, когда подошел Денис, и вздрогнул от его голоса.

– Я читал, что в Якутии «снежные люди» – чучуны. И Ленские Столбы – неплохое место как для вероятностных событий. Преобразующий поворот как связь расстояний…

– Денис, – перебил он парня, – что ты думаешь о нестандартных пространствах?

Денис с удивлением посмотрел на профессора, ответил твердо:

– Они существуют. Как естественное продолжение обычных пространственных структур.

– Да-да, конечно. Именно это я и хотел услышать… – Он мысленно уже был далеко.

«Действительно, – размышлял Петрик, – не нужно привязываться к одному вопросу «где искать?», ему всегда сопутствует другой – «как искать?» Вечный вопрос. И он, как и тысячи до него, пройдет свой путь поиска. Там нэ жнуть, дэ нэ сиють! Не волнуйся, Матвей, если тебе нужна помощь, я найду способ вытащить тебя!»

Как только Петрик принял это решение, он понял – тайфун близко, надвигается, захлестнет, и можно еще укрыться. Только нет, он всегда был в тени настоящей жизни! А сейчас он вырывается на простор, чтобы притронуться к неведомому и, если нужно, – побороться с ним!

Через несколько часов ожидания объявили начало регистрации. Не успели отзвучать слова диспетчера, как все понеслись к выходу.

– Мы, как мотыльки, дайте нам свет, была бы цель! – гоготал «компьютерный гений». – Я – мотыль! И ты – ха-ха! – мотыль!

Косте было не до смеха – всё это время он безуспешно пытался найти ксерокс. Потом сфотографировал всё на мобильный, но вернуть бумаги на место не получилось. Он подумал, что, может, во время полета представится возможность.

Уже в самолете, выруливающем на взлетную полосу, он наскоро набрал смс-сообщение:

«вылетел рейсом 144 в Якутск, далее – Ленские Столбы»,

отправил его и отключил телефон. Почему-то почувствовал себя свободным. Вне зоны доступа.

Когда самолет набрал высоту, Кость глянул из иллюминатора вниз, на четкие, словно под линеечку прочерченные линии полей, на извилистые нити упавших с гор и закатившихся за горизонт речных клубков. Ему вдруг вспомнились стихи Брехта:

…Я видел большой осенний лист,

Ветер долго гнал его по улице,

И я думал: «Трудно

Вычислить путь, предстоящий листу!»

«Странно, что именно эти строки, – подумал он. – Словно лист…»

Почему-то именно в самолетах чувствуешь, что ты словно затерялся в пространстве. Может, потому, что есть время подумать о том, что осталось позади и что ждет впереди?

19

Каменный век

…Профессор проснулся от странного щемящего чувства глубины ускользающего мига. Кто-то пел. Незнакомые слова, вплетенные в простую мелодию из двух-трех звуков, обретали образы. Песня – капли дождя, бьющие о пыльную землю. Песня – журчание малюсенькой речушки, затерянной в паутине трав. Песня – прозрачность и свобода неба, песня – стихия леса. Она трогала потаенные струны души, отражаясь в ней единой темой, мыслью – начало начал.

– Кто это? – спросил Сайко у Наджея, приподнимаясь с охапки травы, на которой спал.

– Нахами поет.

Профессор вышел из жилища. Огромный гриф парил в вышине, под облаками.

Зеленый кустарник скрывал от него женщину, и он пошел на голос.

На открытом пятачке спиной к Матвею сидела, видимо, Нахами. Напротив нее стоял Айгу. Парень держал в левой руке заостренный камень. Он обтесывал им большие ветки, принесенные еще с вечера. Девушка обрывала листья и перетирала их.

Айгу увидел профессора и широко улыбнулся. Песня тут же оборвалась. Девушка метнула на Матвея выразительный взгляд, обнажив в улыбке крупные жемчужины зубов. Они подчеркивали смуглость лица. Что-то быстро сказала Айгу низким грудным голосом:

– Хеови-циб у ргу.

Ей было лет семнадцать, они могли быть сестрой и братом. Профессор не мог оторвать от нее взгляд – так интересна была ее внешность. Она не красавица, вовсе нет, но мягкие черты лица подчеркивали женственность. Копна длинных волос цвета меда была художественно рассыпана по плечам, а не стянута в тугой узел, как у ее соплеменниц. Сверху, как королевская корона, лежал тяжелый венок из цветов. Сильное, гибкое тело. В больших темных глазах – тайна и безмолвное восхищение незнакомцем, пришедшим издалека. Сердце профессора сжалось от волнения, к щекам прилила кровь. Он подошел ближе, приложил к груди руку и сказал:

– Матвей.

Потом знаками спросил:

– А тебя как зовут?

Девушка засмеялась. Айгу прижал точно так же к груди руку и повторил:

– Мат-вей.

– Да нет же, – засмеялся Сайко, – я – Матвей, а ты кто?

– Матэ-вей, – повторила девушка.

Сайко вдруг вспомнил, как играл в детстве с соседским мальчишкой, Вадькой – он был глухонемым. Странно, но в детстве барьеров в общении не существует. Пусть даже твой друг – глухонемой, они быстро нашли общий язык. Профессор помнил, как Вадька показывал ему пальцевый алфавит, но он оказался слишком трудным для него, девятилетнего мальчишки (или же он был таким бестолковым?). Тогда Вадька принялся обучать его языку знаков, и Матвей понял, что знаковый и пальцевый алфавит – разные вещи. Пальцами передают звуки речи, букву за буквой, а знаки представляют собой целые понятия. Родители Вадьки даже принесли Матвею международный словарь для глухих, он назывался Джестуно – небольшая книжка в красной обложке, на ней еще был изображен кристалл. Ему тогда казалось, что Джестуно – это имя какого-то колдуна или мага. Почему именно кристалл, мальчик понял чуть позднее – абстракции. Абстрактные структуры речи. Словарь включал в себя тысячу пятьсот наиболее легко понимаемых знаков. Конечно, Матвей всех не выучил, но около сотни запомнил. Так, например, понятие «дом» изображалось двумя руками в виде контура здания с крышей.

Сайко решил, что можно попробовать применить для общения знаковый язык, ведь исторически язык непрерывен. Он помнил, что еще в девятнадцатом веке коренные жители Америки пользовались жестами, так как зачастую разговаривали на разных языках. Почему же не попробовать и ему «поиграть» в эту игру? Может, получится?

И он принялся жестами объясняться с новыми друзьями. Постепенно они перехватили инициативу – у них была выразительная мимика и не менее выразительная жестикуляция. Профессор почувствовал себя мальчишкой, он смеялся вместе с ними, если не мог понять чего-то, повторял дважды, трижды. Но главное было очевидно – абстрактные понятия не имеют языковых барьеров.

Полчаса спустя он уже знал, что Нахами – сестра Айгу, ее имя означает «поющая птица». Она перетирает листья – делает лекарство от царапин, порезов и ран.

Профессору было интересно общаться с ними. Он касался ненароком руки девушки, и та смущалась или делала вид, что не замечает.

Древние люди – умные, смекалистые, живые, просто они смотрят на всё по-другому, иным взглядом.

– Айгу, что это у тебя? – На шее у парня на травяном шнурке болтался клык размером с палец.

Парень откинул со лба непослушную прядь. Росточком он едва доставал профессору до плеча, но, казалось, смотрел на него свысока – подбородок приподнят, четкие скуловые дуги, смелый, нет, дерзкий взгляд. Наверное, именно так он смотрит в глаза хищнику. Детской наивности – нисколько. Невозмутимость – да, независимость – да. Сколько хочешь.

Айгу поднял руку чуть выше головы и показал – хищник был такого роста. Профессор улыбнулся, вспоминая, как обычно преувеличивают охотники размеры своей добычи. Но парень смотрел серьезно.

Он вытянул вперед руку – вдоль запястья вверх змеился шрам, уродливый червь. Айгу снял с шеи клык и провел им вдоль шрама. Поморщился, словно переживая боль заново. Подошел к сестре, показал, будто прикладывает к ране зеленую массу. Зачерпнул ладонью и положил кашицу в лист, похожий на лопух, сунул за пазуху. Потом завернул еще и протянул профессору – на, бери. Сайко поблагодарил и сунул сверток в карман ветровки. «Расползется по карману», – мелькнула мысль.

Возле соседней хижины стали собираться мужчины, и Айгу показал, что должен идти к ним.

У мужчин, как и у женщин, крупные черты лица, широкие бедра, узловатые колени, сильные жилистые руки. Они с детства – добытчики, защитники. Основная физическая работа на них, с утра до вечера, с вечера до утра.

– Фу… гу, – неожиданно выдохнул один из них, поднимая руки вверх. На миг он застыл, растопырив в напряжении пальцы, человек-птица.

– Гу… го, – откликнулся другой, раскинув руки в стороны, и повернул лицо к солнцу.

Сколько их было, человек десять? Каждый из них застыл в какой-то невероятной позе. Сначала очень медленно, затем чуть быстрее, еще быстрее, они пошли по кругу. Потом побежали, побежали, ускоряясь, во всю прыть, понеслись по кругу сломя голову: гу-гу-гу-гу-гу-у у у!

* * *

Это был не танец, это было движение форм, своей текучестью раздвигающих простор. Движение раскрытой души, летящей навстречу новому дню.

– Танец перед охотой, – подошел Наджей, – они объединяются духом и телом.

Матвей уже отвык от таких проявлений чувств. Его душа огрубела, застыла кружевным кораллом в двадцать первом веке. Сейчас же он видел новорожденное трепещущее дитя.

– Он соткан из мгновений! Как бы я хотел станцевать его! – Глаза профессора горели. – Это дикая пляска!

Наджей дождался, пока непрерывное течение расплескалось застывшими брызгами новых танцевальных движений, и вдруг потянул Сайко в круг, толкнул вперед, и сам стал рядом:

– Замри! – Они замерли, в напряжении раскинув руки.

– Фу… гу, – всё повторялось сначала.

– Гу… го, – выдохнул профессор, подставляя лицо солнцу, – го! … хо! – освободился в крике.

Безумный танец, с восторгом, со смыслом – его душа летела в бесконечность.

Всё быстрее и быстрее. И он что-то кричал. И срывал голос. И создавал свою картину безумства жизни…

20

Каменный век

Солнце запустило косые лучи в лес, коснулось муравьиных башен, натыканных вдоль частокола, притронулось к каждому мурашу. Жирные, надраенные лесом до блеска, они лениво скользили в траве и застывали в тени забора черными точками.

Чжих, чжих. Камень о камень.

Чжих. Чжих. Каменный лом свален возле наковальни. Хаотично разбросанные булыжники создают иллюзию продуманной композиции. Словно в японском саду, главный камень вкопан в землю ровно настолько, чтобы не лежать на поверхности, он служит центром импровизированной мастерской.

Чжих, чжих. Камнем-отбойником по заготовке. Мастер сосредоточен. Играют мускулы глубиной движений, стекает пот. Мозолистые руки настойчивы. Леш обладает властью над камнем, в этом его сила.

Чжих, чжих. Чистый звук, непохожий ни на какой другой. У камня свое звучание.

Чжих, чжих. Постепенно двухсторонняя оббивка придает ядрищу нужную форму, оттачивает глубинную философию камня. Около тридцати ударов сколов, и заготовка приобретает острый край.

Чжих, чжих. Орудие готово – длиной около двадцати сантиметров, весом в два килограмма. Камень обрел значимость.

Леш удовлетворенно крякнул и показал Наджею свое изделие.

– Ручное рубило, – Наджей взял орудие, взвесил его в руке. – Его можно использовать для чего угодно: можно выкапывать клубни, можно перерубать сухожилия у животных, можно обрубать ветки или скрести кожу.

– Всё течет, всё изменяется, только человек остается прежним – всё тем же стандартом мира. Творцом.

– В каменном веке свои технологии, каменные. В двадцать первом веке – свои.

Леш перебирал каменный лом, подыскивая нужный размер, цокал языком. Затем приступил к работе – чжих… чжих.

Звонкий смех ворвался в монотонность ритмичных ударов. Хохотала девочка лет семи. Вздернутый носик, фонтанчик-хвостик на голове. Указательным пальчиком она тыкала Айгу в макушку и крутилась вокруг парня.

Айгу был очень серьезным. Ползая на коленях вокруг наковальни, он выбирал сколотые чешуйки, пластинки разнообразных форм и размеров, и чуть в стороне от импровизированной мастерской выкладывал из них композицию. Что-то похожее на ручей. Каменный ручеек петлял в густой траве и упирался в частокол. Парень мотал головой, пытаясь уклониться от насмешек девчонки. Она перепрыгивала через него и хохотала. Сверху ручья он кинул листик, чуть дальше – перышко. Натыкал несколько палочек вдоль берега и растопыренными пальцами пригладил вокруг траву. И ручей задышал простором, словно невидимое легкое течение подхватило и понесло частичку образа.

Айгу прислушался – и услышал журчание ручейка, он прищурился – и увидел его движение. И засмеялся чему-то, самим же придуманному.

Девочка распахнула от удивления черные глазки, любопытной белочкой повертелась вокруг и плюхнулась на коленки рядом. Веснушки на маленьком носике. Порылась, достала откуда-то из недр туники горстку песка и рассыпала его тоненькими пальчиками вдоль ручья. Потом они откинулись на траве, раскинув руки, и долго глядели в небо – словно плыли по реке, прислушиваясь к какому-то только им известному голосу…

* * *

– Матвей, я всё думаю, как вернуть тебя домой.

– Если бы при падении мой прибор не повредился частично, сложностей не было бы. Теперь же… не возникнет притяжения между двумя временными точками.

Наджей наблюдал за тем, как девочка усадила ярко-серебристого жука на «ручей», и солнечный луч заплясал на его зеркальном панцире.

– Мир – это реальность, форма ее восприятия. Я думаю, можно найти множество способов проколоть время. Ты нашел один, мы использовали похожий, но другой. Я уверен, их много, способов объединения пространства-времени. Может, расскажешь, что конкретно сломано в твоем приборе?

– Я теперь человек, стучащийся в дверь. Прибор может доставить к точке моей действительности, но раскрыть ее он не сможет.

– А если допустить, что кто-то в двадцать первом веке тебе откроет дверь, создаст источник притяжения? Ну, теоретически?

– Кто? КТО? Никто не знает, что я здесь – это раз. В нашем мире еще не придуман процесс перехода – это два! Не забывай, что я первый – это три!

– Матвей, ты говорил, что сын всё знает.

– Мой сын… далек… от меня. Он знает, где лежат расчеты, но мне это не поможет.

– А друг, Петров?

– Влад, Петрик. Я уверен, он найдет шифровку.

– Ну?

– Он географ, как и я.

– Так ты сам и ответил на свой вопрос – он, как и ты. Ведь ты смог!

– Он не знает, где я появлюсь, он не знает, что нужно делать, он не умеет…

– Да брось ты, он всё сможет.

Профессор неуверенно покачал головой:

– Думаешь, стоит попробовать?

– Я уверен.

– …Мы можем попробовать вдвоем, ты и я.

– Нет, я останусь здесь, – Наджей посмотрел вокруг, – это уже мое время. Может, когда-нибудь… моя цивилизация найдет способ… отыскать меня. Я буду верить, что они не исчезли навсегда. Может, они переместились в другую галактику? на другую планету? Да мало ли куда мог швырнуть их порыв ветра перемен?

Они сидели и молчали, но думали об одном – о призрачной надежде. Хрупкой, прозрачной.

Но разве надежде нужны здравый смысл и трезвость ума? Она сильна порывом, импульсом, сметающим все преграды.

– Пойдем, – Наджей вдруг поднялся. – Мы в диком мире? Это мир эмоций и чувств, мир целиком живой. У пространства-времени есть своя душа, ты должен почувствовать ее сиюминутность!

Он зашагал к реке, профессор едва успевал за ним. Тропинка петляла между деревьями нескончаемой нитью. Иногда ее пересекали странные следы, словно кто-то пробежался в обуви на острых каблучках. Что за животные жили здесь? Неизвестно.

Блеснула река впереди.

– Огого-огого-го-го-го-о о! – крикнул Наджей громовым голосом.

С противоположной стороны реки донеслось:

– Огого-огого-го-го-го-о о!

– Эгегей-гегей-ге-ге-гей… ей… ей!

И тут же в ответ:

– Эгегей-гегей-ге-ге-гей… ей… ей!

И стихло эхо, притаилось среди диких скал на другом берегу, растаяло ветром где-то между небом и землей.

– Ну, давай же! Давай!

И профессор, вдохнув полной грудью, прокричал:

– Уг-ю ю ю ю юй-юй!

В ответ удивленно:

– Уг-ю ю ю ю юй-юй?

– Эгегей-гегей-ге-ге-гей… ей… ей…

– Эгегей-гегей-ге-ге-гей… ей… ей…

Река плескалась синим полотном, отражая пространство. Скалы цеплялись за облака. У водопоя стояли дикие лошади. Испугавшись незнакомых звуков, они резкими скачками унеслись прочь. Вспугнутые пернатые понеслись светлым облачком над самой водой.

Они еще долго кричали, до хрипоты, словно мальчишки.

– Что же такое пространство, время? – спросил Наджей. И тут же ответил: – Игра в бесконечность, где каждая точка является центром событий. Солнце, река, камень на берегу. Если ты хочешь пронзить пространство, ты должен сам стать центром событий. Точкой – Вселенной. Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Они отыскали тропинку и углубились в лес, надеясь, что более легкая добыча, чем непонятные двуногие, отвлечет хищников, бродивших вокруг. Хотя у них и были с собой копья, профессор сомневался, что сможет отразить нападение.

Таившаяся вокруг опасность сковывала шаг, и они двигались осторожно. Лес был распахнут настежь. Трава, кустарник, деревья – в тесноте, вперемешку. Откуда-то слева, вдалеке, они услышали хриплый рев, он прокатил широкой волной по лесу, заставив задрожать всех его обитателей. С противоположной стороны нехотя отозвался кто-то. С затихающими повторами рассыпались по лесу медно-духовые крики. Каркнул рядом сизо-черный ворон, сорвался с ветки. Внезапно невидимый дирижер приказал – стоп! – чтобы перевести дыхание.

И навалилась тишина… Мрачная, тревожная.

Профессору стало страшно. Ледяными иглами страх впился в мозг, пронзил насквозь тело. Первобытный страх. Кровь сотен поколений воинов заиграла в жилах, напомнив о том, что в первобытном мире не человек был главным. Здесь свои лидеры, у которых когти острее, а клыки – крепче.

Здесь каждый миллиметр пространства был живым. Здесь тело леса извивалось, а свирепый рев сменялся протяжным боевым кличем.

Холодный пот струился по спине, ногам, и профессору показалось, что страх обрел плоть, напитался его существом.

Неведомое всегда пугало человека, пугало своими масштабами, скрытыми возможностями, размахом. Сдавливало сознание до масштабов точки, показывая, кто здесь настоящий хозяин.

Профессор отчаяннор рванул вперед и побежал. Вперед, вперед, вперед! Ближе к Наджею. И вдруг расступилась чаща, обнажила свою душу – мрачный, глухой пятачок. Одинокое дерево в центре. Черные вороны на ветвях.

Природа искусно сочетает красоту с безумием.

– Страх не должен мешать тебе мыслить! Ты замурован во времени. Найди в себе силы, выворачивайся, выплескивайся, борись! Ищи способ вырваться, не бойся перемен! Ты – в центре, ты – микрокосм! – кричал Наджей.

Черные груши посыпались и закружили вокруг, обернувшись воронами.

– Я вырвусь… – прошептал профессор.

– Что? Громче!

– Я вырвусь! – крикнул Сайко.

– Громче!

– Вы-ы р р р ву-у сь!!!

21

Наше время

Боинг 757 авиакомпании «Якутия» приземлился по расписанию. Всем хотелось спать. Так всегда бывает, когда пересекаешь несколько часовых поясов. 8–40 по местному, и целый день впереди.

– Эй, сони, экспедиция началась! Предлагаю выпить кофе в ближайшем кафе, сделать вид, что мы не желаем спать, не хотим и не будем! Будем спать ночью, как все нормальные якуты. – Ксения уже командовала. Она заплела две тугие косички с бантиками-ленточками на концах, они топорщились задорно, весело. Впрочем, и без косичек, она напоминала бы Пеппи – слишком упрямая, своенравная и независимая.

– Я узнал, до речного порта полчаса езды на автобусе, – сообщил Денис, – так что можно грузиться, и вперед.

Через полчаса группа ввалилась в здание Якутского речного порта. На крашеной (пожалуй, еще в прошлом веке) стене висело мятое, местами прорванное полотно пожелтевшей бумаги, на котором значилось:

Холдинговая Компания «Якутский речной порт»

ООО «Пассажирское речное управление»

РАСПИСАНИЕ

движения пассажирских судов

и далее мелким бисером нацарапаны (или напечатаны?) графики движения десятка судов, с подробным перечислением всех остановочных пунктов, времени отправления, расстояние до каждого в километрах, и т. д.

Ниже было пришпилено кнопками объявление:

Выполняется туристическая линия Якутск – Ленские Столбы.

Отправление из Якутска по пятн., сб., вскр.

Ксения растерялась.

– А сегодня что у нас, среда?

– Может, в кассе спросим? Или в справочном?

Справка не работала, и они подошли к кассе. Ксения сунулась в окошко:

– К Ленским Столбам когда отплывает?

– Женщина, вон висит расписание, там русским языком всё написано, – огрызнулась матрона из глубины.

– А ближайший когда? – уточнил Ник.

– Вы что, издеваетесь? Вон расписание! – громыхнула тетя и закрыла окно.

В зале было пусто, и Ваня-лэптоп, не отрываясь от компьютера, предложил выйти на пирс – посмотреть что к чему.

У причала стоял теплоход «Михаил Светлов», в стороне – судна поменьше. Стояли-теснились, один к одному кормами. Вдалеке рассыпались суденышки-малыши.

– Круизный лайнер нам не потянуть, – заметил Денис, оглядывая берег.

На фоне унылого пирса выделялись двое. Один – жгуче рыжий парень, долговязый, немного неуклюжий. Другой – жизнерадостный здоровяк с широким лицом. Когда он улыбался, в глаза бросалась широкая щель между передними зубами, такими же желтыми, как и кожа. Парочка с интересом посматривала на группу, дружно сплевывая на бетон.

– Я сейчас, – Ник направился к ним.

– Добро пожаловать на Лену. – Рыжий цепким взглядом ухватил самую суть дела, – Куда направляемся?

– Привет. Нам бы на Ленские Столбы, подкинете?

– Двести с лишком километров, – парень затянулся сигаретой. Делал вид, что сомневается. – Могу, конечно, подкинуть.

– Дорого возьмете?

– Договоримся, – стряхнул пепел.

– На чем поплывем? – поинтересовался Ник, оглядывая причал.

Рыжий указал на небольшое суденышко, стоявшее поодаль. Судно-коробочка, иначе не назовешь. Коробок.

Подошли Кость и Ваня.

– Есть контакт! – хохотнул Ник.

– Прошу на борт! – Рыжий протянул руку. – Миха.

– Что ж, Миха, надеюсь, доберемся без приключений? – Ксения придала лицу строгий вид.

– Обижаете. Ночью будем на месте.

Он отбросил сигарету, кивнул товарищу и деловито направился к судну. «Чайка», значилось на борту.

Было уже десять, когда группа вскарабкалась на палубу по шаткому трапу, цепляясь за туго натянутые леера.

– Попутного ветра! – раскинула руки Ксения, обнимая небо.

– Парус на судне не предусмотрен, мадемуазель, – вспыхнул улыбкой Миха. – Вас как зовут?

– Ксения, а это Денис и Ваня, – отрезала девушка.

– Дэн и Ваня, назначаю вас своими помощниками, идет?

– Годится.

«Чайка» вышла на простор реки, и все с интересом рассматривали ленский флот, разбросанный вдоль берега без определенного порядка. С середины реки всё выглядело игрушечным, словно ребенок расставил на бумажном поле настольной игры пластмассовые кораблики так, как захотел. Но красиво.

Каждый думал о своем. Кость – о том, что бумаги всё еще у него, Денис о том, что будет бороться за свою любовь до конца. Ник сжимал в кармане кольцо и представлял, как романтично он будет делать предложение Ксене – разведет костер на берегу реки, зажжет звезды в небе и прочитает стихи о любви. Ксения ждала от поездки чего-то необыкновенного. Ваня-лэптоп рассматривал электронную карту предстоящего маршрута, Лариса – стальной-стержень бросала украдкой взгляды на Сайко-младшего, а тот всё прижимал портфель к груди и смотрел вдаль – где-то там (или не там?) был отец, и он жалел о гадких поступках, которые уже совершил. Но ошибок уже не исправить, можно лишь попробовать не наделать новых.

Реки – первые дороги человечества. Они впитали в себя дух странствий, открытий чего-то нового, неизвестного. Каждый из ребят подставлял лицо ветру и думал о своем, а ветер… пел в вышине, трепал их волосы и обещал, что всё еще будет…

Несколько часов спустя на пирс вышли двое.

– Борис Сергеич, смотрите! – Макс указал на мужчину, ковырявшегося на палубе катерка.

Настоящего моряка издали можно узнать, не спутаешь. Волк! Они подошли к здоровяку и завязали разговор.

– Отстали от группы, не подскажете, может, видели?

– Миха всех забрал на Ленские Столбы. Хотите догнать? – показал в улыбке желтые зубы.

– А вы поможете? – Макс сплюнул. – О цене договоримся.

– Не проблема, ребята – вы платите. Первыми не придем, но разрыв наверстаем.

Он с интересом посмотрел на Макса:

– Вот, мой малый тоже патлы отрастил, хвост крутит. Я ему втолковываю, что это не по-мужски. За штурвал да на простор реки, чтобы мозги проветрить. Но разве молодежь сейчас слушает отцов?

– Ваш малый – индивидуальность. Креатив. Знаете, есть такое понятие – самоутверждение.

– Кретин он, а не креа… нин, тьфу ты. Я ему обрежу ночью этот крысиный пучок, пусть доказывает что-то другим способом. Добрыми делами, например, – моряк с досадой плюнул под ноги.

Борис Сергеич прошипел Максу:

– Ты когда избавишься от хвоста, тебе неприятности нужны?

Макс огрызнулся:

– Что вы все прицепились к моей прическе? Это моя прическа, что хочу, то с ней и делаю. Понятно? Хоть два хвоста!

– Нет. Не годится. Или ты срежешь патлы, или нам не по пути. Каждая собака тебя запоминает. Меченный… дуростью.

– А мне плевать! Я свободный человек! И нечего мне указывать, как жить.

* * *

Быстроходный катерок рванул следом за «Чайкой».

Чуть позже на пирс вышли еще двое – долговязый и коротышка. Коротышка набрал номер на мобильном, доложил:

– Всё под контролем, мы идем за ними.

– Что вас дернуло лететь в Якутию за этими типами? С чего вы взяли, что бумаги где-то там?

– Мы следим за ними, потому что они следили за нами и за сыночком. Бумаги у кого-то из них. И потом, профессор пропал на Ленских Столбах. Как говорится, сколько веревочке не виться, конец всё равно будет.

– Да вы поумнели. Хм. Держите меня в курсе.

Парень удовлетворенно улыбнулся и отключил мобильный:

– Шеф, похоже, доволен. Не ожидал. А что тут гадать – аргументы нужно не считать, а взвешивать.

– Не радуйся раньше времени, Гилберг промахов не прощает.

– Ладно, Серый, попробуем выбраться отсюда, надеюсь, Лева-Якут всё организовал к нашему приезду. Не боись, всё будет в ажуре!

И они зашагали вдоль пирса.

22

Первую остановку «Чайка» сделала уже через три часа – Миха хотел передать на берег какой-то груз. Ларису укачало, ее кожа приобрела зеленоватый оттенок, и она не отходила от борта. Группа решила пройтись по твердой земле. Впрочем, все были рады ступить на желто-оранжевый Табагинский мыс. Миха был неплохим гидом и всю дорогу рассказывал о здешних тайнах.

Табагинский мыс видно издалека. Склон долины обнажается, выставляя напоказ яркие цвета породы. Здесь, в этих местах, неведомый художник коснулся кистью берегов, разбрызгав удивительные краски. Природа дикая и своенравная. И вдруг – выступают высоковольтные линии электропередач, перетягивающие бечевкой Лену. Нелепо и странно. Человечество и здесь наследило.

– Скоро в этом месте построят мост, и пропадет первобытное очарование реки.

– Мостовой переход необходим, это очевидно, – буркнул Ваня, не отрываясь от компьютера, – свяжет берега.

– Ну да, – согласился Миха, – так-то оно так. Сейчас паромом переправляют. Вы погуляйте, что-то запаздывает мой человечек.

Ник подошел к Ксении:

– Пройдемся?

– Я с вами, – отозвался Денис, и Николай поморщился.

Ксения вдруг раскинула руки в стороны, словно обнимала простор, закружилась:

Я возьму кисть!

И разукрашу серый день.

Оглянись!

Разве не чудо, цветная тень?

– Как смутно, как скудно, как скучно живем! Ребята, а давайте заложим тайник? – Ксения была в своем репертуаре. – Как настоящие путешественники! Мы же впервые здесь, ну же! Давайте! А когда-нибудь вернемся и отыщем его.

– Вон на том склоне! Идет, – Денис полез под куртку и отстегнул от свитера значок, – у меня есть символ бесконечности. В металлическом исполнении.

– Зажигалка а ля Ник…

– И коробочка от чая с изображением Киева! – Ксения нырнула в рюкзак. – Это же так здорово – Киев перенести сюда!

Троица развеселилась:

– Заложили же Киев когда-то на берегах Днепра, а мы перенесем его на Лену, обеспечим ему те же условия – река, холмы, красивые места. Даже «Чайку»!

– Между прочим, как географ, довожу до вашего сведения, что на территории водосборного бассейна Лены могли бы разместиться Испания, Франция и все восточноевропейские государства! Назовите мне вот так, с ходу, какая еще река в мире имеет более пяти сотен притоков? Причем не меленьких пересыхающих ручейков, а питающих, а?

Они поднимались по склону, выискивая подходящее местечко.

– Кстати, судя по породе, это коренной склон Лены. Насколько я знаю, река не имеет плотин, гидроэлектростанций или запруд и протекает по своему естественному руслу, как и тысячи, сотни тысяч лет назад! И если бы ребята каменного века устроили здесь тайник, думаю, он остался бы на том же месте.

Ксения вдруг остановилась, подняв оранжевую от породы ладошку:

– Внимание! Соберитесь, играем в первобытных людей! Древний Ник, древний Дэн и древняя я! Ха-ха-ха! Где бы мы зарыли свой тайник, чтобы через тысячи лет его найти? Давай, Дэн, подключай логику!

Денис с деловым видом оглядел местность. Он что-то тихо бормотал, что именно, не было слышно, лишь отдельные фразы можно было разобрать:

– π выгибает русло реки… при обходе контура точка остается слева, – левой рукой он описал перед собой широкую дугу, – логичность последовательности при параллельном переносе… – обернулся к берегу и крикнул: – Ва-а ня, иди сюда!

Затем он сосредоточенно оглядел пространство перед собой и принялся чертить в воздухе виртуальные линии.

– Так, ось абсцисс, ось ординат и ось аппликат… теперь базисные векторы… параллельно сдвигаем и поворачиваем координатные оси… фиксируем точки…

Ваня не спеша собрал засаленные волосы в хвостик, захлопнул лэптоп и поднялся к ним.

– Подключаем к логике современные технологии, – торжественно сообщил Денис.

Он о чем-то поговорил с Ваней, указал три точки на местности и потер в раздумье лоб. Оранжевые полосы разукрасили лицо, как у индейца.

– Если что и могло сохраниться через тысячи лет, то только камень. Я бы на месте древних сделал бы тайник «три в одном». – Денис уже перепачкался оранжевой породой и теперь походил на древнего человека. – Здесь уместно использовать комплексный анализ. Взаимосвязь между целым числом и комплексной функцией… – Он забормотал что-то под нос, углубляясь в рассуждения.

– Понормальнее, пожалуйста! – взмолилась Ксения.

– Я бы сделал каменный ящик, добротный, с толстыми стенами, со скошенными углами и ребрами. В него бы поместил шкатулку, примерно такую же, и наконец, вложил бы послание для потомков, опять же каменное.

Ник фыркнул:

– Комплексный анализ… здесь и дураку понятно, что из камня.

– Я рад, что тебе понятно, – парировал Денис.

Ваня-лэптоп предупреждающе поднял руку, промычав что-то, и указал место, где необходимо искать.

– Точнее не могу, – он застучал по клавиатуре.

– Схожу за инструментом, одним ножом здесь не обойдешься. – Ник спустился к берегу.

У Михи на борту было всё. Нашлись и лопата, и лом. Не прошло и десяти минут, как Николай уже вгрызался в склон в указанной точке.

Копали долго и тяжело, с трудом разбивая породу. Углубившись немного, поняли, что пласт сплошной, без пустот. Бросили это занятие.

– Оранжевые люди, у нас есть еще две точки, – Ксения не сдавалась.

Ваня закончил расчеты и отметил нужные места.

– Эй, первобытные люди не сдаются! – Девушка разрумянилась. Глаза сияли.

Денису захотелось обнять ее и поцеловать.

Вгрызлись в склон опять.

– Надо брать шире и глубже, – заявил Ваня, – если есть пустота, она себя покажет.

Ему и передали лопату.

Когда решили отставить и вторую точку, их позвали к реке. Нужно было возвращаться – Миха решил свои вопросы.

– Так не годится, мы уже просто не вправе бросать начатое. Это же научный эксперимент. Вы продолжайте, а я попрошу задержаться на десять минут, – и она спустилась на берег.

Лариса и Славик сидели у разведенного наскоро костра и оживленно разговаривали, Миха перетаскивал на палубе тюки бог знает с чем, а Кость разговаривал с кем-то по телефону.

Когда Ксения вернулась, ребята уже подустали. Видно было, что азарт исчез, и Ник уже предлагал свернуть раскопки.

– Заложим капсулу-жестянку и хорошенько закопаем. – Вдруг он умолк. – Что это?

Сквозь оранжевую породу просматривался обычный, ничем не примечательный, серый камень.

Все уставились на него.

– Есть! – захохотала Ксения. – Мы нашли камень!

– Подожди, подожди. Теперь уже стоит его вытащить, это же инородный камень в теле породы, – и Денис забормотал: – … если извлечь квадратный корень из отрицательных… предел… манипуляции с мнимыми величинами…

– Ты смеешься, Дэн? Это же шутка. Мы неплохо развлеклись. – Ник отряхивал брюки, собираясь спускаться к катеру.

– А вдруг там три в одном?

– В каменном веке не было комплексного анализа. Древние просто положили бы камень, и всё.

– Ну, так достанем его и сделаем тайник. – Денис был серьезным.

– Поддерживаю, – буркнул Ваня-лэптоп и сосредоточился на компьютере.

Миха что-то кричал с берега, и Ксения махнула ему, мол, сейчас.

Наконец Ник решился и принялся долбить дальше. Когда камень обнажился полностью, он оказался небольшим, с футбольный мяч. Углы были сглажены, его можно было бы так и назвать – кубический мяч. С большим отверстием сбоку. Когда его поставили на землю, выкатился еще один мяч, поменьше.

– Это игра природы, – сказала Ксения, не решаясь заглянуть внутрь.

– Может быть, – кивнул Денис, – вероятность три к одному.

Лариса, Славик и Кость поднялись наверх. Им стало интересно, в чем там загвоздка. Все столпились вокруг Дениса. Но тот медлил.

– Давай, смотри уже, – подтолкнул его Ник.

– Подожди! – крикнула Ксения. – Я хочу сказать, что даже если там ничего нет, мы всё равно оказались правы. Нет дыма без огня. Случай закономерен.

Денис перевернул каменный мяч.

– Три! – выдохнули все.

Третий камень лежал рядом с двумя большими братьями. Он был самым маленьким, с кулак, и плоским с одной стороны.

Кончиками пальцев Денис смахнул с него пыль и сосредоточенно рассматривал поверхность. Он полез в карман, покопался и достал значок. Брови взметнулись вверх – он уставился на оба предмета.

– Ты думаешь, эти линии на камне – знак бесконечности? – прошептала Ксения.

– Ну и воображение у вас, ребята! – Ник с сожалением покачал головой. – Признаю, в этих нечетких линиях можно при желании увидеть и знак бесконечности, и китайский иероглиф, и свернувшуюся змею. Трактовать можно, как угодно. А можно просто сказать – игра природы и фантазии.

– Но три в одном!

– Это вы сами придумали. Или вы считаете, что такого в мире быть не может? Это случайное совпадение.

– Похоже, мы неплохо поиграли… с воображением, – Денис вздохнул.

– А жаль! Всё выглядело очень правдоподобно – случай, предположение, расчет, – съязвил Ник. – Я ж говорю, древние и анализ – несовместимо, это и дураку понятно! Я рад, что ты, Дэн, наконец, понял.

– Не ссорьтесь, ребята, мы получили объяснение, и хоть все разочарованы, мне кажется, все-таки пора заложить наш тайник. Закопаем и нашу бесконечность, и зажигалку. Может, через миллион лет кто-нибудь удивится, как мы сейчас, и решит, что это природа шутит. Ник, тащи коробку!

Ник вложил жестянку в отверстие меньшего камня, затем поместил его внутрь большего. Камень установили на прежнее место и присыпали породой.

– Вот так вернее.

Вскоре «Чайка» уже летела на волнах, а Денис всё держал в руках странный камень, всматривался в едва проступавшие линии и перебирал в уме абстрактные ряды случайностей любого рода. Он опирался на логику и анализ… и был в замешательстве.

23

Денис увидел приближающийся к ним катер. Почти в то же мгновение капитан заглушил двигатели. Стало тихо.

На судне было четверо. Все качки, на голове – ежики, трое – рослые, один коротышка.

– Что случилось? – Он подошел к капитану.

Миха молчал.

– Похоже на патруль, – предположил Денис.

С катера на борт «Чайки» перепрыгнули трое и сразу рассыпались по палубе. У всех было такое жесткое выражение лица, что сомнений быть не могло – бандиты. Всё произошло в считаные секунды.

– Господи! – пробормотала Ксения. Она увидела в руках у прибывших оружие.

Ствол пистолета уперся в грудь Николаю. Маленький «Грач» казался игрушечным в руках двухметрового громилы. Не верилось, что всё это происходит наяву. Лариса вскрикнула, и Славик шагнул чуть вперед, оттеснив ее плечом за спину.

Капитан кинулся к тюкам, которые ему помог перетащить с берега Кость.

Ничего предпринять они не успели, да и силы явно не равны. Один из наемников выступил вперед. На лбу у него был шрам-червяк, отчего одна бровь выгибалась к виску, придавая лицу зловещее выражение. Он направил пистолет на Славика:

– Бумаги!

– К какие бумаги?

– Ты сам знаешь, какие… Бумаги! Или будут пострадавшие. – Он ударил Славика в челюсть и схватил Ларису за руку, чуть выше локтя, резко толкнув ее к борту. – Прыгай!

Девушка медлила.

– Прыгай!

Она не сдвинулась с места. Тогда один из головорезов, коротышка, подошел и столкнул ее за борт. Ксения закричала, Ник рванулся, но отступил, наткнувшись на ствол пистолета. Кость сорвал с борта спасательный круг и кинул в воду.

Лариса не проронила ни звука. Слышно было, как она барахтается в воде.

– Бумаги, – развернулся к Славику первый, со шрамом.

Славик сдавленным голосом ответил:

– Они в каюте, в портфеле.

– Ну, так неси живо, давай! Давай!

Славик нырнул в каюту и вынес портфель, бросил его к ногам Шрама. Тот наклонился и вытряхнул на палубу содержимое. Рассыпались ручки, вывалилась папка. Шрам развязал тесемки и заглянул внутрь. Тут же отшвырнул в сторону.

– Ты думаешь, я шучу? – Он подошел к борту и направил на барахтающуюся Ларису пистолет. – Рекламные проспекты меня не интересуют.

– Какие рекламные проспекты? Это то, что вы ищете.

Шрам выстрелил в воду, пуля прошла в метре от Ларисы.

– Я убью ее.

– Они у меня! – крикнул Кость, а Славик с недоумением уставился на него.

– Играете? – Парень выругался и подтолкнул Ника к борту. – Прыгай!

– Бумаги у меня!

Шрам подошел и, размахнувшись, ударил Костю кулаком. Тот отлетел к стенке, из разбитой губы потекла кровь. Поднявшись на ноги, Кость, шатаясь, пошел к каюте. Через минуту вернулся. Два десятка листов, исписанных от руки, были сколоты скрепками.

Коротышка вырвал из рук бумаги и взглядом пробежался по листам, шевеля толстыми губами.

– Годится. Это всё?

– Всё! – крикнул с ненавистью Кость.

– Уходим! Если кто-нибудь шевельнется, пока мы не скроемся вон за тем поворотом, мы взорвем судно – в этих тюках взрывчатка. Если кто-нибудь позвонит по телефону и сообщит о случившемся, мы вас найдем и убьем. Всех! Понятно? – прошипел Губастый.

Шрам спрыгнул в катер, за ним, ухмыляясь, перемахнул Миха.

– Пока, ботаники!

Коротышка ушел последним. Спустя минуту они уже исчезали в речной дали.

Славик поднимал Ларису, Ник и Дэн помогали ему. Она так и не произнесла ни слова, пока не попала на палубу:

– Я в порядке, в порядке.

Славик обнял Ларису за плечи и подумал, что у девушки и впрямь сильный характер. Кажется, он в нее уже влюбился.

Кость молчал. Никто ничего не спрашивал, но он знал, что отвечать придется.

Славик смотрел на тюки.

– Это головорезы Гилберга. Гоняются за бумагами отца. Нам надо убираться отсюда скорее. Где гарантия, что они не взорвут судно? Может, оно всё начинено взрывчаткой!

Но в тюках оказался хлам. Похоже, что преступники блефовали.

Спустя полчаса вдалеке послышались щелкающие звуки – старенький баркас шел тихим ходом. Денис подошел к борту и стал размахивать руками. Затем снял куртку и закрутил ею над головой. С судна заметили их призыв и ответили продолжительным скрипучим гудком. Это судно, наверное, было спущено на воду еще в начале прошлого столетия, такой у него был потрепанный вид. Сквозь облупившуюся краску неопределенного цвета пробивалась ржавчина, которая и определяла общий окрас.

Кость сжался вдвое – с ним разговаривали жестко.

Пока баркас подплывал, Кость попытался объясниться со Славиком, с остальными, и, завравшись, все-таки рассказал правду.

Да, он украл. Да, он проник в группу, обманул, использовал! Да, он жалкий, ничтожный. Кривая у него душа, вывернутая. Как ни крути – изнаночная со всех сторон.

А еще… хоть он этого не посмел сказать – ему жаль. Ему очень жаль. Он загнан в угол, и, наверное, шанса вырваться из маленькой лужи жалкого мирка в океан полноводной жизни больше ему не выпадет. Он сам лишил себя права попасть в мир, который так дорог ему с детства – мир романтики, костров, котелков, палаток и звезд, мир с мягкими полями болот и парящими по утрам реками.

Встреча с ними, эта экспедиция на край света – и был тот единственный шанс стать Человеком.

Ему очень жаль.

Что же он в этой жизни делает? Никчемный, жалкий неудачник. Ни дома, ни семьи, ни друзей…

Ржавый баркас бодро шел вперед. Кость смотрел, как проносится мимо речная гладь, прозрачная, глубокая, словно старинное зеркало, кем-то брошенное в лесах: «Я – не я, отраженье!» Он смотрел и смотрел в него, смаргивая с ресниц речные брызги.

А потом… медленно наклонился вниз и отпустил перила…

…ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ ДЛЯ ВСЕХ…

24

Каменный век

– У нас есть время. – Наджей уселся на землю, нашел рядом прутик. Разровнял рукой поверхность и прочертил несколько линий. – Составим план. Предположим, твои друзья будут в том месте, где ты сделал прокол.

– Предположить можно, но меня никто не видел. Я был один. Впрочем, там должны остаться вещи.

– Допустим, Петрик знает время и место. И он будет там. Что нужно сделать, чтобы точка раскрылась?

– Только одно – нужно создать поле возбуждения пространства-материи в той области, где я буду возвращаться. Я не до конца уверен, что мой прибор сможет дать достаточный импульс для выбивания, но если у меня получится, им нужно будет только запустить цикл прокола – объединить небо и землю, чтобы создать фундамент точки. Иными словами, раскинуть систему временных и пространственных координат. А вот это, я ума не приложу, как они сделают! – Профессор с досадой махнул рукой. – Так уж получается, что надеяться не на что!

– Ради бога, Матвей. Ты же смог. Надейся. Ведь оно того стоило?

– Ты имеешь в виду, побывать здесь?

– А что же еще?

Сайко посмотрел вокруг, кивнул:

– Так и есть. Оно того стоило…

К вечеру похолодало. По небу плыли свинцовые тучи, шорох листвы сменился скрипучим ворчаньем деревьев. Где-то на небе пряталось солнце.

Леш стоял над планом, начертанным на земле, внимательно его рассматривал. Наджей и профессор разговаривали в стороне.

– Амнатой караты мичиго.

Профессор оглянулся:

– Он что-то сказал?

– Кераши пенуг.

– Он говорит – красиво. Нарисовано красиво. Он так рисовать не умеет, но он может красиво рассказать о том, что видел.

Леш уселся на поваленный ствол и закрыл глаза. Словно по команде стихли все звуки вокруг. Он начал говорить. Медленно, вдумчиво, с паузами. Легкий ветерок пробегал по его лицу, словно нашептывал воспоминания…

Ка-ра-ты по-го-ми ква-го-зи,

Пе-тра-лу ге-ве-са про-лу-на…

Профессор вслушался в незнакомую речь. Казалось, великая тайна трепещет, дрожит в воздухе. Касается его сознания тихо, нежно, настойчиво.

Наджей переводил:

О Великий Простор,

Покровитель всего живого!

Я видел твое Лицо.

Я понял твою Душу,

Она наполнена призрачным светом

Других Миров,

Таких же Великих, как Наш Мир.

Знаю, Сияющие Облака

Хранят тени наших теней!

И как только Леш замолчал, тонкий луч света пробился сквозь плотный слой облаков и заиграл на его лице.

– Леш, – с волнением произнес профессор, – скажи, светящиеся облака показывали тебе другой мир еще когда-нибудь или это было лишь однажды, когда появился я?

– Да, – кивнул Леш. – В других местах, но это очень далеко. Когда-то мой отец его видел, а до него его отец.

– Получается, они попадали во временной прокол и видели другую действительность?

– Похоже, проколы во времени случаются и самопроизвольно. Хаотический процесс?

– Может, это утихающие всплески после коллапса нашей цивилизации? Колебания временного пространства, знаешь, как круги на воде от упавшего в нее камня?

– Это же может мне помочь! – воскликнул профессор, его сердце наполнила радость. – Если временное пространство всё еще нестабильно, значит, и точка этой древней действительности раскроется легче. Ей не нужен мощный импульс! Тем более, Леш говорит о том, что видел самопроизвольное раскрывание-схлопывание. Нестабильность после коллапса… это всё объясняет… – Он забормотал что-то неразборчиво.

25

Наше время

– Дурак! Какой же ты дурак! – выдохнула с облегчением Ксения, увидев, что Кость открыл глаза.

Он лежал на палубе, все вокруг суетились. Лаял пес цвета речной гальки, сидел на корме и просто лаял. Кличка у пса была какая-то странная – Жюк.

Костик не помнил, как его вытащили из воды.

– Хорошо, что я заметил его! Смотрю, что-то вывалилось за борт, – рассказывал Славик. – Камнем вниз. Отойди мы хотя бы еще на тридцать метров, и пиши пропало!

– Зачем ты это сделал? – Лариса стягивала с него куртку.

Ник помог ему сесть.

– Ну что, похититель бумаг, решил подзаработать? Хотел создать свою машину?

– Н нет, – стучал зубами Кость.

– Тогда что? Просто за компанию с дружками? Ты – лошадь в пальто, не меньше. Все мы не без греха, и нужно идти дальше, идти и жить. Трус! Сдаться и умереть было бы слишком просто. Найди в себе мужество смотреть в глаза жизни, – он сжал ему руку выше плеча. – Пусть всё остается в прошлом.

– Хорошо бы, – улыбнулся Кость. – Тогда и конь пусть остается в прошлом.

– Все мы не без греха, – хохотнул Ник. – Что ж теперь делать, всех топить? Кстати, раз уж мы узнали обо всем – никто, кроме тебя не видел, как исчез профессор, и поэтому ты всем нужен, – и он хитро подмигнул.

Кто-то похлопал Костю по плечу. Пес вцепился в правую штанину и терзал ее, рвал, мотая из стороны в сторону.

– Здорово, что я вам еще нужен, – пробормотал тот. – Эй, Жюк, что ж ты делаешь, зверь?!

Ксеня взяла парня за руку, а он, в порыве благодарности, поцеловал ее пальцы.

И удержал в своей ладони.

Долгий взгляд – и девушка вдруг покраснела. Но руку не убрала.

– Ладно, ребята. Кто-нибудь знает, где мы сейчас находимся? – Ник обратился к парню, управляющему баркасом. Тот – бывалый моряк, у него даже задубевшая кожа была цвета ленских берегов. Он неторопливо поправил бесформенную кепку, провел кончиками пальцев по козырьку, словно утверждая за собой право быть капитаном. Ему бы еще трубку в зубы для полноты образа. Он сунул руки в карманы своей. ветровки цвета вылинявшего кумача и произнес:

– Скоро Верхний Бестях. У них праздник – на берегу проводят фестиваль ленд-арта. Там я высажу Эдика, он участвует в нем.

Эдик кивнул. Берег – открытая сцена для всех, может участвовать любой.

– Я буду «рожать» мух. Промдизайн.

– Каких мух?

– Проволочных.

Ксения, услышав разговор, подсела ближе:

– Ленд-арт возникает тогда, когда художник пытается вступить в диалог с природой. Несколько лет назад я была на таком фестивале. Пришла поглазеть-посмотреть, подышать-побродить, а в итоге возникла моя инсталляция – заходящее солнце в раме.

– У меня уже были проволочные «яйца», теперь вот – мухи. Прикольно.

Эдик мурлыкал что-то под нос. Пальцами играл на виртуальной клавиатуре. Отбивал такт.

– Уже в процессе, – пояснил он Ксене, когда она попыталась сыграть с ним в четыре руки. Якобы сыграть, якобы на клавиатуре. На что Ник заявил, что художники все ненормальные, потому что всегда в процессе. И теперь он будет знать, как на самом деле рождаются мухи. Проволочные.

Ларису опять рвало. Не переносил ее организм качки. Пес сидел рядом с ней и сочувствующе поскуливал. Ксения спросила у капитана, можно ли сделать остановку.

– Да вот Эдика высадим и пройдемся по земле. А к Столбам я вас доставлю, не беспокойтесь.

Славик тихо разговаривал с Денисом.

– Славик, раз уж мы всё узнали о временном проколе, я решил пофилософствовать о случайностях разного рода.

– Применив математику?

– Философия и есть математика.

– Да, да, конечно. Что же еще? География – математика, историю ты тоже увязал с математикой, у тебя в этой жизни сплошная математика. Так что ты думаешь обо всем этом?

– Ты рассказал об основной концепции. Я не противник точечных теорий пространства-времени, но на поверхности лежит сама проблема – здесь, в точке нашей действительности нет приемника! Короче, профессор может не вернуться, если что-то случилось с его ручным преобразователем.

– Но он же как-то собирался вернуться? Он написал Петрику совершенно четко – вернусь тогда-то, в то же место! В чем ты видишь проблему, Денис?

– Если бы я знал! Но я допускаю, что прибор сломался, полностью или частично. Случайности непредсказуемы, но они обладают элементами стабильности. Я бы сказал, что у профессора возникнут трудности с возвращением с вероятностью, близкой к единице.

– Почти стопроцентной?

– Можно сказать иначе – шансов на благополучное возвращение почти нет.

Славик растерялся:

– И что же делать?

– Нужно подумать. Мы далеки от физики и технологий, машину времени нам всё равно не создать. Но и твой отец был далек от подобных технологий. Он – географ. Понимаешь? Петрик может мыслить, как он, а мы должны увязать эти мысли с реальностью.

26

На берегу Лены было оживленно – пестрая волна художников и сочувствующих перекатывалась шумно, с настроением. Конный театр (и откуда?) вдоль берега выгуливал лошадок, хохотали дети, гоняясь за местными собаками, удивленные птицы носились над рекой. С завидным нахальством современное искусство пыталось конкурировать с красотой ленского пейзажа – несуществующие доныне образы рождались легко и свободно.

– Свежие идеи на свежем воздухе, – Эдик указал на берег, – вон там, возле красной паутины, запущу своих мух.

– Рано или поздно художники должны были высадиться здесь, – заметил Ник.

Баркас шел к берегу. Отсюда, с реки, можно было по достоинству оценить попытки человека-художника отдать свой долг Творцу.

Ярко-красные нити-веревки натянутой паутиной встречали ветер. Где-то, в ближайших кустах, наверняка должен плести паутину и паук, но его не было видно. Притаился? Ощущение притаившейся опасности – тоже часть образа.

– Смотрите, в воде что-то плавает, – Ксения указала на предмет, блеснувший возле берега. – Поиски новых отражений.

Зеркало, квадратом на пенопласте, играло с небом, навязывая свою модель мира.

Денис прокомментировал:

– Есть мнение, что то, что есть, не является им. Впрочем, это творческая стихия.

В центре берегового арт-театра росло «цветущее» дерево, оно нарушало все каноны сезонной гармонии – не весна же! Цветы из марли дразнили окрестных насекомых.

Кто-то приволок на берег пианино и разбирал его, раскладывая клавиши на земле. Пусть ленский ветер играет на нем! Незаконченная пьеса для незаконченного пианино – еще одна попытка трансформации привычных понятий. Кому играть? Какая, в сущности, разница? Музыка вечна.

Денис смотрел на всё это, прищурив один глаз, словно соотносил художественный поиск с какими-то абстрактными структурами.

– Философия пространства, – изрек он, – это своими усилиями ощутить величие потенциала, тронуть струны бесконечности.

– Это еще одна дорога вверх или вниз, и кто будет утверждать всерьез, что вернее? – пожал плечами Эдик.

– В сущности, вы сказали одно и то же, – засмеялся Ник.

Они причалили к берегу, и пес выпрыгнул за борт первым. Эдик подхватил сумку с проволокой и еще бог знает с чем и зашагал вдоль берега, мысленно уже весь в работе над своими проволочными мухами.

– Всем привет! – махнул художникам и сразу же слился с ними. Такими же, перебирающими пальцами пространство.

Лариса, согнувшись пополам, спустилась на берег и уселась на землю. Обхватила руками живот, подавляя приступы тошноты. Ксения обняла ее за плечи.

– Что они сделали с пианино? – пробормотала Лариса.

– Ты играешь?

– Да. Я люблю музыку.

– А меня не приняли в детстве в музыкальную школу, сказали – слуха нет. Но пою я громко!

Девушки посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Ксения игриво приподняла бровь, закусила нижнюю губу, глянула хитро-хитро и вдруг скинула кроссовки. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы очутиться в воде. Она запрокинула голову – навстречу небу! Здесь, на берегах Лены, получив доступ к Дикой Природе, к Свободе, казалось, из самых древних, первобытных глубин души вырвался ее крик:

– Ого-го-го-о о! Это кра-си-во о о! – и запела:

Золотой Ангел, Солнце!

Дай мне силы,

ведь надо жить!

Даже если нет горизонтов,

бейся! в парусах одинокой души.

Не смей говорить, что будущее

уже распахнуло окно.

Золотой Ангел, Солнце!

Рвусь. Парусом. Ввысь. Ничего

не предопределено…

Лариса была так поражена, что невольно забыла о своих мелких неприятностях. Она поднялась и пошла к реке, а Ксения поблагодарила небо, воздев к нему руки, словно завершила торжественную церемонию Песни. Ее глаза сияли. Она оглянулась, встретила недоуменные взгляды и почувствовала себя неловко, будто очутилась вдруг не в том месте и не в то время.

– Простите, я просто хотела спеть, – объявила всем любопытным. Потом вдруг рассмеялась, зачерпнула в пригоршню воды и кинула в лицо подруге. Потом еще и еще…

Ник смотрел на Ксению и думал, что давным-давно должен был подарить ей кольцо. Чего ж он медлил? Почему упускал любую возможность? Упускать нужный миг и ждать нового – его удел? Но кто же, кроме него самого, сыграет эту партию?

Ник скинул обувь, внезапно почувствовав приступ отчаянного безумия. Только так можно что-то изменить. Всегда уравновешенный, он словно очнулся от многолетнего сна, с разбега влетел в воду и стал брызгаться направо, налево, не обращая внимания на визг и смех девушек.

– Один-один, – буркнул Денис, наблюдая за ними.

У Кости зазвонил телефон, он поморщился, отошел в сторону и нехотя принял вызов.

– Долго мы будем в догонялки играть? – Это был Борис Сергеич. – Бумаги у тебя?

– Я выхожу из игры. Оставьте меня в покое, я сам буду решать, что делать.

– Та-ак, понятно. Плевал ты на всех. Мы недалеко, плывем за вами. Где вы сейчас?

– Послушайте, я не буду участвовать в гонке. И если хотите знать, бумаг у меня нет.

– Не понял…

– Люди Гилберга напали на судно и отобрали все записи, так что, бегите за ними. Кстати, они вооружены. А я больше в этом не участвую!

– Не кипятись. Что это за музыка слышна?

– А а. Фестиваль ленд-арта. Всё, привет Максу! Он еще не обрезал свой хвост?

Борис Сергеич криво улыбнулся и, облокотившись о борт, рассматривал берег. Их катер как раз проплывал мимо того места, где проходил фестиваль.

– Слышь, Макс, ботаник хочет выйти из игры. Красавец!

– Бумаги у него? Пусть отдаст и катится.

– Хорошее умозаключение. Только их нет – оказывается, не мы одни такие умные. – Может, врет?

– Похоже, что нет. Типчики-то были. А если нет… против Гилберга… – Он задумался ненадолго. – Как ты думаешь, может, покрутимся рядом? Они ведь к Столбам плывут. Что-то знают.

– А где они сейчас? – спросил Макс.

Борис Сергеич молча указал на берег.

Сообщники недолго посовещались и решили плыть дальше, чтобы прибыть на место первыми. Как раз будет время прикинуть что к чему.

27

Пауза в пути затягивалась. Капитан что-то чинил в моторе, проклиная «посудину» на чем свет стоит. Комары нещадно грызли, и все натерлись какой-то гадостью от их укусов, благо ее с собой было вдоволь. Славик в который раз перечитывал надпись на двери рубки: «Мы – не галька!»

Что за странности у капитана? Мы – не галька.

Была еще репродукция картины Малевича на всю стену каюты. Славик подумал: «Откуда у «речного волка» любовь к искусству? Скорее, любовь к странностям. Впрочем, он же – не галька!»

Он спросил о картине Малевича у капитана. Тот ответил:

– Ничего особенного, я и сам рисую. Художники ищут свои острова, или моря, или горы. Гоген долгие годы провел на Таити, может, и я когда-нибудь причалю к своему острову и напишу что-нибудь необычное. Вон Эдька, мой сын, пишет неплохие картины (оказывается, Эдик, «рожающий» мух, – его сын), только не понимаю я современное искусство, вывернутое, подвешенное в воздухе. Может, я не прав, может, оно и опирается на что-то, только не вижу я точки опоры.

Славик подумал, что отец и сын живут в разных временно-пространственных континуумах, как сказал бы Денис. Извечная проблема.

У Славика была точно такая же проблема – у отца свой континуум, у него – свой.

Наступал вечер. Ксения нервничала – похоже, из-за «посудины» они здесь застрянут до утра. Но если рано утром они продолжат путь, то всё успеют сделать до приезда профессора Петрика.

Кто-то развел костер, пламя разгорелось и рвануло вверх. И вдруг, словно перекликаясь с заходящим светилом, на берегу вспыхнули цветные лучи прожекторов. Они забегали по воде, по скалам.

– Ух ты! – восхитилась Ксения. – Красиво! Знаешь, что это? Raypainting. Рисование цветными лучами. Световая ландшафтная композиция.

– Цветотени – эмоции и чувства природы.

Ксеня и Денис сидели на камнях, создавали свои образы. Ксения рисовала реку с разобранным пианино вместо берегов. Денис видел Лену по-своему. Странная это была река – поток треугольников. Каждому, кто интересовался, почему именно треугольники, он объяснял: «Я вижу ее так».

Подошел Ник, фыркнул и заявил:

– Детский сад. Нарисуй еще вместо деревьев кружочки.

– Объясняю для особо одаренных личностей, – он развернулся к Нику, и тот сразу пожалел, что ввязался в спор. – Смотри на поверхность реки, как на плоскость. У плоскости есть своя геометрия, геометрический символ реки – треугольник.

– Почему не многоугольник? Река извивается, смотри, отсюда виден поворот русла, – попытался возразить Ник.

– Это очевидно, Николай. Аналитическая сторона преобразования поворота – это не более чем вершина айсберга, геометрия же – сам айсберг, массивная основательная реальность. Формулы преобразования поворота дают описание взаимосвязи измерений, произведенных в различных системах отсчета.

– Ну, я не знаю, что ты там видишь…

– Подожди, реальность геометрии позволяет открывать новые взаимосвязи.

– Хорошо, хорошо. Почему именно треугольник? – не сдавался парень.

– Я же объясняю, число три – физическая стабильность. Это и рождение-жизнь-смерть, это и тело-ум-душа. Три – первое число, которому присвоено понятие «все», понятие «целого», ибо оно содержит начало, середину и конец.

– Ребята, не ссорьтесь, – заступилась за друга Ксеня. – Треугольная река, это же так здорово!

– Послушайте, – Денис замолчал, – а что, если… геометрия пространства… Ник, ты гениален! Я сейчас!

Он всунул в руки ошалевшему от неожиданности Николаю рисунок и пошел искать Ваню-лэптопа. Ник уселся на его место и довольно произнес:

– Заметь! Это он сказал – я гениален! Дай мне чистый лист, я что-нибудь нарисую. Квадратные звезды черного цвета.

– Ваня, ты где? – крикнул Денис, стоя на берегу. Свой вопрос он адресовал пространству.

Ваня спрыгнул с баркаса на берег, за ним спрыгнул пес.

– Жюк, не путайся под ногами!

Собака возмущенно залаяла. Кто здесь хозяин?

– Жжжок, жжюк, жжюок!

– Смотри-ка, и в самом деле Жюк! Лает своей кличкой.

– Что? – не понял Денис.

– Это я псу. Похоже, ночевать будем здесь, а с утра поплывем. Петрик голову оторвет, если не успеем разбить лагерь. Ты что-то хотел?

– Да, да. Когда мы разговаривали по поводу временных проколов, я сказал, что мы не сможем ничем помочь профессору. Это не так.

– Что? Но ведь мы не можем построить машину времени, я правильно понял?

– Всё верно, это и не нужно. Есть тут одна идейка.

Они уселись на берегу.

– Мы с ребятами только что говорили о геометрии пространства и, похоже, нащупали одну мысль…

…Безумная музыка свободного творчества переплеталась с безумством света. Время и место для безумных идей! Мелькали красно-сине-зеленые лучи, шарили по телу реки.

Кто-то захватил белый прожектор и широкими движениями рисовал на холсте неба знак бесконечности. Рисовал и рисовал. Размашисто, со вкусом. И казалось, что уже не темное небо опустилось над Леной, а сама бесконечность приблизилась к ней – не обращая внимания на творческие игры ленд-арта, рассматривала удивленными глазами человека как объект творения природы.

– Это мы творим бесконечность! – Ксения наблюдала за игрой прожектора.

– Нам никогда не понять, кто кого создает, – философски заметил Ник. – Мы можем только вязать узелки собственной жизни.

Он полез в карман, нащупал кольцо. Небо прочертила падающая звезда.

– Ксеня… я…

– Что, Коля?

Ник улыбнулся в темноте мелькнувшей мысли.

– Разрешите пригласить вас на ужин, – он подставил локоть так, чтобы девушка взялась за руку.

– Ой, я и вправду хочу есть!

– Ну, так пройдемте, мадемуазель.

Он повел ее на берег. Волны ласково ложились на берег, играли цветными бликами.

– Вот сюда, – показал рукой на камень. – Что вы будете? Есть звезды, много звезд на первое. Есть отражение в реке, оно цветное. Это на второе. Вино? Может, выберете сами? Лунное или лунное?

– Я буду лунное.

– Великолепный выбор!

Ксения засмеялась. Ник достал из кармана кольцо.

– Эй, всех зовут на ужин, вы что, не голодные? – Славик с Ларисой внезапно появились из темноты. – Мы вас ищем.

– Да, да, мы как раз говорим об этом. Запах неимоверный. Наверное, уха? – вскочила Ксеня. – Идем!

Ник вздохнул. Ну почему?

– Ксеня, напоследок…

– Давай выпьем лунное вино, за нашу дружбу! – Девушка подняла руку, словно держала бокал. – До дна!

Ник сжал в кулаке кольцо и чокнулся – до дна!

Они пошли ужинать под звуки блюза, на фоне бесконечности. Эдик рассказывал о том, какими получились жирными его мухи, и это потому, что масштабы здесь совсем не такие, как в городе, размах иной. И что паук оказался совсем маленьким, намного меньше его мух. Что в следующий раз он будет делать гнездо, он уже всё продумал – сено, внутри выложенное осколками зеркала. На вопрос, зачем в гнезде зеркало, удивился – это же очевидно, птенец увидит небо сразу, в отражении.

Ник ощущал себя самым несчастным человеком на этом празднике жизни.

28

Яркий солнечный свет заливал реку, пересыпая волны сказочным блеском. Уже более часа баркас шел вдоль обрывистых, совершенно отвесных скал, похожих на готические соборы.

Ленские Столбы – это искусство, застывшее и безмолвное, словно вечность. Это вера, надежда, любовь.

Миг танца. Миг полета.

Изящность. Хаос.

Пространство.

Время.

Баркас мчался по Лене, весело рассекая волны. Ксения стояла, облокотившись о борт, крутила в руках полевой цветок. Ромашка – не ромашка, что-то местное, сибирское. Смотрела, любовалась, в голове всё крутилось «любит – не любит». Пальцы потянули нежный лепесток – любит, н… нет, дальше не хотелось продолжать, вдруг не…

Она разжала пальцы, ветер подхватил и унес его.

«Лети, лети, лепесток, через запад на восток… вели…»

Что же загадать?

– И что же ты загадала? – подошел сзади Денис.

– А это секрет! – Она вздрогнула от неожиданности.

– Танго? Фокстрот?

Он подал Ксюше руку, прищурил один глаз.

– Ты с ума сошел! Танцевать на палубе?

– А почему нет?

– Я не умею танцевать танго, – смутилась девушка, – фокстрот тем более.

– Раз ты ничего не умеешь, давай придумаем свой танец. – Он поднял руку вверх. – Включаем фантазию, один элемент твой, один – мой. Начинай!

Ксения посмотрела на Дениса. Сверкнула улыбкой.

– Танцуем солнце, – она сделала колесо.

– Ух ты! У меня – лента Мёбиуса, – он скрестил перед собой руки и провернул девушку вокруг себя.

– Максимова в роли Галатеи, – она встала на носочки, словно балерина, присела в реверансе.

– Квадратный корень из Галатеи! – наклонил ее назад Денис, поддерживая под спину.

Они хохотали, Лариса хлопала в ладоши, пес звонко лаял и путался под ногами.

Кость показал, где их высадить, и баркас повернул к берегу.

– Кажется, приплыли, – сказал Ник, и все поняли, что веселье кончилось.

На берегу, на том месте, где они должны были уже разбить лагерь, стоял профессор Петрик. Вид у него был свирепый.

29

Каменный век

Три дня понадобилось профессору Сайко, чтобы собраться в путь. За это время он понял, что ему нелегко будет расстаться с девушкой. Она стала для него больше, чем другом, разве друзья заставляют сердце бешено колотиться при встрече?

Она была и такой близкой и такой далекой. Она учила его добывать огонь и смеялась, когда он неуклюже повторял ее движения, а он рассказывал ей о далеком будущем, из которого пришел, и рисовал на земле карту мира. Понимала ли она? Тонким пальчиком она находила на небе знакомые звезды и называла их короткие, но звучные имена. Для него ее звездное небо было новым, неизвестным, и он разводил руками – не мое это небо. Странное чувство – быть новичком, ничего не знать в этом мире. Словно заново пришел в первый класс. Ее волосы касались его щеки, и он вдыхал аромат трав и леса, и думал о том, что скоро они расстанутся.

Может, ему остаться здесь? Но… боже, сколько но… Или взять ее с собой? Он представил Нахами в своей московской квартире и даже мотнул головой, отметая безумные мысли. Нет, этой искре, пробежавшей между ними, не суждено разгореться в пламя. Разве что он не сумеет вернуться в свое время. Но сердце ему подсказывало, что им не быть вдвоем.

Дни таяли, и он со своими друзьями должен был вернуться к месту прокола, а это значит проделать нелегкий, полный опасностей путь по первобытному лесу; пробиться сквозь его заросли и завалы. Леш заранее изготовил копья с заостренными наконечниками и дротики, Айгу насушил мяса.

Профессор вышел за пределы становища и обернулся. Миг прощания с этими людьми, ставшими для него уже родными, останется в его памяти навсегда – мужчины и женщины смотрели молча, наверное, думали о том, что этот странный человек, появившись из ниоткуда, так и уходит – в никуда. Думали о том, какие они разные, и о том, какая неведомая сила заключена в теле этого хрупкого и уязвимого человека – он не развит физически, но держится увереннее и сильнее их. Не значит ли это, что в остроте ума и в широте мысли кроется дополнительная сила?

А он смотрел на них и сожалел о том, что больше не будет ощущать рядом с собой такую мощную и в то же время добрую силу. Эти люди остаются в мире, полном опасностей, испытаний и не догадываются, каким долгим и нелегким он будет, путь развития Человека. Эти люди – покорители дикой природы, люди-завоеватели. Ведь право быть царем природы им надо еще завоевать.

Он поискал взглядом Нахами, но ее не было. Они уже попрощались, но разве не хотел бы он увидеть еще раз эти глаза?

Он махнул рукой на прощанье, а они пожелали ему счастливой дороги, прокричав вразнобой:

– Хок-ты-ра-ал!

Профессор понял значение этого слова и без перевода: «Прощай!»

Маленький отряд выступил в путь.

Всё утро и первую половину дня они шли по узкой тропе, вытянувшись цепочкой. Всепоглощающая зеленая волна накрывала их со всех сторон. Океан воздуха, простора, света. Иногда сквозь просветы между деревьями мелькали звери, на одной из полян Матвей увидел стаю волков, больше похожих на собак. Они вскочили на свои короткие кривенькие лапы и застыли, не решились напасть на людей. Иногда слышался топот убегающих животных. Однажды из высокой травы выглянул носорог. Где-то в стороне хохотали гиены, предвкушая очередной кровавый пир в ночи.

Первым шел Леш. Плечи чуть опущены, руки полусогнуты в локтях. В правой – копье, в левой – дротик. Движения четкие, дыхание ровное. Неутомимый, словно локомотив, могучий, он шел легко и уверенно, увлекая за собой всю группу. Иногда останавливался, чувствуя в воздухе подозрительные запахи, напрягал слух, изучал каждую неровность почвы, стараясь предвидеть опасность. Ложился на землю и слушал разные звуки, угадывая в них скрытое движение. Временами он сходил с тропы, и они прятались в густых зарослях, пропуская стадо. Видимо, удача пока была на их стороне.

Матвей шел вторым. Ему было интересно наблюдать за движениями Леша. Когда тот поворачивал голову, он рассматривал его широкий нос, который, казалось, жил своей отдельной жизнью, совершая тысячу мелких движений в минуту. Вот Леш делает долгий глубокий вдох, ноздри обретают подвижность, трепещут, улавливая малейшие изменения запахов. Он хорошо представлял, что происходит в носу – слизистая оболочка встречает втянутый поток воздуха миллионами обонятельных клеток, каждая из которых имеет десятки тончайших волосков ловушек. Нос вытягивается, ноздри почти слипаются и… замирают. Короткий выдох, пауза. Затем всё повторялось заново. При этом надбровные дуги приподнимались, сближались, затем расходились в стороны. Лицо было подвижным, целеустремленным, словно у гнома из мультфильма. Матвей невольно улыбался, наблюдая за носом Леша.

Профессор быстро уставал, такая физическая нагрузка была непривычна для него, городского жителя из далекого двадцать первого века – ноги болели, спина ломила. Заросли давили со всех сторон, он поцарапал руки и разодрал свою ветровку, продираясь сквозь них. Не помогали даже защитные латы из кожи, с непривычки они сдвигались. Профессор никак не мог приловчиться орудовать каменным тесаком и до кровавых мозолей стер пальцы. Но показывать слабость он не хотел, старался не отставать. Когда он начинал шумно дышать, Леш немного сбавлял шаг. Но не показывал при этом своего превосходства.

Сзади, в спину дышал Наджей, он был моложе и крепче, поэтому шагал бодро. Он с удовольствием оглядывался по сторонам, отмахиваясь от блестящих, словно покрытых лаком, жуков, величиной с кулак. Два раза он ссбросил упавших на Матвея змей.

Замыкал группу Айгу. Парень, как и все парни его возраста в любые времена, не мог просто идти – он прыгал по кочкам, сбивал нависающие шишки, успевал что-то поднимать в траве, отходить в сторону и забегать вперед. Однажды он поймал какое-то чудище с мохнатыми лапками и показал его профессору. Даже видавший виды географ вздрогнул, рассмотрев черные бархатные крылья на теле насекомого, ощеренного колючками. Иногда парень исчезал ненадолго, потом неслышно появлялся вновь.

Вдруг Матвей услышал голос Нахами. Девушка догнала их и о чем-то говорила с Айгу. Тот пошел вперед.

– Матэ-вей! – Девушка с трудом выговорила имя. – Аввури-мита.

– Что, что такое аввури-мита?

Она поцеловала его, нежно коснувшись рукой щеки, и исчезла, растаяв среди деревьев, а он… Он еще долго не мог прийти в себя, разрываясь между желанием идти вперед и желанием вернуться…

Зверь напал неожиданно, перегородив тропу мощным гибким телом. Реакция Леша была мгновенной – он выставил вперед копье и закричал громовым голосом:

– Умба-ку-ху!

Хищник остановился в нерешительности. Наджей первым метнул в тигра дротик. Тот просвистел мимо, лишь оцарапав череп зверя. Зверь рассвирепел. Он прыгнул на противника, отбросив ударом лапы копье, но Леш был готов к этому. Он уклонился в молниеносном движении и нанес тигру мощный удар по голове.

Матвей застыл на месте, парализованный страхом и неожиданностью, – он не обладал ни силой, ни стремительностью друга. Сверкающие глаза тигра остановились на нем, наметив жертву. Несколько долгих секунд человек и зверь смотрели друг на друга. Из груди зверя вырвалось низкое протяжное рычание, он открыл пасть, и Матвей отчетливо разглядел острые желтые клыки. Он почувствовал этот миг, последний в его жизни. Перед глазами всё поплыло. Он попытался шагнуть в сторону, под защиту деревьев, но оступился и упал. Бедро пронзил острый сук, шипом торчащий на сухом бревне. Он пытался освободиться, отползти в сторону, но проклятый сук прочно держал его своим деревянным когтем.

Леш прекрасно понимал, что сейчас тигр нападет на самого слабого, он поднял копье и попытался защитить друга, с силой метнув оружие в сердце зверю, но копье описало дугу и ударилось в широкую грудь. От боли зверь рванул вперед. Всё, шансов у Матвея нет!

В ту же секунду юркая фигурка стала между хищником и жертвой, Айгу метнул дротик и попал в морду. Тигр смял парня и пролетел мимо испуганного профессора. Того охватила мелкая дрожь, сердце колотилось, вырываясь наружу. Он так и остался лежать. Перед его глазами всё еще проносилась массивная голова с огромной пастью.

Зверь прыгнул в сторону и исчез между деревьями, оставляя за собой право вернуться, его устрашающее рычание пронеслось далеко по лесу. Когда профессор опомнился, Леш и Наджей уже склонились над парнем.

Леш осмотрел голову и грудь Айгу, затем долго говорил с Наджеем, они о чем-то спорили, но потом оба в согласии кивнули.

– У него сломано несколько ребер. Он без сознания. Похоже, внутри ничего не повреждено, но двигаться дальше ему нельзя. Придется мне вернуться с ним в селение.

Леш взглянул на кровоточащее бедро Матвея:

– Кровь – это плохо, скоро шакалы будут здесь. Я перевяжу рану и остановлю кровь. Нужно развести огонь.

– Ничего, у вас есть еще два дня впереди, пойдете медленно, будете чаще останавливаться, – вполголоса произнес Наджей. – Время есть, успеете.

– А может, один день, – произнес профессор.

– Почему один? Два! Мы же рассчитали, еще два дня, и будет ровно месяц со дня прокола.

– Я сомневаюсь, ведь при переходе происходит временной сдвиг. Помнишь, я говорил, что в моем времени была ночь, а я попал в утро. Такое же, а может, и большее, смещение будет и при обратном проколе. Это значит, что я должен сделать переход уже завтра.

– Завтра? Завтра?!

Матвей посмотрел на свое распухшее бедро.

– Леш хорошо знает местность, нужно срезать путь и идти напрямик.

– Я не пойду дальше, – возразил профессор, с беспокойством глядя на Айгу, – он ранен из-за меня, ты сам не справишься.

– За нас не волнуйся, – Наджей посмотрел другу в глаза, – срок истекает, больше такой возможностиу тебя не будет. Ты должен вернуться в свое время! Помни, открытие не должно попасть в плохие руки, иначе это приведет к временному коллапсу всей цивилизации. Не забывай, что в твоих записях полное описание процесса перехода.

Он помог профессору наложить повязку из листьев и крепко обнял.

– Прощай, первый человек, совершивший путешествие во времени! Не дай погибнуть своей цивилизации. Это говорю тебе я, последний человек уже исчезнувшей цивилизации, совершивший такое же путешествие.

Матвей согласился:

– Ты прав! Мы еще не готовы к ним. И это единственная причина, из-за которой я вернусь назад.

Профессор опустился возле Айгу, взял его за руку. Бросился в глаза шрам на запястье. На травяном шнурке болтался всё тот же клык, размером с палец.

– Ты боец, – откинул со лба парня непослушную прядь, и тот открыл глаза. – Я знаю, что для тебя этот тигр – так, пустяк. – Он перекатил на ладони клык-трофей. – Вот этот противник был страшнее. Судя по размерам клыка, в два раза больше, так ведь?

Айгу кивнул.

– Ты спас меня, спасибо! Ты настоящий мужчина!

Айгу вдруг потянул с шеи травяной шнурок и вложил его профессору в руку, зажал в кулак. Потом сложил ладони и дунул в просвет между ними, направляя поток воздуха на Матвея. Он дул медленно, осторожно, с усилием преодолевая боль.

– Мой дух будет рядом с тобой, мы теперь вместе. Ты и я.

Профессор надел шнурок, спрятал подарок на груди. Кивнул:

– Вместе. Ты и я.

Он обнял Наджея. Затем помог Лешу устроить парня у того на спине. И когда они почти скрылись среди ветвей, крикнул вдогонку:

– Что значит аввури-мита?

Наджей остановился, ответил тихо:

– Она любит тебя…

30

Наше время

– Хай вам трясця, бисови диты!!! За дурною головою и ногам нэма спокою! Дэ вас чорты носылы?!! – Профессор разозлился не на шутку. Раскрасневшийся, раздраженный, он вышагивал вдоль шеренги стоявших с несчастным видом ребят. Иногда останавливался возле Ксении и бросал ей в лицо обвинения.

– Медленно! Бестолково! Безответственно! Ты отвечала за путь следования! Ты отвечала за лагерь! Как я могу доверять тебе? Когда здесь ще и кит нэ валявся! Это Сибирь! Это экспедиция, а не развлекательное путешествие!

Девушка даже не пыталась оправдываться – умерла, так умерла.

– Если я назначаю тебя главной, значит, верю в беспрекословное выполнение своих распоряжений, от и до… Ты обязана была действовать строго по инструкции, для чего я их тебе давал? Где твоя голова? На месте? Тогда чем ты думала?

Денис попытался защитить девушку:

– Владислав Григо…

– Молчать! Всем молчать!!!

Девушка всхлипнула.

Петрик сделал вид, что не замечает. Он грозно сдвинул брови, но чувствовалось, что накал уже не тот.

– Что это за посудина, на которой вы приплыли? Кроме ржавой тарантайки ничего больше не нашлось? На веслах бы уже… Выкладывайте, что там у вас случилось…

Они начали одновременно, но Ксения перебила:

– Я расскажу, – нос был всё еще красным, она шмыгала, и голос прерывался местами, но рассказ получился живым, в красках. – Сначала Ларисе было плохо, пришлось сделать небольшую остановку. Потом на нас напали бандиты, и Ларису чуть не убили. Наш катер сломался, его чуть не взорвали. Спасибо капитану этого славной «посудины» и его верному псу, что они подобрали нас и доставили на место! В целости и невредимости. Хотя им тоже пришлось несладко, потому что под нашим весом «посудина» выходила из строя несколько раз.

Капитан, наблюдавший за происходящим издалека, картинно взял под козырек, а Жюк радостно залаял.

– А теперь еще раз и по порядку!

И все принялись рассказывать наперебой о бумагах, о временном проколе… выкрикивая и перебивая друг друга…

Петрику повезло – вертолет береговой охраны доставил его на место, поэтому он и оказался в точке встречи раньше положенного. Профессор уже принял решение. Он будет искать друга. План оформился окончательно после того, как он узнал, что Кость может указать точное место исчезновения Сайко.

Ему безумно хотелось сразу же рвануть вверх и найти это место. Но он понимал, что этим ему не поможет. Когда лагерь был разбит, он собрал всех на берегу.

– Нэ так сталося, як гадалося! У нас есть несколько дней до возвращения профессора Сайко. Денис, ты сказал, что велика вероятность того, что с возвращением будут сложности. Можешь поточнее?

– Да. Я предположил, что прибор может выйти из строя. Полностью или частично. Исходя из этого, нужно подумать, чем мы можем помочь профессору? Наверняка он будет пробовать вернуться.

– Чем же мы можем помочь… – пробормотал Славик.

– Будем думать, как профессор Сайко! – Петрик рукой описал в воздухе дугу. – Всё, что вы видите вокруг, – реальная геометрия. Уберите из сознания действительность. Нет скал! Нет реки! Нет верха и низа!

– Ого… – кто-то тихонько присвистнул.

Денис достал из кармана блокнот и карандаш и принялся чертить, объясняя на ходу:

– Есть две точки. В разных системах координат. Временная точка, в которой находится профессор, – это его точечная реальность. Временная точка, в которой находимся мы, – наша точечная реальность. Если мы создадим условия хотя бы на миг, при которых эти две точки попадут в одну систему координат, они привяжутся к одной точке отсчета и профессор сможет переместиться.

– Это возможно?

– Вполне. Преобразования Лоренца. Они как раз описывают отношение между координатами событий в различных системах отсчета. Минковский рассматривал их как выражение геометрии.

– Кто это – Минковский?

– Пространственно-временной континуум он представлял четырехмерной геометрией, а преобразования Лоренца – это как раз и есть повороты систем отсчета.

– То есть их можно наложить друг на друга, эти разные системы отсчета?

– Именно. Повернуть оси пространства-времени до совмещения с отрицательной полуосью времени. Получим конус прошлого. – Денис обвел кружочком место наложения и поставил точку. Карандаш прорвал бумагу, и Денис рассмеялся, – да, будет прокол во времени.

– А мы сумеем? – Ник с сомнением покачал головой. – Это же пространство время! А у нас… голая идея.

– О, идея! – воскликнул Денис. – Сила идеи в смелости! Реализация идей усложнена внутренней неопределенностью человеческой природы.

Петрик поддержал:

– Действительное и воображаемое! Абстракции и реальность, достоверное и недостоверное. Они необходимы в мире, они брошены на чашу весов нашей жизни и сражаются друг с другом в воображаемом же весе. Машина времени достоверна или нет?

– Я понял. Мы должны создавать свои теории с помощью собственного воображения… – Ник смотрел недоверчиво.

– Используя известные факты! Известные! – Петрик поднял вверх палец. – Топография пространства такова – Ленские Столбы, река и серебристые облака. Создадим геометрию событий.

Ваня заявил:

– А я, вернее, мой компьютер, соберу всё в кучу и проанализирую!

– Николай, занимайся обустройством, бери себе помощников, а мы поднимемся выше, осмотримся. Решено!

Группа разделилась. Петрик с Денисом, Костей, Ксенией и Славиком пошли вверх, к месту будущих событий. Ник остался с Ларисой и Ваней-лэптопом в лагере.

31

Кость уверенно шагал по тропинке вверх, думая о том, как месяц назад они шли с Максом и Борисом Сергеичем этим же путем. Со всех сторон высились скалы, тропинка иногда раздваивалась, обегая препятствия на пути, снова сливалась, и в какой-то момент Костик потерял направление. Они растянулись вдоль тропы, было свежо, и Ксения куталась в ветровку. Когда они вышли на очередную площадку, больше похожую на лабиринт из валунов, Кость признался:

– Кажется, я заблудился. Нужно вернуться назад и попробовать еще раз. Видно, я пропустил нужный поворот.

Денис что-то насвистывал, отбиваясь от комаров, – никакая мазь не спасала от их укусов. Они присели отдохнуть в каменном лабиринте, а Кость побрел по тропе назад, «узнавать» местность. Он шел, вслух доказывая правильность своего пути:

– Вот здесь мы проходили – вот круглый камень, я еще на него наскочил в темноте. Дальше поворот и круто вверх, это я помню. А вот развилку я и не видел, наверное, на звезды смотрел. Черт! Куда же идти? – Он задрал голову вверх и громко спросил: – Куда сворачивать?

Он не заметил, как перед ним вдруг появился Макс.

– Ну, здравствуй, ботаник! – Рот до ушей. – Долго от нас бегать будешь?

Кость от неожиданности вздрогнул.

– Ну ты даешь! Испугал. Откуда… тьфу! что за дурацкий вопрос. Ты следил за нами? – Огляделся по сторонам. – И Борис Сергеич здесь?

– Здесь.

Из-за скалы появился Борис Сергеич. Ткнул пальцем Костика в грудь.

– Что там у тебя, рассказывай!

Кость раздраженно повел плечами.

– Нечего рассказывать, документы у Гилберга, его головорезы напали на катер. Они, наверное, и за вами следили. Молитесь, что живыми ушли. Видимо, знали, что искали.

– Ты ведь тоже знаешь. Не поделишься с друзьями информацией? Или решил спрыгнуть?

– Ха!.. Спрыгнуть. Можно сказать и так. Что ж, ладно. Знаю. – Кость вызывающе глянул на них. – Только нам не по пути. Я решил остаться в институте. Это моя специальность, мне предложили место. Понимаете? Это мой шанс!

– Ты же не хочешь, чтобы мы рассказали о тебе много интересного?

– Вы мне угрожаете? Фьюить! – Он скрутил им дулю. – Пожалуйста, всё равно. А по поводу бумаг нет никакой тайны. Профессор пропал где-то в этих местах, изучал воздушные массы – там что-то с физикой. Короче, покажите место, где мы его видели, что-то я запутался в этих скалах.

Борис Сергеич сплюнул. Хрипло продолжил:

– Я еще тогда понял, что надо действовать. Что-то с физикой… Ты меня приводишь в восхищение, прикидываясь бараном! Мы-то покажем. А ты нам что взамен?

– Я же говорю, Петрик – друг профессора, организовал поисковую партию. Я просто хочу поучаствовать, мне это интересно.

– Мы тоже хотим! Нам тоже интересно! – Борис Сергеич придвинулся к Косте ближе, брызнул слюной. – Мы будем рядом.

– Не мешай нам, ботаник. – Макс не улыбался. Сверлил колючим взглядом. – Будешь нам докладывать, что к чему. Понял? Мы рядом…

– Покажите место.

Макс прошел мимо Кости, слегка задев плечом, повернул направо, ткнул пальцем направление.

– Вот сюда и вверх, метров сто.

– Что, так крысой и останешься?

Макс пнул с силой ближайший куст и, потрясая кулаками кому-то невидимому за облаками, заорал в беззвучном нервном припадке. Открыл рот так широко, что хрустнули челюсти.

Борис Сергеич обжег Костю немигающим совиным взглядом. Мягко ткнул кулаком в живот.

– Не прощаемся… – И исчез между скалами.

Кость постоял пару минут, глядя в пустое пространство, и пошел назад.

За поворотом стояла Ксения.

– Ты куда пропал, спускайся!

Он не понял, видела девушка что-то или нет.

Шли молча. Кость чувствовал себя неуютно. Ксения смотрела исподлобья. Спустя пятнадцать-двадцать минут он вывел всех на место, где исчез профессор.

– Это здесь. Вот там он сидел.

Петрик осмотрелся. Поисковые партии уже прекратили работы – прошел месяц, и надежды на спасение не осталось. Славик сел на траву и вдруг сказал:

– В детстве я мечтал стать танцовщиком… Это была самая главная моя мечта. Я даже занимался танцами, и у меня получалось.

Все удивленно оглянулись на Славика. Никто не перебил. Ждали продолжения.

– Сейчас я знаю, что танцевать в Большом уже точно не буду. Мне пришлось выбирать между наукой и танцем. Наука – моя любовь и ненависть одновременно…

– Слава… – начал было Петрик.

– Нет! Я хочу договорить. Это важно!.. Тетрадь отца у меня.

Он достал из внутреннего кармана куртки сложенную пополам тонкую ученическую тетрадь и протянул ее Петрику.

От неожиданности Денис присвистнул.

– Но… что же тогда забрали головорезы Гилберга? – недоверчиво спросил Петрик.

– «Аккумуляцию воздушных масс», первые десять глав. Отец меня убьет.

Петрик осторожно взял в руки тетрадь.

– Тебя не поймешь. Ты то отдаешь бумаги первому встречному, то прячешь от самого себя! Трясця тоби в розум!

– Это какое-то безумие, – возмутилась Ксения, – что же ты раньше не сказал?

Славик вспыхнул:

– Что ты знаешь о безумии, женщина? Безумие – это когда внутри человека тысячи сжатых пружинок, и любая из них может выстрелить внезапно, без разрешения.

Костю бросило в жар. Он подумал: «Круто! Не те бумаги. Выходит, я и не украл толком ничего! Что ж так со мной жизнь? А ведь я чуть не… жизнь расставляет точки. А Славик не так прост, как кажется».

Денис разрядил обстановку:

– Можно посмотреть, Владислав Григорьевич? Там же всё написано! И про переход, и про нужные условия.

Он уселся на траву и принялся листать тетрадь, жадно пробегая взглядом страницы… Петрик с интересом вгляделся в знакомый почерк.

Из тетради профессора Сайко:

«Пусть любой перемещаемый предмет (неважно, живой или неживой) – это математический объект, узел в пространстве. Если связать теорию узлов с топологией трехмерного пространства, мы получаем фиксированную точку на его теле. Пространство и время дискретны… Вернемся к топологии – если трехмерное пространство разбить на замкнутые кривые или на окружности (можно назвать и так) и расслоить таким образом, чтобы их свойства не менялись при непрерывной деформации, мы…»

– Окружности – это узлы? – уточнил Петрик у Дениса, оторвавшись от чтения.

– Узлы. Нужно сцепить эти узлы между собой.

– Как это? – Славик непонимающе переводил взгляд с одного на другого.

Денис вытянул из ботинка шнурок и протянул парню.

– Держи! Завяжи на нем узел. Да, вот так, не затягивай. А теперь перемести его по шнурку. Легко! Завязывай второй узел, рядом. Перемещается точно так же. Теперь пропусти один узел через другой. Тоже легко. Их можно переплести друг с другом, зацепив таким образом, чтобы они образовали свой, новый узел. Можно плести косы, делать что угодно.

– Что за игры! Это же теория, абстракция, это веревка, а не отец, – возразил Славик.

– Я и не настаиваю, что это реальный человек. Я лишь пытаюсь разобрать наш мир с точки зрения математики. Пытаюсь представить себе и вам перемещение во времени. Я и не претендую на саму машину времени, – обиделся Денис. – Ты хочешь притянуть две точки пространства-времени, а, между прочим, эти точки и есть замкнутые линии, шнурки, я и предлагаю зацепить их узлом. И потом есть настолько очевидные истины, что их невозможно доказать.

– Денис, может, ты и прав. – Петрик, насколько мог, пытался понять. – У нас нет импульса для столкновения и захлестывания этих самых узлов. Ведь нужен какой-то импульс для сближения точек или я не прав?

Денис медленно перелистывал странички в тетради профессора Сайко.

– Да, вы правы. Для нас это проблема.

– Импульс отец получил с зонда. У нас нет зонда. Значит, мы не можем помочь ему вернуться. – Славик растерянно посмотрел на Петрика.

Все молчали.

Денис что-то сосредоточенно читал в тетради. Вдруг он поднял голову и громко заявил:

– Да! Мы не можем создать сейчас фрактальный генератор. Да! Мы не можем получить импульс выбивания, но он нам и не нужен. – Он закрыл тетрадь.

– Как это не нужен? – удивился Петрик.

– Мы – принимающая сторона. Мы должны открыть дверь. И ждать.

– То есть импульс – это его проблема?

– Да. И дай бог, чтобы его прибор был целым. Хотя бы частично.

– Хотя бы частично?

– Импульс будет слабее, но если мы ему поможем со своей стороны…

Становилось прохладно, день стремительно таял. Петрик повернулся к Славику:

– Я уверен, мы что-нибудь придумаем. Но время! Опять это бисово время! Его не хватает катастрофически. Что мы можем придумать за один день? Мы должны что-то сделать. Что-то безумное.

– Наш мир, по-моему, достаточно безумен, чтобы мы нашли в нем нужное решение! В безумии можно найти крупицу здравого смысла, – воскликнула Ксения, – просто для поиска нужно применить необычную логику!

Кость увидел, как мелькнули две тени в расщелине скалы. Подслушивают, черти!

– Давайте спустимся вниз и обо всем поговорим, – он хотел увести всех на открытое место. – Пошли!

– Что мы можем придумать… – бормотал Славик.

– Нет, ну как ты не понимаешь, мы можем придумать свой переход! – Глаза у Дениса блестели.

Они быстро спустились вниз. Там уже пылал костер – Ваня спал в обнимку с лэптопом, Лариса что-то варила в казанке. Жюк прыгал рядом, громко требуя чего-нибудь вкусненького. Его хозяин, перепачканный машинным маслом, стоял на палубе «посудины», протирая ветошью руки. Вид у него был счастливый, вероятно, «посудина» была опять на ходу. Ник встретил их восклицанием:

– Наконец-то! – и сразу же, увидев нахмуренные лица, спросил, – Что-то случилось?

– Случилось! Я видела, как Кость встречался с какими-то типами! – Ксения посмотрела на Костю. – Пусть он расскажет.

Тот понял, что она слышала весь разговор. Поморщился. Без колебаний кивнул.

– За нами следят. Это мои приятели… бывшие. Они не опасны и толком не понимают, что к чему. Действуют на авось – нюх-то у них хороший. – Помолчав немного, добавил: – Натасканы на деньги… Ксеня, я всё сказал. Знаешь, я не так плох, не рой наудачу.

Ник пожал плечами:

– Ладно, проехали.

Ксения смешалась:

– Ты… твои проклятые дружки… Я не собиралась подслушивать, – она думала, говорить ли дальше, – не хочу, чтобы ты считал меня такой.

– Забудем об этом.

– Костя, ты ведь лучше, чем кажешься. Если хочешь – уходи.

Она смотрела в упор.

– Не надо меня гнать, – тихо сказал Кость, глядя ей в глаза. – Верь мне.

На щеках у девушки играли блики от пламени – розовые, мягкие бежевые, красные. Сказал так тихо, чтобы услышала только она:

– Ты можешь быть рядом, если хочешь.

Она вспыхнула. Но не отошла. Смотрела исподлобья, ненавидя себя за румянец, вспыхнувший на щеках. Впрочем… это всего лишь блики от костра!

32

К ужину приплыли археологи с раскопок. Петрик связался с ними накануне, зная, что стоянка рядом. Их лагерь разбит выше по реке, в местности Диринг-Юрях.

– Сашка, Разин! – воскликнул Петрик и кинулся обниматься с бородачом.

– Влад, Петрик! Какими судьбами?!

После шумных объятий выяснилось, что Сашка Разин – давний приятель профессора, вместе ходили по молодости в крымские пещеры.

– Мы с ребятами заняты на раскопках Диринга, изучаем стоянку древних. Много интересного могу рассказать, но это позже. Слышал, ты, Влад, всё в поисках с человека. Решил и здесь осмотреться?

– Да тут целая история, без ста граммов не обойтись.

– Ну, это не проблема, – хитро подмигнул, и сидящий рядом с ним такой же бородач-близнец полез в рюкзак.

Они сидели у костра. Сашка рассказывал о раскопках.

– Ну, ты помнишь, сколько шума было вокруг этого открытия. С тех пор найдены тысячи предметов. В основном это каменные орудия – чопперы, отбойники, ядрища-заготовки, неудавшиеся изделия, огромные наковальни, на которых всё это обрабатывалось. Наша группа на прошлой неделе нашла еще одну наковальню. Представь себе огромный камень с плоской поверхностью, испещренный тысячами ударов. Я даже сейчас слышу, как он звучит: «Чжих-чжих, камнем по камню, чжих-чжих!» – Сашка Разин раскраснелся, глаза блестели. – Понимаешь, он смотрит на меня своим слепым испещренным «лицом», этот древний камень, и я вижу весь процесс.

Потом Сашка вдруг вспомнил, как они заблудились в пещере, еще студентами, и нашли выход только через сутки. Сколько их было в связке? Никто не паниковал, выбирались молча. Почти без света, почти наощупь. Вспомнил, как молчали каменные своды – именно тогда он впервые ощутил давление вечности.

– Влад, у камней есть характер! Скрытые возможности! Они помогают человеку переосмыслить многие понятия, – он указал пальцем в ночное небо, – вселенских масштабов, вселенских… понять бесконечность мироздания. Они обладают духовностью.

– Не зря же первые божества были каменными, – согласился Петрик, – священные, укрепляющие силу и дух. А почему укрепляющие? Потому, что для обработки нужны были определенные усилия, навыки, смекалка. В древности с камнем «договаривались», то есть находили нужные формы и свойства.

– Влад, ты же знаешь, мне вечно в голову лезет всякая философская чушь. Вот и сейчас – я знаю, что камень этот лежит здесь всю его каменную жизнь, что он и есть тот самый символ вечности. Мостик между настоящим и прошлым.

– Конечно, представить только, что тысячи, сотни тысяч лет назад до тебя древние люди прикасались к нему, и не такое в голову полезет.

– Что тысячи… миллионы!

– Реальный возраст знают сами камни, – согласился Петрик.

Внезапно на склоне возникла суматоха, беготня на берегу. Крики, визг.

– Свети правее, еще правее! Вот он, бежит вверх! – слышалось в стороне.

Смутная фигура маячила серой тенью на склоне. Метнулась в сторону и исчезла за деревьями.

– А а а, ловите!

– Снежный человек! Снежный человек! – кричали на берегу.

Петрик чуть не подавился сэндвичем. Вскочил, озираясь.

– Смотри туда! – Разин указал на темный склон.

К Петрику рванули Ксения и Денис, Ник и Кость уже были рядом.

– Где? Где?

– Снежный человек! – Луч прожектора, установленного на «посудине», выхватил человеческую фигуру, выглядывавшую из-за дерева. К нему присоединился еще один, с лодки археологов, и вот уже яркое пятно накрыло лохматое чудище.

Все стояли изумленные.

И вдруг, словно провал – наступила тишина.

Петрик жадно всматривался в незнакомое существо – мощное тело его было покрыто светло-серой шерстью, и казалось, что волосы-усы-борода были единым массивом. Шеи не видно, словно голова посажена прямо на торс. Грудь выдавалась вперед, на фоне крупного тела руки казались короткими. В руках существо держало большой камень. Но постепенно у профессора возникло сомнение в достоверности происходящего – слишком спокойно оно себя вело.

Внезапно существо подняло руку и помахало. И тут он почувствовал всю нереальность случившегося. Кто-то включил приемник, бухнула музыка, все зашумели.

А существо начало спускаться прямо к нему, на ходу сдирая с себя лохмотья – накладные плечи, шкуру (и где они только ее откопали?).

Петрик почувствовал разочарование, даже горечь.

– Ха-ха-ха! – смеялся друг Сашка. – Ха-ха-ха! Как мы тебя!

– Ах ты, жук! – возмутился Петрик. – Чортяка, покусился на самое святое! Трясця тоби в бик!

– Знал, знал, дружище, чем тебя тронуть.

Подошел «снежный человек», протянул руку.

– Руслан, – это был парень-археолог из Сашкиной компании. – Рад познакомиться, Владислав Григорьевич. Не сильно мы вас?

– По старой дружбе, понятно, – обернулся к другу Петрик.

– А что ты так удивляешься, Влад? Кто в пещерах выл «пещерным человеком»? Помнишь? Попил кровушки не только у меня, так что считай, теперь мы квиты.

Лаял пес, хохотала Ксения, Ник хлопал по плечу лохматое чудище и обнимался с ним. Петрик не выдержал, улыбнулся. Потом рассмеялся, и было заметно, что он не сердится.

– Жук…

Пес подпрыгнул, пытаясь дотянуться до лица и лизнуть его.

– Да не ты, Жюк, не ты. Господи, и что же в тебе такого французского? – Он пытался уклониться от мокрых и грязных лап, но псу хотелось его лизнуть.

Тогда Петрик присел на корточки и подставил щеку – давай, мол, давай, слюнявь. Потом притянул пса к себе и сказал ему в ухо:

– Подожди, Жюк, мы его найдем, нашего с человека!

Синий пласт наступающей ночи делал огонь костра каким-то особенным. Волшебным. Весело трещали сухие ветки, пламя рвалось ввысь, к небесам.

Ужин был съеден, сметен – Лариса оказалась искусным поваром.

Она приготовила шикарное блюдо – нечто среднее между похлебкой и кашей-размазней.

– Запах божественный! Не помню, когда последний раз ел такую вкуснятину! – заявил Петрик с полным ртом.

– Ты и дома, наверное, на кухне разводишь огонь, а? – хохотнул Ник, облизывая ложку.

– Было дело, – с нотками грусти в голосе пояснила Лариса, словно о чем-то сожалея, – приходилось и на костре готовить, и казанки драить.

Отсветы костра озаряли ее худенькое лицо. Она казалась моложе своих лет. Что скрывалось за грустной улыбкой? Что-то личное. Откуда-то взявшийся светло-розовый шарф смел унылость походного стиля.

– Лара, иди сюда, – Ксения вышла из освещенного круга и побежала к берегу, запрокинув голову вверх, – смотри, серебристые облака!

Высоко-высоко в небе светились тонкие кружева облаков. Лариса подошла к подруге.

– Что ты видишь в них, Ксеня?

– Что? – задумалась девушка. – Чувства. Движение. А ты?

– Несбывшиеся, почти растаявшие мечты.

Ксения посмотрела в лицо подруге.

– Боже, Лара, всё еще впереди!

– У тебя – да. Счастливая! И кого же ты выберешь из троих, Ксеня?

– Почему из троих? – округлила глаза девушка, но вдруг замкнулась, раздумывая над вопросом. Они долго сидели на берегу и смотрели на звезды.

– Ладно, пойдем назад, кажется, археологи уезжают.

– Подожди, а ты, ты… Славика любишь?

Лариса улыбнулась.

– Я всё время бегу… Пытаюсь всё успеть. Я боюсь новых отношений… – Она помолчала. – Очень больно, когда тебя бросают. Но я ведь сказала, серебристые облака – почти растаявшие мечты. Что-то всегда остается. Надежда. Вера.

– Любовь?

– Обязательно. Там, где есть вера и надежда, приходит и любовь. Ну, хватит грустить!

Они вернулись к костру. Там шел ожесточенный спор.

Археологи уже уплыли, но осталось ощущение праздника, а вместе с ним и приподнятое настроение.

– Чертежи не помогут, – заявлял Кость, вышагивая вокруг костра. – Нужно принципиально новое решение. У профессора был зонд, а у нас его нет. Он мог заставить колебаться пространство, а мы не знаем, как это сделать.

– Может быть, вертолет? – произнес профессор, и все уставились на него. – Разин сказал, у них на раскопках есть вертолет, они сканируют с него местность. Конечно, до серебристых облаков и космической энергии мы не дотянемся…

Денис глянул на него исподлобья и забормотал что-то неразборчиво. Как-то он признался, что ему так легче найти верное решение. Когда он разговаривает сам с собой, мысли трансформируются в звуковые волны и он получает дополнительный мозговой импульс. При этом он даже не улыбнулся, мол, я серьезно говорю! Вот и сейчас, в ожидании очередного мозгового импульса, он бубнил:

– …если учесть квантовые свойства пространства-материи… центр вращения пространства-материи за начало системы координат с осями…

Вдруг Лариса сказала:

– Я, конечно, не совсем понимаю принцип фрактального генератора… – Она замялась, очутившись в центре внимания. – У меня колебания пространства ассоциируются совсем с другим понятием. Я играю на фортепиано. Помню, в детстве, когда я неверно играла, учитель музыки бил меня по рукам тонкой линейкой и всё повторял: «Музыка, искусство есть особая форма отражения действительности, ты должна ее видеть, слышать везде и всегда».

– К чему здесь музыка? – пожал плечами Кость.

– Подожди, подожди, – Денис уставился на Ларису, – везде и всегда? Колебания пространства-времени… Ленские Столбы… – Он пытался ухватить мелькнувшую мысль. – …«рябь» ткани пространства-времени, определение координат события… Я понял!

Он вскочил и протянул девушке руку:

– Поздравляю, леди! Блестящая идея!

– Но непонятная, – Кость развел руками, – я ничего не понял.

– Мы устроим из Ленских Столбов музыкальный инструмент. Ваня?

Ваня шумно вдохнул, задержал дыхание, что-то прикидывая в уме, и выдохнул, надув щеки:

– П п п п пр-п. Д да. Континуум?

– Ленский континуум.

– Может, объясните для тех, кто недостаточно ум… силен в музыке, – возмутился Ник. – Слово «Ленский» до меня дошло. Пожалуйста, разъясните слово «континуум».

Петрик кивнул:

– Это электронный музыкальный инструмент, его разработал, кажется, какой-то профессор электроники или инженер ЭВМ, точно не помню. Там вместо клавиш – сенсоры, определяющие силу давления и положение пальцев.

Денис уже излагал теорию превращения Ленских Столбов в континуум, щедро пересыпая ее терминами математического характера, при этом он размахивал руками.

– Скалы – это же отличная имитация клавиш, кнопок, чего угодно… инструмент! С вертолета будут посылаться импульсы в определенные точки.

– Чтобы возмутить состояние пространства-материи вокруг конкретной точки! – воскликнул Петрик. – Конечно, импульсы будут слабыми, но состояние промата в этой точке нестабильно. Мы откроем Матвею дверь, и если его устройство хоть как-то функционирует, он шагнет в нашу действительность.

– Боже, посылать импульсы в Ленские Столбы… Что о нас подумают! – хохотнул Ник.

– Пусть думают, что хотят, лишь бы сделали так, как мы просим, – Петрик набирал номер Разина.

– Нужна карта местности в электронном виде плюс программка, чтобы наметить точки. Есть у меня… – Ваня уже колдовал над клавиатурой.

Ник подумал, что никогда не станет таким, как Денис – умным… нет, безумным. Возможно, в этом безумии и заключена его сила. Он ревностно следил за парнем, а тот что-то доказывал, наверное, самому себе:

– …мощность континуума, если рассматривать его как множество точек, есть единая некая реальность…

«Хлюпик, – думал Ник, – ему бы очки на нос нацепить для полноты образа. И что в нем Ксеня нашла?» Он вдруг заметил, что Ксения с восхищением слушает парня. Ее глаза блестели, щеки раскраснелись. Потом он перевел взгляд на Костю, и с еще большим удивлением увидел, какими влюбленными глазами тот смотрит на Ксению. «Еще один соперник?» – подумал Ник.

– …мы вызовем возмущение, «рябь» промата… – Денис листал тетрадь профессора. – Вот оно!

Из тетради профессора Сайко:

«…тело времени – это множество временных точек. Есть пространство, оно также дискретно. И есть их единое содержание – материя. Состояние всех точек стабильно. Если заставить эти микроскопические точки колебаться, это вызовет «размытость» их граничных состояний, и как следствие – стирание границ. Когда раскрывается временная точка, размытость между этой точкой и любой другой позволяет сцепить их и перейти из одной точки в другую. При этом на какое-то время возникает новая система координат с общей точкой отсчета. Когда размытость исчезает – общая система координат распадается и каждая из двух временных точек снова становится началом системы координат своей текущей действительности…»

– Профессор просил пока всё держать в тайне. До его возвращения. Конечно, если он не вернется, мы обязаны рассказать об эксперименте! Во первых, это открытие необходимо миру. Во вторых, он верил в то, что делает, ведь создать машину времени проще, чем понять ее! Поэтому он и хотел предъявить доказательства. Без них ему не поверили бы. Впрочем, я сомневаюсь, поверят ли сейчас. Сказать о проколе должен он сам. Он и скажет. – Петрик говорил с такой убежденностью, с такой неподдельной искренностью, что всем стало понятно, мол, как сказал, так и будет. Точка.

Ваня рассматривал на экране трехмерную картинку местности. Денис подошел к нему и объяснял что-то, и тот соглашался или не соглашался, хмыкал, но бил по клавишам.

Славик подсел к Ларисе, обнял ее за плечи и что-то говорил на ушко, а она смеялась, звонко, счастливо. Петрик листал тетрадь профессора. Только Ник был в стороне. Он сжался весь, сгорбился, то ли от холода ночи, то ли от одиночества. Он чувствовал себя виноватым – в том, что не такой умный, как Денис или Ваня. Не такой общительный, как Славик. Не такой симпатичный, как Кость, и не такой всеобъемлющий и серьезный, как профессор Петрик. Он словно попал в тупик. Он рвется вперед, но впереди – стена из непонимания и неловкости. Нужно развернуться и поискать другие пути. Он нащупал кольцо в кармане – металл был холодным. Ник шагнул назад, уходя в темноту – посидит на берегу, подумает о жизни, всё равно никто не заметит его отсутствия.

Внезапно возле костра появились двое.

– Всем сидеть на местах! – заорал молодой, его волосы были стянуты в хвост.

Тот, что постарше, держал в руках пистолет. Он направил его на Петрика и прохрипел:

– Кто шевельнется, получит пулю. Я не шучу!

От неожиданности все потеряли дар речи.

– Макс, бери бумаги!

Тот, ухмыляясь, направился к Петрику и грубо вырвал у него из рук тетрадь. Повернулся к Косте:

– Кость, ты с нами?

Тот хотел ответить что-то резкое, но только сплюнул, ругая себя за беспечность.

– А вот и дружки… – пробормотал Ник.

Ему понадобилось мгновение, чтобы понять – он должен что-то сделать, бандиты его не видят. Но что? Что?

Справа пистолет, слева – раскрытая тетрадь. Он не раздумывал, просто сделал шаг из темноты к Максу, с силой дернул за хвост, откинув назад голову преступника, вырвал из его рук тетрадь и бросил ее в костер.

Листы вспыхнули мгновенно, выбросив вверх сноп искр.

Макс замер – теперь, когда тетрадь сгорела, его геройство утратило всякий смысл. «Проклятый хвост, всё из-за него!» – мелькнуло в голове. Он трусливо отступил назад, оставляя сообщника одного.

– Уходим…

– Идиоты! – яростно выкрикнул второй. – Какие же вы идиоты! Все были бы миллионерами, все! Каждый из вас! – Он отступал в темноту. – А теперь – фью! – Он швырнул пистолет на землю.

Все молчали. Даже когда он исчез в темноте, никто не двинулся с места, словно не хотели принимать того, что случилось. Пистолет оказался игрушечным.

Ник в растерянности глядел на друзей. Опять он сделал что-то не так? Сердце билось у самого горла, руки дрожали от возбуждения.

– Чертов Кость! Пусть катится… да скажите же что-нибудь!

Непроницаемая, осуждающая тишина.

– Тетрадь сгорела… – сказал кто-то.

– Наверное, так будет лучше, – выдавил, наконец, Петрик и замолк. Подсознательно он ждал чего-то подобного, хотя знал, что сам бы ни за что не решился бросить чертежи в огонь. – Теперь-то нам никто мешать не будет. А Матвей всё восстановит, когда вернется. Всё! Нет никаких бумаг!

– Эти бумаги приносят несчастье, игрушка дьявола – этот прокол во времени. Весь мир сойдет с ума! – Славик уставился в огонь. – Гори всё ярким пламенем.

– Ты смельчак, Ник, – Денис хитро подмигнул, – счет ровный – два-два, приятель!

«Да уж, – подумал Ник, – не люблю зависеть от случайностей! Но, похоже, я снова в игре».

33

Каменный век

Они шли по лесу уже несколько часов. Профессор хромал, он опирался на крепкую палку, но это не спасало от боли. Нога распухла. Кусучие насекомые жужжали над головой, он уже и не отмахивался – не было сил.

Между ним и Лешем расстояние в несколько метров. Иногда оно увеличивалось – Матвей отставал, надо было внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на змею или не споткнуться о корягу. Однажды за ним погналось что-то мохнатое – выскочило из кустов и кинулось вслед. Он едва успел отдернуть ногу, оттолкнув палкой шипящий клубок, и тот прыгал вслед за ним еще несколько десятков метров, то ли на двух, то ли на четырех лапах.

Матвей напрягал зрение и слух, улавливая шорохи в лесу, и не хотел даже думать, что происходит в стороне от тропы.

В просвете мелькнуло что-то цветное, яркое, Матвею показалось – большая птица. Он чуть пригнулся, пытаясь разглядеть диковинное пернатое. Внезапно резиновая подошва предательски соскользнула на замшелом камне, и он упал со всего размаха в сторону от тропы, не удержался на склоне, покатился вниз.

Несколько секунд падения.

Взгляд выхватывал лишь отдельные кадры водоворота – небо, трава, деревья, и он вдруг погрузился во что-то холодное, мокрое, липкое. Грязь?

Попробовал подняться, но неожиданно ушел еще глубже. Ноги не чувствовали опоры. Руки в царапинах, на лбу наверняка ссадина. Еще не понимая, что случилось, попытался вылезти из тянущей вниз массы, но та со всхлипом увлекла его вниз. Профессора бросило в пот – трясина! Он закричал. Рванулся, но липкие болотные пальцы держали крепко. Откуда, откуда здесь трясина? Теперь он боялся даже пошевелиться, зная, что зыбкая топь потянет вниз.

По пояс в ловушке, осмотрелся – видимо, когда-то здесь протекала река. В нос ударил запах ила и тины. Вокруг шуршали крылья птиц.

Вверху на склоне росли деревья, но тут, в низине – только толстый ковер из трав и плетущегося кустарника. Он закричал. В ответ услышал резкие звуки – то ли визг, то ли лай. Он поискал глазами зверя и увидел на дереве двух обезьян. Одна висела на руке, ухватившись длинными тонкими пальцами за сук, другая сидела на ветке и кричала. Он почувствовал, что медленно погружается вниз.

– Матвей! – вверху появился Леш. Он что-то говорил, спускаясь.

Профессор закричал, предупреждая об опасности, но Леш уже остановился, осматриваясь вокруг. Косые лучи заходящего солнца касались склона, но низина была в тени.

Сайко подумал, как глупо будет умереть вот здесь, в первобытном болоте. Никто никогда не узнает, что случилось с ним.

Да полноте, кто вообще знает, что он сделал прокол во времени? А может, так и должно быть? Он не должен вернуться назад? Жизнь расставляет точки над i. Нет путешествий – нет временного коллапса? Похоронить его в болоте – это защитная реакция организма цивилизации.

Почувствовал, как погружается еще глубже.

Холод уже сдавливал, теснил грудь. Матвей понял, что остались считаные минуты. Он глянул вверх, на Леша – тот бегал по склону, хватаясь за тонкие стволы, и что-то кричал. Что может этот дикий получеловек? Если он, человек из двадцать первого века, растерялся, не знает, как можно выбраться из зыбкой каверны? Здесь нужно подумать, нужны смекалка и время, нужны знания местности, физики, психологии, нужны…

Можно не суетиться, всё равно ему никто уже не сможет помочь.

Неумолимо тянуло вниз. Кричали обезьяны, переходя с визга на свист – интересное у них пение, никогда не слышал, симпатичная парочка. Наверное, к ним подтянулись сородичи, из любопытства. Он видел, как метались по деревьям зверьки, обрывая с шумом листья и ветки.

Холод стискивал грудь. Огромная змея медленно струилась в трех метрах от него. Не сводила немигающий взгляд с человека. Наверняка ее укус смертелен.

Холодный обруч сомкнулся на шее. Смерть уже держала его за горло цепкими пальцами.

Он подтянул руки вверх, оставляя кисти над поверхностью.

Змея застыла на мгновение – маленькая головка качнулась и медленно ушла в сторону, не чувствуя рядом жизни.

Уже подбородок коснулся липкой поверхности. Страх отступил, опасность вдруг показалась очень далекой. Пришло ощущение покоя.

Он посмотрел вверх и нашел в кронах небо. Такое же, родное, знакомое. А каким ему быть еще? Что для неба миллионы лет? Миг.

Губы… Он сжал их в немом крике… закрыл глаза… надежда умирает последней? Так он всегда говорил…

Вдруг что-то коснулось его головы. Матвей открыл глаза и чуть не закричал от радости – верхушка дерева! Он схватился за нее, удерживаясь над поверхностью.

Как? Кто? Леш? Полудикий неграмотный человек? Определил на глаз точное расстояние, выбрал нужное дерево, тонкое и гибкое настолько, чтобы хватило запаса прочности? Взобрался на него, контролируя угол наклона, нашел именно ту критическую точку, на которой застыл, вцепившись волосатыми руками за ствол. И потихоньку сползает вниз, сантиметр за сантиметром, собственным весом вытягивая его из ловушки? И при этом рискует жизнью.

Профессор ухватился крепче за прочные прутья. Болото отпускало неохотно – медленно, чавкая и булькая с придыханием, скользило щупальцами-слизнями по телу.

Матвей долго лежал на склоне, разглядывая над головой, на недосягаемой вышине, маленькие кроны деревьев. Впился взглядом в осколок далекого неба, наслаждаясь каждой секундой жизни. Он думал о том, что судьба подарила ему вторую жизнь. Значит, что-то важное еще впереди.

Он с благодарностью обнял Леша, впервые за столько дней чувствуя его превосходство, – люди древности не такие, какими их представляют в далеком будущем. Да, они сильнее и выносливее физически, кто же будет спорить? Но только ли это? Они ярче воспринимают мир – через остроту зрения, чувственные восприятия вкуса и запаха. У них живой ум и развитая фантазия, удивительная смекалка.

Они любопытны по натуре, склонны к великодушию, мужественны и терпеливы. Их жизнь – нагромождение случайностей, она полна приключений и внезапных поворотов.

Образ Нахами вспыхнул в его памяти – эти люди умеют любить и хотят быть любимы. Верят, надеются, ждут. Точно так же, как и во все времена.

Только сейчас Матвей понял, что частичка его сердца останется здесь навсегда. Они шагали дальше, выбирая место для ночлега, а он всё думал о том, что ни за что не откроет дверь в этот мир, ни за что не укажет путь для путешествий во времени. Это всё равно, что дать в руки избалованному ребенку новую игрушку!

Он хорошо знает общество своего времени – сначала они будут играть осторожно, в угоду науке. Постепенно утрачивая интерес, замацают этот мир своими липкими пальцами в угоду любопытству. Оставят раны-следы в угоду алчности и в конце – растопчут, отбросят в сторону, отыскав для себя новую игрушку.

Ночь наступила сразу, как только село солнце. Пламя костра рвалось ввысь, к небесам. Набегал ветерок, трепал, рвал его, играя. Казалось, тьма обрела плоть. В дрожащем свете с трудом угадывались две фигурки, хрупкие на фоне ночного леса. Леш сидел на корточках, подкидывая в костер сучья, профессор лежал рядом, вытянув раненую ногу. Он сменил повязку, наложив новую порцию зеленой массы, которую дала ему Нахами. Боль утихала.

Они шли до темноты, потом развели огонь и поели. И теперь вслушивались в ночные шорохи. Изредка слышался протяжный вой. Где-то невдалеке кричали шакалы. Это был час охоты.

Леш с тревогой поглядывал по сторонам, опасаясь нападения хищников. Конечно, огонь отпугнет их, но спать придется по очереди – кто-то должен поддерживать костер.

Матвей смотрел, как горящие искры уносятся высоко вверх, в бездну над головой, как перемешиваются там с искрами небесными, и вдруг спросил:

– Что для тебя звезды, Леш?

Тот долго смотрел вверх, потом стукнул себя ладошкой в грудь, дотронулся пальцами лба.

– Что? – не понял Матвей. – Ты не понял, звезды, – он указал рукой вверх и коснулся головы, – что ты о них думаешь?

Леш кивнул, подтверждая, что понял. Указал на небо, потом прикоснулся к своей груди, тронул лоб.

– Ты думаешь, размышляешь о звездах? – удивился Матвей.

Леш с улыбкой кивнул. Широким жестом он обвел пространство вокруг, таким же движением охватил небо.

– Я понял, ты считаешь, что там, наверху, свой мир? Огромный, бесконечный? – Матвей посмотрел на друга с интересом. – Ты не поверишь, но тысячи лет спустя люди всё так же думают о звездах, о бесконечности и о времени.

Он подкинул в костер сухие ветки, и пламя взвилось, вспыхнуло с новой силой, выдохнув в небо сноп земных звезд.

Леш уснул, легкий ветерок играл тенями на его лице. Лес вокруг был полон шорохов и звуков. Сначала Матвей вздрагивал и приподнимался при каждом ночном всхлипе, но постепенно звуки слились в один приглушенный, убаюкивающий шум, и он провалился в глубокий сон.

* * *

…Вот он в далеком детстве, стоит на краю каменистого мыса и смотрит вдаль. Сколько ему, семь? Большие голубые глаза внимательно оглядывают горизонт, схватывают, замечают каждую мелочь. Вокруг море. Каждая набегающая волна бормочет о чем-то своем, закидывая брызгами пустынный берег, а с безоблачного неба смотрит холодное солнце. Вчера вечером отец рассказывал о цунами, о тайфунах и бурях на море. Эти загадочные монстры будоражат фантазию маленького Матвея. Они представляются ему семиголовыми, с длинными языками и множеством крыльев. Почему-то ему кажется, что сейчас налетит дракон-тайфун с дыханием под двенадцать баллов и закинет его куда-то далеко-далеко, на неведомый остров.

Мальчишка достает из кармана потертую от частого использования карту – он сам ее нарисовал, находит огрызок карандаша и дорисовывает новую землю на оставшемся пустом пространстве. Тут же вспыхивает в воображении каравелла, и вот он уже ведет свой корабль к новой земле. Встречный ветер, течение отбрасывают судно назад, каравелла теряет фок-мачту. Судно дает течь, но очертания материка уже видны, и он бросается в густые высокие волны и плывет. Берег рядом, он совсем не такой, как все знакомые ему берега.

Песок не песок, трава не трава. Горы – выше облаков, деревья – великаны. Необычная, таинственная земля.

Вдруг что-то хватает его за ноги, тянет, щелкает челюстями…

Тишину разорвал ноющий, холодящий сознание вой. Матвей открыл глаза – оскаленные слюнявые пасти вокруг, плотным кольцом. Тлеющие угли догоревшего костра уже не отпугивали животных, и свора шакалов окружила людей. Их глаза горели над землей ярче звезд – посланники смерти, обезумевшие от долгого ожидания. Одно животное вцепилось в штанину, другие – вот-вот набросятся все разом.

Леш издал громкий вопль и прыгнул в середину догоревшего костра – тысячи ярких брызг разлетелись в стороны, разогнав свору. Он кидал в них головешки точными меткими бросками, попадая в голову, грудь. Запах паленой шерсти ударил в нос. Трусоватые звери отступили на несколько метров.

Тем временем Матвей бросил на угли охапку сухой травы, и огонь вспыхнул с новой силой. Мелкие сучья занялись, весело потрескивая.

Небо уже серело.

Ночь позади.

Впереди – новый день. Решающий.

Надо идти вперед. Домой.

Домой.

34

Наше время

Денис проснулся от жажды и вылез из палатки. Стояла глубокая ночь. Он нашел возле погасшего костра бутылку с водой, отхлебнул. Замер от восторга, увидев океан звезд над головой, лег на траву и долго рассматривал знакомый с детства (или наоборот, незнакомый?) далекий мир. Нашел созвездия, придумал свои.

Внезапно до его слуха донесся приглушенный смех – вспыхнул и оборвался. Он прислушался, но было тихо. Заинтригованный, он встал.

С берега ветер принес новые звуки. Осторожно, опасаясь быть обнаруженным, Денис спустился к реке. Два смутных силуэта виднелись возле воды. Сидели близко, как может сидеть только влюбленная парочка. Тихий смех казался счастливым. Вдруг, словно почувствовав чье-то присутствие, девушка обернулась, и на фоне реки Денис рассмотрел две косички.

Ксения!

Бросило в жар.

Что ж он… не смог…

Коротышка, иссушенный цифрульками! Ему никогда не везло в любви. Да кому он нужен? Возомнил из себя великого математика… рыцарь в доспехах-формулах.

Он отступил назад, поднял глаза к небу, словно помощи просил у кого-то. Звезды… большие и яркие… равнодушно смотрели вниз.

Утро было бледным. Денис стоял на берегу и смотрел, как течет река, она казалась ему темно-коричневым дрожащим полотном. Ветер гнал тучи по небу, большие и жирные, словно стадо коров на пастбище.

– Привет! – Ник присел, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в лицо. – Как спал?

Денис царапнул его холодным взглядом, кинул:

– Разомнемся? Или слабо?

Ник удивленно глянул на друга:

– Ты чего? Можно, конечно…

– Да не бойся, я вполсилы, – процедил.

– Э, брат, ты меня пугаешь, весовые категории разные, – Ник окинул щуплую фигурку противника, – не боишься, что проиграешь?

– Я уже проиграл, – сказал Денис так тихо, что Ник не расслышал. Потом громче: – Давай, борьба, пять минут.

– Без правил?

– Можешь без правил, ты всегда так делаешь!

– Да что с тобой? Ты вроде как не в себе? Чего завелся?

– Начали!

Денис шагнул вперед, сделал захват, стремительным напором повалил Ника на песок. Тот разозлился, вскочил на ноги, обхватил руками корпус и сжал тисками.

– Что за муха укусила? – прохрипел в ухо.

Денис сделал подсечку и чуть присел. Попытался сделать бросок, покраснел от натуги.

Ник вывернулся, сделал подножку и повалил соперника, но тот рванул на себя и они покатились – песок хрустел на зубах, забивался за воротник, прилипал к ладоням.

Ник не ожидал такого напора, но, видя воинственный пыл друга, собрался и провел пару приемов. Уложив Дениса на спину, миролюбиво спросил:

– Сдаешься?

– Доволен?! – бросил ему в лицо Денис.

Ник отпустил, поднялся и подал руку.

– Давай!

– Нет! – Денис тяжело дышал. – Ты недостоин ее. Хорошо провел ночь?

– О чем ты?

– Я видел вас… на берегу.

– Я не понимаю, кого – нас?

– Тебя и Ксеню, – он сел. – Черт возьми, Коля, зачем она тебе? Ты же… Я люблю ее.

Ник хрустнул зубами, пристально посмотрел на Дениса. Медленно развернулся и пошел прочь.

– Ненавижу тебя! – крикнул Денис ему в спину.

Коля отошел на несколько метров и обернулся. Глянул как-то странно.

– Это был не я, – сказал тихо.

Он уходил, а Денис сидел и тупо смотрел ему вслед.

Ксения хохотала – она была в отличном настроении. Никакая косметика не может придать женскому лицу счастливый вид. Только любовь. Кость, в защитном костюме, с косынкой на голове, был похож на Рембо. Он готовился к подъему, всем раздавал указания – что с собой брать, к чему быть готовым.

– Чего это ты командуешь, Рембо? – Ник положил ему руку на плечо. – Поговорить надо.

– Я десять лет провел в походах, вижу, что у нас не так. Ксения, разбуди Лэптопа!

Девушка улыбнулась, видно было, каким влюбленным взглядом она смотрит на Костика. Солнышко.

– Так что ты хотел сказать мне? – повернулся Кость. Он думал о чем-то своем. Ник рассмотрел серьгу у парня в ухе, раньше он не замечал ее, как, впрочем, не замечал и самого соперника.

– Нет, ничего. Забудь.

Почему-то он был совершенно спокоен, наверное, от того, что принял решение. Он подошел к краю площадки, нависающей над рекой, достал из кармана кольцо.

«Вот и всё!» – размахнулся и бросил кольцо в реку. Оно ушло под воду без всплеска, тихо, незаметно, как и вся его короткая металлическая жизнь.

– Интересно, какая здесь глубина? – Петрик стоял сзади.

«И когда он успел подойти? Не вовремя», – подумал Ник. Профессор положил руку парню на плечо.

– Знаешь, каков мировой рекорд погружения на глубину?

Ник молчал.

– Сто двадцать четыре метра. На одном вдохе.

– Сто двадцать четыре? – удивился Ник. – Невероятно.

– У мужчин. У женщин – девяносто шесть. Всего две женщины в мире могут погрузиться так глубоко. Отметку в сто метров пока никто не одолел, она словно заколдованная.

– А вы откуда знаете? – Ник с интересом глянул на профессора.

– Было дело, занимался фридайвингом.

– Погружались с весом?

– Да.

Они помолчали, глядя на реку. Каждый думал о своем. Ник вдруг спросил:

– Что вы чувствовали там, на глубине?

– Это целая жизнь, одно такое погружение, – он замолчал, словно не зная, говорить дальше или нет. – Это борьба с самим собой. Борьба разума с бездной и темнотой, где ты должен выстоять. Представь, что ты погрузился на тридцать пять метров. Там совсем другой мир – чужой, и он тебе не рад. Есть только ты, один на один с собой. Темнота и холод давят на твое тело, на твою способность трезво мыслить. В какой-то момент накатывает страх, липкий, всепоглощающий, и с этим ничего не поделаешь – он захлестывает тебя, скручивает целиком, доводит до паники. Хочется вырваться наверх, скорее сделать вдох. И ты пытаешься обмануть организм, проигнорировать, сделать вид, что не замечаешь его. Опустошить сознание, раздвоиться. Ты концентрируешься на чем-то своем, а страх загоняешь на кромку сознания.

– Можно спросить… О чем вы тогда думали?

– Я позволял себе слабость – вызывал из глубины сердца образ той единственной, которую люблю. Любил всегда и буду любить. Ее голос звучал в моем мозгу, а когда появлялись предательские паузы, тогда я просто думал о ней, только о ней, ни о чем другом, хоть и не мог уже вспомнить ее. Просто знал, что она существует. Это помогало обмануть сознание.

– Это уже не спорт.

– Это философия. Когда я понял, что для меня самое главное в жизни, я перестал погружаться.

Ник глянул на Петрика, ожидая продолжения.

– Что же главное? Что вы поняли, можете сказать?

– Я понял, что суета – ничто, есть ты, и для счастья нужно сделать только вдох. Выныриваешь, делаешь вдох и только тогда начинаешь с особой остротой принимать жизнь… – Он сжал Нику плечо, помолчал. Видно, были и у него в жизни трудные моменты, когда приходилось бороться с самим собой. – Ну, так что, Коля, выныривай. Сегодня трудный день, ты мне нужен. Попробуем узнать, что такое время. Надеюсь, обнимем нашего профессора Сайко.

– Скорей бы уже!

Они направились к палаткам.

Возле палаток кипели страсти.

– …метрический тензор. Каждому событию соответствует точка пространства со своими координатами плюс временная координата, – распинался Денис. – Нужно привести во вращение пространство материю вокруг этой точки путем приращения импульса. Здесь работает принцип определенности точек…

– Можно нормальным языком? – попросил Славик.

– Да, да… Э э… Отчего журчит ручей?

– Теперь он явно свихнулся, – хохотнул Кость.

– Ручей журчит от того, что струя воды при небольшом падении захватывает частицы воздуха и погружает их в воду, отчего образуются пузырьки. Они лопаются со звуком.

– А в нашем случае…

– Журчание времени. Перемешивание, сцепление точек пространства-времени.

Петрик потер переносицу:

– А есть во всем этом то, чего нам надо опасаться?

Ваня поднял вверх руку, словно школьник. Глядя на экран, заявил:

– Импульса со стороны серебристых облаков.

– Это почему же?

– Это энергетические импульсы, воздействующие на промат. Впрочем, пока это лишь теория. Никто их так еще не использовал. Они невидимы, неощутимы, не… впрочем, там много «не». Экспериментально их получили при работе с космической энергией.

– Мы не сможем дотянуться до облаков и преобразовать космическую энергию в импульс, но мы сможем заставить Ленские Столбы звучать. Мы с Ваней сделали расчет и определили точки, на которые нужно подавать импульсы с вертолета. Для возбуждения определенного интервала промата, именно в них возникнет геометрическая область, благоприятная для открытия точки.

– Иными словами, мы откроем профессору Сайко дверь, – добавил Ваня-лэптоп.

– Я решил, что нам могут понадобиться зеркала, чтобы подавать сигналы с земли вертолету, и Разин уже привез их. В темноте отраженный от зеркала свет усиливается, пилот нас увидит. Можно начинать хоть сейчас. Вертолет будет в указанное нами время.

Денис встал.

– Значит, вечером всё решится?

– Это всё, что мы можем сделать, – кивнул Петрик.

35

– Десять, девять, восемь… – Ваня отсчитывал секунды до пуска сигнала с вертолета, напряженно вглядываясь в небо. Его охватило беспокойство – наверняка они что-то нарушают. Нарушают целостность Системы Текущей Действительности. СТД. Их не погладят по головке за то, что они делают. Если узнают. Интересно, узнают? Могут через спутник отследить. ФСБ работает четко. Ему еще и самому не совсем понятно, что именно здесь произойдет. Может, и не узнает никто… А если будет вспышка или какой-то атмосферный всплеск?

Интересно, сколько понадобится времени ФСБ, чтобы найти их? Пару десятков минут? Может, меньше. Они всегда рядом.

Семь…

Петрик вглядывался в серебристые облака – тонкие и прозрачные, как шелк. Сквозь них хорошо просматривались звезды, эти множества точек. То, что вверху, то и внизу. Точки. Матвей понял их суть, разглядел возможности пленки, разделяющей Землю и Космос.

Это неравная битва, человек и время. Один на один. И неизвестно, кто победит.

Время – тайфун, ветер, который бьет.

Шесть…

Что-то возникло в атмосфере. Славик смотрел на светящийся конус. Точка-вершина упирается в землю, основание теряется в небесных горизонтах – дьявольская воронка. Большой маленький взрыв, порождающий движение в пространстве-времени. Большой маленький взрыв. А иначе приблизиться к истине невозможно.

Он смутно понимал, что и как происходит. Сын просто смотрел и ждал отца. Ждал… чуда.

Пять…

Зыбкой темной полоской – река. Костик увидел, как по ней движется белый катер. Летит, словно на крыльях. Птица. Повернул к берегу, в их сторону. Неподходящее время для любопытных туристов.

Четыре…

Лариса сжала Славику руку, заглянула в глаза: «Всё получится!» Сказала наугад, просто чтобы поддержать. Она не знала, чего ждать. И вдруг спросила себя, словно в игре из детства – верю, не верю?

Скорее, не верила, такая уж она. Прагматик. Или романтик? Так, может, все-таки верила?

Три…

Денис ждал. Как там говорили «великие» – многие дела считались невозможными, пока они не были сделаны? Машина времени… ведь это только вопрос времени.

Два, один…

– С богом, – прошептал Ваня. – Теперь только он может нам помочь.

36

Каменный век

Это время.

Серебрится между небом и землей, проявившись во всплеске.

Баянист-время.

Нажимает нужные точки-кнопки, выдувая действительность из мехов пространства.

«Какое оно, время, на вкус?

Соленое? Нет, это на губах привкус соли.

А цвет, у него есть свой цвет? Или наш мир проявил его солнечной кистью?

Время шуршит, как песок. Или журчит, как ручей?

Несется локомотивом. Или парусом скользит в вечности?

Оно податливо. Или неприступно?

Прикасается к миру нежно или пальцем по стеклу?

Жесткое или упругое? Хищное?

Скользкое, липкое? Квадратами, бесформенной массой?

Косыми свистящими плетями? Вздыбленное, косматое?

Время-фурия.

Время-штиль.

Оно такое, каким кажется.

Время – мы сами. Это мы его создаем своим воображением. И нет представлений «правильных» и «неправильных», они все верны. Время – это граница между рождением и смертью».

Запрокинув голову, профессор Сайко смотрел на серебристые облака. Читал их, словно раскрытую книгу. А они сочились выбеленными нитями, тянулись, мерцали щупальцами, желая притронуться к его миру. Серебрятся облака – тонкая грань между небом и землей, им всё равно, что находится снизу, а что сверху. Это всего только верх и низ, два свободных конца, которые связываются в узлы и защепляются в петли, порождая границы между большим и малым.

Он скорее почувствовал, нежели увидел, слабый отблеск света на скале, чуть выше того места, где стоял. Удивился чему-то неведомому, замер, вглядываясь в мелькающие блики. Он – словно на палубе корабля, и шумит за бортом простор. Бьется, запутавшись в скалах-снастях, прозрачный воздушный поток. Серпантином убегает ввысь, теряется в облаках. Шагает туманным рассветом всё ближе и ближе, совсем рядом пульсирует в восходящем движении.

Неведомое всегда манит.

Профессор оглянулся назад. Океан древнего мира бился у его ног, доверчиво дышал в лицо. Расправив широкие плечи, человек вдохнул ночной воздух полной грудью, впитал ставшие знакомыми запахи. Внезапный порыв ветра мягко тронул струны притихшего ручейка и, поискав нужный тон, всхлипнул грустной мелодией ночных полутеней. Он принес издалека сладкий запах мяты и кинул Матвею в лицо горсть пыли и лесной трухи. Коснулся губ.

Аввури-мита…

Или ему показалось?

Пора прощаться. Аввури-мита…

Он оглянулся – Леш стоял чуть позади.

– Прощай, Леш! Прощай.

Леш цепляется взглядом, словно хочет удержать. Прощай, Леш!

Матвей сделал шаг вперед.

Тысячи. Миллионы. Его. Отражений. Вспыхнули в зеркале и сфокусировались в одном. И он увидел себя – месячная щетина, всклокоченные волосы. Мятая одежда. Взгляд.

Взгляд! Острый, живой. Настоящий. Как и мысли.

Из зеркала на него смотрел другой человек. Вернее, это был он, только изменившийся, отмытый от серых будней. Удивительный, интересный, свободный!

Да. Свободный.

Он увидел Петрика, Славика, чуть дальше – еще несколько человек.

– Получилось! Я дома! Отыскал свой причал.

Он стоял в точке конуса.

– Матвей! Отец! Профессор! – Все кричали одновременно. Кто-то захлопал в ладоши.

А он стоял и смотрел на них. Улыбался во весь рот.

– Получилось!

После восторженных возгласов и объятий Матвей повернулся к Славику:

– Где тетрадь?

Все переглянулись, Славик начал сбивчиво что-то объяснять. Что-то рассказывать о том, что недосмотрел, не сохранил и не…

– Тетрадь сгорела, так было надо! – перебил его Петрик.

Профессор посмотрел на друга долгим взглядом, словно вдумываясь в сказанное. Сгорела? Значит, чертежей и описания нет. Тем лучше. Теперь у него появился выбор.

Вдруг он отчетливо понял, почему ему снится один и тот же сон. Воспоминание из детства. Он знал, предвидел уже тогда свое будущее, когда стоял семилетним мальчиком на краю каменистого мыса и до боли в глазах всматривался вдаль. Необычная, таинственная земля, которую он так искал – вот она, у его ног. И сейчас налетит тайфун времени с ветром под двенадцать баллов, захлестнет и закинет его куда-то далеко-далеко, на неведомый остров прошлого. Нужно сделать один только шаг к этой необычной, таинственной земле. Так и должно было произойти. Время обманывает вечность.

Аввури-мита…

* * *

– Послушайте! Перемещения во времени чреваты гибелью цивилизации. Я видел прошлое и знаю будущее. Я не хочу обнародовать свое изобретение. Мир еще не готов к нему.

– Вы повторяете слова Эйнштейна, – перебил его Денис. – Тот их сказал после филадельфийского эксперимента.

– Это серьезнее, чем я предполагал. Я настаиваю – информация о моем пробном проколе не должна выйти за рамки нашего круга. Никто! Никогда! Не должен рассказать о том, что произошло в действительности! Иначе вы подпишете приговор человечеству.

– Что, так плохо? – Петрик посмотрел ему в глаза.

– Влад, я всю жизнь мечтал о чем-то таком. Я знал, что есть тайна, которую я разгадаю. Там, – он указал в точку-вершину конуса, – целый мир. Наш мир. И это не фантастика, это реальность. Вся планета замусолена отпечатками наших пальцев, и я не вижу причины, которая помешает нам наследить и в прошлом.

– Ты не имеешь права молчать о таком открытии!

– Последний человек исчезнувшей цивилизации… Он такой же, как я. Путешественник во времени. Его цивилизация не смогла обуздать время, и оно растоптало их. Поглотило. А разве у развитого общества не было уверенности в своих силах? Привычная, бездумная, грубая самонадеянность! Они думали – всё еще впереди! Всё только начинается! В погоне за прошлым и будущим люди потеряли настоящее. Послушай меня, человечество должно быть готово к таким экспериментам. Я повторяю слова, слова последнего путешественника погибшей цивилизации – в мире, где всем управляют деньги, деньги, деньги, не может быть здравого тандема человек-время. Не сейчас. Не сегодня! Я не знаю, когда наше общество сможет распорядиться таким открытием.

Петрик не мог поверить, он качал головой, отрицая услышанное:

– Матвей, мы не имеем права скрывать. Ты – человек науки, мне ли тебе говорить!

– Были и другие цивилизации, кроме той, о которой я рассказал…

– Я не верю…

– Время, ведь оно… доверчиво и любопытно. Время – это дикий зверь, мустанг. Его можно приручить, только мы еще не доросли…

– Смотрите, снежный человек… – прошептала Ксения. Круглыми от удивления глазами она смотрела куда-то за спину профессору Петрику. Тот отмахнулся, мол, опять разыгрываешь!

– Владислав Григорьевич, обернитесь.

Он стоял на том месте, где появился профессор, в мягком свете принимающего конуса. Очертания его фигуры были нечеткими. Это был мужчина средних лет, с правильными чертами лица. Тяжелая квадратная челюсть, выдвинутая вперед, не казалась грубой, а развитые надбровные дуги, словно вылепленные из пластилина, оживляли низкий, убегающий назад лоб. Руки, чуть длиннее обычного, густые волосы, падающие на плечи. Много волос – борода, усы, всё это сливалось в единую массу, скрывая шею.

– Я нашел его… – Голос Петрика звучал хрипло. – Сто чортив в пэчинку! Он существует!

Все стояли и смотрели, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть видение.

– Это Леш, – сказал профессор, – человек из каменного века. Человек из прошлого.

– Он существует, – повторил Петрик. – Я верил! Я знал!

– Влад, мы не имеем права лишать его будущего. Его будущего.

Ник сделал несколько резких движений, ощупывая карманы куртки.

– Фотоаппарат, у кого фотоаппарат? Да где же этот чертов…

Леш вздрогнул от незнакомых звуков и отступил назад. Незнакомый мир всегда пугал его. Он не трус, он готов к схватке с тигром, но… неведомое всегда пугает. И манит. Поэтому он минуту назад и сделал шаг вперед, как и его отец, как и дед, как и многие до него. Хотел увидеть неведомое, познать необычное. Но шаг назад – и он укрылся в своем мире. Прозрачные световые блики всё еще играют на скалах. Из темноты появилась Нахами. Как всегда бесшумно, словно видение.

– Он ушел? – спросила Леша.

– Да. Он ушел в свой мир.

Она опустила глаза. Вдруг, в порыве отчаянья, подняла голову вверх, к звездам, крикнула вверх, неизвестно кому:

– Аввури-мита, Матэ-вей!

Порыв ветра унес ее признание, растворил в пространстве-времени.

– Вы слышали? – Матвей поднял голову.

– Что? – Ксения прислушалась. – Нет, ничего.

– Я ухожу.

Он сказал так тихо, что никто не понял сначала. Только Славик, стоящий рядом, удивленно посмотрел на отца.

– Я ухожу, – громче, словно подтверждая принятое решение. – Славик, твоя мать оставила нас, променяв на… неважно, я воспитал тебя сам. Я люблю тебя, именно поэтому ты поймешь – я должен вернуться. Так будет лучше для всех. Я знаю, ты хотел большего от этой жизни, и я… прошу, возьми мою «Аккумуляцию…», доведи до конца, соавтор! От этого работа только выиграет.

– Но как же…

– Я ухожу. Пока не поздно, – он оглянулся на светящийся конус.

– Вертолет улетает, – объявил Ваня, глядя в небо.

Профессор сделал шаг в сторону перехода. Обернулся.

– Ты понял, Влад? Шифровку? А я ведь сомневался, получится или нет.

– Зря сомневался, – улыбнулся Петрик. – Как в старые добрые времена, помнишь? Фантазия…

– …важнее знания.

– Профессор, – кинулся к нему Денис, – возьмите! Запомните – три в одном! Потом поймете.

Он протянул листок, на котором была карта поисков «тайника».

– Три в одном!

Сайко взял сложенный вчетверо лист, и вдруг его глаза округлились. Взгляд остановился на чем-то позади Дениса.

Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать угрозу. На площадку вырвались трое. Двухметровые громилы. У главного шрам-червяк на лбу. В руках оружие.

– Красавцы! Играете в перемещалки? – Шрам довольно оскалился. – Профессор – ко мне, остальные – стоять на месте!

37

– Первый второму – до цели две минуты. Штурмовой группе приготовиться к захвату. – Голос, отдающий приказ, на фоне болтанки и шума винтов звучал почти обыденно.

– Второй к штурму готов. Жду сигнала.

Ка 50 на фоне звезд казались вестниками смерти – трепещущие крылья тьмы. Вертолеты заложили вираж и устремились к заданной точке. Внизу, в темноте, дышала река, впереди, на берегу, белели палатки. Приборы ночного видения фиксировали людей на площадке в скалах, в стороне от лагеря.

Машины полностью оправдывали свое название «Черные акулы», они и выглядели хозяевами воздушного пространства – стремительные, легкие, изящные. Туповатая морда, короткие плавники-крылья, чуть скошенные к хвосту, под ними – смертоносные заряды. У обычной акулы светло-коричневая шкура, только кончики плавников светловатые. У этой – черный окрас. Различий много, но характер один – обе двигаются с неукротимой уверенностью. Хищники.

– Стоять на месте!

Петрик понял – если он сейчас останется, он не сможет защитить мир. Он оглянулся. Пространство в конусе дрожало, готовое схлопнуться в точку. Сколько у него времени? Шансы исчезнуть навсегда уменьшались с каждой секундой. Не уйдет сейчас – значит, никогда. Он сделал шаг назад, к точке перехода.

– Стоять! – Шрам выстрелил в воздух. – Я убью любого из вас.

Не сводя безумного взгляда с цели, Шрам пошел на Сайко, пистолет – прямо в грудь. Того, что Шрам увидел и услышал за последние пару минут, достаточно, чтобы заставить его поверить в реальность существования перемещений во времени или – в чем там? – во временных точках. Он дрожал от одной только мысли, что удача сама идет к нему, протяни только руку. Он сможет путешествовать во времени! Ха-ха-ха! Гилберг – недоумок, если считает, что он отдаст ему эту власть. Власть над всем миром!

«Господи, – подумал Ник, глядя на пистолеты, – и почему их называют «грачами»? Вороны». Один из бандитов, губастый, вцепился в Петрика, заломив ему за спину руку. Тот согнулся от боли, но вырывался изо всех сил. Второй целился в Ксению.

Ник шагнул на помощь Петрику, но Губастый прошипел:

– Даже не думай! Идиот, спалил бумаги! Ничего, один живой профессор лучше десяти тетрадей.

Едва сдерживая возбуждение, Губастый держал на прицеле Ника. Петрик рванулся сильнее, и у бандита распахнулась куртка. На землю посыпались мятые листы. Тогда он с силой толкнул Петрика на землю и ударил его ботинком в грудь, в живот.

Сайко оглянулся, до точки перехода всего ничего, четыре метра. Но Шрам шел прямо на него. Время истекало, точка прошлого вот-вот закроется. Он с отчаяньем глянул вокруг.

Кость повернулся к Славику и взглядом указал на профессора. Пересохло в горле от напряжения, рубашка вдруг пропиталась потом. Он шевельнул губами, и Сайко понял – сейчас! Затем глянул на Славика – давай! И Славик шагнул наперерез бандиту:

– Стойте, не стреляйте!

Шрам даже не повернул голову, его ноздри раздулись, вздернутая бровь вывернулась в нервном тике – он уже был на пути к вожделенной власти.

Губастый подскочил и ударил стальной рукояткой пистолета по голове. Славик защитился, подставив руку, и удар пришелся на нее. Тогда бандит в ярости ударил в живот, потом наотмашь в лицо. Из рассеченной брови потекла кровь, заливая лицо.

Голова дернулась, Славик пошатнулся – в глазах двоилось. Он стал медленно оседать. Кость кинулся к Шраму, он хотел остановить его. Замахнулся снятой с пояса флягой и уже почти нанес противнику удар, но Шрам выстрелил.

– Профессор, скорее! – крикнул Кость побелевшими губами и повис на руке бандита. – Уходите!

– Не стреляйте! Нет! Нет! – закричала Ксения, но было поздно.

Все оцепенели от неожиданности. Но секунды хватило, чтобы профессор шагнул в конус и исчез. И почти сразу световой поток растворился в вечерней мгле.

Бандит не ожидал сопротивления, он привык диктовать жертве свои условия, прячась за дулом пистолета. Оружие всегда делало его хозяином положения. Думать его не учили, поэтому он просто выстрелил в досадную помеху, стоящую на его пути. На пути к миллионам, к абсолютной власти, к настоящей жизни, к …

– А а а!!!

Это что – всё? Профессора не достать? Ослепленный яростью, Шрам обернулся – его руки были в крови умирающего. И все вдруг поняли – сейчас он будет убивать.

Во время нападения Ваня-лэптоп сидел в стороне, его не было видно из-за большого камня. Миссия окончена, вертолет улетел. Время тикает, скоро здесь будет ФСБ. Он тихо попятился, размахнулся и кинул компьютер с обрыва вниз, в реку. Услышал всплеск. Что ж, он надеется, что в этом месте глубоко.

Он прислушался. Со стороны реки доносился всё нарастающий рокот.

«Ну вот и всё, – подумал. – Господи, помоги!»

Ослепляющий свет. В глаза. Тишина разлетелась на куски, разорванная шумом двигателя, больно ударила по сжатым нервам. Что-то кричал Петрик, размахивая руками. Его лицо распухло, трудно было узнать в этом возбужденном, кипящем от гнева человеке мягкого, рассудительного служителя науки.

На сотрясающемся от неожиданного напора склоне люди пытались заслониться от прожекторов и ураганного ветра. Все, но не Ксения. Ее взгляд был прикован к маленькому черному глазку направленного на нее пистолета. Она словно предчувствовала, словно знала – это произойдет.

Костя лежал. Его действительность проваливалась куда-то, растворялась в мерцающих точках. Он повернул голову, нашел взглядом Ксению:

– Я люблю тебя, Ксеня…

– Костя, не уходи! Кость! – Она оцепенела от ужаса и смотрела, как расплываются на груди алые пятна… вытекающей жизни.

Вертолеты зависли над землей. Веревки змейками вниз, по ним спецназовцы.

Черные маски.

Крики.

– ФСБ!

– Оружие на землю!

– Всем оставаться на местах!

В трех шагах от Ксении стоял тот, со шрамом. Она видела только ненавистный, ад-извергающий взгляд убийцы. Хотела только одного – добраться до него. Мысль о том, что она потеряла любимого, захлестнула ее разум – словно раненый зверь, обезумев от боли душевной, она кинулась на убийцу:

– Будь ты проклят!

– Всем лежать!!!

– На землю! Быстро!

– Оружие на землю!!! – орал кто-то.

Рассыпались по площадке спецназовцы в черных масках. Четкие движения, единым слаженным механизмом.

– Не двигаться! Опустить оружие!!!

Никто не слышал второго выстрела, он утонул в бурлящем потоке штурма, и только Ксения видела, как дернулся «грач», клюнул своим длинным носом.

Она почувствовала боль в груди.

– Бросить оружие на землю!

Еще один шаг вперед, по инерции.

Что-то кричали спецназовцы, слышались выстрелы. Прямо перед собой она увидела перекошенное от злобы лицо бандита. Удивленно посмотрела на маленькую черную дырочку, вдруг возникшую точно по центру его лба, чуть в стороне от шрама. Попыталась понять, что же это такое, но сознание проваливалось, ускользало за край… край чего?

Дернулся от удара вошедшей в тело пули еще один бандит. Упал на рассыпанные листы, но оружие не выпустил. Безумец. Красным по белому расползалось пятно, пропитывая титульный лист «Аккумуляции…».

Третий бросился бежать, отстреливаясь на ходу.

– Всем лежать!!! – где-то далеко-далеко. – Не двигаться!!!

А она и не двигается…

– Вы попали в район действия бандитской группировки Гилберга, – голос полковника был усталым, как и его вид. Темные круги под глазами – от недосыпания, глубокие складки на лбу, у рта – от внутреннего напряжения. – Профессор, мне жаль, что ваша экспедиция попала в эту мясорубку.

Пронзительный взгляд, быстрый, из-под нависших бровей. Такой взгляд обнажает собеседника. Голос мягкий, доверительный. В скудно меблированной комнате устойчивый запах табака. На белой стене портрет президента.

– Так, что вы, говорите, делали на Ленских Столбах?

– Мы работали как поисковая партия. – Петрик старался отвечать спокойно, взвешенно. Он похудел за последние дни. Синяк под глазом оформился в сине-бордовое упругое пятно и уже не так ныл по ночам. – Профессор Сайко пропал в этих местах месяц назад. Официально поиски прекращены, мы продолжали их своими силами. Прочесывали каждый метр. Пока результатов нет. – Веки чуть опущены, руки – перед собой, на столе. Главное – не поднимать взгляд. Петрик не умел врать, взгляд его выдаст. – Допускаю, он мог утонуть в реке, тогда тело вряд ли найдется. Но профессор Сайко всегда говорил, что надежда умирает последней. Это его любимая фраза.

– Вы знаете, какого рода исследования проводил профессор Сайко?

– Это ваша подпись на заявке маршрута следования?

– Эта фотография вам о чем-нибудь говорит? Кто этот человек?

Он показал фото с человека, самое первое из присланных Михатом. И где он его только взял? Петрик поразился, глядя на снимок, – до чего же схожи были изображение на снимке с ожившей в образе Леша картинкой. Та же тяжелая квадратная челюсть, выдвинутая вперед, она ему уже не казалась такой грубой. Развитые надбровные дуги, словно вылепленные из пластилина, они оживляли низкий, убегающий назад, лоб. Руки, чуть длиннее обычного, густые волосы, падающие на плечи. Много волос – борода, усы, все это сливалось в единую массу, скрывая шею.

Леш смотрел на него сквозь пространство и время. Человек из прошлого.

Он не должен показывать вид, что знает больше, чем говорит. Участники экспедиции придерживаются этой линии поведения. Слишком велики ставки на кону. Он разглядывал щербину на полированном столе, боялся оторвать от нее взгляд.

– Вы же знаете, я сам несколько раз организовывал поиски йети. После стольких лет бесплодных поисков, думаю, что снимки сфабрикованы местными. Всем хочется сенсаций, привлечения большего числа туристов. Это мое мнение на сегодняшний день. Есть определенный кредит доверия, и я его исчерпал. Не думаю, что в будущем продолжу погоню за призрачным фантомом. Гибель моего коллеги и близкого друга поставила точку в безумных поисках, которые я вел эти годы. С человека не существует в природе.

Полковник молчал, о чем-то раздумывая. Он удивлялся столь разительной перемене, произошедшей с директором НИИСЕ. Та характеристика, что значилась в досье, те манеры, характер, взгляды и реалии человека, которого он знал по его неоднократным выступлениям в прессе, на телевидении, ничем, даже отдаленно, не напоминали человека, сидящего сейчас перед ним. Сухой блеск в глазах. Суровое, словно выкованное из бронзы лицо. Внутреннее напряжение… Он явно знал больше, чем хотел рассказать. Впрочем, это можно объяснить эмоциональной и физической травмой. Можно. Но…

Полковник привычным движением погладил плешину на голове – наверное, он ее сам и протер в постоянных сомнениях.

– Скажите, сколько лет вы знакомы с Сайко?

– Все эти годы вы не замечали чего-то необычного в его поведении?

– Может быть, он посвящал вас в свои планы?

– Скажите, а над чем работал профессор последнее время?

Петрик достал сигарету, не торопясь прикурил. За что ему такая ответственность? Словно груз на плечи навалили, неимоверный груз. Спасение мира, всей цивилизации – как в сценариях голливудских фильмов. Только он не Брюс Уиллис. И это не фильм.

– Аккумуляция воздушных масс. Изучал облака.

– Облака? – Собеседник взглядом прощупывал каждый миллиметр его лица.

– Облака. Обычная тема. Что может быть интересного в облаках?

Глаза колючие, чуть навыкате.

– Не знаю, не знаю. Некоторые видят необычное в обычных вещах. Мыслят нестандартно.

– Да. Но не географы, – Петрик медленно выпустил дым.

Он представил прозрачный воздушный поток, убегающий ввысь. Бьющийся, пульсирующий, словно живой. Пуповина между нашим миром и телом времени.

– Что за теорию разрабатывал Сайко?

– Серебристые облака?

– Структуры самоподобия?

– Эти понятия о чем-либо говорят вам? Прокомментируйте как специалист.

Петрик ответил осторожно:

– Серебристые облака мало изучены. До сих пор не известна природа их происхождения. Они находятся на большой высоте, почти в открытом космосе. Сами понимаете, трудно исследовать что-либо, не имея соответствующего финансирования со стороны государства. К сожалению, в наше время государство мало интересуется проблемами географических изысканий. Мне трудно представить, что мог сделать один человек в рамках своей научной работы.

Говорил, опустив глаза. Знал, где-то там, в облаках, находится тонкая грань, переступить которую можно, только имея за плечами запас прочности всей цивилизации. Имея уверенность в моральных, интеллектуальных, нравственных качествах Человека.

Полковник погладил плешину – таки сомневается в искренности допраш… свидетеля.

– Странно, почему именно это место привлекло столько народу. Ваша группа – понятно. Но Гилберг?.. – Полковник продолжал сверлить глазами-буравчиками, пытаясь проникнуть до самого дна. – Вы что-нибудь знаете об этом?

– Нет.

– Вы видели у них какое-нибудь оборудование? Что-нибудь необычное?

– Нет.

– Слышали, о чем они говорили?

– Нет.

– Узнаете это оружие? – Он положил перед ним пистолет.

– У нас не было оружия. Пистолет, похожий на этот, я видел у бандитов.

– Что они хотели от вас?

– Они грабили. Требовали паспорта, деньги. Но вы успели вовремя.

– Они избавились от компьютера, что вы знаете об этом?..

– Почему работа профессора была разбросана по земле?..

Петрик закашлялся, попросил воды. Пил медленно. Стакан поставил рядом.

– Спасибо. «Аккумуляция воздушных масс»? Его сын продолжает работу, они писали в соавторстве.

– А зеркала вам для чего понадобились?

Петрик опустил взгляд, разглядывая руки.

– Профессор мог провалиться в расщелину, мог заблудиться. Такое уже случалось. Месяц – не тот срок, чтобы приговаривать к смерти. Это Ленские Столбы! Человек что иголка в стоге. А зеркала… обычное дело, зеркалами хорошо пускать солнечных зайчиков, их блеск виден на многие километры вокруг.

Полковник молчал. Затем сменил тему:

– Я рад, что ваши ребята остались живы. Думаю, у них не было бы шанса, не подоспей мы вовремя.

– Полковник, а как вы…

– У нас свои методы работы, – подумав, он добавил: – Люди Гилберга избавились от компьютера, утопив его в реке, вы что-нибудь знаете об этом? Видели?

– Нет. – Петрик посмотрел полковнику в глаза. – Гилберг – бандит. Я слышал, в начале года было проведено несколько арестов, связанных с этим именем. То ли хакеров, работающих на него, то ли…

– Вы свободны. Если что-нибудь вспомните, пусть даже мелочь, сообщите.

Петрик опустил взгляд.

– Гаразд. Буду рад помочь…

Денис принес в больницу «табагинский» камень, так он его называл.

– Вот, держи, Ксеня. Пусть он будет у тебя, это же ты предложила заложить тайник!

– Спасибо, Дэн, – девушка осторожно взяла его в руки.

– Я поработал над ним, очистил, исследовал каждый миллиметр. Все-таки это знак бесконечности. С лицевой стороны.

– С лицевой? А что, есть что-то и на другой стороне?

Денис улыбнулся.

– Смотри, – он перевернул камень, и девушка увидела несколько пересекающихся линий.

– Я не понимаю, что это?

– Это? Число π. Три четырнадцать, видишь? Три горизонтальные – это целая часть, один десяток, и четыре сотых – 3,14.

– Точно!

– Держи, камень твой!

Парень протянул его на ладошке, а когда девушка коснулась камня, задержал ее руку.

– Ты с Костей, да?

– Да, Денис.

– Он неплохой парень! Передавай ему привет, – он поцеловал ей руку.

– Ты хороший друг, Денис. И… не жалей о том, чего не было. Кстати, я тоже приготовила для тебя подарок!

Денис удивленно поднял бровь:

– Мне? Не ожидал. И какой же?

– Вот!

Ксения протянула ему лист бумаги, большой, из папки для рисования. Простым карандашом на нем был нарисован конус, вершиной вниз. Основание терялось вверху, в облаках.

Кружева облаков выполнены из мельчайших восьмерок – символов бесконечности. Внизу четкая точка. В середине… всё-всё-всё, что пришло в голову, – фантазия.

– Да это же… – Денис придал лицу такое выражение, будто он рассматривал великое произведение искусства, не меньше.

– Облака наизнанку. Дарю! Там еще подпись на обратной стороне.

Он перевернул лист:

«Человеку, который рассмотрит то, чего не увидят другие!»

– Спасибо, хоть призмой не назвала!

– Да не за что!

Каменный век

Чжих, чжих. Камень о камень.

Белокурый мальчик лет трех-четырех сосредоточенно работает с камнем. Хмурятся бровки, губки вытягиваются вперед, повторяя звук.

Чжих, чжих. Матвей наблюдает за сыном, передвигает его пальчики, увеличивая захват. Каменный лом свален возле наковальни. Словно в японском саду, главный камень вкопан в землю ровно настолько, чтобы не лежать на поверхности, он служит центром импровизированной мастерской.

Чжих, чжих. Камнем-отбойником по заготовке. Ребенок делает неточное движение, счесывает кожу. Морщится, но не плачет.

– Сосредоточься, сынок, ты должен чувствовать камень, в этом твоя сила.

Чжих, чжих. Двухсторонняя оббивка постепенно придает ядрищу нужную форму, оттачивает глубинную философию камня.

– Закругляй вот здесь.

Чжих, чжих. Еще пару сколов, и заготовка готова – величиной с кулак, уплощенная с одной стороны. Матвей берет ее в руки, он давно знает, что выбить на камне.

Некоторое время работает сам. Сын следит за каждым движением.

– Красивый рисунок, папа.

Знак бесконечности – глазастая восьмерка.

На обратной стороне он выбивает линии – три горизонтальные, одна вертикальная, потом еще четыре. Глубокие ровные борозды. Он не знает, в чем скрытый смысл этой сетки. Но… пусть идут дальше, по времени, отголоски былых цивилизаций, дерзнувших притронуться к вечности.

Чжих, чжих.

Камень обрел значимость.

Примечания

1

Слепок – цифровая запись эмоций и ощущений, сделанная посредством сенсофона.

2

Аматерасу – богиня-солнце, одно из главенствующих божеств всеяпонского пантеона синто, также известна как богиня возмездия.

3

Кто пишет, тот дважды читает (лат.).

4

Природа начинает, искусство направляет, опыт совершенствует (лат.).

5

Нет ничего более приятного для человека, чем познание (лат.).

6

Каждому человеку свойственно ошибаться, но лишь глупец будет упорствовать в ошибке (лат.).

7

Следует заметить (лат.).

8

Без гнева и пристрастия; объективно (лат.).

9

Угодно, законно и приемлемо (лат.).

10

Без свидетелей (лат.).

11

Чужие пороки у нас на глазах, наши – за спиной (лат.).

12

Происшествия дня (лат.).

13

О, святая простота! (лат.)

14

С прекращением причины прекращается действие (лат.).

15

Жребий брошен! (лат.)

16

Солнечное сплетение (лат.).

17

Инкуб (лат.).

18

Суккуб (лат.).

19

Однажды мы все бываем безумны (лат.).

20

Я сделал всё, что мог; кто может, пусть сделает лучше (лат.).

21

Прежде всего – не навреди, или не желай вреда, или бойся, чтобы не навредить (лат.).

22

Здесь и далее перевод Олега Иванова, Green Crow.

Content

Фантум 2012
Локальный экстремум
Антология научной фантастики

Акцент первый. Этика. Почти как люди

Наталья Лескова Чудовища

Антон Лик Плагин

Иван Ломака Время сна

Ярослав Веров Почти как люди (из цикла «Ключ к свободе»)

Александр Гриценко Сон о Ховринской больнице

Сон первый, в котором проклятое место свивается с сетью Интернет

Глава вторая Хлоя и белый дым

Сон второй, в котором голоса выносят приговор Сергею

Глава четвертая Лиса-Лиса

Продолжение второго сна, в котором голоса выносят приговор Сергею

Глава шестая Всевысший из миров

Продолжение второго сна, в котором голоса выносят приговор

Глава восьмая Новиковский и злыдня в кишках

Глава девятая Ховринская больница

Сон третий, который проходит в онлайне

Глава одиннадцатая Четверо сумасшедших

История первая (возможная) Вечный покой

История вторая (альтернативная)

Глава четырнадцатая В мире…

Мистер Майка

Акцент второй. Техника. Люди как люди

Антон Первушин Критерии подобия (из цикла «Открытие космоса»)

Елена Клещенко Убийство в салоне красоты (из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

Елена Клещенко Луна родилась из мысли (из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

Елена Клещенко Дело об украденной трилогии (из цикла «Детективы ближайшего будущего»)

Акцент третий. Мораль. Люди и мир

Дмитрий Лукин Сфера

Елена Красносельская Точка отсчёта

1 Каменный век…

2 Наше время…

3

4

5

6

7 Каменный век

8

9 Наше время…

10

11

12

13 Каменный век

14 Наше время…

15

16

17

18

19 Каменный век

20 Каменный век

21 Наше время

22

23

24 Каменный век

25 Наше время

26

27

28

29 Каменный век

30 Наше время

31

32

33 Каменный век

34 Наше время

35

36 Каменный век

37

Каменный век

Примечания