Александр Белов

Бешеные деньги

(Бригада – 5)

Пролог

Наконец-то, уже сегодня к вечеру они будут купаться в море. Самом синем Черном море! Чемоданы Оля собрала еще с вечера.

Ох, купальник-то положить забыла! Но вставать не хотелось – Сашка, казалось, спал так сладко. Оля потянулась и взяла с тумбочки часы. Ого! Уже скоро десять. Через два с половиной часа выходить. Так что хватит лениться.

Она решила ради праздника встать первой, так и быть… Она начала потихоньку выползать из широкой супружеской постели, и когда ей это почти удалось, цепкая рука мужа в последний момент удержала ее. Проснулся все-таки.

– Ты куда? – с напускной строгостью спросил совсем почему-то не сонный Саша.

– Купальник забыла положить, – отбивалась Оля. – Сашка, ну некогда, на самолет опоздаем!

– Не опоздаем, – он притянул ее к себе, пытаясь найти губы.

– Ну, Саш! – она отбивалась скорее для виду, медленно сдавая позиции. Ну, не улетит же без них самолет, в конце-то концов?

Целую Олю, такую теплую и сонную, Саша рукой нащупал выключатель телека: сейчас как раз время новостей, – они интиму не помеха, наверняка покажут что-нибудь интересное, например, заседание Верховного Совета. Пусть Олькины вопли нарушат скучные рассуждения государственных мужей о перераспределении собственности, приватизации и прочей хрени.

Что за черт! Показывали «Лебединое озеро». Он переключил программу. Опять «Лебединое»! Отрываясь от Оли, он щелкнул снова. Лебеди! Еще раз. Лебеди!

– Саш, ты чего? – нетерпеливо теребила его Оля.

– Подожди, Оль, – он лихорадочно перескакивал с программы на программу. Везде были только они – лебеди!

Резко зазвонил телефон – Саша схватил трубку. Это был Пчела.

Закончив разговор, Саша повернулся к жене и выключил бесполезный телевизор.

– Ялта отменяется, – сказал он нарочито спокойным тоном. – Горбача скинули…

У него осталось чувство, что тревожная музыка балета, мрачная сценография и ритмичные движения балерин предвещали перемены. Какие? Бог весть. Ясно было лишь одно – прежней жизни, прежней страны уже не будет никогда…

Часть 1

НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА

1

Два дня было потеряно на какую-то хрень. Страна стояла на ушах, а пацаны стругали бутерброды. Ну, не сами, конечно. Но все секретарши и прочая обслуга была занята этим наиблагороднейшим делом. Жрали защитники демократии, как птенцы – жадно, быстро и много. Только успевай – подвози.

Подвозили бойцы Фила. К Белому дому. Их там уже знали и подпускали к самым баррикадам…

В офисе сильно пахло колбасой предположительно краковской. Хозяйственный Пчела добыл где-то чуть ли не тонну этой роскоши.

Под всю эту свистопляску Саша заперся в кабинете и с упорством идиота пытался дозвониться в Душанбе, до Фарика. Связи не было напрочь, будто некто просто перегрыз все провода. Причем, Некто с большой буквы. Уши которого росли явно откуда-то из Министерства Добрых дел. Наглые, волосатые, рыжие уши. Впрочем, Игорь Леонидович со своей гэбэшной мордой пока не проявился. Понятное дело: выжидает. А если пока тихо соскочить?

– Фара, мать твою! Отзовись! – Белый в сердцах хлопнул трубкой по телефону. И тот вдруг запиликал.

– Алло! Белов! – рявкнул Саша в трубку.

– Белый, брат! Так ты не дома? – вкрадчивый голос Фархада, казалось, был совсем рядом.

– Какой дом, Фарик! У нас тут такое творится!

– А у нас тут передают: Белый дома, Белый дома. Звоню домой – тебя нет…

– Что ты несешь, Фара? – расхохотался Саша. – Что несешь? – он пытался говорить жестко, но радость, что Фарик, наконец, проявился, распирала его. – Слушай, Фар, тебе колбаса не нужна?

– Какая к черту колбаса, Белый? – Фара громко задышал в трубку: не иначе как удивился очень.

– Какая-какая – краковская. Пчела тут тонной разжился.

– Тонной? Какой?

– Все в поряде, Фарик, не волнуйся, брат, колбасняк – высший сорт, прямо с базы Совмина.

Тут, наконец, Фара понял, что Белый на самом деле в поряде, коли уж шутить не разучился.

– Ладно, твоя взяла. Скажи лучше, брат, куда ветер дует?

– Если честно, Фарик, то – хрен его знает. Одно скажу – схему пока не меняем. Только пережди пару дней с отправкой. И будь все время на связи! – закричал он напоследок в трубку.

– Люда! – рявкнул Саша, нажав кнопку громкой связи. – Всех свистать наверх!

– Куда наверх? – голос секретарши звучал тихо и вяло.

Спят они все там, что ли? Но оказалось, что никто не спал, дверь распахнулась почти мгновенно, и в ее проеме образовались две физиономии. С улыбками до самых до ушей.

– Что веселитесь, опричники? – стараясь сдержать ответный совершенно беспричинный смех, поинтересовался Саша.

Пчела хитро глянул на Фила и произнес трагическим шепотом:

– Космос-то у нас с раной.

– Чего? – не понял Саш.

– Коса подбили. На баррикадах, – уточнил Фил.

– А чего тогда ржете?

Назревал тот момент, когда всем вдруг попавшая в рот малюсенькая смешинка грозила обвалом дикого конского ржания. Повод, похоже, давно созрел. Так и оказалось.

Пчела буквально собрал волю в кулак:

– В общем, Белый, такие дела. Отправились мы с Косом защищать демократию. А меня хошь верь, хошь нет, прямо на подступал к Белому дому медвежья болезнь прихватила. Едва до ближайшего сортира добежал. – Пчела смешно скривил физиономию, изображая нечеловеческое страдание…

2

Космос и Пчела помчались в разные стороны. Пчела по направлению к метро «Краснопресненская», где был единственный на всю округу общественный туалет. Кос влился в поток людей, двигавшихся в одном направлении. Хотя «влился» про Коса сказать было сложновато – его долговязая фигура была видна издалека, и даже невооруженным глазом. Пчела с перекошенным лицом успел оглянуться и вяло помахать ему вслед рукой…

Накануне они зависли на «Динамо» у Верки-манекенщицы. Хорошо провели время. Классные все же девицы из ансамбля «Березка». «Бля-Березка» по версии Космоса.

А поутру они проснулись… От лязга и грохота. Глянули в окно – какая там березка! По Ленинградке в сторону центра шла колонна танков и бэтээров.

Космос бросился к телевизору. Щелкая переключателем каналов, он на всех подряд обнаруживал исключительно «Лебединое озеро».

– Что такое? – пожимал он плечами.

Верка вошла в комнату, попыхивая длинной сигаретой.

– Ребята, – невозмутимо сообщила она, – в стране переворот. – Горбачева в Крыму арестовали. Только что по «Свободе» передали.

– Пчела, звони Белому! – крикнул Космос возбужденно.

– То-то он порадуется, – не удержался и загоготал Пчела, – он как раз в Ялту сегодня лететь собрался. Медовый месяц у него! – он оперативно дозвонился до Белого.

– Ладно, пацаны, – выслушав Пчелу и с полминуты помолчав, ответил Саша. – Узнайте, что сможете и подтягивайтесь в офис. А я пока Фила и его бойцов мобилизую. И не зарывайтесь там, на рожон не лезьте…

На всем протяжении Тверской – от Белорусского до Манежной – на каждом углу, в каждом переулке стояли танки и бэтээры. Из люков время от времени высовывались любопытные физиономии солдатиков, их тут же окружала небольшая толпа, засыпавшая служивых вопросами. Но солдатики как один отвечали заученно-тупо: «У нас приказ. У нас приказ».

Машину пришлось бросить, не доезжая до Белорусского. Дальше гаишники никакой гражданский транспорт не пропускали.

– В следующий раз на танке приеду! – заносчиво пообещал им Космос, но те не обратили на него никакого внимания.

Обстановка на Тверской напоминала бы гуляния, если бы, конечно, не присутствие военной техники в количествах, явно превышающих разумные.

– Блин, они что, и вправду воевать собрались? – Пчела удрученно почесал макушку.

– Народ им этого не простит, – вставая в позу памятника и потрясая указательным пальцем, с пафосом ответствовал Космос…

Народ тем временем стихийно собирался в группы, в центре каждой из них всякий раз оказывался кто-то наиболее осведомленный. Потихоньку картина начала проясняться. Горбачев в Форосе, якобы болен. Власть – в руках какого-то ГКЧП. Пять или шесть козлов хотят вернуть советскую власть: границы на замок, бизнес на хрен, всех на картошку. Говорят, они только что выступали по телевизору. Ельцин то ли арестован, то ли в Белом Доме. Именно туда, к Белому дому народ и потянулся…

Потеряв по дороге верного товарища, Кос остался один, но тут же присоединился к группе парней спортивного вида, которые от всей толпы отличались некоторой организованностью и заметной целеустремленностью.

– Откуда, пацаны? – бросил он бритому парню, которого все называли Василич.

– Сборная Узбекистана по вольной борьбе, – солидно ответил Василич.

Кос с изумлением оглядел сборную – ни одного узбека он не обнаружил.

– Ну, если по вольной, тогда я спокоен. Мужики, я с вами. Ага?

– Давай, Длинный. Снаряды подносить будешь.

– Я бы лучше пострелять, – пробурчал в ответ Космос.

Бойцы дружно заржали. Кос к ним присоединился уже окончательно. Ему начинало нравиться защищать Родину. От кого? А хрен его знает. Разберемся…

Вокруг Белого дома толпился народ. Люди сбивались в кучки, бурно обсуждали происходящее. И вдруг все будто замерло – мгновенно пронесся слух, что сегодня будет штурм Белого дома. Самое удивительное, что на лицах людей не было страха. Была какая-то невероятная решимость.

Не хватало только организующего начала. Впрочем, беспорядочное движение продолжалась недолго. Из толпы как-то сами собой выделились решительные ребята с военной выправкой. Похоже, бывшие афганцы. По углам и у подъездов Белого дома стали концентрироваться основные силы защитников. Люди, как муравьи, начали стаскивать к оборонительным рубежам все, что могло пойти на строительство баррикад. Первым делом разобрали брусчатку вокруг памятника революции 1905 года. А так в ход шло все: мусорные баки, арматура, скамейки, бордюрный камень, и прочее, и прочее…

Кос вместе со своими «узбеками» оказался в группе, готовой защищать северо-восточный угол Белого дома. Место было вполне уязвимым. Нападавшие могли двигаться как со стороны Калининского проспекта, так и со стороны Пресни, от зоопарка.

– А ты, длинный, что стоишь, – бросил Косу плечистый Василич, вместе с другим борцом подтаскивая тяжеленный кусок бетона с торчащей из него арматурой.

– Подожди, Василич, не муравьи же мы, в самом деле, такую тяжесть на себе тащить.

– Думай, думай, а то другие за тебя подумают, – Василич удовлетворенно выдохнул, пристроив бетонную хреновину поперек дорожки, ведущей в подъезд.

– Мужики, я щас, – Космос развернулся и быстро почапал в сторону метро.

«Бегут крысы с корабля» – подумал Василич и заорал парням, с натугой тащившим покореженный остов «жигуленка». – Сюда, сюда, вот так, поперек, пристраивайте.

Через парк выбравшись к Киноцентру, Кос огляделся. В глубине улицы он узрел именно то, что уже почти материализовалось в его голове. Вдоль дороги медленно, взламывая старый асфальт, двигался огромный грейдер.

«Нашли время дороги строить», – подумал Кос.

Поправив за поясом тэтэшник, он отправился наводить революционный порядок.

– Стой, мужики, – подняв руку, Кос остановился в пяти шагах перед движущимся грейдером. Тот прополз еще метр-другой и остановился.

– Тебе что, жить надоело? – перекрывая грохот двигателя, завопил высунувшийся из кабины мужик в засаленной робе.

Работяги вокруг замерли, наблюдая за происходящим – любит русский человек, когда ему мешают трудиться.

Кос, вместо того, чтобы отвечать лысому, в три прыжка оказался у подножки грейдера и забрался в кабину, плечом сдвинув лысого в самую глубину. А сам уселся на водительское место и опустил руки на рычаги. Но вот как управлять этой зверской машиной, он понять никак не мог. Тем более что лысый никак не давал сосредоточиться, а все пытался выпихнуть Коса обратно на волю.

– Слушай, завязал пихаться, – миролюбиво проговорил Кос, впрочем, не забыв для профилактики двинуть локтем под ребра водителю.

Мужик охнул и, кажется, созрел для восприятия разумных доводом.

– Ты что, не понимаешь, – увещевал его Кос, – Родина в опасности. Там пацаны руками корячатся, а у тебя тут такая зверь-машина…

– Да я че, я ниче. – Лысый, кажется понял, что от него требуется.

– Давай, садись за свои рычаги, а то тут без высшего образования не разберешься. И пряменько, пряменько по этой улице, потом направо. Где Белый дом, знаешь?

– Угу, – кивнул лысый, сдвигая Коса на самый краешек сиденья. – Поехали!

– Твою мать! Вы тут что, специально все солидолом вымазали?! – пробормотал Кос, разглядывая безнадежно испачканный рукав своего любимого светло-серого пиджака.

Зато, оглянувшись назад, он увидел, что работяги, переглянувшись, вскинули на плечи лопаты – вечное, наряду с булыжником, оружие пролетариата – и бодрым шагом направились вслед за ними.

– Нашего полку прибыло! – крикнул Кос Василичу, когда рычащая громадина грейдера лихо подкатила к их северо-восточному крылу.

– Ура! – по-русски закричали «узбеки». Их клич понесся дальше, дальше, наверное, вокруг всего Белого дома…

Вскоре на строительстве баррикад заработала и другая стройтехника: пара автокранов и бульдозер. Это только из того, что было видно с места их дислокации. Баррикады росли прямо на глазах. Вечерело. Напряжение нарастало, будто кто-то медленно передвигал рычажок реостата.

Смешно было всем, кроме, конечно, Космоса. А виновата во всем была полосатая тварь по имени Перестройка.

Эта полосатая тощая кошка примкнула к стану защитников Белого дома с самого начала строительства баррикад. Однако за прошедшие дни и ночи она разъелась так, что едва передвигалась на своих коротких пухлых лапах.

– Нет, пацаны, это не конка. Это енот! – с абсолютно серьезным видом утверждал Космос.

– Да иди ты, – отмахнулся накачанный молоденький «узбек» Серега, кидая Перестройке очередной кусок уже осточертевшей всем краковской колбасы. – Может, она просто беременная.

– Да, беременный енот, – согласился Космос, – под шумок освободился из зоопарка.

– Но это же баба.

– Значит, освободилась.

Тем не менее, эта то ли кошка, то ли енот, странным образом привязалась именно к Космосу, и не отходила от него буквально ни на шаг. Он-то от нее и пострадал.

Тогда, во вторую ночь, Кос заночевал в кабине грейдера, воспользовался своим законным правом. Спал мертвым, вернее, мертвецким сном – выпито было немало, да и напряжении первой ночи, когда на самом деле ожидали штурма, сказывалось. С утрева, выбираясь из могучей машины, он на нее и наступил. Не на машину, а на эту долбаную Перестройку. И со всего, можно сказать, размаху грохнулся лбом о какую-то бетонную хрень. Благо этой хрени понатаскали со всей округи. Перестройка взвизгнула и умчалась, как укушенная, а Космос внятно и громко выругался. Искры кружились у него перед глазами, превращаясь в звезды крупные, едва ли не генеральские. На лбу, в месте соприкосновения его с посторонним предметом, за всего несколько минут вздулась огромная отвратительная шишка.

– Ты ее зеленкой помажь, – на полном серьезе посоветовал Василич.

– Да иди ты со своими советами, – отмахнулся Кос, оглядывая соратников по борьбе.

Те морщили лбы, старательно изображая сочувствие. Первым заржал Серега. И – понеслось! Космос тоже не выдержал – засмеялся-загоготал, осторожно прикасаясь кончиками пальцем к вздувшейся до невероятных размеров шишки.

– Ну, тварь! – приговаривал время от времени Кос, недоуменно пожимая плечами. – Пристрелить ее, что ли?

Но перестройка исчезла куда-то, словно чувствуя свою вину.

Пацаны подкатили вовремя, аккурат в тот момент, когда Ельцин забрался на танк и произнес с него пламенную речь. Слов слышно не было, но по толпе тут же понеслось «Россия, Россия, Россия!»

– Ну, что, пацаны, поздравляю, – широко улыбаясь, сказал Белов.

– С чем, Саня? – не понял Фил.

– С окончательной победой демократии.

– Ладно, будем считать, что не зря мою колбасу сожрали, – горестно посетовал Пчела.

– А где ж наш герой? – Саша все искал глазами среди толпы длинную фигуру Космоса.

– Да вон он, вон, с той стороны к нам пробирается, – и Фил призывно замахал рукой.

Уже через минуту скромно потупившийся Космос предстал пред их светлы очи.

– Хорош! – оценил Саша его нарост на лбу. – Прямо единорог!

– Да ладно вам, тут уже все и без вас оборжались.

– Все, все, проехали. – Саша еще улыбался, но взгляд его стал совсем серьезным. – Все, Кос, поехали. Пора за работу.

3

Оля весь день не отходила от телевизора. Она даже не услышала, как Саша вошел.

– Здравствуй, родная, – он легонько поцеловал ее в уголки губ. – Соскучился.

Она потянулась к нему, чмокнула, не отрываясь от экрана:

– Саш, это что, история?

– Ага, и знаешь, кто ее делает?

– Ельцин? – засмеялась Оля.

– Почти. Главным образом – Космос.

– Ты ж говорил, что не пойдешь туда, – Оля запоздало испугалась.

– И не ходил, Кос за всех отдувался. Наш генеральный посол. Я только в самом конце подъехал. Послушать Ельцина на броневике.

– Ну, и?…

– Да не слышно ни хрена. Но убедительно. Слушай, Оль, я голодный, как дикий зверь, – он легонько куснул ее в шею.

– Это в каком смысле, Белов? – Оля приподняла левую бровь и взялась за пуговичку на блузке.

– Да во всех смыслах. Но в первую очередь пожрать. Только, если можно – без колбасы.

– Перцы фаршированные устроят ваше величество?

– Благодарю, ваше высочество. – Саша церемонно раскланялся, снимая воображаемый парик и помахивая им перед собой.

Ужинали прямо перед телеком – оторваться было невозможно. Шла хроника последних дней. Космоса почему-то не показывали, но остального было вдоволь. Танки на улицах, баррикады у Белого дома, Ельцин на танке. Глядя на бодрого вождя, Саша размышлял о превратностях судьбы.

Вот, казалось бы, совсем недавно этот седой партийный босс послал всех своих подельников по Политбюро на три букву. И скатился с самых вершин. Казалось, безвозвратно. Мало кто мог понять его, и совсем уж никто – поверить в то, что он скоро поднимется. Да еще как! Президент России! Не жук начхал. И все рычаги власти, похоже, сейчас у него, а не у Горбачева, которого так кинули ближайшие соратники. Друзья, блин, называется.

– Вот, Оль, учись… – назидательным тоном сказал Саша.

– Чему учиться? – не поняла Оля.

– Как люди превращают поражение в победу!

– Есть такое выражение, Белов: на вершинах власти всегда царит холод. Там, на этих вершинах, свои законы, не для простых смертных.

– Ничего, придет время, посмотрим, – рассеянно сказал Саша, вглядываясь в экран.

Там подъемный кран снимал с постамента памятник Дзержинского. Такого железного и такого, казалось бы, несокрушимого.

– Глянь, глянь, что творится-то. Железного Феликса опустили. – Саша был страшно доволен.

У него были свои, особые счеты с той организацией, которую олицетворял этот монумент.

Комментатор захлебывающимся от восторга голосом сообщил, что народ, пусть пока еще не совсем стройными рядами, двинулся в сторону КГБ. Камера наехала на гэбэшное здание и крупным планом показала окна, одно за другим. Иногда за этими окнами видны были лица – немного размыто, но вполне узнаваемо. Вот один. Лысый, похоже, в генеральских погонах. Сегодня не твой день, генерал! А вот пара мужиков помоложе. Да ты смотри, никак квасят! То ли нервы слишком крепкие, то ли наоборот – сдали напрочь. А вот и что-то знакомое мелькнуло. Уж не Игорь ли свет Леонидович собственной персоной!? Куратор хренов! Саша аж поперхнулся.

– Что с тобой? Не то в горло попало? Давай постучу.

– Не, нормально, Оль. Кажется, знакомую физиономию увидел.

– Космос, что ли? – Оля пересела поближе к телевизору.

– Да нет, немного из другой оперы. «Каменный монстр» называется.

Саша задумался. Оля забрала у него пустую тарелку и поставила на журнальный столик чашку чая. Саша, похоже, этого даже не заметил.

– Вернись, Белов! – она пощелкала у него перед лицом пальцами. – Ты куда ушел?

– Да здесь я, здесь! – улыбнувшись, отмахнулся Саша.

Хотя был он на самом деле далеко не здесь. Он думал о том, что сейчас судьба предоставила ему шанс. Реальный шанс соскочить! Похоже, в том огромном здании на Лубянке совсем сейчас не до него, им самих себя спасать надо. От этих мыслей его оторвал звонок телефона.

– Саш, тебя, – протянула Оля трубку

– Александр Николаевич? – услышал он знакомый до отвращения голос Введенского.

Легок на помине. Может, он и впрямь вездесущ?

– Как поживаете? – ехидно осведомился Саша и уточнил. – В новой исторической обстановке.

– Не дождетесь, – ответил Введенской фразой из старого еврейского анекдота. В его устах это звучало вполне двусмысленно.

4

По официальной версии, распространяемой самим Пчелой, приглашение в Голландию он получил от какого-то таинственного амстердамского друга. На самом деле это приглашение устроил Витя Зимчук, приятель Фила по спортивным делам. Зимчук уже несколько лет назад перебрался в Амстердам, открыв выгодный бизнес.

Но дальше все оказалось совсем непросто. Ходов-то не было, их надо было протаптывать. С выездной визой устаканилось быстро – там, в ОВИРе, правили наши, исконные чиновники. И цены были вполне умеренные. А вот как сунуться к голландцам, было неясно. Пришлось выяснять на месте…

Очередь, которую увидел Пчела на Большой Ордынке, поразила его воображение до глубины души. Причем в несколько этапов. Сначала она просто удивила его своими размерами. Такие очередюги даже он, дитя советской власти, видел только в ГУМе за кроссовками «Адидас».

Вскоре выяснилось, что очереди на самом деле две. Одна, поменьше, стояла собственно в голландское посольство. К ней Пчела и пристроился. Вторая шумная, разномастная, оказывается, вела в визовый отдел государства Израиль, чьи интересы, как выяснилось, представляли миролюбивые голландцы. Ведь дипломатических отношений между нами и Израилем не существовало. В этой очереди отбывавших на землю обетованную, было меньше всего тех, кто напоминал евреев.

Там толпились казахи, грузины, украинцы, даже цыгане – отчего они ехали в Израиль, Пчела так и не понял. Не успел, его стояние закончилось быстро. Мужичок в красной кепке тронул его за локоть:

– Седьмым будешь? – глазом он косил так страшно, что Пчела даже не сразу просек, что это мужик ему говорит. – Полтинник.

– Идет, – ответил Пчела, и через десять минут он в числе заплативших ловкачей был уже внутри посольства. Все места в первой партии были платными. «Не хило, но и не разгуляешься», – машинально прикинул Пчела доходы Косого и его трех соратников.

Голландский чиновник подозрительно долго сверял фотографию Пчелы с его физиономией.

– Похож? – лучезарно улыбнулся Пчела.

Голландец улыбнулся в ответ и произнес что-то длинное по-английски.

– Спасибо, – Пчела прямо светился доброжелательностью. «Ну, козел, давай, ставь свою печать!», – мысленно приказал он. Козел послушался…

Лейтенант Коноваленко собирался на особое задание и собирался особенно тщательно. Он гордился своей работой. Для таких, как сегодня, выездов у него был спецплащ. Заграничный чешский, с удобными карманами и воротником. На воротник он цеплял микрофончик, и, хотя пользовался им крайне редко, проверял постоянно. Техника не должна была подвести в ответственный момент.

Карманы в плаще также были особыми – глубокими и с отворотами. В левый карман Коноваленко положил «Москоу ньюз». Главное, чтобы заголовок советской газеты не был заметен, но при этом видно было, что газета – иностранная.

В Шереметьево, куда он собирался на проводы объекта, такие детали были важны чрезвычайно. Узкие темные очки завершали дизайн секретного агента. Если честно, то в них он ни хрена не видел – пластмассовые стекла были мутными – мэйд ин Грузия, – но все же именно этой частью экипировки Дмитрий Коноваленко гордился более всего. После микрофончика, конечно…

В Шереметьево провожать Пчелу поехали всей бригадой. Высадка друзей из древнего «Линкольна» напоминала бы десантирование спецназа, если бы не веселый, беззаботный настрой пацанов. По огромному гулкому залу аэропорта они шли, громко смеясь и дурачась, как школьники.

Пчела пристроился в конце довольно длинной угрюмой очереди к стойке таможенного досмотра: здесь преобладали люди с совково-напряженным выражением лица. Казалось, они не верили собственному счастью и ждали, что их вот-вот возьмут под белы руки и отведут, куда следует…

– Гуляй, Пчела, там за всех нас! – Фил дружелюбно стукнул Пчелу по плечу так, что тот едва не выронил дипломат.

– Ты чего, оборзел, Фил?! – Пчела пихнул друга локтем в бок.

Радостное возбуждение распирало их. Все-таки первый в жизни выезд за границу. И не в какую-то там Болгарию-Румынию. Голландщина! Наркотическая столица мира!

– В общем, гульдены тебе Витек передаст…

– Сам ты передаст, – заржал Пчела.

– Ладно, ладно, болтун, – миролюбиво осадил его Фил, – а я сейчас из Шереметьева сразу к его мамаше. Рубли отдам по курсу.

– Объявляется посадка на рейс 1362 Москва-Амстердам! – дикторша повторила то же самое для непонятливых – по-английски.

– Ну, бывай! Счастливо пересечь границу! – Фил поднял кулак в приветствии. Кулак был большим, натруженным.

Пчела ушел в загранку, как корабль, не оглядываясь. Огни большого города ждали его. В том числе и красные…

– Игорь Леонидович! – Коноваленко дозвонился начальнику с первого раза. – Наш мальчик отбыл.

– Замечательно. Там к его встрече тоже все готово, – голос Введденского был едва слышен.

Перед тем, как уехать из Шереметьева, Коноваленко свернул «Москоу таймс» в аккуратный рулончик и опустил в первую попавшуюся на пути урну. Заголовком вверх…

Если Пчеле предстояло завоевывать Амстердам, то Космоса ждала служебная командировка в Ашхабад. Кос счел это достойным поводом… На посошок пили они с Сашей уже в баре на Тверской, сидя прямо у стойки на высоких крутящихся стульчиках. Точнее, пил Кос, а Саша только потихоньку пригубливал.

– Да, такова жизнь, – философствовал Космос, разглядывая коньячок на свету лампочки. – Вот так всегда – одним вершки, другим корешки. Одним пчелам медом намазано, другим в пекло лететь. В пустыню, в Азию. Среднюю, между прочим. Кому-то амстердамщина, кому-то глину в пустыне месить…

– Ну, за пустынников, – посмеиваясь, чокнулся с ним рюмкой Саша. – Не ворчи, брат, будет и на твоей улице Вена.

– Почему Вена? – насторожился Кос: пьяный, а фишку сечет.

– Есть такая мысль. Амстердам – хорошо, а Вена – центр Европы. Вот смотри, – развернув розовую салфетку, Саша набросал на ней нечто продолговатое, очевидно, Европу. – Вот Москва, вот Амстердам. Это север, это море. А вот Вена, – начертил кружочек, который тут же превратил в знак восклицательный. – Это центр и юг одновременно. Мы-то – жадные. Нам одного Северного полушария мало.

– А Ашхабад где? – наливая по-новой, поинтересовался Космос.

– На другой салфетке, – серьезно ответил Саша. И уточнил. – На той, где растет прекрасный металл алюминий.

– А что? – вскинулся Кос и рюмку поднял высоко-высоко. – Это мысль! Давай за алюминий! – И он крутанулся на своем стульчике.

Саша взглянул на часы:

– Ого! Время. Погнали!

– Без меня не улетят, – уверенно заявил Космос.

– Брат, счастливо. Извини – провожать не поеду, дела, в библиотеку тороплюсь.

– В библиотеку? – хохотнул Космос. – Ты чего, Белый, опять к вулканам решил вернуться?

– Нет, Кос. Вулканы давно проехали, хотя и жаль. Тут – другое. Чтобы вести войну, надо уметь это делать. Это ведь целое искусство, которому много тысяч лет. Мы пока – в лучшем случае первоклассники. А противостоять нам выпускники, а то и академики будут.

– А мы их, этих академиков…, – Кос изобразил своими большими ладонями процесс жесткого формирования потенциальных врагов в нечто скрученное. – Ладно, ладно, бывай.

Саша и Космос поднялись со своих мест и направились к выходу. Миновав порог, они коротко обнялись:

– Ни пуха, Кос!

– К черту, Белый!

Глядя вслед удаляющейся по Тверской машине Коса, Саша думал о том, в какую же на самом деле драку с неизвестным финалом приходится ему втягивать пацанов. Да еще и делать это втемную. Как влезть в Европу, Саша пока не имел ни малейшего представления. Отправляя в Амстердам Пчелу, он не стал рисковать. Пчела ехал просто на разведку. Плюс заграницы понюхать настоящей. А первую пробную партию товара от таджикских коллег сопровождали совсем другие люди.

Н-да, а этим, куратором, все же стоит отдать должное. Введенский и его гребаное Министерство Добрых Дел знают свое дело. Так подставлять и подминать под себя человека, чтобы он никому открыться не мог! А с другой стороны, не мог бы и против них самих пойти. Ставят задачку почти невыполнимую. Так сказать, на выживание. Это как щенка на стремнине бросить: выплывет – станет волкодавом. Или – не выплывет. Другого в оборот возьмут. «Ладно, главное, пацанов сберечь. А с этими я как-нибудь сам разберусь. Еще посмотрим, кто из нас большая зверюга, Игорь Леонидович», – подумал Саша и озорно подмигнул собственному отражению в витрине кафе. Девушка, сидевшая за столико, кажется, приняла это на свой счет и охотно улыбнулась в ответ.

Сев в свой темно-синий БМВ, Саша покатил вниз по Тверской. Путь его и вправду лежал в сторону Библиотеки имени Ленина. Там ему предстояла важная встреча с собственным консультантом по военным вопросам…

5

Вадик Ухов, русский голландец, ехал на важную встречу. Не один, конечно, с нагрузкой от московских партнеров. Эти двое уральских качков прибыли позавчера из Москвы утренним рейсом и с тех пор не отходили от него ни на шаг.

Встреча была назначена недалеко от Центрального вокзала, в одном из старинных пакгаузов близ пассажирского порта. Место было богемное, и потому очень спокойное – здесь никто ни на кого не обращал внимания. Как раз потому, что здесь можно было встретить самые экзотические человеческие экземпляры. От какого-нибудь африканского шамана с кольцом в носу, до солидного господина в очках, с бородкой и дипломатом. Здесь у всех были свои дела. А полиция, похоже, этот район предпочитала обходить стороной.

В зданиях пакгаузов, тянувшихся вдоль берега бухты Эй, с давнего времени располагались художественные мастерские, всякого рода рок-клубы и прочие заведения не всегда понятного толка. Судя по всему, здесь вполне мирно уживались люди богемы и всякие темные личности, которые обычно сползались сюда с наступлением сумерек. Но сейчас был всего лишь двенадцатый час. Точнее, одиннадцать часов двенадцать минут утра.

Октябрь в этом году в Амстердаме стоял необычайно теплый. Воздух был прозрачен и пропитан запахами моря. Северное море пахло свежестью, йодом и немного рыбой. И только со стороны каналов ветер иногда доносил запахи большого города: жареных фриттов, вареных креветок и свежего пива…

Проехав тоннелем под железнодорожными путями, «форд» вынырнул по ту сторону Центрального вокзала и свернул направо. Несмотря на столь раннее время, позади вокзала толпились мелкие торговцы кокой, и рядком стояли дешевые проститутки всех цветов радуги.

– Смотри, а вон та, что с краю, даже очень ничего! – Вова Первый ткнул толстым пальцем в девчонку с европейскими чертами лица, которая скромно жалась чуть в стороне от основного ряда девиц. – Может, снимем на обратном пути, а, мужики? На всех?

– Да ты что, эта уж явная наркоша, за дозу себя продает. Помни, Володя, СПИД не дремлет. Знаешь, какой тут процент инфицированных, в чудном городе Амстердаме?

– Да иди ты, Вадик. Вечно кайф сломаешь. Скоро мы?

– Уже подъезжаем.

Вадик чуть притормозил и внимательно осмотрелся. Со своей усатой физиономией он так напоминал актера Боярского в молодости, что Вован Второй при первой встрече поинтересовался, не родственники ли они, часом. Оказалось, не родственники, и даже не просто знакомые.

– Давай, Вован, будь начеку! – Вова первый положил руку на плечо своему приятелю Вове Второму, сидевшему на переднем сиденье рядом с Вадиком, уверенно поворачивавшим руль в узких и извилистых проездах меж зданиями пакгаузов и прочих строений неизвестной архитектурной принадлежности.

– Слушай, Ухо, а эти твои фашисты нас, случаем, не грохнут?

– Ну что ты, Вов, какой смысл? Прикинь, мы только серьезный бизнес начинаем. На хрена им резать курочку, которая может нести золотые яйца?

– Это у тебя, что ль, яйца золотые? – заржал Вова Второй.

– Да идите вы! – отмахнулся Вадик.

Казарменные шутки уральцев достали его еще вчера. Вадику по-прежнему казалось, что эти двое парней с уральским акцентом все еще больше не доверяют ему, чем тем потенциальным покупателям, с которыми они сейчас, через десять минут должны были встретиться. Причем, не доверяли ему, похоже, еще с самой Москвы. Что с них взять – пельмени. На вокзальных заглядываются!

Сам Вадик этих уральских увальней с пудовыми кулаками, что сосватал ему Макс Карельский, всерьез не воспринимал. Какая из них охрана. Так, для пейзажу. Но все-таки посолиднее так, в компании. «Это еще советские издержки – любовь к коллективу», – усмехнулся Вадик.

В Голландию он перебрался давно, уже два года назад. Женился на студентке-славистке. Потом развелся, но гражданство успел получить. Так что считал себя европейцем на все сто. Только вот денег постоянно не хватало. Со всяким бизнесом как-то не вытанцовывалось. Да и не привлекало это Вадика Ухова.

Для любого серьезного дела нужен был первоначальный капитал. А молодые и хоть сколько-нибудь привлекательные голландки богатыми казались только в России. На самом же деле едва сводили концы с концами, да еще и были в долгах как в шелках: кто за образование расплачивался, кто еще за что-нибудь. Так что деньги надо было раздобывать своими силами. И, по возможности, сразу много. Много платили только за серьезные дела.

Вадиков папа, старший Ухов, пока не вышел на пенсию и не отбыл благополучно в Москву с молодой женой, был замминистра Морского флота Эстонии. Папочкины связи и без папочки помогли выйти на морячков, промышлявших мирной контрабандой – вместе с официальными цветными металлами толкали водку, часы, икру и прочие радости жизни. Вадик скорешился с одним довольно молодым капиталом сухогруза, регулярно мотавшимся между Таллинном и Кейптауном с заходом в Кельн, Лондон и прочие Африки.

Оставалось только найти форму и содержание будущего груза. И тут ему опять повезло. В Москве его вывели на некоего Макса Карельского. Тот и снабдил пробной партией супертовара и уральскими соглядатаями.

За Вадиком числилась зарегистрированная в Амстердаме фирма. Через нее и был составлен контракт с химзаводом в Новомосковске на поставку стирального порожка «Былина». Эта «Былина» полюбилась голландским фермерам чрезвычайно. Они использовали ее для обработки посевов знаменитых голландских тюльпанов. От «Былины» хилые европейские насекомые-вредители мерли еще при подползании и на подлете к тюльпановым плантациям. А сами цветочки – ничего, терпели.

Груз благополучно прибыл в Кельни столь же благополучно прошел все необходимые проверки. Собственно «Былина» ушла в момент. На немыслимой разнице цен в России и Голландии Вадик вполне прилично заработал. По крайней мере ближайший год думать о том, на какие шиши снимать квартиру, ему было не надо.

А главное содержимое мыльного груза поместилось в двух не слишком объемных кейсах. Ведь несколько килограммов чистейшего афганского героина – это такая малость. Зато когда Вадик думал о том проценте, что капнет ему с продажи, у него сразу начинал чесаться левый глаз. Это у него с детства была такая особенность – в минуты особых треволнений глаз вел себя неадекватно и требовал постоянного внимания.

Вообще, вся идея этой операции пришла в голову Вадику Ухову, когда он познакомился с Гюнтером, старым приятелем своей бывшей голландской жены. Как и многие европейцы, Гюнтер совсем не умел пить. И в тот единственный раз, когда они гудели в баре на Лейден-плейн, Гюнтер проговорился, на какие деньги он построил свой загородный особняк на среднем Рейне. Жена уже была в прошлом, но телефон белобрысого Гюнтера остался в записной книжке. Так оно все и срослось…

Красный «Форд» вильнул еще раз и остановился возле серого здания, вдоль второго этажа которого тянулся деревянный помост с перилами, выкрашенными в ярко-желтый цвет.

– Что, приехали? – Вова Первый завертел бритой головой во все стороны.

– Что-то не нравится мне это место, – мрачно сказал Вова Второй.

– Да что вы, мужики, все схвачено. Везде – свои люди.

Вовы поискали глазами «своих» людей, но кругом было пусто. Только под лестницей валялась рыжая псина.

– Дохлая, что ли?

Словно отвечая на дурацкий вопрос, псина вскочила на все четыре лапы и куда-то побрела.

Троица вышла из машины. Вадик открыл багажник, откуда здоровенные лапы Вов извлекли по кейсу. Пять килограммов весом каждый. Брутто-нетто.

– Ну, веди, Сусанин, – кивнул Вадику Вова Первый.

Вслед за Вадиком они поднялись на помост и остановились около металлической двери с глазком. Вадик нажал едва приметную кнопку звонка. Через минутку в глазке мелькнула какая-то день, и дверь неожиданно бесшумно открылась.

В дверном проеме материализовался огромный негр с длинными косицами на голове. И он улыбался.

– Хей! – сказал Вадик, едва удерживаясь, чтобы не чесать свой злополучный глаз. – Гюнтер ждет нас? – добавил он по-английски.

Негр кивнул и молча пропустил их внутрь. Легко обогнав русских гостей, он повел их длинным мрачным коридором в глубину здания. Они прошли через довольно просторное помещение с большими окнами, на стенах которого висели картины. В большинстве своем – незаконченные. Неизвестный художник рисовал все больше спирали – разного цвета. Преобладали грязновато-зеленые тона. В этом спиралевом царстве главенствовала одна картина. Там вихрем раскручивалась красная нить, в которой нагло поблескивали золотые вкрапление. Этакие гульдены – настоящие хозяева мира. Похоже, только этот холст полтора на полтора метра, как прикинул Вадик, и был закончен.

Затем негр распахнул перед ними еще одну дверь в белой стене и они оказались в огромной, тоже белой, комнате. Из мебели в комнате был только длинный пластмассовый синий стол и несколько красных пластмассовых кресел. Прямо пейзаж для пикника.

Навстречу им из красных кресел поднялись двое. Приземистый плотненький мужичонка в клетчатой байковой рубашке и темно-синих тесных джинсах. Второй – прямо арийский красавец, настоящая белокурая бестия. Его бледно-голубые глаза изучающе осмотрели Вов. Вадику ариец едва заметно кивнул.

– Гюнтер, товар прибыл, – сказал Вадик по-английски.

– Показывай, – кивнул Гюнтер.

– Ну, давайте, мужики, товар, – обернулся Вадик к Вовам.

– А бабки где?

– Вы не в церкви, здесь не обманут, – заговорил вдруг по-русски байковый крепыш. Правда, с сильным хохляцким акцентом. Прямо место встречи дружественных народов: от Урала до самых до окраин.

– Нет, ты бабки покажи, – упорствовал Вова Второй.

– Показывай товар – покажу бабки, – миролюбиво сказал хохол, наклоняясь к креслу, возле которого стоял аккуратный и весьма аппетитный коричневый кейс.

Вовы как по команде приблизились к столу и водрузили на него свои кейсы. Тоже кожаные, но черные. Да и размером поболе. Синхронно они щелкнули замками и откинули крышки.

Хохол поставил свой кейс на другую сторону стола, но открывать его не торопился, а кивнул веселому негру.

Негр приблизился к столу, откуда-то из глубины своих безразмерных штанов выудил перочинный нож. Внимательно оглядел упаковки, ровными плотными рядами выложенные в чемоданчике. Потряхивая косицами, он достал одну из упаковок и поцокал языком. Каждый пакетик был маркирован изображением очень красивого орла с гордым профилем и цифрами 777. Осторожно взрезав ножичком пакет, кончиком лезвия негр зачерпнул немного белого порошка, слизнул его пряма с ножа. И начал как бы перетирать губами. Наверное, так все на свете дегустаторы определяют качество проверяемого продукта. Процесс продолжался в полном молчании примерно с минуту.

Наконец, негр перевел взгляд на Гюнтера и кивнул. Затем, посмотрел на хохла. И вновь кивнул.

«Глухонемой, что ли», – подумал Вадик.

Хохол громко щелкнул замками, открыл крышку и раздвинул свой кейс в сторону продавцов:

– Считайте.

Вова Первый сначала пересчитал количество пачек в банковской упаковке. Затем, наугад вскрыв одну, пересчитал и ее. Купюры так и мелькали в его толстых и на удивление ловких пальцах, будто всю жизнь кассиром проработал. Подражая негру, он молча кивнул и Вадику, и Вове Второму.

– Ну что, все о'кей? – сказал Вадик как бы в пространство.

– Хоккей, хоккей, – проворчал хохол.

А Гюнтер похлопал Вадима по плечу:

– Бай!

– Ну что, погнали, – подытожил Вова Второй, захлопывая дипломат и направляясь к двери, что вела из белой комнаты. Негр, по-прежнему улыбаясь, вышел первым. Он шел разболтанной походкой, помахивая длиннющими ручищами. Следом за ним продвигался Вова Первый, внимательно поглядывая по сторонам. За Первым – Второй с дипломатом в руке. Миленьким таким дипломатом. Тяжеленьким. Завершал процессию Вадик. Глаз у него чесался неимоверно. Но он боялся не только потереть его, но даже вздохнуть полной грудью.

«Неужели все так просто, неужели все так просто», – безостановочно кружилось у него в голове, мысленно закручиваясь в спираль. В ту самую, красную, победную, с золотыми вкраплениями.

Между идущими дистанция составляла примерно в метр. Было совсем тихо. Только от тяжелых шагов мерно подрагивал деревянный дощатый пол. И вот – последний поворот. Веселый негр уже за ним скрылся. И в этот момент произошло что-то необъяснимое.

Вова Первый упал первым. Вова Второй, соответственно, вторым. Вадик не упал вовсе, хотя и споткнулся о кейс, который выронил Второй. Еще не поняв до конца, в чем дело, он на автопилоте потянулся к кейсу. Но тут же почувствовал на себе чей-то взгляд. Прямо ему в лоб уставился черный глазок глушителя. Глушитель, а равно и пистолет, на который он был навернут принадлежал какому-то незнакомому мужику, вылезшему из-за черных занавесок.

Остальное происходило как в тумане. Появился веселый негр и забрал дипломат. По-прежнему молча он подхватил Вадика под локоток и куда-то повел. При этом он не торопил Вадика и даже спокойно дожидался, пока тот аккуратно переступит через бордово-красные лужи, образовавшиеся под животами обеих Вов, что Первого, что Второго. Кровь в лужах закручивалась в спирали и темнела прямо на глазах. Золотых мазков, впрочем, не наблюдалось…

Потом перед Вадиком распахнулась дверь, и чья-то рука подтолкнула его на улицу, на свежий воздух.

Его красный «Форд» стоял на месте. Дверь позади негромко захлопнулась. Вадик постоял, схватившись за перила, еще с минуту. Потом, судорожно оглянувшись по сторонам, он мгновенно сбежал вниз по ступеням.

Лишь у Центрального вокзала он сообразил чуть сбавить темп: ведь у законопослушных голландцев скорость в населенных пунктах строго ограничена пятьюдесятью километрами в час.

6

Нет, этот берет никуда не годится! Оля сердито зашвырнула ни в чем не повинную белую беретку обратно на вешалку и дунула на прядь волос, так и норовившую влезть прямо в глаза. Ну их вообще, эта шапки, дождя нет – значит, можно пройтись и «без головы», как говорит бабуля. Так, главное: определить цель похода. Хлеб черный, хлеб белый, икра заморская, баклажанная…

Оля засмеялась, вспоминая любимый фильм. Только вчера пересмотрела «Ивана Васильевича» по видаку. Чуть ли не в сотый раз. Уж больно здорово сделано: «Я требую продолжения банкета!»

Честно говоря, дневные походы в соседний магазин были чуть ли не единственным ее развлечением. Ну и, конечно, кино. На дому, естественно. Не одной же ходить в кинотеатр. А у Сашки времени нет. Что-то он совсем замученный стал. Но все равно – надо куда-нибудь выбираться. А то так можно мхом обрасти. Или мохом? Или все же правильно – мхом?

Под эти глубокие мысли она спустилась на лифте во двор. Погода стояла отменная. Позднее-позднее бабье лето. Дрожащий от прохлады воздух и жадные лучики солнца, не желающего уступать позиций. Оля откинула волосы назад и решительно двинулась в сторону сквера. Магазин подождет, сначала надо пройтись. Проветриться.

Несмотря на будний день, в сквере было полно народу. А животных-то, животных! Щенок-доберман на тонких дрожащих ножках мчался не разбирая дороги. Прямо не пес – жеребенок. Без хвоста. Куда это он?

– Ты ко мне, маленький? – Оля радостно погладила щенячий нос. Доберманчик ласково лизнул ей руку. И тут же умчался дальше – то ли за желтым листком, то ли за новыми жизненными впечатлениями.

Два мальчугана лет пяти-шести выгуливали белого хомяка. Они то отпускали его, то накрывали ладонями так, что оставалось только удивляться, как это хомяк еще жив. Но стоило его выпустить вновь на землю, как белый увалень ловко мчался куда-то вдаль, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от своих малолетних хозяев.

Девочка, совсем крошечная, едва научившаяся ходить, старательно выискивала какие-то листки и корешки для своей смирной черепахи, которая иногда лишь выглядывала из клетчатого своего домика. В общем, все вокруг заботились о ком-то, кто меньше и слабее. Некоторые, например, мальчики с хомячком, заботились очень даже своеобразно. Но все же, все же… Была в этом такая гармония, что Оля даже вздохнула. Что там у нее? Хлеба белого, хлеба черного…

Загребая туфлями сухие листья, остро пахнущие какими-то запахами из детства, Оля шла вдоль скамеек, глубоко в карманы засунув руки.

– Сурикова! – окликнул ее знакомый голос.

Она оглянулась и не сразу увидела встающую с лавочки однокурсницу, рыжую Аньку Вьюгину.

– Вьюгина! – радостно закричала Оля, сразу забыв о всех свои печальных мыслях. – О! Твой пирожок? – изумленно спросила она, склоняясь над оранжевой коляской, где сопело что-то живое, но совсем малюсенькое.

– Мой! – горда ответила Вьюгина, поправляя кружева надо лбом существа. И уточнила. – Моя. Дочка. Полтора месяца уже. Только я не Вьюгина, а Иванова.

– Иванова? – Олю удивило не то, что Анька вышла замуж, а что сменила свою, такую вполне артистическую фамилию на простую, слишком простую. – Ты что, музыку совсем…

Оля сделала жест рукой, как бы отбрасывая что-то лишнее, ненужное.

– На время, Сурикова, на время, – хохотнула жизнерадостная Вьюгина. – Вскормлю детку, и снова в бой! Под гордым именем Вьюгина-Иванова!

Они радостно рассмеялись. И вдруг коляска затряслась – заходила ходуном. Оттуда раздался оглушительные рев. Голос у Вьюгиной-Ивановой-младшей оказался не только громким, но и редким.

– Меццо-сопрано, – определила Оля.

– А то! Фирма! – гордо ответила Анька, вынимая кружевной кулечек из коляски. Малышка мгновенно замолчала, всматриваясь в лица подруг. И вдруг улыбнулась. Да так беззубо-ослепительно, что Оля чуть не разревелась от умиления.

Да и, что уж тут скрывать, от зависти. Малышка чихнула столь же оглушительно.

– Да ты мокрая совсем, – причитала Анька, – а я все дома забыла, сейчас, поедем, переоденемся. Оль, – обернулась она к подруге, – мы пошли. Страшно рада была тебя видеть. Ты как сама-то?

– Нормально, – улыбнулась Оля. – Ну, ты иди, Ань, а то простудится.

Она смотрела и смотрела вслед Вьюгиной с коляской. Потом, развернувшись, резко пошла в сторону булочной. Одна. Отшвыривая ногами противные сухие листья. Все, прогулка закончена.

7

Саше нравилось в библиотеке чрезвычайно. Наверное, он чувствовал себя в этом месте таким, каким мог бы стать в какой-нибудь другой жизни. Если бы эта другая жизнь у него была. Если бы все сложилось иначе. Но теперь пути назад у него не было. Только вперед и вперед. И это было одним из важнейших принципов науки о войне Карла фон Клаузевица.

Именно с ним, великим теоретиком и практиком войны, у Саши и была назначена здесь встреча.

Пусть пацаны и посмеивались над его новым «увлечением», но сегодня Саша как нельзя лучше понимал, что в том деле, в которое они ввязались, без науки не обойтись. Обязательно проиграешь рано или поздно.

Саша сидел за деревянным столиком, освещенным зеленоватым светом старомодной лампы и перелистывал пожелтевшие страницы дореволюционного фолианта. Книга была издана в Санкт-Петербурге в 1896 году «Товариществом Вольфа»

Время от времени наиболее значимые места Саша переписывал в толстую тетрадь в клеенчатой обложке.

«Итак, война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю».

«Цель военных действий заключается в том, чтобы обезоружить противника, лишить его возможности сопротивляться».

«Война не возникает внезапно; ее распространение не может быть делом одного мгновения. Поэтому каждый из обоих противников может судить о другом на основании того, что он есть и что делает, а не на основании того, чем он, строго говоря, должен был бы быть и должен был бы делать. Человек же вследствие своего несовершенства никогда не достигает предела абсолютно лучшего, и, таким образом, проявления недочетов с обеих сторон служат умеряющим началом».

«Чем меньше жертва, которой мы требуем от нашего противника, тем меньше сопротивления мы можем от него ожидать. Но, чем ничтожнее наши требования, тем слабее будет и наша подготовка».

«Полное равновесие сил не может вызвать приостановки развития военных действий, так как в этом случае сторона, поставившая себе положительную задачу (нападающую), должна продолжать наступление».

Закончив выписывать последнюю цитату, Саша откинулся на стуле и, словно первоклашка, покусывая колпачок шариковой ручки, задумался. Эта мысль ему очень нравилась. И полностью совпадала с его собственными представлениями о том, кто в какой ситуации правее.

Всегда более прав тот, кто нападает. Кто нападает, тот и сильнее, даже если на данный конкретный момент его реальные силы несопоставимы с силами противника. Сила – дело наживное. Главное – ввязаться в драку, но с умом» Первым делом чужими руками ослабить врага. А потом безжалостно добить и врага, и ослабевшие в борьбе «чужие руки». Вот тогда можно снова возвращаться к дипломатии. Но уже с позиций силы. Абсолютной силы.

Но силы Саши, если честно сказать, были уже на исходе. Непривычное занятие и вынужденная неподвижность вымотали его почище, чем несколько часов упражнений в тренажерном зале. Да и жрать хотелось неимоверно! Интересно, что по этому поводу сказал бы фон Клаузевиц? Что-нибудь вроде: «Чем меньше жратвы мы требуем от жизни, тем меньше подарков от судьбы мы вправе ожидать». Не очень казисто, но сойдет для начала. Мозги не меньше мускулов нуждаются в тренировке.

– Вам отложить? – серьезная библиотекарша, не поднимая глаз, приняла у него книгу.

– Обязательно, – и Саша с выражением процитировал, вздымая вверх указательный палец. – «Наряду со случаем в войне большую роль играет неведомое, риск, а вместе с ним и счастье».

– Что-что сказали? – она подняла глаза.

Оказалось, что библиотекарша совсем молоденькая, наверное, только после школы.

– Это не я, это Клаузевиц.

– Ой, вы, наверное, диссертацию пишете? – она с уважением разглядывала такого совсем нестарого и нестрашного ученого.

– Ее самую, – не стал спорить Саша.

Ему было ужасно приятно, что хоть в чьих-то глазах он может выступать в подобном качестве. Доктор, блин, наук.

8

Первое, что увидел Пчела, выходя в шумный зал амстердамского аэропорта Схипхол, была табличка с надписью по-русски «Пчела» и довольно неумело нарисованным полосатым насекомым с жалкими крыльями. Табличку держал подтянутый парень с волосами до плеч. Пчела, недолго думая, направился прямо к нему.

– Привет, – сказал он и представился. – Я Витя. Тот самый Пчелкин, – кивнул он на плакатик.

– Привет, тезка. Я тоже Виктор. Зимчук, – уточнил он. – Валера сказал мне, что ты любишь всякие приколы. Прикольно же? – он с удовольствием взглянул на свое произведение.

– Прикольно, Витя. Ну, поедем, что ли?

– Поедем. По дороге и введу тебя в курс дела.

Вырулив по каким-то невероятным автомобильным развязкам, вскоре они выскочили на широкое многорядное шоссе. Плоскость ландшафта по обе стороны дороги нарушали только аккуратные домики под черепичными крышами, небольшие стада коров, бродящие по искусственным островкам зелени, кое-где попадались даже настоящие ветряные мельницы. Ближе к городу пошли высотные жилые дома, выкрашенные в разные цвета.

– Это их Черемушки, что ли? – поинтересовался Пчела.

– Нет, скорее Юго-Запад. Мы ведь именно с этой стороны к городу и подъезжаем.

– Слушай, а это что за хрень серая с зеркальными окнами? На наш Центр международной торговли смахивает.

– А это, Витя, центральная женская тюрьма Нидерландского королевства. Не хухры-мухры. Условия содержания, говорят, превосходные.

– Спасибо – не надо, – отмахнулся Пчела. – Разве что на экскурсию.

– Могу устроить.

– Ладно, Витя, проехали. Все-таки не настолько я люблю женщин.

– Ты прав, – заржал Зимчук. – Мухи отдельно, котлеты отдельно.

Чем дальше они въезжали в город, тем уже становились улочки и тем ниже были разнокалиберные, словно игрушечные, домики.

– Первые несколько дней поживешь у меня.

– Угу, – кивнул Пчела.

– А через пару дней у меня сосед с чердака съезжает. Я его для тебя уже забил.

– Какой еще чердак? Я что тебе, Карлсон? – огрызнулся Пчела, все еще не пришедший в себя после выпитого в самолете, да еще и ошарашенный всем увиденным по пути. Больше всего поражала реклама во всех мыслимых и немыслимых видах.

– Да ты не думай, Витя, – миролюбиво отозвался Зимчук. – Этот чердачок получше многих московских квартирок будет. Просто он и впрямь под самой крышей. Аж на третьем этажа. Без лифта. И райончик замечательный. Прямо рядом с Вондел-парком, там куча богатеньких живет. Так что, место что надо.

– Ладно, посмотрим. Тут с бабами, говорят, клево?

– Со всем тут клево, Витя, со всем! Поживешь – уезжать не захочешь. Ох ты, че-то про русских говорят. – Зимчук сделал погромче звук.

– А ты что, по ихнему понимаешь? – с уважением поинтересовался Пчела.

– Да я уж здесь четвертый год…

Зимчук вслушался в сообщение и объяснил:

– Каких-то двух русских замочили.

– У меня алиби, – дурачась, Пчела поднял руки вверх, изображая полную непричастность к каким бы то ни было разборкам. – А что за русские?

– Да хрен их разберет! Тут же нас всех называют русской мафией.

– Слышь, Вить, а работать-то с ними можно?

Зимчук посмотрел на Пчелу, как на дауна:

– Тезка, они ж торгаши до мозга костей. Они тебе за гульден… Ну, в общем, если у тебя есть бабки – то у тебя зеленый свет по полной. Кстати, держи свои. Это тебе на карманные расходы. По поводу остального с Валерой будем параллельно решать. – Он достал из внутреннего кармана пиджака пухлую пачку ярких купюр и передал Пчеле.

Тот повертел в руках пачку, рассматривая незнакомые денежные знаки с портретами каких-то старинных мужиков и прочими экзотическими птицами:

– Ничего, веселенькие.

– А то!

– А пока давай о делах перетрем…

9

Саша работал в своем кабинете с документами. И это не было шуткой секретарши. У Белова сидел человек из Министерства внешней торговли, который приходил дважды в неделю и на примере реальных контрактов учил основам бизнеса. А основа любого бизнеса, по глубокому убеждению сотрудника Министерства – это грамотно составленные бумаги.

– Александр Николаевич! – раздался по селекторной связи голос Людочки. – К вам Карельский.

– Пусть подождет. Я пока занят.

– Он говорит, это срочно.

– Хорошо. Пусть заходит. Извините, Сергей Викентьевич. С оффшором закончим в следующий раз. – Саша, улыбаясь, крепко пожал руку лощеному немолодому мужчине в ярко-синем галстуке с монограммой ручной вышивки – SV. Для себя Саша переводил это как «спальный вагон».

SV подчеркнуто вежливо откланялся…

– Что у тебя, Макс? – недовольно спросил Белов, глядя на вошедшего исподлобья.

– Хреновые дела, Белый.

Макс подошел к столу и выложил перед Сашей несколько фотоснимков.

– Ребята самолетом переслали.

– Какие-такие ребята?

– От Кабана.

Саша раскладывал фотографии на столе. Лицо его мрачнело с каждой секундой.

На полицейских снимках были мертвые Вовы. Вова Первый и Вова Второй.

– Так, Макс. Что-то я среди наших пацанов не вижу твоего протеже. Как его там – Вадик… Ухов, кажется?

– Саша, его среди убитых не было. Товар исчез.

– А бабки?

– Возможно, их и не было. Дело темное.

– Куда уж темнее! – заорал, приподнимаясь из-за стола. – Мои пацаны кровью умылись, а твой Ухов ни ухом ни рылом!

– Саша, мне пока нечего ответить. Но я разберусь. И обещаю, что разберусь по полной справедливости. Если мой виноват – ответит.

– Хорошо, иди. – Саша сопроводил Макса тяжелым взглядом.

Оставшись один, он еще раз просмотрел фотографии. К сожалению, он все это предполагал. Все Кос дурак со своим вечным ослиным упорством: давай попробуем, мы же все равно немного теряем. И впрямь – немного. А с уральскими братьями кому объясняться придется? Боцман – мужик серьезный. С товаром – хрен с ним, Фарик поймет. В конце концов, на этот убыток они закладывались изначально.

Ладно, пусть Макс разбирается, как все так срослось. Главное, схема не сработала. «А ты что, думал, что ларчик так просто открывался? Нет, Саня, ты так не думал. Значит, ты, Саня, пацанов на верную смерть посылал? Нет, шанс был. Но он пролетел мимо. Но кто-нибудь мне за это все равно ответит…» – И он с силой сжал шариковую ручку. Она с хрустом переломилась. Бросив обе половинки в корзину для мусора, Саша нажал на кнопку громкой связи.

– Люда, позови ко мне Фила. И соедини с Душанбе…

10

Квартирка и в самом деле оказалась клевой. Вообще, чем дольше пчела был в этом городе, тем больше удивлялся. Вот и с этой квартирой то же самое. Если посмотреть на их домик с улицы, то невозможно было бы представить себе, что в нем на самом деле целых три квартиры. По одной на этаже. И это при том, что весь домик-то шириной был с хорошую русскую избу о трех окнах.

Хитрость была в том, что дома в Амстердаме растут не вширь и ввысь, а вглубь. Квартира была длинной, как кишка. Окна главного фасада выходили на Вондел-парк.

А окна противоположные – в довольно обширный двор с деревьями, клумбами и даже маленьким фонтаном. Там у Пчелы был свой отдельный балкон, с которого по крутой лесенке можно было спуститься прямо во двор.

Всего в его распоряжении оказалось три просторных комнаты, маленькая кухонька и прочие места общего пользования. Мебель была самая простая, но из настоящего дуба.

У стен – стеллажи, на которых стояли книги на непонятном языке, большая кровать с толстенным матрасом, дерево в кадке – весь дом принадлежал одному хозяину.

Сам Зимчук и его подруга Мириам занимали второй этаж, а на первом жил какой-то художник. По внешнему виду – абсолютно сумасшедший. Но явно безобидный.

В общем, Пчеле в Амстердаме нравилось. Хотя города он еще толком не видел. В основном из окна машины. Дел было до хренищи.

День солидного российского бизнесмена Виктора Пчелкина был расписан буквально по минутам. Деловые завтраки переходили в деловые обеды, плавно перетекая в столь же деловые ужины, не оставляя сил на по-настоящему «деловые» ночи. Пчела даже ни разу не заказывал, что называется, «цветы на дом».

Кто бы мог подумать, что в этом маленьком европейском городе столько русских! И что нас здесь так любят. Точнее – наши денежки…

Первым делом Зимчук свел Пчелу с коллегами по спиртовому бизнесу. Недолго думая, Пчела заключил пару контрактов на поставку спирта из Москвы в Среднюю Азию. Но основное пока плохо вытанцовывалось. И Пчела понимал, что в тот бизнес, куда им надо протоптать дорожку, пути пока не было. По крайней мере прямого. Оставалось работать, работать и работать. Как завещал нам великий Ленин.

Проснувшись в двенадцать дня, Пчела потянулся. Сегодня пришло, наконец, время отдохнуть. По полной программе. А то крыша съедет.

Пчела поднял окно, выходившее на парк, и вдохнул влажного, но удивительно вкусного воздуха. И встал в стойку – охотничью.

По дорожке Вондел-парка шла девушка его мечты. Черные прямые волосы до пояса, низкая густая челка, ноги от ушей. Она, казалось, была столь близко, что ее можно было потрогать. Девушка вела на поводке длиннющую таксу.

– Девушка! – заорал он. – Выходите за меня замуж!

Совершенно неожиданно для Пчелы, девушка не только остановилась, но даже обернулась в его сторону и милостиво улыбнулась из-под челки. А такса подняла заднюю лапу и оросила куст. Это был кобель.

«Соперник, блин», – чертыхнулся Пчела, потому что кобель, сделав свое собачье дело, резко потянул девушку куда-то вглубь парка…

Пчела, натянув джинсы и футболку, через три ступеньки скатился вниз. В парке он был буквально через несколько минут. Но девушки и след простыл.

Пчела и почесал затылок:

– Ну, догнал бы, Пчелкин. И что бы ты ей сказал? Ай лав ю, гоу хом? Говорила тебе Майя Константиновна: учи, Витя, английский. А ты, Витя? – И он, махнув рукой, отправился бриться…

Размялись Витьки в громком баре на Рембрандт-плейн. От музыки, казалось, здесь дрожали стены. Разговаривать было просто невозможно. Да и лишнее это. Главное – Пчела научился объяснять тупому бармену, сколько ему нужно наливать в стакан виски. Вшивые европейские «дринки» по сорок граммов со льдом Пчелу никоим образом не устраивали. Тем более, что сегодня он решил наконец оторваться по полной.

– Витя! – Пчела только по губам мог читать то, что пытался ему сказать Зимчук. – Я уже оглох. Погнали! – и Зимчук постучал себя ладонями по ушам.

Сегодня ради праздника он свои длинные волосы укротил хвостиком.

– Слышь, Зима, а где у вас тут классного эля можно… – Пчела выразительно побарабанил пальцами по голу.

– Одно местечко, – загадочно сказал Зимчук. – Тут поблизости, инглиш паб. В гостинице Краснопольская.

– Польская, что ли?

– А хрен его знает. Пять звезд и бар соответственный.

Они вышли из одного вертепа, чтобы направиться в другой… Свернули с Рембрандт-плейн в сторону Дама…

Эль был, конечно, хорош, но обстановка в пабе Пчеле не приглянулась. И Пчела обстановке тоже не понравился. Надутые бюргеры со своими женами и дочками косились на него, как на зачумленного. И всего-то потому, что он приобнял пониже спины одну аппетитную официантку. А что, это Пчела, скажете, виноват, что она так зазывно вертит задницей?

– Пойдем, Вить, здесь это не принято.

– Да пошли они! Дам ей двести гульдей, сама за мной поскачет, – и Пчела с решительным видом полез за бумажником.

– Все, погнали, а то они полицию вызовут. Пошли лучше баб смотреть. – Зимчуку, все же удалось, не сильно растрепав хвостик, утащить Пчелу на свежий воздух…

Путь их лежал в места заповедные – знаменитый Красный квартал. Прямо напротив королевского дворца они в него и углубились. Границу обозначала огромная стеклянная витрина, буквально заваленная презервативами. Самым немыслимых цветов и в самых бредовых упаковках. Позолоченные ореховые скорлупки были еще самыми скромными.

Внутри же магазина под кодовым названием «Кондомерия» царило нечто и вовсе невообразимое. Пчела даже протрезвел. Чуть-чуть.

Хорошенькая, с лицом невинной старшеклассницы, продавщица с явным удовольствием демонстрировала Пчеле богатства этой пещеры Али-Бабы. Из банок горчицы выскакивали устрашающих габаритов фаллоимитаторы.

– Горчица с хреном! – восхитился Пчела. – Это я Космосу подарю. Его отец такого со своих симпозиумов почему-то не привозил.

Филу он выбрал изысканную коробочку для бисквитов, где на розовой бумаге рядком аккуратно лежали детородные органы из песочного теста.

– Пусть Валера с Тамаркой понервничают, – рассудительно объяснил он Зимчуку.

А чтобы чай удался на славу, в комплект к бисквитика он прикупил заварочный чайник с аппетитной розовой попкой. Наверняка копией той, что ему так и не дали ущипнуть в навороченном ирландском пабе с польским названием.

Секретарше Людочке он купил канцелярский набор. Подставкой для ручки там была бордовая лакированная вульва. Ну, а сама руска, естественно, изображала член. Маленький, но хорошенький. А набор ковриков для мыши демонстрировал разнообразнейшие позы из «Камасутры». То-то Людочка оторвется.

Самое сложное было выбрать подарок для Белого. Как только Пчела примеривался к какому-нибудь приколу, перед его глазами вставала Оля. То серьезная, то сердитая, то улыбающаяся.

– Переведи ей, – толкнул он Зимчука. – Есть ли у них что-нибудь поприличнее?

– Для молодых или пожилых? – ничуть не удивляясь, спросила девушка.

Пчела приосанился, приглаживая ладонью зачесанные назад волосы:

– Для молодой замужней дамы. Очень красивой, – уточнил он.

– У нас есть старинная фигурка из Франции. Восемнадцатый век.

– Покажите.

– Но это очень дорого.

– Я сказал – показывай.

Девушка ушла в глубину магазина и вскоре вернулась с деревянным футляром. Она достала оттуда завернутую в пергаментную бумагу фигуру. Это была обнаженная девушка. Точнее, женщина. Беременная, с заметно выпирающим животиком. Пчела взял медную статуэтку в руки – девушка была гладкой и почему-то теплой.

– Здесь есть секрет, – переводил Зимчук.

Продавщица нежно забрала у Пчелы фигурку, достала из футляра миниатюрный ключ и вставила его в пупок медной красавицы. Открылись створки на животе. А там, внутри, свернувшись, лежал человеческий детеныш. Сделано все было мастерски, можно было различить не только пуповину и черты маленького личика, но и пальчики на сжатых кулачках младенца.

– Беру, – Пчела ничуть не сомневался, это было именно то, что нужно.

До кучи Пчела, уже не сентиментальничая, набрал членов резиновых и пластмассовых, всех мыслимых размеров. И, естественно, презервативов.

– Это для пацанов, – объяснил он обалдевшему от его масштабов Зимчуку. – Только как мы все это поволочем? – задумался он, глядя на то, как ему упаковывают два огромных пакета.

– Витя, ты не в Союзе, ты в Европе, – снисходительно потрепал его по плечу Зимчук. И сказал продавщице. – Доставьте на Конингслаан, 25-си. Завтра к одиннадцати утра.

– Кажется, я себя обделил… – Пчела осмотрел витрину и ткнул пальцем в серебряную табакерку, – А вот это я возьму с собой. Не хочешь табачку понюхать? – И он открыл табакерку прямо перед лицом Зимчука.

Тот едва успел отмахнуться от дурацкого члена на пружинке и с глазами-бусинками, наряженного в кокетливую розовую беретку с желтым помпоном.

– Подарки для друзей – дело святое! – подытожил Пчела. – Пора добавить. Народ к разврату готов?

– Здесь народ к разврату всегда готов! Вперед, тезка! – они вышли на улицу.

На самом деле красивых обнаженных девиц в витринах близлежащих домов обнаружено не было. Не помогало даже то, что друзья подкреплялись в каждом встречном баре. Правда, некоторые витрины уже были прикрыты красными шторками.

– Работают люди! – приподняв палец к носу, сказал Пчела. – Уважаю!

Не зная, куда деть руки с увесистой табакеркой, Пчела, наконец нашел развлечение. Нажав на кнопку, он выстрелил членом с глазами и показал его тоскливой полной мулатке в бикини, сидевшей за стеклом секс-шопа в красном бархатном кресле. Мулатка даже глазом не повела, будто Пчела для нее не существовал, а был фантомом. Пчелу это только раззадорило. И он продолжил свои обезьяньи пляски перед следующим отсеком. Там наконец-то обнаружилось что-то вполне товарное. Две невероятно красивые девки обнимались, зазывно поводя язычками по ярким губам.

– А ты говорил! Зима, я к ним загляну? На полчасика?

– Окстись, Витя. Посмотри повнимательней.

– А что?

– Это не девушки, Витя.

– А кто?

– Кони в пальто, – заржал Зимчук. – Трансвеститы.

– Кто-кто? – Пчела чуть не выронил табуретку.

– Пидоры по нашему, по-русски.

– Твое-мое! Вот бы влип. Спасибо, брат, удержал. А это что за хрень?

– Секс-музеум это, Витя.

– Нет, вот эта баба на велосипеде. – Пчела показал пальцем на следующую витрину.

Большая, в человеческий рост кукла в короткой и пышной розовой юбке старательно крутила педали укрепленного на возвышении старинного велосипеда, то поднимаясь на седле, то вновь опускаясь. Именно в седле-то и заключалась соль композиции. Там, в те краткие моменты, когда всадница приподнималась, был виден огромный фаллос, на который без устали все садилась и садилась механическая кукла. Со счастливой улыбкой идиотки на фарфоровом личике.

Пчела пристроился позади велосипедистки и в такт ее движениям повилял бедрами. Ему даже поаплодировали зрители. Хотя и не слишком громко.

В общем, настоящий секс у них сегодня явно не вытанцовывался. Оставалось вернуться к магистральному пути – благо, баров у них тут и вправду было немерено.

А поутру они проснулись… То есть, Зимчук-то проснулся у себя, в объятиях длинноволосой Мириам. А вот Витя Пчелкин…

– Е-мое! Ты кто? – изумленно разглядывая абсолютно черное девичье тело, спросил Пчела.

Тело зашевелилось. У тела обнаружилось довольно симпатичное, хотя и с сильно приплюснутым носиком, личико.

– О, май лав! – протянула девица к нему руки.

– Лав-лав, откуда ты взялась? – отодвинулся Пчела. – Ни хрена не помню! – Стукнул он себя кулаком по лбу. Голова загудела в ответ. – Ладно, давай сваливай! – И он сделал вполне определенный жест в сторону двери.

Девица мгновенно изменилась в лице:

– Мани-мани, май рашн френд.

– Сколько я тебе там обещал? – Пчела нашарил на полу свои джинсы и выудил бумажник.

– Ту хандрид.

– Ни хрена себе, попользовался! Ван хандрид и энаф!

– Ту хандрид, – покачала головой негритянка, ловко одеваясь.

Пчела протянул ей две купюры. Розовую и синюю. Итого сто пятьдесят гульденов.

– О… – начала было негритянка, но, увидев помрачневшую физиономию Пчелы, быстро заткнулась. Тем более, что она-то наверняка помнила, что договаривались они на сотню.

Лишь только дверь закрылась за экзотической ночной бабочкой, как звякнул дверной звонок. Так и не успевшему похмелиться Пчеле пришлось спускаться вниз.

Широко улыбающийся и опять же черный посыльный вежливо протянул ему два пакета. Пчела автоматически принял их и кивнул. Но негр чего-то ждал. Ясно чего.

– Иди, иди. Сестра твоя уже получила, – буркнул Пчела. Что он им, миллионер, что ли?

Поднявшись наверх, он машинально заглянул в пакеты. Подарки пацанам были завернуты в хорошую папиросную бумагу. И шуршали, будто жили какой-то своей таинственной жизнью. Интимной, не иначе.

11

Стрелку забили в парке 50-летия Октября, возле метро «Проспект Вернадского». Хотя Введенский считал это обыкновенной оперативной встречей.

Они подкатили одновременно. Саша в темно-синем БМВ. Игорь же Леонидович – скромненько, на бордовой «девятке».

К центру парка они пошли каждый своей тропой. Когда встретились на аллейке, тянувшейся меж чахлыми липами, Игорь Леонидович улыбался. Белов, напротив, был мрачен. Он лишь едва заметным кивком головы ответил на приветствие Введенского.

– Что такая мрачность во взоре? – поинтересовался Введенский, присаживаясь на скамейку.

Подобрав полы черного кожаного плаща, Саша тоже присел в некотором отдалении от своего куратора. Достав из внутреннего кармана пачку фотографий, протянул их Введенскому:

– А вы сами полюбуйтесь. Эти пацаны и на вашей совести, между прочим.

Введенский ничего не ответил, лишь внимательно перетасовал фотографии. И, лишь вернув их Белову, как нечто, вовсе его не интересовавшее, он сказал:

– Александр Николаевич! Давайте не будем включать эмоции. Вы сами отправили своих уральских коллег, – слово «коллеги» он произнес с нескрываемой иронией, – почти на верную смерть. Вы просто очень плохо, непростительно плохо подготовили операцию.

– А вы, такой умный, за этим что, наблюдали?

– С интересом.

Саша напрягся:

– Тогда какого хрена вы вообще нужны?

– Знаете, Александр Николаевич, пока еще не вам решать, кому мы нужны и кому не нужны…

– Типа ваша хата скраю, а деньги пополам?

– Ну, зачем же так грубо, Александр Николаевич? Я вам напоминаю, но в последний раз. Вы еще по земле ходите только благодаря нашему вниманию и заботе.

– А вот за это вам низкий поклон! – Саша даже приподнялся со скамейки, чтобы ернически поклониться Введенскому: в ножки благодетелю.

– Так, Александр Николаевич, – в голосе Введенского прорезались настоящие, чекистские, металлические нотки, – если вы решили паясничать, то давайте разговор наш перенесем на другое время. Если же мы встретились по делу, то давайте конструктивно.

– Ладно, проехали. – Саша поправил шарф и сел на скамейку рядом с Введенским. – Скажите, что там, наверху? Как все пойдет дальше?

– Наверху идет страшная грызня. За власть. Но нас с вами это не касается. Пока. Все, что касается нашего сотрудничества, скорее всего в ближайшее время будет развиваться в нужном направлении.

– Меня первым делом интересует таможня. И информация по нашим западным «коллегам», – Саша слово «коллеги» произнес, идеально повторив давешнюю интонацию Введенского.

Введенский озадаченно приподнял брови:

– Да в вас актер погибает, не иначе? – но тут же тон его вновь стал деловым. – С таможней поможем. Это не вопрос. А по западным коллегам… Что, кстати, вы сами могли бы мне рассказать?

К такому экзамену Саша был готов. Эти гэбистские штучки он нутром чуял.

– По моим оперативным данным, – при этих Сашиных словах брови Введенского вздыбились домиком, – интересующий нас европейский рынок на сегодняшний день поделен между тремя основными кланами. Два наших. Третий – какого-то албанского отморозка. Прямо «трио бандуристов». Последнее время они сосуществовали довольно мирно. Но, насколько мне известно, им на пятки наступают югославы и поляки. Хотя силенок у них маловато. Они в основном берут демпингом. И, похожи, их за это будут сильно мочить. На их примере и собственном провале, я понял, что до тех пор, пока эти три силы в сговоре, нам светит только мясорубка. По мелочи, конечно, снять можем, но это ведь не основная наша задача, не так ли?

– Правильно мыслите, Белов.

– У нас есть три пути. Первый – нелегально пытаться сбывать большие левые партии в обход. Второй – сдавать им товар по дешевке. В первом нас рано или поздно схватят за яйца. Во втором – меня не поймут мои партнеры из Средней Азии.

– Хорошо, Александр Николаевич. А третий путь?

– Заставить крыс перегрызть друг друга. И…

– Занять их место?

– Правильно мыслите, Игорь Леонидович, – Саша сделал паузу. Он достал сигарету и не спеша закурил. – Вы позволите? – запоздало поинтересовался он у Введенского.

– Да уж курите, курите, Белов. Это не самая главная опасность для вашего здоровья.

– Спасибо на добром слове, Игорь Леонидович.

– Давайте по пунктам. Что вас интересует прежде всего?

– Основные фигуранты. Ближний круг. Связи. Партнеры. Прикрытие. Организационные ресурсы. Привычки. Слабости, любовницы, хобби. Родственники. Любимые блюда, напитки и домашние животные. Может, вы записывать будете, Игорь Леонидович?

– Запомню.

– Ну, в общем, вы меня поняли?

– Да, задание не из легких…

– А кому сейчас легко? Думаете, вон тем? – Саша сигаретой показал на несколько высотных домов из желтого кирпича, что в народе именовалось «Царским селом». – Они-то думали, что у них все схвачено навеки. А оно вон как обернулось.

– Саша, не будьте наивным. Очень многое из того, что сейчас происходит с нашей стороной, готовилось людьми, живущими в этих домах. Кстати, во-он тот, левый, это домик нашего Министерства. Но это так, лирика. Тот режим, который был, себя изжил до последней капли. Режим, но не люди. Конечно, часть тех, кто был наверху, станут просто пенсионерами. Но далеко, далеко не все. Понимаете ли, Саша… Александр Николаевич, в любом обществе при любом строе существует элита. Одни попадают туда по праву рождения. Другие по долгу службы. Третьи благодаря необычайным способностям. В будущем и у вас может появиться шанс стать одним из тех, кто реально влияет на происходящее в стране.

– А для этого обязательно надо дружить с вами?

– Да, Александр Николаевич. Обязательно. Мы постараемся ответить на все ваши вопросы в самое ближайшее время.

– Постарайтесь, постарайтесь, а то ведь денежки и в оффшоры могут уплыть, – как бы между прочим заметил Саша.

– Похоже, неплохо вас учит Сергей Викентьевич…

– И все-то вы знаете, – почти с восхищением заметил Саша.

– Положено, – скромно ответил Введенский.

Зато Саше было явно не положено знать о том, что SV много лет состоял в действующем резерве КГБ СССР, как и многие другие сотрудники его «выездного» ведомства.

Введенский поднялся и кивнул, прощаясь.

– Будьте здоровы, Игорь Леонидович, – бросил ему в спину Саша. И словно в ответ на эти его слова Введенский закашлялся.

Саша едва сдержал неожиданно подступивший, какой-то детский смех. И что это он все – «мы», «мы». Тоже мне, Николай Второй!

Он не сразу поднялся со скамейки. И только когда с серого неба закапал мелкий холодный дождик, резко встал, отряхнул плащ и пошел к ближайшему телефону-автомату, стараясь не наступать на продолговатые желтые листья.

Сегодня он обещал Оле китайскую кухню. Надо было подтвердить заказ…

– А вот это, Оль, и есть настоящие утиные яйца.

– Что это они такие черные?

– Прищемили.

– Не пошли, Белов, – Оля мелко и непедагогично затряслась от смеха.

На горячее была утка по-пекински. Порция – как на роту солдат. Ее привезли целенькой, с хрустящей корочкой и прямо на глазах ловко разделали на мелкие-мелкие кусочки. Есть ее надо было, заворачивая мясо в пресные блинчики, подсыпав зелень и обмакивая в густой коричневый соус.

– Вкусно, Саш! Только нам это в жизни не съесть.

– С собой заберем. Завтра съедим. Или пацаны подтянутся.

– Давай без пацанов, – в момент напряглась Оля.

– Давай! – легко согласился Саша. – Хотя…

– Что «хотя»? – Оля встрепенулась, оторвавшись от утки.

– Да ты же говоришь, что нельзя…

– Чего нельзя? Саш, давай раскалывайся!

– Да тут, понимаешь ли, паца-аны, – тянул Саша кота за хвост.

– Ну? Что пацаны? Что пацаны?

– Точнее, один пацан…

– Говори, говори, а то не буду эту дурацкую утку есть. С яйцами. – И она засмеялась, поняв, какую несусветную глупость сморозила.

– Ладно, Оль, ешь спокойно, дорогой товарищ. Пчела нам подарок из Амстердама прислал.

Саша залез в пакет, который забрал из офиса по дороге в ресторан и достал оттуда деревянный футляр.

– Подвинь птицу, – попросил он, но Оля уже и сама сдвинула блюдо на край стола.

Из футляра Саша достал медную фигурку обнаженной женщины.

– Какая прелесть! – Оля восхищенно рассматривала тонкую старинную работу. – А что это? – спросила она, когда Саша протянул ей крошечный ключик.

– Пирожок-то с начинкой, – пояснил Саша. – Ты ей животик открой.

Строки на животе статуэтки распахнулись, и Оля восхищенно вскрикнула:

– Господи! Прямо чудо!

Она разглядывала малыша, свернувшегося клубочком в животе у медной женщины, и сразу вспомнила Вьюгину. Ее счастливые и гордые глаза, когда она демонстрировала ей свое произведение – полуторамесячную дочку.

– Саш, – сказала она. – А давай ребеночка родим.

– Непременно, – веселился Белов.

– Саш, я серьезно, – сказала она еще тише.

– Серьезно? – Саша тяжело замолчал.

Она, ничего не говоря, сидела и просто смотрела на мужа. Просто смотрела.

– А если серьезно, – медленно начал Саша и взял ее руку в свою. Беременная красавица стояла между ними. – То пока подождем.

Олины глаза наполнились слезами. Она уже не в первый раз начинала этот разговор, но Белов всякий раз сворачивал на шутливый тон. Сегодня он впервые говорил на эту больную для нее тему серьезно.

– Оль, не время. Подожди, все у нас будет, – увещевал Саша, а сердце его сжималось от тоски. Ведь она просила так редко. А ребенок… Он сам мечтал о ребенке. Но теперь, когда его обложили, как волка, красными флажками, теперь, когда начиналась серьезная война, ребенок – это была роскошь. Непозволительная роскошь. – Все у нас будет маленькая, потерпи! – тоскливо повторил он.

Оля поднялась из-за стола:

– Поехали!

– Ты чего? А утка? А чай с пирожными в кунжуте?

– Сыта. По горло, – резко ответила она.

Сашин взгляд из нежного стал жестким. Ох, как не любила Оля такой вот его взгляд! Она сразу пошла на попятную, села за стол, поправила салфетку:

– Ладно, Белов. Проехали. Утку берем с собой. А где же наш чай?

– Сейчас принесут. Да вон – уже несут, – и, пока Оля отвернулась, он быстро спрятал фигурку в пакет. Сам дурак. Вместе с Пчелой-оригиналом.

Про то, как на Пчелин подарок – эротический набор отреагировала Людочка, он решил сегодня Оле не рассказывать.

12

Остров Схирмоникуг – в переводе это означает очи черного монаха или что-то в этом роде, – можно было бы назвать раем на земле. Если бы только здесь не было так холодно. Ветра начинались с середины октября и зверствовали до середины апреля. Летом здесь было чудно. Посему сюда и устремлялись по уикендам толпы голландцев с материка, чтобы пообщаться с так называемой дикой природой. Прелесть ее определялась несколькими основными параметрами. Невероятными по красоте приливами и отливами. Тем, что на три тысячи жителей было всего десять автомобилей, которые курсировали между портом и двумя деревушками на противоположных оконечностях острова. Тем, что главным и исключительным транспортным средством здесь был велосипед. А также наличием огромного количества бесхозным ручных фазанов. Они были гораздо менее пугливыми, чем обычные домашние курицы.

Именно здесь Вадик Ухов и решил затаиться, надеясь переждать самое страшное. Он пока не знал, чего ему конкретно бояться и поэтому боялся всего. И всех. Гюнтера с его бандитами. Макса, с его, мягко сказать, неприятными вопросами, на которые у Вадика ответа не было. Просто потому, что этих ответов не было, вовсе. Кто кого в этом деле подставил, Вадик и самому себе не мог объяснить. Как не мог понять того, почему его не пристрелили вместе с теми двумя уральцами. И в этом ему чудилась какая-то дьявольская ловушка.

Хорошо, он хоть по извечной советской привычке заранее успел обналичить деньги, полученные за стиральный порошок.

Бросив все, в том числе и любимый красный «Форд», он, меняя поезда и направления, добрался до самого севера Голландии. И спокойно вздохнул, лишь сев на паром, который и довез его на этот остров. Конечно, Вадик слегка замаскировался. Глупо, но так ему было немного спокойнее. Усы он сбрил под ноль, а волосы перекрасил. Хотел из брюнета стать блондином, а вышел рыжим. Ну и ничего, так он больше походил на среднестатистического голландца.

На острове Вадик снял маленький домик, из второго этажа которого прекрасно просматривался пирс, куда по утрам и вечерам причаливал паром.

Но что делать дальше, он не знал. И просто сидел у окна и осматривал окрестности в подзорную трубу. Это было чуть ли не единственное из того, что он прихватил из дома. Когда-то, в лучшие времена, он купил эту трубу в магазине на Рембрандт-плейн.

Он выбирался лишь за продуктами и газетами. А к нему заходили только почтальон и молочник. Почтальон кидал в ящик всякую рекламную чепуху. Зато молочник каждое утро, ровно в восемь ноль ноль звонил в его дверь, и в обмен на пару гульденов оставлял творог и молоко. По сути, это был единственный человек, с которым Вадик хоть как-то общался. Если еще не считать кассиршу в супермаркете.

В общем, Вадика Ухова больше не существовало. А был лишь финский студент Арве Куресмяки. Именно так, под именем своего однокашника-эстонца, он и подписал договор с хозяином дома.

Пока все было спокойно. Но Арве-Вадик все равно понимал, что долго так не продержится. Надо было немного отдышаться перед тем как свалить куда-нибудь в Америку. А лучше – в Австралию.

13

В Душанбе Космоса встретили как какого-нибудь заезжего хана из дружественного государства. Чуть ли не ковровую дорожку к самолету подкатили. До дома Фары они ехали кавалькадой из доброго десятка машин.

Лето здесь было еще в полном разгаре. Конец октября напоминал разгар нашего августа. Воздух был пропитан такими необыкновенными ароматами, что с непривычки от них могла просто закружиться голова.

Дом Фархада располагался прямо посреди абрикосовой рощи, на берегу журчащего ручья. Все здесь было непривычно. Парадные комнаты с дорогой европейской мебелью соседствовали с типично восточными помещениями со старинной утварью и низкими диванами, покрытыми старинной ручной работы коврами.

– Ковер у нас на Востоке, – объяснял Косу Фархад, – это в буквальном смысле символ жизни. Ты понимаешь, Кос, многие тысячелетия наши предки жили здесь, на границах гор и плодородных долин. Выращивали овец. Из их тонкой шерсти плели нити. Потом руками, из года в год сплетали из этих нитей вот это великолепие. В рисунках ковров нет ни одной случайной черточки. Умный человек умеет читать ковры как книги. В них запечатлена история моего народа, моего рода, моей семьи. На коврах мы рождаемся, живем. А когда умираем, по нашему обычаю нас именно в ковер заворачивают, прежде чем опустить в землю.

– А если типа нет ковра?

– Нет, Кос, так не бывает. Вот у вас, в России, есть традиция, что каждая старушка себе на похороны копит. Так и у нас о смерти всегда думают заранее. И это правильно.

– Не, Фара, – отправляя в рот очередную пригоршню ароматного плова, – сказал Кос, – я о смерти не хочу думать. Пока живешь, надо думать о жизни.

Фархад усмехнулся:

– Жизнь, Космос, это лишь одна из форм смерти…

– Ну, понеслось, Фарик! – буквально с Сашиными интонациями проговорил Кос. – Давай уж лучше о бабах. Как у вас, кстати, с этим?

– Русских баб я тебе в городе найду сколько хочешь.

– А ваших?

– Ох, Кос, – Фара укоризненно покачал головой. – Восток дело тонкое. Жениться надо.

– Нет уж, ладно. С этим я подожду. – Кос вытер руки о полотняную салфетку и потянулся за роскошным виноградом. – Я лучше по фруктам пока ударю. Ну, а какие у нас вести с полей?

– Люди работают. Наши друзья на том берегу готовы полностью взять на себя переправку товара через границу. Маршрут проверенный. Караваны с товаром по горным тропам проходят в район Харога. Это такой маленький городок в Горном Бадахшане, где кончаются все дороги. Наша – только начинается. Потом уже по трассе Хорог-Ош груз спускается в Ферганскую долину. Здесь у нас все схвачено. Нам останется только загрузить товар и отправить в Москву. Обычно железнодорожным транспортом. Наши люди самое ближайшее время, – Фара даже взглянул на часы, – весь летучий металл полностью приберут к рукам. Умельцы, русские, кстати, уже разработали технологию, которую нам предложил наш великий Белый брат…

Фара не выдержал собственного пафоса и заржал. Вместе с гостем. Отсмеявшись и откашлявшись, он продолжал уже нормальным тоном:

– В общем, Кос, у нас все заряжено. Мы обеспечиваем коридор от самого Афгана до Москвы. А дальше… – Фархад, словно фокусник, откуда-то из-за спины достал увесистый пакет и перебросил его Космосу.

Тот ловко поймал пакет и, по давней привычке пережевывая губами, принялся его внимательно рассматривать. Черной краской, видимо, при помощи обычного трафарета, на нем был изображен гордый орлиный профиль и цифры «777».

– И что эта хрень означает?

– Это? – усмехнулся Фара. – Это что-то вроде нашего знака качества. Он подтверждает, наш товар самый лучший. И самый дешевый, между прочим. Но вот об этом мы никому не скажем, верно, Кос?

– Понял, Фара, – кивнул Кос. – Но, понимаешь, у Белого заморочка. Он не хочет гнать товар в России.

– Белый прав. В России цены не те. Товар-то дорогой. Не трава какая-нибудь. Чистый белоснежный продукт. Предназначен для сытой Европы. Пройдет время – и Россия подтянется. Когда люди побогаче жить станут.

– Ну когда это еще будет! Загнул ты, Фарик.

– Поживем – увидим, – философски протянул Фархад.

– Фарик, слышь, – заговорщицки склонился к другу Космос, – а давай, товар сами попробуем. Вдруг фуфло подсунули?

– С ума сошел, Космос Юрьевич? Ковер я тебе просто так подарю. Для жизни, а не для смерти. Будешь дома лежать на диване, живой и довольный. И меня вспоминать добрым словом.

– Да ты что, Фарик? Один разочек только, – не отставал Кос.

– Ни разу, – жестко отрезал Фара. – Это слишком короткий путь к смерти.

– Все так серьезно? – Кос скривил рот в улыбке.

– Да, – уверенно ответил Фархад. – А вот это… – Фара достал маленькую серебряную шкатулку, – средство для настоящих джигитов.

Он открыл хитрый замочек и протянул шкатулку Косу.

– Кокаин? – уважительно поинтересовался Кос.

– Он самый, – кивнул Фара.

– Его что, носом вдыхать?

– Давай, покажу.

Фархад взял с низкого стола фарфоровое блюдце и тонкой полоской высыпал туда белые кристаллики. Из глубины своего роскошного халата он выудил тонкую стеклянную трубочку. Пристроив ее в правую ноздрю, он медленно, со вкусом вдохнул порошок и смешно зашмыгал носом.

– Ну, и что? – Кос наблюдал за ним с приоткрытым ртом.

– А ты сам попробуй, – полуприкрыв глаза, ответил Фара и загадочно улыбнулся.

Космос аккуратно повторил все Фарины манипуляции. От первой порции порошка в носу у него засвербило, и даже захотелось чихнуть. Но Кос пересилил это желание, зажав нос пальцами.

– Ну, и что? – повторил он, вслушиваясь в собственные ощущения. Ощущений не наблюдалось. Разве что немного онемели ноздри, а где-то в районе переносицы словно бы завибрировала некая точка.

– Расслабьтесь, клиент, – донесся до него тихий, словно издалека, голос Фары.

Кос послушно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Он бы не мог сказать, сколько в действительности прошло времени. «Вдруг» ничего не произошло. И только открыв глаза, он понял, что мир изменился.

Цвета стали ярче и отчетливей. Птичий гомон был, казалось, уже прямо в голове.

Сердце стучало прямо в висках, гортань и небо высохли, язык онемел… Но это прошло… Голова работала ясно, но в каком-то ином времени и пространстве. На глазах вырастал сочный зеленый стебель, словно древесный ствол в форме свечи. А на острие его вспыхивал алый цветок, громадностью своих лепестков не пугавший, а завораживающий… Сегодня Кос понял, что такое счастье.

14

Вадика всегда удивляло, что голландцы топят в своих домах, лишь когда становится совсем холодно. Да, топить газом – удовольствие не из дешевых. Бывшая жена считала его неженкой. Но он все равно рано начинал отопительный сезон, благо газовое отопление работало круглогодично. Иногда и летом, в сырую погоду, подтапливал. Экономия экономией, но не до посинения же!

Сегодняшний день выдался особенно пасмурным и ветреным, поэтому Вадик с самого утра включил «духовку». Такие газовые печки есть в Голландии в каждом доме, в каждой квартире. Иначе и не выживешь – климат-то сырой и холодный, подтапливать приходится даже летом.

Агрегат располагался в глубине фальшивого камина – с понтом, живой огонь. Работала «духовка» проще простого: на манер обычной совковой газовой колонки. Сначала поджигаешь маленький газовый фитилек, затем двигаешь рычажок, увеличивая подачу газа, и тогда вспыхивает уже основной огонь. Элементарно, Ватсон.

Когда эта штука раскочегаривалась, начинал нагреваться металлический кожух. И тут главное было обходить его стороной, чтобы не обжечься невзначай. Зато, натянув веревку меж двух стульев, удобно было сушить носки и белье. Развесив бельишко, он, наконец, уселся в кресле с бутылкой молока и рогаликом, купленным еще вчера в островном супермаркете. Что и говорить, молоко у Ханса было необыкновенно вкусным. Такого ни в каком Амстердаме не сыщешь. Прямо, как из детства.

Конечно, это было не слишком удобно: вставать каждое утро в восемь по звонку молочника, но зато эта ежедневная процедура сохраняла хоть какую-то иллюзию осмысленности и разумности жизни. Пока у нас существуют привычки, и мы им пунктуально следуем, жизнь продолжается.

День был обычный: бросок в супермаркет за жратвой, небольшая прогулка по острову, наблюдение в подзорную трубу за пирсом. Катаклизмов не предвиделось.

Благо, на книжной полке осталось несколько и английских книг, оставшихся от прежних арендаторов. Пара Джеймсов Бондов, потрепанный том Агаты Кристи, и почему вторая часть «Жизни Клима Самгина» Горького. Он и по-русски-то этого не осилил. «Зато вот теперь, – усмехнулся, – нашлось время и место». Однако ж с полки взял все же Флеминга. Нехитрые приключения супермена то, что нужно одинокому и гонимому неудачнику. Он чуть не заплакал от жалости к самому себе.

Дождь зачастил. Порывы ветра бросали пригоршни капель в стекла, отчего становилось еще тоскливее и хреновее на душе. Нет, так жить нельзя. «Сегодня последний ленивый день, а завтра двину в Остенде, – решил Вадик, не двигаясь с кресла. – До Остенде доберусь морем, пока еще навигация не кончилась. Оттуда – в Лондон. А там, глядишь, матросом пристроюсь. На корабль. Который никогда никуда не придет…»

По мерзкой погоде Вадик даже не заметил, как день превратился в вечер. Он отложил Бонда и включил телевизор. Было как раз время новостей. Ничего интересного для Вадика в мире не произошло. Только опять кого-то взорвали, где-то томились заложники, а одна американская дура подсушила свою кошку в микроволновке. Кошка, конечно, сдохла, а хитрая баба выиграла тяжбу с компанией-производителем, которая, видишь ли, не указала в инструкции, что в печах такой конструкции сушить кошек не рекомендуется.

Вадик, кажется, даже немного задремал. И сам испугался своего крика, когда на плечо ему легла чья-то рука.

– Спокойно, Вадим. Все под контролем.

Оглянувшись через плечо, Ухов увидел склонившееся над ним знакомое лицо. Рыжие волосы Вадика встали дыбом – к нему пожаловал Максим Карельский.

– Т-ты откуда? – запинаясь на согласных, выдавил из себя Вадик.

– Из Москвы. Тебе про погоду рассказать? – Макс так долго искал Ухова, что даже по-человечески рад был этой встрече.

– Н-нет, н-не н-над-до, – зубы Вадика выстукивали «SOS», но на помощь ему никто и не думал спешить.

– В общем, так, – Макс бесшумно обошел диван и сел в кресло напротив, – только давай без глупостей. Если будешь хорошим мальчиком, все будет в поряде. Стаканы есть?

Вадик кивнул в сторону полок.

– Ну, так неси, – Макс следовал взглядом за каждым Вадиковым движением, пока тот доставал стаканы и скудную закусь.

Вадик чувствовал себя беззащитным кроликом. Впрочем, таковым он и был на самом деле.

Макс достал из сумки литрового «Джека Дэниелса» и плеснул сразу по полстакана.

– Пей, – сказал он.

И, увидев, что Вадик лишь чуть пригубил виски, приказал:

– До конца. Вроде анестезии.

– Т-ты что, меня п-пытать будешь? – едва отдышавшись после лошадиной дозы, попытался пошутить Вадик.

– Сам все расскажешь.

– Понимаешь, Макс, я сам ничего не понимаю. Все было схвачено. Никакого смысла им убивать пацанов не было. Ведь мы только зарядились. Это ж какие бабки всем светили! Нет, я не понимаю! – зачастил он.

– Рассказывай по порядку.

Не утаивая ни единой детали, Вадик рассказал в подробностях, поминутно прикладываясь к виски, как все произошло. Даже про картины со спиралями не забыл.

– Про Гюнтера – поподробнее, – велел Макс.

– Ну, в общем, это приятель моей бывшей жены. Вроде как крутой по их меркам. Большой дом на Среднем Рейне. Через этот дом мы с ним и повязались. Ну, я ж тебе рассказывал, что дом он построил на деньги от наркоты.

– Помню. Еще что?

– Телефон.

– Не надо. Ты мне давал. Пробивали – не отвечает. Где, с кем, когда его можно найти в Амстердаме?

– Насколько я знаю, – Вадик уже успокоился, или это виски подействовало? – он часто зависает в «Парадисо». Это такой клуб, переделанный из бывшей церкви. Отвязное местечко. Просто так туда лучше не соваться.

– Ладно, проехали. Что делать-то собираешься?

– В туалет бы… Если не возражаешь.

– Иди… – Макс уперся взглядом в спину уходившего Вадика.

Карельский не боялся, что тот слиняет. Куда? Да и зачем? Кому он нужен, такой рыжий? Не человек уже – чистый клоун.

Достав из кармана коричневый пузырек, Макс плеснул из него немного прозрачной жидкости в стакан Вадика и добавил туда же еще из бутылки.

Вернувшись, Вадик залпом опрокинул в себя виски:

– А что мне делать, скажи, что мне делать? Меня же по-любому убьют.

– Точно, по-любому, – спокойно ответил Макс. – Если бы сюда пришел не я, то тебя бы просто на ремни порезали. Что делать, ты спрашиваешь? Вешаться. Боюсь, ты все равно уже не жилец. Потому что тот товар на тебе висит. И тебе за него никогда не расплатиться.

– Но я буду работать… На любых условиях…

– Не смеши, – жестко перебил его Макс.

Он посмотрел на часы и затем в окно. Ночь пролетела в одно мгновение. Уже светало. День обещал быть столь же дождливым, как и вчерашний. А Вадика, похоже, развезло окончательно.

– Куда? Что? Глаза… Не понимаю… – Язык у Вадика заплетался, а глаза, похоже, слипались. – Я скоро… Я сейчас… – Вадик завалился набок и, с трудом подтянув на диван ноги, почти мгновенно уснул.

И только негромко причмокивал губами – словно ребенок. Спи спокойно, дорогой товарищ!

Макс склонился над ним и посмотрел в лицо. Кивнув каким-то своим мыслям, он подошел к «духовке» и выключил газ. Огонь метнулся по металлической решетке и погас. Подождав минуту, Макс вновь включил газ, повернув рычажок в положение «максимум». Осмотревшись в последний раз, он выключил газ и тихо вышел из дома.

Ему было не по себе. Все-таки, как бывший спецназовец, он привык решать вопросы проверенными средствами, кардинальными. Как то: пуля, нож, удавка. В крайнем случае и руки не из задницы растут. А тут этакие женские штучки со снотворным и прочей дешевой романтикой. Тьфу! Прямо гадюка в сиропе. Но в Москве ему было дано четкое указание не светиться и не оставлять следов. Потому что в Голландии предстояло еще работать и работать.

Паром отошел уже метров на триста, когда Макс вновь взглянул на часы. Они показывали без одной минуты восемь.

На верхней палубе он был в полном одиночестве. Поэтому никто из немногочисленных пассажиров не увидел огненной вспышки, охватившей один из домиков на краю поселка. Хлопок взрыва прозвучал не громче выстрела из духового ружья.

Молочник не подвел. Он, как всегда, пришел вовремя.

Часть 2

ВОЛКИ И ОВЦЫ

15

С террасы ресторанчика «Августин», расположенного на самой вершине горы Леопольдсберг, открывался роскошный вид на всю Вену и на Дунай. Ранней весной Дунай был неспокоен. Наверное, воображал себя могучей сибирской рекой.

Весь центр Вены лежал как на ладони. Но собравшимся здесь сегодня не было дело до туристских красот. Да и природа их волновала менее всего.

Сегодня «Августин» был закрыт для обычных посетителей. И за съездом гостей наблюдали лишь официанты, впрочем, делавшие вид, что все происходящее абсолютно в порядке вещей.

Примерно за час до назначенного времени, а именно с трех часов по полудни, к автостоянке ресторана прибыло несколько тяжелых джипов. Люди, приехавшие на них, были явно знакомы между собой. Но, тем не менее, держались обособленно, тремя отдельными группами. Когда подтянулись все, от каждой группы отделилось по одному человеку, видимо, старшему, которые что-то обсудили между собой. После чего каждый отдал команду своим людям.

Крепкие парни, похоже, принадлежали к двум этническим типам: славянскому и южно-европейскому. Славян было побольше. Если бы за происходящим наблюдал кто-то посторонний, он мог бы подумать, что готовится какая-то полицейская операция. Или встреча кого-то типа президентов. Ибо парни после команды старших мгновенно рассыпались вокруг, заняв каждый свою позицию на склонах Леопольдсберга. Теперь даже мышь не смогла бы прошмыгнуть незамеченной к «Августину». Что и говорить, встреча была подготовлена на чрезвычайно высоком уровне.

Без пяти четыре к ресторанному подъезду вырулил бронированный «мерседес» в сопровождении той же породы черного джипа.

Передняя дверца распахнулась. Оттуда выскочил плотный крепыш с бритой головой. Поправив вылезшую из штанов клетчатую байковую рубашку, крепыш распахнул дверцу и замер в ожидании главного пассажира. Выдержав паузу, он появился. Он был весь в черном. Траурный стиль нарушал лишь ярко-красный галстук с блестками. Темные волосы были зачесаны назад на манер латиноамериканского мачо. На вид ему было лет тридцать пять, и его можно было бы даже назвать красавцем, если бы не смешно торчавшие в стороны огромные уши. Портил красивое лицо и нервный тик, с неприятной регулярностью заставлявший подмигивать правый глаз.

Это был крупный русский бизнесмен Глеб Куделин, в определенных кругах более известный как Куделя. Выйдя на свободу в 1988 году из Сыктывкарской зоны строгого режима, Куделя резко набрал обороты и стал одним из пионеров серьезного игорного бизнеса в СССР.

На сегодняшний день ему принадлежало несколько казино в Баден-Бадене, Монте-Карло и на Лазурном Побережье. В кругу «коллег», правда, только за глаза, его называли Куделя-Бешеный за крутой нрав и непредсказуемость поступков. Однажды он в Биаррице поставил на уши всю обслугу роскошного отеля «Палас», пригласив на обед всех проституток этого славного приморского города. Когда его пытались урезонить, он не стал пугать дирекцию отеля, что съедет из президентского номера, а просто на глазах директора начал бить дорогущий сербский сервиз. Этот сервиз использовался обычно при сервировке обедов с участием титулованных особ. В общем, это была фигура неоднозначная.

За Куделей из черного «мерса» появился белокурый красавец в светлом спортивном пиджаке. Последним вылез субтильный юноша в очках. Не то референт, не то переводчик.

Главным пассажиром прибывшего следом золотистого «бентли» был невысокого роста человек с залысинами, одетый в мешковатый темно-серый в мелкую полоску костюм. Его добродушное лицо излучало довольство и покой. И только иногда, при необходимости, близко посаженные светлые глазки делали трюк – сдвигались к переносице. И тогда это доброе лицо превращалось в маску вепря. Хитрого, злого, коварного.

Добрый вепрь по кличке Кирпич, в миру Петр Семенович Панарин, 54 лет, русский, трижды судимый, был коронованным вором в законе уже добрых восемнадцать лет. То, что в своей среде он являлся человеком более чем уважаемым, говорил тот факт, что воровское сообщество бывшего СССР назначило его на очень высокую должность – смотрящего по Европе.

Погоняло «Кирпич» он получил в ранней своей харьковской юности. Свои первые денежки он имел от очень своеобразного и вполне невинного бизнеса. Где-нибудь в темном переулке Петя с приятелями подходили к прилично одетому мужичку и предлагали купить кирпич. Самый настоящий. Красный или силикатный. Ровно одну штуку. Кирпич обходился мужику чрезвычайно дорого, если он не желал вступать в товарно-денежные отношения добровольно. В этом случае он лишался не только содержимого всего своего кошелька, но и получал в морду. Если же мужик оказывался умным, брал кирпич и взамен давал трешку или хотя бы рубль, то он просто отделывался легким испугом. С тех пор утекло много воды, но кличка за Петром Семеновичем закрепилась намертво.

По официальному статусу Кирпич был председателем Венского представительства московского банка «Держава».

С ним из «бентли» вышли также трое. Двое помощников – правая рука и левая рука. А также уши – кудрявый переводчик, похожий на породистого пуделя.

– Похоже, мы вторые, – осмотревшись, констатировал Кирпич. – Ну, что ж, середина хороша тогда, когда она золотая.

«Пудель» охотно отреагировал на нехитрую шутку шефа. Захихикал, мелко тряся кудряшками. Эк его пробрало! «Правый» помощник, высоченный амбал, ткнул переводчика кулачищем в бок. Несильно, но так, что тот моментально заткнулся. «Левый» помощник, сухощавый брюнет в темных очках, едва заметно усмехнулся.

С трудом выворачивая на узком серпантине Леопольдсберга, к ресторану вырулил длинный белый «линкольн-лимузин».

Из «линкольна» высадился солидный десант – аж целых семь человек. Среди этой толпы выделялись двое. Низкого роста изящный человечек в белоснежном костюме с черной бабочкой – барон Фатос собственной персоной. И женщина – личный референт барона синьорина Джулия. Она была едва ли не на голову выше барона. Но Фатоса это нисколько не смущало. Хотя внимательный наблюдатель мог бы заметить особенность его ботинок, сшитых на заказ. Кроме толстенной подошвы-платформы на ботинках были еще и пятисантиметровые каблуки.

Он привычным жестом холеной руки прикоснулся к своим усам. Все было в порядке – лихо закрученные стрелки а-ля Сальвадор Дали от переезда ничуть не пострадали.

О, барон Фатос был в Европе фигурой легендарной! В свое время его отец был одним из ближайших сподвижников лидера албанской революции Энвера Ходжи. Посему, как и многие дети руководителей братских социалистических стран, Фатос закончил Московский университет. Примерно в то же время, когда лидер албанской партии труда рассорился с союзом и повел страну еще дальше, в еще большую задницу, Фатос-старший сбежал из Албании и поселился в Италии. Ходили слухи, что вместе с ним испарилась и значительная часть золотого запаса республики Албания. Может быть, в масштабах страны золотой этот запас и не был так уж велик, но для одного семейства это был не хилый капиталец. Тем более, что этот первоначальный капитал не лежал мертвым грузом, а работал. Точнее, вкалывал.

Опять же, по слухам, клан Фатосов, начиная с семидесятых, контролировал основные поставки оружия в Центральную и Восточную Африку. Сын пошел по стопам отца и семейный бизнес не только не опозорил, но и расширил. На сегодняшний день, помимо всего прочего, он контролировал едва ли не половину наркотического рынка Западной Европы.

Но вообще господин Фатос был и в самом деле фигурой загадочной. Говорили, что он устраивает дважды в году в одном из своих замков на Луаре какие-то средневековые сатанинские игрища чуть ли не с человеческими жертвоприношениями. Ходили слухи, что он может удовлетворить за ночь семь женщин подряд. Поговаривали, что в своей жизни он лично убил двадцать восемь человек. Или сто двадцать восемь – по другим источникам. И еще говорили, что большинство слухов о нем сочиняет и распускает его специальная PR-служба.

С приездом Фатоса международный консилиум можно было считать открытым.

Сегодня этих троих «больших парней» привели сюда сбои, в последнее время возникшие в прекрасно работавшем организме наркобизнеса. Все, казалось, было налажено. Куделя обеспечивал «трубопровод» через Россию в Европу. Хитрый и опытный Кирпич разруливал все русские непонятки. Фатос контролировал сбыт.

Однако последнее время на рынке европейском стало появляться слишком много левого товара. Причем качественного и дешевого. Если эти раковые клетки не уничтожить в зародыше, то они грозят превратиться в злокачественные опухоли, способные погубить прежде жизнеспособный организм.

«Врачи-наркологи» уже битый час обсуждали эти проблемы за круглым столом. Стол был и впрямь круглый, да еще и уставленный вкуснейшими блюдами изысканной венской кухни. Но к еде никто не притрагивался.

Как всегда по ходу дела обвиняли друг друга Куделя и Фатос. Переводчики давно уже отдыхали, маясь за спинами шефов. В серьезных разговорах Фатос вспоминал нелюбимый русский язык.

– Уже не в первая раз, – чуть коверкая окончания и падежи, сухо выговаривал барон, – некоторый из вас, – он недвусмысленно посмотрел на дергавшегося Куделю, – не держат свой слова.

– Нет, ты за базар отвечаешь? – Куделя задергал щекой. Его тик сегодня прямо-таки разбушевался. – Мы поляков перекрыли? Югославов прижали?

– Да-да. Я не умалять ваших заслуг. – Фатос миролюбиво приподнял руки ладонями вверх. – Но факты тоже говорят. Я знать точно – левый товар идет из Россия. А Россия, это ваш, как бы… Территорий. За нее ответ – ваш.

– Куделя, а ведь он, по сути, прав, – негромко вмешался Кирпич. – У того орла ноги растут из Москвы.

– Сам знаю, – огрызнулся Куделя.

– В общем, господа, вы должны навести порядок… А то я начинать думать, что вы хочет держать меня в темноте и продавать за мой спина. – Фатос обвел русских своим мефистофельским взглядом, поправил ногтем усы и добавил. – Я пока не хотеть искать новый партнер.

– Я не советовал бы вам спешить с обвинениями. – Голубые глазки Кирпича сошлись к самой переносице.

– К сожалению, мне пора, меня ждут в бундесрате. – Фатос бегло взглянул на осыпанный бриллиантами циферблат, поднялся из-за стола и с достоинством удалился.

– Не, Кирпич, я не понял, он мне что, предъявляет? Что я сам гоню дурь по дешевке? Да я этих самоделкиных, как клопов, давлю! – от возмущения с Кудели, казалось, сошел весь его европейский лоск.

– Типа да. А впрочем, хрен его разберет? – пожал плечами Кирпич.

В голове у него уже крутились схемы, по которым можно было бы работать с Фатосом без этого дергающегося партнера.

– Албанская обезьяна, в срате его ждут не дождутся! – Куделя, пожав руку Кирпичу, кивнул своей свите. – Погнали!

Кирпич проводил его задумчивым взглядом и почесал плешивый затылок.

– Олежка, – кивнул он кудрявому, совсем притомившемуся переводчику. – Кликни там ребят, – и Кирпич положил себе рулета.

16

Снимали в Коломенском. Воздушный шар завис прямо над церковью Вознесения, той самой, что в свое время была изображена едва ли не на каждом учебнике русской истории. Похожая на ракету, она будто бы символизировала полет к звездам. А вот отсюда, с высоты птичьего полета, казалось, что церковь уже летит. Поднимается с высокого и крутого берега Москвы-реки, чтобы через несколько мгновений исчезнуть в поднебесье.

Церковь, конечно, как и во все прошедшие века, благополучно стояла на земле. А летел на самом деле Фил. На нем был летчицкий шлем с очками-консервами и кожаный комбинезон. Вид отсюда, из плетеной корзины воздушного шара, открывался необыкновенный. На севере были видны даже кремлевские башни, а на юге за высотными домами спальных районов чернели бескрайние леса.

Впрочем, Фил тоже никуда не летел, так как корзина шара соединялась с землей тонким, почти невидимым тросом. Поэтому шар совершал лишь круговые движения над территорией Коломенского заповедника. Как коза на привязи.

Фил достал со дна корзины запиликавшую рацию. Склонившись через край корзины, он видел всю съемочную группу и камеру, направленную на него.

– Фил, поехали! – услышал он по рации голос режиссера Леши. Режиссер был таким молоденьким, что никто даже не знал его отчества. – Валера, умоляю, не торопись! Только когда окажешься на уровне креста, выбрасывай лестницу.

– Понял! – Буркнул Фил. И вошел в образ. Он должен был изображать воздухоплавателя начала века.

Смысл эпизода заключался в том, что поднявшийся над Москвой воздушный шар вдруг прохудился и начал быстро опускаться над Коломенским. В последний момент еще находящийся в воздухе шар должен был зацепиться за церковную колокольню. И, дабы не грохнуться оземь вместе с шаром, Филу предстояло выбросить из корзины длинную веревочную лестницу и спуститься по ней с небес на землю.

Далее по сценарию следовало и вовсе невообразимое. На падение шара сбегалась тьма деревенских, от случайной искры шар сгорал дотла, на останках шара рыдал, размазывая слезы по мужественному лицу, воздухоплаватель Курочкин. Но это была уже не задача Фила. Общаться с народом, суетиться вокруг шара и пускать слезу должен был актер, исполнявший роль покорителя неба Курочкина.

При помощи рулетки и троса шар медленно подтягивали к земле. Вот уже и верхушка колокольни проплыла мимо Фила. Приосанившись и оглянувшись по сторонам, он подхватил свернутую веревочную лестницу и перебросил ее через край корзины. Пора было начинать.

Но еще примерно с полминуты Фил никак не решался выбраться из корзины и ступить на шаткие деревянные ступени. «Хорошо, что Тома меня не видит», – мелькнуло у него в голове. С этой мыслью он уже без раздумий начал спуск. Внизу уже бегали и кричали крестьянские дети.

Когда Фил достиг самых нижних ступеней, до земли оставалось еще метра три-четыре. Фил, повиснув на последней перекладине, смешно болтался между небом и землей. Подло хохотали крестьянские дети.

– Тяните, мать твою! – в мегафон орал Леша. – Снимаем со всех камер! Уберите этого идиота!

Идиотом был, естественно, не Фил, а кто-то из ассистентов в цивильной современной одежде, случайно подзадержавшийся между камерой и Филом.

Наконец ноги Фила коснулись земли. Как и следовало по сценарию, он упал на корточки, сгруппировался и перекувыркнулся через голову несколько раз. Потом на экране зритель увидит вовсе не Фила, поднимающегося на ноги после героического спуска, а актера, только что мирно добившего бутерброд с колбасой.

– Все, снято! – Лешин голос означал, что все в порядке.

И Филу, скорее всего, не придется повторять трюк. Хотя кто его знает – Леша был человеком непредсказуемым. Он не только создавал вокруг себя стремные ситуации, но и сам вечно влипал в истории.

Например, когда снимали сцены в Бутырской тюрьме, куда воздухоплаватель попал за революционную деятельность, а именно за разбрасывание с воздуха революционных листовок, Леша сломал ногу. Он лично показывал актеру-Курочкину, как нужно выпрыгивать из окна бутырской тюремной башни – по сценарию Курочкин таким образом совершал побег из тюрьмы. Леша чуток перестарался. После чего актер потребовал участия в этой несложной сцене участия каскадера. Зато сам Леша через два часа уже вернулся на съемочную площадку со свежим гипсом и на костылях, что не помешало ему заставить всю группу до последней точки отработать Бутырку.

– Ну что, с одного дубля сняли? – поинтересовался Фил, расстегивая застежку на шлеме. – Уф, голова вспотела!

– Чуть высоковато ты стал слезать, но думаю, вытянем. – Леша отличался тем, что никогда не был всем доволен до конца.

Видимо, те картинки, что выстраивались в его режиссерской башке, никак не могли совпасть с производственной реальностью.

– Так я иду? А то меня ждут.

– Давай Валер, счастливо. Да, не забудь, – крикнул он уже в спину Филу, – завтра приводняться будем.

– Угу, в гости к русалкам, – и Фил отправился в вагончик переодеваться.

Пора было в офис. Время, отведенное на искусство, на сегодня вышло.

– Ты, Фила, что-то последнее время дела совсем запустил. – Саша исподлобья смотрел на развалившегося в кресле начальника безопасности.

– Белый, все под контролем. С уральцами все разрулили.

– Рассказывай. А то я теперь вижу тебя лишь по праздникам.

– Белый, ну извини, я ж с самолета сразу на съемки. Прикинь: сегодня на воздушном шаре летал.

– Как Винни Пух? – усмехнулся Саша.

– Ну ты скажешь! Все круче! У нас фильм про перелет на воздушных шарах из Москвы в Новгород. Год девятьсот десятый. И вот мой шар летит над Коломенским, уцепляется за колокольню. А я, такой крутой, по веревочной лестнице прямо с неба шагаю… Бельмондо с Челентаной отдыхают!

– Ладно, Фил. На премьере о высоком побазарим. А сейчас ближе к телу. Угомонились?

– Уральцы-то? Вроде да. В войнушку сдуру играть задумали. А все Боцман. Круче он всех, как вареные яйца. Его первого и мочканули. И пехота почти вся полегла. Так что голландский прокол с нас сама жизнь списала. Вовам так и так пуля светила. Только они словили ее чуть раньше.

– Теперь там братья Крейсера погоду делают?

– Крейсера и Лапа. Они сошлись на том, что Крейсерам отходит металл, а Лапе наркота и лес.

– А что по поводу наших предложений?

– Пехотой помогут. Но они просят выделить им делянку в Москве.

– Лады, – Саша глянул на Фила с ленинским прищуром. – Фила, а не пора ли тебе хорошего заместителя подыскать?

– Ты чего, Сань? Я что, хреново работаю?

– При чем тут хреново, – отмахнулся Саша. – Просто посмотришь на людей – многие в правильном направлении развиваются.

– Не понял, Белый, объясни.

– Тогда я расскажу тебе сказку. Жила-была такая большая Контора в нашей огромной стране. Контору эту все очень боялись. А называлась эта Контора Комитет Государственной Безопасности СССР. Ее никто не любил, но все уважали. Сейчас там у них разброд. – Саша многозначительно постучал карандашом по столу.

– И что?

– А то, что без работы остались очень даже квалифицированные люди.

– А не западло с ними-то?

Саша разъярился:

– Иди ты со своими понятиями! Ты лучше поспеши, а то лучших уже разбирают. Наши же, между прочим, кореша. В общем, – уже спокойным деловым тоном распорядился Белый, – найди отставного полкана и приручи. Зарплату ему хорошую положим. Слишком близко его не подпускай. Главное – брать, а не отдавать. Понял, брателла?

– Как скажешь, Сань, – Фил пожал плечами. Вечно Белый мудрит… Хотя кто его знает? Может, он и прав. Как всегда.

– Теперь второе, – Саша нажал кнопку селекторной связи, – Люд, принеси нам… Тебе чего?

– Кофе. Покрепче.

– Чай с лимоном и кофе покрепче. И бутербродов… Так, Фила. Теперь второе. Нам очень нужны парни, которые заказывали Артуру алюминий. Помнишь их?

– Угу, – напрягся Фил. – У одного еще такое смешное отчество… Сейчас… Исидорович… Павел Ивсидорович Помогайлов и Владимир Борисович Лузгин. Ведущие сотрудники внешнеэкономического отдела Министерства цветной металлургии. Через подставных лиц владеют фирмой «Сигма», имеющей представительство в Вене. Вроде так. А что с ними?

– С ними все в порядке. Поэтому они нам и нужны. Зачем нам открывать Америку, если они ее уже открыли?

– В Америку дурь гнать будем?

– Да про Америку это я образно. Гнать будем в Европу. Алюминий. Просто у этих министерских парней по металлу все схвачено. Будем работать вместе.

– А они в курсах?

– В смысле?

– Ну, про дурь?

– Ты что, сдурел? Конечно, нет. Этим в Европах Пчела занимается. Хотя и хиленькие пока, но каналы он все же наладил. В обход наших конкурентов. А алюминиевым парням мы свою защиту дадим. Плюс кредиты. Пусть продолжают гнать металл. А мы присмотрим. И поможем.

– А может, фирму возьмем, а их… – и Фил жестом как бы смахнул со стола мелкие крошки. В смысле, лишних людей.

– Торопишься, Фил. У них связи, контракты, опыт. Им фашисты доверяют. С ними пока удобнее. Так что бери Космоса, своих парней, поезжайте к ним в офис и поговорите. Если что – подключусь.

– Сами справимся. С Косом-то? На раз уговорим! – развеселился фил.

– Э-э, брат, – деланно испугался Саша. – Кос-то чтоб не особо горячился! За этим сам проследи. Эти парни мне живыми нужны. И готовыми к работе, как пионеры. Завтра в десять я их жду здесь. Мы, Фила, должны сделать им предложение, от которого нельзя отказаться.

– Я захвачу? – Фил достал с полки тот самый тесак, которым некогда размахивал перед носом обалдевшего Артура.

– Захвати, – заржал Саша. – Вспомни молодость.

Людочка, вошедшая с подносом, замерла на пороге. Принявший бойцовскую стойку Фил с огромным тесаком наизготовку представлял собой зрелище не для слабонервных.

17

– Май нейм из Витя. Ай эм твентифри ерз олд. Ай борн ин Москоу…

– Воз, – поправила Пчелу Инга.

– Что воз? – не понял Пчела.

– Ай воз борн ин Москоу, – уточнила она, откинув длинные волосу на спину.

– Понял. Ай хэв э дог. Что ты тут написал, – засмеялся он, – нет у меня никакой собаки.

– Читай дальше.

– Ай эм э бизнесмен. А вот это правильно! Крутой русский бизнесмен Виктор Пчелкин.

– А теперь то, что сказал, переведи на английский.

– Инга, не зверей! Мы так не договаривались.

– Ладно, учись. Это будет звучать так: кул рашн бизнесмен Виктор Бии.

– Какой еще Виктор Бии? Нет, мне Пчелкин больше нравится. А еще больше мне нравишься ты, между прочим.

Он подошел к Инге и, обнимая ее, попытался поцеловать. Но она увернулась, лишь скользнув пухлыми губами по его щеке.

– Ви-ить… – протянула укоризненно, – ты так язык никогда не выучишь.

Она стояла на фоне белой стены, такая красивая и такая беззащитная, что Пчеле захотелось ее еще больше и немедленно:

– Хрен с ним, с языком. Ты же мне переведешь?

Он подошел вплотную, руками оперся на стену, словно запирал ее в замок, и спросил, глядя в светло-карие, цвета дорогого виски, глаза:

– Переведешь?

– Йес, – она улыбнулась одними глазами, чуть обозначились крошечные морщинки в уголках глаз.

– И всегда говори мне «йес», – ладонями он взял ее лицо и приник к ее губам жадно и нежно…

Он шалел от нее. Пчеле в Инге нравилось все. И холеные руки, и нежный арбузный запах духов, и черные глянцевые волосы, прямые, густые, длинные. За такие волосы он мог простить Инге даже ее противного «пэта», таксу по кличке Огурец, который втихую так и норовил подкусить Пчелу за лодыжку, отчего на брюках оставались мелкие дырочки, как от шрапнели.

Ему нравилось и то, что она уже была замужем за каким-то гансом и благополучно развелась, оставив звучную фамилию Ремарк.

И то, что она была старше него на десять лет, льстило Пчеле чрезвычайно. Она была из другого мира, как будто из кино-какого-то. Хотя покувыркаться в постели любила ничуть не меньше, чем обычная потаскушка с окраины. И это ему тоже в ней чертовски нравилось. Потому что Инга Ремарк была девушкой его мечты.

А уж то, что она появилась не вечеринке в квартире Зимчука, притом одна, без прицепа, казалось Вите и вовсе подарком судьбы. Хотя, если бы Инга пришла тогда не одна, Пчела все равно бы ее завоевал. Просто перекусал бы всех соперников, как Огурец. Но она пришла сама и почти последней, когда о делах уже все перетерли и Пчела, наконец, решил оторваться. Налечь на вискаря в первый, между прочим, раз с того гульбария в Красном Квартале…

Пчела прямо обалдел и надолго забыл про виски, когда на пороге квартиры Зимчука появилась она – та самая девушка с таксой, точнее, таксом из Вондел-парка, которую он увидел из своего окна и потом не смог догнать. Это была судьба. Тем более, что она оказалась русской.

Какой уж там английский! Время для них двоих перестало существовать. О-о-о! Пчелкин был на высоте. Это вам не легкий бой, а тяжелое сражение. Победила, как всегда, любовь. Измученные, счастливые, кажется, они заснули на мгновение. Или на часы? Привел их в чувство жалобный вой запертого в ванной такса Огурца.

Генерал Хохлов немного сдал после событий августа прошлого года. Чехарда, творившаяся в последнее время в органах, естественно, не могла его радовать. Хотя меньше всего он боялся лишиться своего кресла. Потому что сидел сразу на двух. Одно было здесь, в кабинете на Лубянке, под портретом вечного и нержавеющего Феликса Эдмундовича. Второе – в правлении Фонда «Щит и меч» по поддержке бывших сотрудников силовых органов и членов их семей. Еще до злополучного августа Андрей Анатольевич все финансовые операции своего отдела замыкал на счета Фонда. Так что благополучная старость ему в любом случае была обеспечена. Не только ему, но и его сыновьям и пока единственному внуку.

Но здесь, в лубянском кабинете, он продолжал получать не столько материальное, сколько моральное удовлетворение. Секретная оперативная информация давала ему возможность просчитывать любую ситуацию заранее. Ну а тяжесть долгов компенсировалась чувством причастности к судьбе страны на ее сложном переломном этапе.

– Ну, Игорь Леонидович, докладывай. – Хохлов сидел во главе стола напротив единственного посетителя. Оба были по обычаю в гражданском. Введенский даже и не помнил, когда он в последний раз надевал мундир. Наверное, на один из последних юбилеев родимого.

– В нашем направлении все идет по разработанному плану. Наш агент продолжает работать в тесном контакте с представителем группировки Белова в Европе. Пока Белов работает по Первой схеме. Несут потери, небольшие, вполне соразмерные. Но если учитывать интеллектуальный потенциал самого Белова, переданную нами подробную информацию по их основным конкурентам, а также аккумулированные ими за последнее время материальные средства, то у нас есть все основания предполагать, что задуманный Беловым переход к третьей схеме выглядит вполне реалистичным. Возможно, понадобится подключить наши интерполовские связи. Придется кое-кого слить. Разрешите?

Хохлов кивнул. И поинтересовался:

– Что, потеснят синих?

– Думаю, в самое ближайшее время. Мы до времени вмешиваться не будем. Тем более, что Белов выполняет условия конвенции. Хотя, – усмехнулся Введенский, – ему это не очень нравится.

– Ну, мы и не барышни, чтобы каждому нравится. Информируй меня еженедельно. Если понадобится, то в интересах дела можешь подключить нашу западноевропейскую агентуру. Втемную, конечно. Но не увлекайся. Все-таки у этих мальчиков волчья хватка.

– Мы с вами, Андрей Анатольевич, тоже не овечки.

– Хе-хе-хе, – рассмеялся смешком генерал. – Какие там овечки – скорее волкодавы.

Тут позволил себе рассмеяться и Введенский.

18

Субботник проводили в среду – у Кати это был единственный выходной. Генеральную уборку по чистке авгиевых конюшен на Котельнической начали с самого утра. Саша в последнее время исчезал рано, едва глотнув кофе. Мчался, как будто на смену заводскую опаздывал. Однажды даже не побрился. И вообще выглядел замотанным, похудел и осунулся.

Оля потому и придумала эту уборку, чтобы в доме стало поуютнее. Да и грязью за зиму обросли прилично. Все было хорошо в огромной их квартире, но вот откуда здесь бралось столько пыли? Размножалась она сама собой, что ли?

На подмогу вызвала Катерину. Та согласилась охотно. Как не помочь жене любимого племянника? Чай единственный у них с сестрой подопечный. Катерина надавала кучу распоряжений по подготовке операции: какие средства купить, сколько тряпок подготовить. Оля старательно, постоянно сверяясь со списком готовила маттехобеспечение трудовой вахты.

– Готова к труду и обороне? – прямо с порога завопила Сашина тетка.

– Кать, я пасты чистящей не смогла купить, прямо перед носом последнюю банку перехватили, – начала отчитываться Оля.

– Ничего, девочка. Пусть это будет нашей самой страшной проблемой, – смеялась Катерина, облачаясь в хирургический халат. – Держи, я и тебе из больницы прихватила.

– А что, мне идет, – накинув халатик, закружилась перед зеркалом Ольга, – слушай, Кать, а возьми меня к себе на работу санитаркой.

– Судно, что ли, выносить? – ухмыльнулась Катя. – Лучше вот с зеркала и начни. Смотри, все в пятнах.

Борьба за чистоту затянулась. Лишь в двенадцать Оля, взглянув на настенные часы, охнула:

– Кать, ну и дура же я. Даже чаю тебе не налила. Завтракать будешь?

– Скорее уж обедать. Давай что-нибудь внутрь метнем, а то кишки слипаются, – вздохнула Катя.

Оля радостно побежала ставить чайник. Ей ужасно нравилась Сашина тетка. Такая простая, такая своя. Катя вовсе даже не тетя, а скорее сестра. Как Оле не хватало такой вот старшей мудрой и веселой сестры. С которой можно пошептаться, посоветоваться, да просто, наконец, посплетничать!

– Так, что тут у нас?… – Катя изучала содержимое холодильника. – Давай вот сыр, – она метнула на стол кусок сыра в вощеной бумаге. О! Ветчина моей души! Обожаю! Оль, ветчину будешь?

– Доставай все! – распорядилась Оля, заваривая в стеклянном заварочном чайнике. – Я голодная, как волк.

– Волчица, – уточнила Катерина.

Они сидели за столом, накрытом клетчатой клеенкой и размеренно поглощали добычу, запивая душистым сладким чаем.

– Если пища не сдается, ее надо уничтожить, – философствовала Катя, делая бутерброд с последним куском ветчины. – Видишь, и в холодильнике прибрались. Так что мы не отдыхаем – вкалываем. Кстати, – она внимательно посмотрела на Олю, – ты про санитарку это как, пошутила?

Оля замялась.

– Торт будешь? – попыталась уйти она от ответа, но от Катерины так просто отвертеться было нереально.

– Так что? У тебя проблемы? – по-врачебному правильно спросила она.

– Понимаешь, Кать, я все время дома…

– Скучаешь, что ли?

– А ты как думаешь?

– Думаю, скучаешь. Ты ж натура деятельная, творческая. Знаешь, что вам с Санькой нужно?

– Ребенка, – сказали они хором.

И рассмеялись, так это ловко у них получилось, будто долго репетировали.

– Так что, у тебя по женской части проблемы? Тогда давай завтра ко мне, у меня приема нет, но для родственников – исключение.

– Да нет, – Оля покраснела. – У меня все в порядке. Просто Саша не хочет.

– Чего так?

– Говорит, пока не время.

– Потому что молодые, что ли? Так он же зарабатывает. Разве не прокормите одного ребенка? Мы с Татьяной, если что, поможем.

– Не в этом дело. Кать, он говорит – время сейчас для детей опасное. А когда оно будет не опасное-то? – Оля готова была заплакать.

– Не реви, – жестко сказала Катя. – Если Санька говорит, он знает, что говорит.

Она задумалась. Да, племянничек, ты выбрал трудный путь. Опасней чем военная тропа. Но жизнь-то должна продолжаться!? Иначе и быть не может.

– Знаешь, Оленька, – сказала она совсем другим голосом, так говорят с больными детьми, – ты не спеши. Вы такие молодые!… Даже завидно. Подожди немного. Сейчас у Сашки сложная полоса. А ты дождись, когда посветлеет, и сразу бери тепленьким. Ты, Оль, успей втиснуться в щель, а то я Саньку знаю. У него все не просто так, он легких путей не ищет. Ты ему на мозги капай про ребеночка, но не дави. Вот увидишь – согласится. Рано или поздно.

– Лучше рано, – мрачно ответила Оля.

Но от откровенного этого разговора ей стало легче. Хорошая она, Катя. Интересно, а почему у нее нет детей?

– Все, хватит бездельничать, – поднялась Катя. – Твой коридор, моя ванная. И, кажется, все?

– Кать, я тебя люблю, – невпопад ответила Оля…

Кос вернулся из своих Средних Азий мрачнее тучи… Еще в самолете он отрепетировал обвинительную речь, с которой намеревался выступить перед Белым. Но когда дело дошло до конкретного разговора, все красивые слова куда-то подевались. Поэтому он решил без всяких прелюдий взять быка за рога… Трудный разговор состоялся в офисе…

– Нет, Белый, ты что-то темнишь! – Космос, опершись локтями о стол, сжал кулаками виски.

– Перебрал, что ли, вчера? – усмехнулся Саша.

Кос скривил в улыбке губы:

– Есть немного. Но не в этом дело. Не нравятся мне, Саша, все эти ваши непонятки. У меня такое ощущение, что будто что-то происходит за моей спиной. Что-то такое, чего я просто не понимаю. Я что, не при делах? А если при делах, то при каких? Не врубаюсь. И это мне не нравится.

– Что именно не нравится? Давай по порядку, – довольно жестко глянул на Коса Саша, откладывая в сторону стопку бумаг, над которыми корпел с самого утра. Как достала его эта бумажная канитель, кто бы знал! Но – куда деваться? Лично не просмотришь все – пропадешь как пить дать.

– Да не только мне. Многим не нравится, – настаивал Кос.

– Ну, давай, давай, мочи уж сразу – от лица всех. Ты их по пальцам будешь перечислять? Или как?

– Белый! – Кос наклонил голову. Он был похож на крупную усталую птицу. Птиц скривил губы влево и жестом остановил Сашу. – Это твой, конечно, кабинет. Но ведь немного и наш, а? Так что не надо со мной так говорить. Я, между прочим, и сам общее дело делаю и разумею. Если ты хочешь быть всех умнее, то хотя бы объясняй нам, тупорылым, что к чему. – Космос выразительно постучал себя костяшками пальцев по голове. Забыл, видно, что больное это место сегодня. – А то все напрягаться начинают. Разве ты сам этого не замечаешь?

– Допустим, замечаю. – Саша тоскливо глянул на бумаги. Так ему до ночи домой не попасть. Черт, и пообедать сегодня не успел. – И что дальше? – Он немного повысил голос, чтобы ускорить Коса. Что он тянет кота за хвост?

Хотя… В общем-то, по большому счету Кос прав. Прав, блин. Тысячу раз прав.

– Ладно, не наезжай. – Кос уже готов был зарыть чуть было не вырытый топор войны. Какая там война, между братьями-то? Свои люди же, что, не разберемся? – Но Сань, это ведь, между прочим, я сижу за одним столом с джигитами Фархада, это я слышу от них, что плохо у нас дела. Что Белый в Европе мало продает и много теряет. Что металл – металлом, а дурь – дурью.

– Мы что, мало им за металл отстегиваем? – удивился Саша.

– Да нет, Белый, ты пойми. Они хотя люди и азиатские, но считать не хуже нашего умеют. И понимают, что доходы от металла ни в какое сравнение не идут с бабками, которые можно получить от дури.

– Кос, Пчела над этим работает. Но пока у нас всего несколько надежных каналов сбыта. В остальном – кислород начисто перекрыт. Или ты готов лечь под них и, как дешевая вокзальная проститутка, за гроши им давать?

Кос отрицательно замотал головой. Саша развел руками:

– И я полагаю, что этого не будет. Я готов еще потерять, но чтобы потом получить сразу все. Ты меня понимаешь?

– Я-то тебя понимаю. Но можно было бы потихоньку и внутренний рынок осваивать – в портовых городах, в Сибири дурь гнать – там уже много небедных людей наметилось. Не заметишь, как клевать начнут.

– Кос! Проехали! Я тебе сто раз говорил, что в России и цены не те, и нас сразу за задницу схватят – сорвем немного, а потерять можем все. Ты, Космос Юрьевич, лучше слушай сюда.

– Ну? – искренне заинтересовался Кос, увидев, как в Сашиных глазах блеснули озорные искры: явный признак того, что Белому в голову пришел очередной гениальный план.

– Расклад ты знаешь. Наши металлические парни сидят в Вене и продают наш общий алюминий. Не зная о том, что мы перевозим еще кое-что в этих золотых чушках. С другой стороны, Куделя и Фатос и так уже стоят на ушах, подозревая друг друга во всех семи смертных грехах. С этими двумя отморозками работать нельзя. От них можно только избавиться.

– Как, Белый?! Да за ними такие силы стоят! Вот здесь-то наши задницы в опасности, а не в России!

– Да никто особо за ними не стоит, – отмахнулся Саша. – Больше понтов. И, главное – они с пол-оборота готовы перегрызть друг другу глотки. И мы должны им в этом помочь, соображаешь?

Космос пожевал губами, закатил глаза к потолку, постучал кулаками друг о друга:

– Потихоньку пробивает…

– Мы снаряжаем партию покрупнее… Не напрягайся, я сам этот вопрос с Фарой решу. В общем, снаряжаем партию. Маркируем ее иначе. Пусть там будет не наш орел, а… скорпион, например.

– Ну и, ну?

Теперь уже не спешил Саша. Он нарочито медленно достал пачку сигарет, выбил оттуда одну.

– Зажигалка есть? – спросил он Коса, демонстративно не замечая своего «ронсона» с дарственной надписью «Саше на годовщину свадьбы от друзей и подруг». Как его Оля потом пилила за этих вот мифических «подруг»!

Космос взял именную безделушку, чиркнул огоньком. Повторил:

– Ну и?

Саша с удовольствием затянулся и, выпустив дым в три кольца, наконец соизволил объяснить:

– А утечку о прибытии груза делаем по двум направлениям – в сторону Кудели, и в сторону Фатоса.

– И они…

– И они встречаются в назначенном нами месте. И ловят друг друга, что называется, с поличным. Постреляют немного. И кто-нибудь кого-нибудь сожрет. А мы пока со стороны понаблюдаем.

– Но ведь первым делом они разгромят наш металлический офис в Вене. – Кос в уме просчитывал возможные варианты. – И у «металлических парней» неприятностей прибавится.

– Подтянем уральскую пехоту для охраны. Хотя…

– Что хотя?

– До меня дошла информация, что наши дорогие партнеры, Павел Исидорович и Владимир Борисович, на себя пытаются тянуть общее одеяло. Только за последний месяц они открыли ряд подставных фирм, через которые часть доходов прячут в оффшоры. Все бы ничего, все так делают. Мне не нравится только одно. Почему я обо всем этом узнаю не от них? Они меня что, за доброго идиота держат? Я что, похож, скажи, а?

Кос добросовестно вгляделся в друга:

– Нет, на доброго идиота ты, Саня, не похож. А может, привести в действие давнее предложение Фила – просто загасить их, и дело с концом?

– Да я как раз к тому же. Только пусть их другие гасят. – Саша потушил сигарету, не выкурив и половины. – А я команду дам – ревизию срочную провести, человечка надежного пошлем, сообразительного. Уральские пацаны и прикроют. Ну, дело говорю?

– Дело, дело, Белый. Только уж больно все тонко вырулиться должно. Как бы не порвалось…

– Не должно, Кос. А с трио бандуристов мы разберемся таким вот макаром…

Саша на белом листе написал крупно «ТРИО БАНДУРИСТОВ», внизу нарисовал физиономии, которые он хорошо знал. Из переданных Введенским досье. Слишком хорошо. Фатос даже однажды приснился ему под утро. Развалился в кресле и чистил ногти. Бр-р-р, отвратный тип. Тощую физиономию Фатоса Саша украсил длинными тараканьими усами, лихо закрученными на концах в поросячьи хвостики. По краям рожи карикатурного красавчика кудели росли уши, как у летучей мыши. Круглое лицо Кирпича добро улыбалось с рисунка, а маленькие глазки слились в одно длинное хитрое око, по центру которого встретились две точки зрачков.

– Надо так подставить этого гребаного албанца, чтобы его по любому замочили. – Саша обвел в кружок Фатоса и от него направил стрелку к Куделе. – Куделе только повод нужен. И он его получит. Макс уже ни на шаг не отходит от Куделиного фрица. В нужный момент он его уберет. А Хохла мы просто полиции сдадим – есть тут у меня одна мыслишка. За своих Куделя на уши встанет. И уже безо всякой предъявы пойдет Фатоса мочить. Если все срастется, уже полегче будет. Останется разобраться с Куделей. То еще чмо. – Саша поставил возле Куделиных ушей по маленькому вопросительному знаку.

– А Кирпич как? Не просечет фишку? – кивнул на толстяка Кос.

– А как? Европа далеко… С Кирпичом мы сможем найти общий язык. Он мужик тертый, умный и, главное, с царем в голове. Ему самому эти два остолопа поперек горла стоят. Так что он будет только благодарен тому, кто их уберет. Но мы будем скромными. Нам ведь лишние лавры и лычки на погонах не нужны? – Саша обаятельно улыбнулся, ставя возле Кирпича жирный знак восклицательный. Затем еще и еще один.

– Красиво раскладываешь, Белый. Лишь бы нам не обжечься. До посинения.

– Кос, ну ты же у нас голова! – Саша встал, подошел к стеллажу, достал бутылку «Хеннеси». – Обмозгуй на досуге детали. Пара лишних тузов в прикупе нам не помешает. Как говорил по этому примерно поводу Карл фон Клаузевиц: «Чтобы обратить войну в игру, нужен лишь элемент случайности, но в нем никогда недостатка нет». Побеждает тот, кто эти «случайности» готовит заранее. Выпьем, что ли, за удачу! Вроде ничего конь.

– Давай, Саня! Я налью.

Плеснув в рюмки коньяка, Кос поднял свою:

– Ну, за нее, родимую?

Саша тут же присоединился и заговорщицки подмигнул Косу:

– И за тузы в прикупе.

– Все будет тип-топ, Саня. Это я, Космос Юрьевич, тебе обещаю!

Если уж начистоту, то Саша рассказал Косу лишь упрощенную схему. На самом деле в ее реализации должно быть задействовано гораздо больше ходов и людей. А Космос… Меньше знаешь, крепче спишь.

– Кос!

– А?

– А не оторваться ли нам?

– В смысле? В кабак? В казино? К бабам?

– Круче, Кос. В парк Горького.

– А что там такое?

– Только что новые американские горки поставили. Едем?

– Ну… – изумленно согласился Кос. Непредсказуемые ходы Белого всегда заставали его врасплох.

– А то я так в канцелярскую крысу превращусь. – Саша сгреб все бумаги со стола в верхний ящик. И спросил серьезно. – Посмотри, у меня там сзади ничего нет?

– Вроде нет, – Кос налил по новой. – А что?

– Хвост не отрастает? Крысиный, – уточнил Саша.

– Хвост у тебя, Белый, спереди растет, – заржал Космос и немедленно выпил.

На американских горках захватывало дух и организм без лишних усилий выделял изрядную дозу адреналина.

Потом катались на цепочных каруселях. Там уже пели. Потому что перед тем пили. А еще перед тем купили связку воздушных шаров и по одному запускали в небо. Пили и после этого. И во время. За каждый отпущенный на волю шар.

После петли Нестерова решили снизить градус лютости. Подходящий объект нашелся среди детских аттракционов. Было уже восемь вечера, поэтому молодого карусельщика вытащили из норы, где он с дружбаном в оранжевой робе уже разложил нехитрый закусон под поллитровочку.

– Запускай, мужик! – Космос, шатаясь, попытался вытащить пистолет, но Саша остановил его:

– Давай, отец! – он кинул на покрытый газетой столик мятого «Франклина». – Видишь, гуляем!

И отец дал. Карусель крутилась на полной скорости, уже битый час. Или два. Или полчаса. В такой круговерти разве разберешь? Похоже, «отец» с оранжевым забыли о пацанах. А те отрывались по полной.

Кос оседлал розовую в цветочках лошадку:

– Это не лошадь, это пони! – орал он на весь парк.

– Ты – кентавр! – на весь же парк отвечал Саша.

Он ехал задом наперед на веселеньком зелененьком львенке. Держась за хвост, подозрительно крошащийся на месте стыка с попой зверя.

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним… – вопил Кос.

– И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у, – не отставал Саша.

К пятой песне их уже изрядно мутило.

– Отец, – надрывался Кос, – сними с коня!

Он достал-таки пистолет и трижды выстрелил в небо.

– Победа! – заорали друзья хором, когда, наконец, карусель, стала тормозить, а затем и остановилась. Только теперь уже кружилась вся земля.

Кос отошел к оградке и повернулся к Саше спиной.

– Э-э! – смеясь, окликнул его Саша, – что, а?

– Территорию мечу, – пьяным голосом ответил Космос. – Это теперь все наша территория, понял, брат?

Оля уже спала. Во всяком случае, свет в квартире не горел. Саша бесшумно, как ему казалось, открыл дверь и в темноте стал в прихожей разуваться. И, не в силах побороть шнурки, стянул ботинки прямо так. Те с глухим стуком обиженно шлепнулись на пол.

– Так, – услышал Саша и оторвался, наконец, от ботиночной возни. Он поднял глаза. Перед ним была Оля. В чем-то прозрачном. И красивом. Он никак не мог рассмотреть.

– Олька, не кружись, пожалуйста, – жалобно попросил он. Но, кажется, кружилась не Оля, а вся квартира. Черт его знает что творится в этом мире! Ни на минуту нельзя отвлечься!

– Белов, ты пьян, – констатировала Оля.

– Немного, – не мог не согласиться Саша и заржал, вспомнив хвост львенка. Он все-таки дал трещину. Оказалось, что под гипсом или чем там находился толстенный проволочный трос. Такой вот правильный попался зверь.

– Ты что развеселился? Давай спать! – строго сказала Оля, сама едва удерживаясь от смеха. Белов запутался в двух ботинках. Подумать только! Она не злилась на мужа даже за то, что он не заметил необыкновенную чистоту их квартиры. Ладно, утром она ему все в деталях покажет. А пока – спать!

19

Когда Йорст ван дер Дул поступал на филфак Гронингенского университета, он хотел изучать какой-нибудь исключительно сложный язык. Он оказался перед дилеммой: выбрать, китайский или русский. В конце концов выбрал русский. И до сих пор об этом не жалел.

Как раз ко времени окончания университета в России все зашевелилось и ожило. Йорст зачастил в Москву и Петербург, где у него появилось много друзей. По российской традиции ему присвоили отчество – для русских он был теперь Йорстом Вандеровичем.

Просто любовь к стране вскоре стала подкрепляться и приличными заработками. Голландские фирмы все более активно проникали на российский рынок и все более нуждались в квалифицированных переводчиках. Так что Йорст если и не разбогател, то все же чувствовал, что на кусок хлеба с маслом он всегда заработает. Со временем же у него появилось еще одно своеобразное увлечение, опять же связанное с Россией.

Все началось после того, как в один прекрасный день Йорсту позвонил и попросил о встрече человек из Нидерландского отделения Интерпола. Йорсту предложили принять участие в акции против русской мафии.

Крутые русские парни одними из первых в Европе стали обзаводиться модной новинкой – радиотелефонами, при помощи которых и общались между собой. Не стесняясь в выражениях и весьма откровенно. Наверное, они были уверены, что без наличия проводов подслушать их никто не сможет. Однако техника, уже имевшаяся в распоряжении европейских спецслужб, вполне позволяла фиксировать все эти телефонные разборки и стрелки. Слушались новенькие переносные телефоны даже лучше, чем стационарные.

В пригороде Амерсфорта на улице Сингел располагалось вполне обычное трехэтажное здание. Мало кто знал, что именно здесь базируется один из радиоцентров голландских спецслужб. В светлой комнате на третьем этаже, оснащенной новейшей аппаратурой прослушивания и работал время от времени Йорст. Назывался этот вид оперативной деятельности почему-то работой «в подвале». Платили за это не слишком много, но причастность к тайне уже сама по себе была своеобразной наградой за усилия и усердие.

При прослушке первого же разговора Йорст понял, что он не знает русского языка. По крайней мере это был не тот язык, которому его учили в университете и на котором он общался в Москве и Петербурге. Пришлось Вандеровичу раскошелиться. В книжном магазине «Пегасус» рядом с Амстердамским университетом он за целых двести гульденов прикупил русско-английский словарь ненормативной лексики, составленный каким-то любителем острого русского слова из Чикагского университета. Там уже был соответствующий русский язык. По крайней мере, именно тот, на котором изъяснялись так называемые новые русские…

Последний его «подопечный» оказался и вовсе трудным орешком. Мало того, что вместо «Добрый день» он говорил «… твою мать!», он еще ударения ставил хуже, чем Йорст на первом году обучения. А неповторимый его говор заставил Йорста вспомнить, как он с русской подружкой Верой ездил без визы на советскую еще Украину, притворяясь немым латышом. Оперативное имя объекта было «Хохол», впрочем, собеседники так и называли его, неизменно добавляя к имени то или иное сакраментальное словцо из заветного словаря.

Начальство придавало прослушке Хохла большое значение. Кажется, русские очень хотели заполучить его на историческую родину, чтобы отправить в сентиментальное путешествие в самую холодную ее часть… Утром Йорст начинал день с быстрой прокрутки ночных разговоров, а после, обычно ко второй чашке кофе, он переходил в режим «он-лайн».

Голос Хохла он теперь, после недели непрерывного слушания, узнал бы среди гомона любого размера толпы. Йорсту даже снились хрипловатые интонации Хохла, а ошибки в его речи могли стать содержанием нового словаря.

Вместо по`нял Хохол говорил поня`л. Вместо центнер – цетнер. Доставалось от Хохла и родному городу Йорста, который Хохол упорно называл Апсердамом.

Скрывался Хохол мастерски. Ни внешние мероприятия, ни анализ телефонных переговоров не могли пока дать возможности схватить его «за задницу». Последнее словосочетание из лексикона Хохла Йорсту чрезвычайно нравилось. Ему безумно хотелось, чтобы Хохла именно что «схватили». Хотя бы, чтобы он прекратил издеваться над прекрасным, старинным и любимым Амстердамом!

– Сибирь по тебе плачет! – объяснял Йорст Хохлу в воображаемом разговоре, жалея, что тот не может слышать его. Чтобы оценить постановку фразы и безукоризненный выговор. И добавлял из намертво заученного в университетские годы: – Небо с овчинку покажется.

И еще:

– Поедешь, куда Макар телят не гонял.

Заканчивал Йорст односторонний разговор любимым выражением бывшей подружки Веры. Как и многие русские знакомые, она обожала ввернуть фразу-другую из старого советского фильма:

– Тебя посодют, а ты не воруй!

А Хохол орал тем временем в трубку:

– …цетнеров коню под!… Завтра же… твою мою… Я ж тебе, козел,…поотрываю!

И – почему-то ни слова о том, где именно и в котором часу будет производится это самое отрывание. Странные эти русские.

20

Павел Исидорович Помогайлов и Владимир Борисович Лузгин пристрастились обедать в одном из ресторанчиков поблизости от церкви Рупрехта. Кто такой Рупрехт, они и понятия не имели. Их больше интересовало вкусно покушать. А этот небольшой райончик, известный в Вене под названием «бермудский треугольник» отличался тем, что состоял практически из одних ресторанов. Ко всему прочему это было совсем недалеко от улицы Ротентумштрассе, круто спускавшейся от собора святого Стефана к Дунайскому каналу – там «металлические парни» снимали квартиры и офис. Три в одном – так и называли они двухэтажное зданьице, стоявшее в глубине одного из дворов.

Сегодня, впрочем, они обедали совсем без аппетита, словно отбывая обязательную повинность. На то были особые причины…

Тем не менее Помогайлов заказал себе и греческий салат, и любимые печеночные клецки. А господин Лузгин не побрезговал целой порцией жаркого «Эстергази» с каперсами и анчоусами. Очень трудно отказываться от привычных удовольствий. Поэтому после минутной заминки они все же заказали еще и бутылку красного «Венского леса».

– Да пропади он пропадом, этот Белов! Вместе со своими бандитскими мордами, – проворчал Помогайлов, вонзая вилку в ароматную, истекающую соком клецку.

В процессе поглощения пищи они напоминали двух хомячков. Грузный лысеющий Помогайлов с упругими пухлыми щеками – пегого, а худощавый с коротким седым ежиком Лузгин с аккуратными защечными мешками – соответственно, белого. Так их, хомячками, между прочим, и называли между собой столь ими нелюбимые «бандитские морды». Но Павел Исидорович с Владимир Борисовичем об этом и не подозревали. Как, впрочем, и о многом другом.

– Твоими устами да мед бы пить, Павел Исидорович, – Лузгин подцепил вилкой ускользающий каперс. – Только сдается мне, что он на сей счет имеет иное мнение. Какого черта он прислал вдруг бухгалтера еще в сопровождении кучи мордоворотов? Кажется, мы с тобой, – и он хитро, исподлобья, посмотрел на Помогайлова, – не давали повода для внеплановых финансовых проверок? Разве что он каким-то чудом узнал о наших контрактах с итальянцами?

– Откуда, откуда он мог узнать? Об этом знали только мы с тобой, – заволновался Помогайлов. – Только ты да я.

– Вот именно это меня беспокоит больше всего. И в то же время успокаивает. Немного. Кто их, бандитов, разберет? Может, просто пугает? Перестраховывается на всякий пожарный?

– Дай-то бог… Но свербит у меня что-то на душе. Ты посмотри, Борисыч, этот Генрих Петрович первым делом затребовал все приходно-расходные документы по поставкам последнего месяца. Если он настоящий профи, то вполне может просечь, что часть средств до сих пор не оприходовано. В общем, Владимир Борисыч, нам остается только молиться, а по большому счету рвать когти.

– Подожди, не гони волну. Может, еще и не въедут. А если въедут, то у нас все равно есть запас времени. В крайнем случае, для отвода глаз часть средств можно вернуть пока на общие счета. Если успеем, – не слишком-то оптимистично заключил Лузгин. Ну да ладно, пора идти. Официант, счет!

Хомячки допили вино и неторопливо побрели в сторону ставшего вдруг таким неуютным офиса, где с самого утра хозяйничал бухгалтер Генрих Петрович с пятью уральскими «телохранителями». Посланцы Белова чувствовали себя в их офисе как дома. И с этим, к сожалению, приходилось мириться…

Пчелу друзья поехали встречать все вместе.

– Кос, – обернулся Саша, – а ты цветы купил?

– Какие цветы, Белый? – Космос даже рот разинул. – Это Пчеле, что ли? Он что, с бабой?

– Один, один, – успокоил друга Саша. – Шутки разучился понимать, Кос!

У Саши с самого утра было настроение, что называется, боевое. И немного странное: словно струна натянутая, звонкая. Как оно сегодня там, в Вене, все срастется? Внутреннее напряжение проявлялось у него в излишне подчеркнутом спокойствии, да немного сказывалось на чувстве юмора. Поэтому трудно было пацанам оценить по достоинству его нехитрые шутки.

Пчела был просто весь из себя. Однако все же снизошел и приобнял по очереди встречавших и тут же на них наехал:

– Что ты меня, Белый, вызвал? У меня пять встреч на сегодня было забито! – для убедительности Пчела растопырил пятерню и помахал ею перед носом зазевавшегося служащего его аэропорта. Тот испуганно отпрянул, а Пчела извинился по-английски. Ей-же-ей! Не Пчела – иностранец!

– Ничего, Витя, – ободряюще кивнул другу Саша. – Не горюй. Завтра улетишь обратно. Если все нормально срастется.

– Сань, больше пользы было б, если бы я в Вену махнул.

– Пчел, давай без самодеятельности, а? Меньше всего тебе нужно быть сейчас в Вене. А с бабой своей завтра к вечеру… – Саша сделал недвусмысленный жест пальцами.

– Да я не об этом, Белый!

– А я об этом, – сказал Саша жестко, так, что не только Пчела, но и Фил понял, что вопрос о Вене закрыт…

По Ленинградке мчались на предельной скорости. «Мерина» вел Серый, бывший инспектор ГАИ, которого Фил взял вместо белобрысого Михи, земля ему пухом. Серый был серым не только по имени – Серый Васильев, но и по жизни. В смысле, по внешности, ничем не примечательной. Но водил – как бог.

– По Тверской или по Садовому? – спросил немногословный бог автодорог Серый.

– Что, пацаны, а может, по Тверской прошвырнемся? – спросил Саша, но сам уже решил. – Тормозни, Серый.

Они как раз только что проскочили Белорусский вокзал. Серый мастерски перестроился в правый ряд, подрезав исключительно в педагогических целях чайника на «жигуленке» и остановил машину напротив ресторана «Якорь».

– Ты что, Белый, столик, что ли, здесь заказал? – огляделся Кос. – Пожрем? Я бы, правда, лучше выпил.

– Ты про кабак? Слушай, а что, это мысль… Нет, брат, не сообразил. Давай потом в кабак. А пока – вдоль по Пи-и-те-ра-ской, по Тве-ра-а-ской, Ямской, – затянул песню Саша.

Он вышел из машины и распахнул перед Пчелой дверь в большой мир. Тот, однако, выходить не спешил, докуривая тонкую пижонскую сигарету.

– Хочу просто, чтоб друг наш, в загранке застрявший, по родной земле ножками потопал. Родину вспомнил, – объяснил Белый Косу и Филу, выходившим с другой стороны «мерина». И показал, как ходят ножками: топ-топ… Космос моментально затопал в такт, третьим замаршировал Фил.

– Чтобы запахи России вдохнул, – Космос продолжил Сашину мысль с Сашиной же насмешливой интонацией.

– Фила, разбуди иностранного товарища, – попросил Белый, кивая на невозмутимо пыхавшего сигаретой Пчелу.

Тот лишь ботинок оранжевый, глянцевый, выставил из машины и спросил многозначительно:

– Знаете, как русских за бугром опознают?

И сам же ответил:

– По ботинкам.

Ботинок Пчелы явно претендовал на голландское гражданство.

Фил сильно, по-русски, хлопнул Пчелу по плечу:

– На выход, с вещами! – кураж друзей передался и ему.

– Ты что, Фила, оборзел? – с деланной обидой Пчела отряхнул плечо белоснежного плаща и соизволил, наконец, выйти из машины.

– Серый, едешь за нами, – распорядился Саша.

На Тверской было на удивление немноголюдно. Это к вечеру здесь появится молодняк, а пока только тетки с пакетами, делового вида мужички, да гости нашего города топали Пешков-стрит от кафе к кафе, от магазина к магазину. Им всем пришлось слегка потесниться – четверо друзей шли по правой стороне Тверской прямо по центру тротуара. Параллельно, со скоростью черепахи, по проезжей части полз черный «Мерседес» – не то няня, не то охрана, не то соглядатай. Прохожие провожали ребят взглядами. Разными: и завистливыми, и недобрыми. Равнодушных не наблюдалось.

Они были молоды и отчасти красивы. Они были уверены в себе и наглы до чрезвычайности. Весь мир, свернувшись калачиком, лежал у их ног и жалобно поскуливал, моля о пощаде. И такая мощная энергия шла от этой четверки, что ее, казалось бы, хватило на работу целой электростанции. Чуть ли не током било даже на расстоянии от этих сильных гибких хищников. Новых хозяев большого города.

Длинные черные плащи развевались как пиратские флаги, лишь белый плащ Пчелы призывал к мирному решению проблем. Но сегодня проблем не было. Пока не было. Тем паче здесь, в Москве. Дела сегодня вершились за много километров от мирной Тверской. Хотя штаб был именно здесь. Передвижной такой штаб. По имени Александр Николаевич Белов. Он же – Саша Белый.

Саша шел чуть впереди, добродушно посмеиваясь над трепом друзей. Вопили они, надо сказать, на всю улицу.

– Ну, а Людочка что? – обсуждалась реакция секретарши Людочки на порноподарок Пчелы.

– Сначала не врубилась, что это член, писать начала. Хорошая ручка, говорит, мягко пишет и не мажется. Пацаны прям кисли. Людка то в рот возьмет, погрызет, то обратно в… вставит! – гоготал Космос.

– А когда врубилась?

– В мусорку кинула. Я сам не видел, пацаны говорили.

– Ее потом на бюро пропусков забрали, – вмешался Фил. – Но я велел убрать в подсобку. Фигня, но отвлекает.

– О! А это кто тут у нас такие? – Пчела раскинул руки, словно пытаясь обнять сразу всех шлюх Тверской. Ребята дошли уже до Манежной площади, где была основная секс-территория столицы.

– Мальчики, отдохнем? – радостно улыбнулась яркими губами высокая блондинка и призывно скользнула язычком по губам.

– А то? – Пчела склонил голову, оценивающе разглядывая фактурную девицу, плотно обтянутую джинсовым брючным комбинезоном на серебристой молнии. Молния – от горла до самого причинного места словно перечеркивала вдоль и делила надвое высокую плотную фигуру жрицы страсти.

– Дорого, но сердито, – блондинка мгновенным движением расстегнула молнию до самого низа. И столь же быстро застегнула снова.

Пчела присвистнул. Он успел оценить мелькнувшие пышные груди и сердечком выбритый лобок – под комбинезоном у проститутки ничего не было. Кроме, естественно, главного товара. И товара преотменного…

– Ну что, маленький, идем?

– В другой раз, солнышко, спешу! – Пчела постучал по циферблату

Разочарованная девица тут же отошла, некогда ей было лясы точить. Рабочий день ее только начинался.

– А что? – Пчела показал Косу на спину блондинки. – Нехило, а? Может, бизнес откроем?

– Международный? – уточнил серьезный Фил.

– Межпланетный, – Космос, как всегда, мыслил глобально.

– Я серьезно, – настаивал Пчела. – Возьму под личный контроль. Каждую девочку обещаю проверять лично…

Они уже перешли Манежную. Дальше надо было ехать – Серого на «мерине» на Красную Площадь как пить дать не пустят. Перед тем как сесть в машину, Саша не удержался и взглянул на часы. До начала операции «Венский вальс» оставалось ровно сорок семь минут.

21

Гюнтер Шлихт, чистокровный ариец, в последний раз провел щеткой по волосам. Черт! Волосы опять выпадают! Это взволновало его даже больше, чем сегодняшнее дело, сулившее и солидный гешефт, и упрочнение его позиций в глазах Кудели. Каких только средств он не испробовал, чтобы остановить облысение, как проклятие, передающееся в семье Шлихтов из поколения в поколение.

Всего раз, кстати, он готов был порвать отношения с Куделей: именно тогда, когда русский бандит походя бросил ему:

– Лысеешь, мин херц, что ли?

Он тогда прямо замер у зеркала, перед которым укладывал челку. Конечно, он считал русских, с которыми приходилось работать, людьми, мягко говоря, не своего круга. Но в кругу своем ему за всю жизнь не заработать даже и половины нынешнего дохода. Поэтому он мирился и с грубыми партнерами по бизнесу, и с нервными выходками Кудели. На самом деле они очень подходили друг другу. Даже выработали по ходу дела общий язык – смесь русского с немецким. О чем они говорили между собой, понимали только они сами. И это, между прочим, было им очень даже на руку.

По сути, Гюнтер Шлихт был единственным, кто мог одним лишь холодным взглядом остановить этого полусумасшедшего. За одно это патрон щедро платил ему и заставлял быть «при теле» не только на важных переговорах, но и в другие ответственные моменты. А из таких вот самых моментов и состояла вся жизнь крутого Кудели. Поэтому разве что в туалет и в постель он не тащил с собой Гюнтера. Слава богу, Куделя предпочитал мясистеньких проституток, рыженьких, и чтобы сиськи были размером с футбольный мяч.

Вот и сегодня утром Куделя попытался закатить истерику.

– Ты не пойдешь туда! – орал он, брызгая слюной. Тик перекосил его лицо до неузнаваемости.

В такие минуты гнева мозг Кудели, измученный наркотой и алкоголем, мог толкнуть своего хозяина на дикие, непредсказуемые шаги. Убить человека для Кудели в таком состоянии было все равно что оторвать мухе крылья.

– А кто, если не я? – холодно остановил Гюнтер. – Хохол в Амстердаме, а твоим людям я не вполне доверяю. Извини, – примирительно добавил он.

Это была его, и только его, Гюнтера, заслуга. Он сам получил информацию о крупной поставке левого героина. И сам должен был прикрыть это осиное гнездо – под их налаженный бизнес в последнее время сильно подкапывались конкуренты, сбивая цены. А Гюнтер не любил терять доходы.

Ну все, пора. Он педантично проверил, везде ли выключен свет, закрыл кран и пригладил волосы:

– С богом!

Вагоны с металлом обычно подгоняли на товарный терминал Южного вокзала австрийской столицы. Здесь старались не задерживаться, а побыстрее отправлять в нужном направлении – уж больно дорого обходилась стоянка вагонов. Остатки – обычно это было всего лишь несколько тонн – помещали в специально арендованном складе-ангаре в контейнеры, которые при помощи автозагрузчика можно было загрузить в обычный трейлер или грузовик.

Потом уже совсем небольшими партиями металл забирали. За называется, «вахтовым методом». Главное в этом деле было не перепутать, какому покупателю какой именно контейнер предназначался.

Командовал уральцами человек со смешной фамилией Непейвода – огромный рукастый малый с маленькими, глубоко посаженными глазами.

Сегодня, если судить по накладным, за товаром должны были прибыть три группы. Но к обеду поступила команда, что отгрузка сегодня производиться не будет. Приказано было сидеть на складе и ждать дальнейших указаний.

– И что такое? – пожал плечами Непейвода. – Тут и отгружать-то с гулькин нос. Так бы за сегодня-завтра все и разбросали. А так – сиди, жди у моря погоды. – И он, перекинув ногу на ногу, закурил очередную сигарету. Бойцы-грузчики пристроились вокруг фанерного ящика и резались в очко. И тут кто-то постучал в металлическую дверь ангара.

– Открой, Васек! – приказал Непейвода одному из игравших и вместе с креслом повернулся в сторону дверей.

На пороге показался высокий парень в темном костюме и с дипломатом в руке. Только когда он подошел ближе, Непейвода узнал его – это был Макс. Прежде он здесь не появлялся, а виделись они раньше только в Москве.

Не пожав никому руки, Макс подошел к Непейводе и тоном, не терпящим ни малейшего возражения, приказал:

– Снимайтесь. Это приказ. Забирайте из офиса бухгалтера и секретаршу. Сегодня все отбываете в Москву. Или хотя бы в Варшаву. Ближайшую неделю ни одного нашего человека здесь не должно быть. И позаботьтесь о «хомячках». Как именно – пусть решит бухгалтер. – Чтобы у Непейводы не осталось сомнений, Макс склонился к самому его уху и проговорил: – Это приказ Белого.

– Понял! – отрапортовал Непейвода, вскакивая на ноги. – Ребята, снимаемся!

Через несколько минут в ангаре остался один Макс – наедине с металлическими контейнерами. До начала операции оставалось уже двадцать минут.

По гулкой лесенке Макс поднялся под самый потолок здания. Толкнув металлическую дверцу, он убедился, что она не заперта, и что с той стороны другая лестница выходит прямо к железнодорожным путям.

Он открыл свой чемоданчик и неторопливо, привычными жестами собрал из запчастей винтовку с оптическим прицелом. Непривычный костюм немного сковывал движения, но пиджак снимать он не стал, чтобы потом не надевать – каждая секунда после времени «Х» могла стоить ему жизни.

Пристроившись на полу из металлических прутьев, Макс стал ждать, время от времени ловя в глазок оптического прицела вход в ангар. С минуты на минуту оттуда должен был показаться Гюнтер со своими людьми. Они были предупреждены, что ровно в семнадцать ноль-ноль прибудет покупатель партии товара.

Они вошли, совсем не таясь – прямо бандиты из плохого американского кино про крутых парней. Впрочем, полное безлюдье в ангаре их, видимо, все же несколько удивило. Крутые парни любили демонстрировать власть, которую так легко получить, имея в руках совсем нехилое оружие.

Белокурый Гюнтер негромко отдавал приказания. Сверившись с записью в кожаной книжечке, он указал на крайний справа контейнер.

Слои алюминиевых чушек были проложены деревянными брусками и скреплены толстой проволокой. Один из парней Гюнтера достал из черной спортивной сумки кусачки с длинными ручками и перекусил проволоку в нескольких местах. Тут подключились и остальные. Они быстро начали разбирать это сооружение из металла и дерева, складывая чушки чуть поодаль крест-накрест друг от друга. Примерно минут через двадцать их старания увенчались успехом. Внутри сооружения обнаружилась полость, заполненная не металлом, а черными клетчатыми мешками.

Когда вскрыли первый мешок, из него посыпались небольшие продолговатые пакеты. Один из парней бросил пакет Гюнтеру. Тот ловко поймал его. Взрезав пакетик, Гюнтер пальцами перетер посыпавшийся оттуда порошок и довольно кивнул.

Информация была верной: на их территорию покушались. И как нагло – в самой Вене! Кто продавцы – Гюнтер уже знал, об этом, как и о хранящемся на складе грузе, они узнали из очень надежного источника. Теперь оставалось дождаться покупателей. По крайней мере, чтобы получить денежки за дармовой товар. И заодно прояснить, кто такие.

Макс поймал в глазок прицела холеные руки, державшие этот самый пакет, на котором черной краской был изображен жалящий себя в голову скорпион. А потом сквозь прицел посмотрел на физиономию Гюнтера. С этого лица сейчас можно было писать портрет-аллегорию праведного гнева. Щука захватила наживку!

Макс посмотрел на часы – начинался второй акт. Уже должны были появиться еще одни гости, и они не заставили себя ждать.

Боевая бригада в черном – все как на подбор невысокого роста, чернявые и через одного усатые – они появились на пороге ангара как раз вовремя, когда работа по извлечению товара была почти полностью закончена.

Эти чернявые не были похожи на покупателей. Они были похожи… Да нет, не похожи! Это были люди Фатоса – Гюнтер вычислил их в момент. Команда Гюнтера тут же взяла оружие наизготовку.

Так они и стояли какое-то время, направив друг на друга стволы. Хотя продолжалось это «стояние на Угре» всего-то несколько секунд. Гюнтер что-то крикнул, и опустив свой пистолет, сделал шаг в противника. Надо было начинать переговоры. Но второго шага он сделать не успел – Макс нажал на курок. Выстрел был точен – в спецназе веников не вяжут.

Падение белокурого вожака стало сигналом к началу бойни. В грохоте автоматных очередей, в то же мгновение взорвавших гулкую тишину ангара, никто и задуматься не успел, откуда донесся негромкий хлопок первого выстрела.

Безнадежно мертвый Гюнтер лежал на грязном полу, головой в луже собственной крови. Что ж, по крайней мере, облысение ему теперь точно не грозило.

22

В офисе на Ротентумштрассе было тихо и пусто.

– Елена Сергеевна! – крикнул Помогайлов, впрочем, без особой надежды.

– Обедать все, что ли, ушли? – пожал плечами Лузгин.

Однако выражение его глаз ясно говорило о том, что он сам не верит в этот нейтральный вариант. Здесь было что-то не то.

– Нет, Борисыч, сдается мне, что если они сюда и вернутся, то… исключительно по наши души. Проверь-ка сейф.

Лузгин послушно обошел вокруг стола и склонился над сейфом, стоявшим в углу кабинета. Поколдовав с ключами и кодовым замком, он открыл дверцу и ничего не сказал. Только посмотрел на Помогайлова как собака, которую долго и методично били.

Помогайлов даже сам удивился, насколько он был спокоен. Лишь толстые его щеки покрыл нездоровый апоплексический румянец.

Из сейфа выгребли все. Ну, денег там было не так уж много – тысяч тридцать долларов и около ста тысяч шиллингов. Главное – исчезли учредительные документы, контракты и вся бухгалтерия. Бухгалтер Генрих Петрович не иначе как решил взять работу на дом.

Плюхнувшись в кресло, Помогайлов достал из кармана платок и вытер пот, проступивший на лбу:

– Похоже, Владимир Борисович, что мы с тобой больше не владеем нашей фирмой. И в Москву нам с тобой возвращаться нельзя. И еще у меня есть подозрение, что сюда кто-нибудь скоро придет… Давай сваливать отсюда. А кто говорил, что с ними можно работать? «Если на взаимовыгодных условиях», – передразнил он Лузгина, вспоминая их недавний разговор. – А они положили с прибором на твои взаимовыгодные условия. Бизь-несь-мены хреновы! В общем так, Володя, срочно собираемся и рвем когти.

Помогайлов поднялся так резко, что кресло на колесиках откатилось от него, как укушенное.

Вместе «хомячки» поднялись на второй этаж, где друг напротив друга располагались их квартиры, зеркально повторяющие друг друга. Разве что мебель, да репродукции на стенах были разные. У Лузгина по стенам висели абстрактные картинки Миро, а Помогайлов, не найдя нужного дизайна в Вене, привез из Москвы несколько среднерусских пейзажей, купленных по дешевке в Измайловском парке.

За пейзажем с ностальгическими березками, залитыми солнцем а-ля Куинджи, был устроен небольшой тайный сейф, где они с Лузгиным хранили бумаги, которые ни в коем случае не должны были попасть на глаза кому бы то ни было. Это была их общая заначка на черный день, те самые теневые контракты, по которым они успели вывести часть средств из общего оборота.

Сняв картину с гвоздика, Помогайлов открыл сейф. Он был абсолютно, девственно чист и пуст, если не считать двух полузадохнувшихся хомячков, белого и пегого.

– П-придурки, – прошипел Помогайлов.

– Что там у тебя? – подошел Лузгин и окаменел.

Хомячки испуганно смотрели на него круглыми глазами, буксуя на железе мохнатыми лапками с острыми коготками в попытке убежать из этого страшного темного ящика. «Аллегория, однако», – ошарашенно подумал Лузгин.

Партнеры пристально посмотрели друг на друга и чуть ли не хором сказали:

– Елена Сергеевна.

– Ленка, бля! – злобно прошипел Помогайлов.

– Курва! – добавил Лузгин и уточнил. – Мать ее…

Павел Исидорович с Владимиром Борисовичем не были бы столь категоричны в оценках своей секретарши, если бы знали, что еще задолго до того, как к ним явились эмиссары Белова с однозначным предложением, Елена Сергеевна, их сука Леночка, получала регулярные денежные вспомоществования. От Генриха Петровича, человека Белого.

Помогайлов сгреб теплых, едва пискнувших зверьков, в кулак и открыл окно. Размахнувшись, он кинул их, как мяч, обратно в кусты. И снова выматерился – один из них успел нагадить ему в ладонь.

Пора было уносить ноги. И чем быстрее и дальше, тем лучше.

Подхватив наскоро собранные чемоданы, Помогайлов с Лузгиным быстро спустились во двор. Несколько затравленно оглядываясь по сторонам, они загрузили вещи в багажник темно-вишневого «вольво».

За руль сел Лузгин, Помогайлов – рядом, на весь салон распространяя запах валерьянки и придерживая ладонью сердце, чтоб невзначай не выскочило.

– Выедем из города и по семьдесят второму шоссе в Милан. Часа через четыре там будем. И первым же рейсом – в Никосию, – разворачиваясь, определил маршрут Лузгин. – Прорвемся, Исидорыч. Снимем наши денежки и махнем в теплые дальние страны.

– Мне и так не холодно, – мрачно ответил Помогайлов.

Ротентумштрассе в этот час по направлению к Дунаю была не слишком загружена. Основной поток машин шел в противоположном направлении с той стороны Дуная, где были сосредоточены офисы международных организаций и крупных компаний.

– Не гони, не гони так! – Помогайлов все еще держал ладонью сердце.

– Тормоза, твою мать! – сквозь зубы выругался Лузгин, судорожно пытаясь справиться с машиной.

– Что – тормоза? – Помогайлов с ужасом посмотрел на побелевшее лицо Лузгина.

– Что тормоза?! Нет у нас тормозов! – истерично взвизгнул Лузгин

Темно-вишневый «вольво» стрелой мчался под уклон, прямо на красный свет. Не «вольво» – камикадзе.

Водитель молоковоза, пересекавшего Ротентумштрассе по Флейшмаркт, увидел летевший прямо на него, словно ракета, автомобиль. Долю секунды он потратил на выбор: жать на тормоза или на газ. И выбрал третье, самое простое в этой ситуации – вжался в сиденье и закрыл голову руками.

Удар был страшным. Молоковоз завалился на бок, крышка цистерны отскочила, словно пивная пробка, и вниз, по мостовой Ротентумштрассе, хлынул молочный водопад.

Тем не менее, водитель молоковоза отделался лишь испугом и мелкими ссадинами, чего нельзя было сказать о пассажирах вишневого «вольво». Сработавшие подушки безопасности успели зафиксировать их в креслах. Но одного взгляда на них было достаточно для того, чтобы понять – оба они безнадежно мертвы. При таких лобовых ударах шейные позвонки обычно ломаются напрочь.

Этот диагноз подтвердил и врач «скорой», прибывшей на место автокатастрофы буквально через четыре минуты.

23

Йорст Ван дер Дул щелкнул клавишей перемотки, чтобы прослушать разговор Хохла с женой еще раз – там его зацепило. Но что – он так вот сразу бы ответить не смог. Йорст перемотал ровно на начало нужного разговора. Что и говорить, ловко он «насобачился», как говорят русские. И еще они говорят в таких случаях: глаз – алмаз.

– Глаз – алмаз, – старательно произнес Йорст вслух.

– Это я, – голос Хохла был уже словно бы его собственным, Йорста, голосом.

Или, как иногда думал Йорст, вспоминая русского классика Есенина, Хохол стал его «черным человеком». Единственное, чего он никак не мог понять в своем черном человеке, почему тот никогда не здоровается с женой. Ну, ладно, деловые партнеры и друзья. С теми-то разговоры начинались с мата. А вот с женой… Хохол называл ее Алкой.

– Ты как там? – продолжал Хохол.

– Нормально, – Алка, похоже, зевнула.

– Ты что, еще спишь?

– Ага, засиделись вчера. – Йорст знал, что вчера у Алки был день рождения. Возраст собеседниками умалчивался.

– А кто был-то?

– Сеня с бабой, Котовы, Нинон с новым мужиком…

– Что за… с горы?

– Да не поняла я. Такой же, как и предыдущий. Ты ж Нинон знаешь.

– Ха, – хохотнул Хохол, – Нинон твоя еще та… Ей лишь бы за… подержаться. Вот… Что подарили-то?

– Да… всякую, – Алка снова зевнула, хрустнув челюстью. – Котовы классный вискарь принесли. Слышь, котик, – Алка, кажется, проснулась окончательно, – знаешь что?

– Не знаю, – усмехнулся Хохол.

– Та кимоношка, что ты подарил, имела бешеный успех!

– А то! Знаешь, сколько гульдей?…

– Котик, Котова просила такой же привезти. Отдаст бабло по курсу.

– Она ж за копейку удавится!

– Отдаст как миленькая. Запала на шмотку, прямо посинела от зависти, чуть шампунем не поперхнулась. – Когда Йорст впервые услышал слово «шампунь» в подобном контексте, он надолго впал в ступор. Теперь-то он, конечно, понимал, что имела в виду Алка.

– Ты ей только навари по полной.

– Обижаешь… Не учи ученого-то, – захихикала Алка. – Только чтоб настоящий джапан, не китайское, – предупредила она.

– Ладно, сегодня сгоняю. Есть здесь джапан магазин. Без фуфла.

Вот оно! Дальше Йорст не слушал. Поцелуи, перемешанные с матами, конструктивной информации не несли. Он нащупал ключевые фразы: «Сегодня сгоняю», «Джапан магазин», «Без фуфла». Последнее в переводе с русского нового на русский классический обозначало «настоящий». А настоящий японский магазин был в Амстердаме только один. Значит, именно туда Хохол отправится сегодня покупать кимоно. Кимоношку без «фуфла», сформулировал Йорст…

Ай да Вандерович, ай да сукин сын!

Магазин с непритязательным названием «Настоящая Япония» располагался недалеко от Цветочного рынка на берегу канала Сингел. Название, впрочем, вполне соответствовало содержанию. Каждый покупатель мог быть уверен, что любая вещь в этом магазине – не искусная подделка, а действительно сделана в Стране восходящего солнца, а потом доставлено сюда, в самый центр Амстердама. Зато и цены тут были соответствующие – вполне кусачие.

Продавщицы одеты были в старинные кимоно и маленькие сандалии на деревянной подошве. Прически их тоже соответствовали средневековой японской моде. Магазин в основном посещали туристы и местные любители экзотики. В отдельном зальчике можно было отведать хорошего чая по правилам настоящей чайной церемонии.

Звуки нежных восточных песен, словно птичий щебет, наполняли расписанные драконами и фудзиямами залы магазина. Ровный перестук деревянных башмачков вполне гармонично вплетался в заунывные сладкие мелодии. Запахи лесных трав и восточных благовоний были ненавязчивы и нежны.

В аквариуме, занимавшем полстены, резвились рыбки всех цветов радуги, на дне, свернувшись калачиком, дремали морские ежи, а среди фарфоровых гротов плавал в акваланге натуральный японский мальчик. Мальчик-с-пальчик из резины и пластика. Волосы у мальчугана шевелились в такт волнам, которые без устали гнал маленький агрегат, спрятанный в раковине.

Зазвенел дверной колокольчик и в главный зал вошел плотный человек с залысинами и носом-картошкой. Он был одет в синий джинсовый костюм. Подвернутые наружу джинсы моментально выдавали в нем иностранца. К иностранцу с поклоном приблизились сразу три продавщицы. Тоже иностранки, настоящие японки – здесь, как уже упоминалось, подделок не держали.

Человек в подвернутых джинсах, не отреагировав на изысканно-вежливое приветствие восточных красавиц, первым делом огляделся. Взгляд у него был цепкий и недобрый.

Все, вроде бы, было как обычно. Стоп! За кассой почему-то сидела не традиционная японка, а здоровый малый вполне европейской наружности. Это человеку-картошке очень не понравилось. Совсем не понравилось.

Он было развернулся, но было уже поздно. Джинсовый не успел дернуться, как двое дюжих молодцов скрутили ему руки и защелкнули на них наручники. Русский мат отборного качества полностью перекрыл птичье щебетание японской музыки. Однако ни продавщицы, ни голландские полицейские не могли по достоинству оценить виртуозного исполнения этой матерной лебединой песни.

Японки усиленно продолжали кланяться, словно извиняясь перед посетителем, попавшим не по их вине в такой вот неожиданный переплет.

Хохлу, а это был именно он, оставалось только требовать адвоката, что он и не замедлил сделать на ломаном английском. Правда, заодно еще и попытался боднуть головой одного из переодетых полицейских, крепко державших его под белы руки. Но тот лишь открыто, по-американски, улыбнулся в ответ и подтолкнул своего подопечного к выходу.

Продавщицы продолжали кланяться, будто японские фарфоровые куклы.

24

Навстречу Оле по Солянке шли две молодые милые девушки с широко открытыми глазами и небольшими зелеными книжечками в руках. Одна беленькая, с хвостиком, перетянутым красной резинкой, вторая темненькая, смуглая, похожая на галчонка.

– Вы верите в господа нашего Иисуса Христа? – тоненьким голоском спросила беленькая, склонив голову набок. Хвостик качнулся.

В последнее время к Оле, праздно шатавшейся по весенней Москве, часто подходили такие вот парочки. То тетки, агрессивно настаивающие на немедленном посещении молитвенного собрания, то субтильные юноши с котомками, набитыми буддийской литературой. Обычно она, не отвечая, шла дальше.

Но эти девушки, вчерашние школьницы, были такими неопасными, такими даже стеснительными, что она ответила:

– Конечно.

Девочки заволновались. Галчонок, слегка кося глазками-вишенками, протянула ей книжечку и затараторила, глотая гласные:

– Приходите сегодня к нам. Через полчаса в клубе, это здесь недалеко, на Яузе. Знаете?

– Знаю, – Оля сразу поняла, о каком клубе говорит девочка.

– Придете? – с мольбой в голосе спросила беленькая.

– А… – Оля замялась, – а что там?

– Там наше собрание, – объяснила беленькая.

– Наше – чье?

– Нашей общины, – гордо уточнила Галчонок.

– Вы придете? – беленькая доверчиво улыбнулась. – У нас там подарки дарят.

– Приду, – неожиданно для самой себя согласилась Оля.

Гулять ей надоело, ужин был готов, почему бы не сходить на собрание таинственной общины?

– Мы вас будем ждать! – пообещала Галчонок, и девчонки рванули к новой мишени – усталой женщине с маленьким мальчиком.

Мальчик хныкал, а мать выговаривала ему что-то терпеливым и нудным голосом.

– Вы верите в Иисуса Христа? – уже спрашивала беленькая женщину, а Галчонок показывала мальчику аляповатую картинку на обложке брошюры.

Там, на рисунке, среди толпы народа, в яслях лежал малыш, от которого исходило сияние.

«Пойду, – еще немного поколебавшись, решила Оля. – Посмотрю, послушаю. Не убудет же от меня, в самом деле?»

Община оказалась неожиданно корейской. Впрочем, прихожане были в основном русские. Все больше – женщины всех возрастов. Женщины, суетясь, занимали места. Некоторые, похоже, завсегдатаи, дружелюбно приглашали замешкавшихся пройти в зал. Оля села на предпоследний ряд, с любопытством разглядывая подготовку к собранию.

И это совсем не было похоже на то, что она ожидала увидеть. Вдруг из подсобного помещения одна за другой вышли девять женщин в длинных белых одеяниях, похожих на концертные платья. К ним присоединились трое мужчин в черных костюмах. Перед собой эта концертная группа расставила пюпитры с нотами.

Зал практически наполнился. Одними из последних пришли девочки-рекрутерши. Беленькая, встретившись взглядом с Олей, подняла в приветствии руку, но тут же отвернулась, олицетворяя собой внимание и обожание. Перед прихожанами появился немолодой кореец в белом балахоне. На смешном русском он начал певучую проповедь.

Оля заскучала почти сразу – все слова иноземного проповедника проскакивали мимо нее. Она уже думала, как бы так понезаметнее улизнуть, но тут кореец закончил свои увещевание. Наверно, его речь была выстроена по науке – чтобы неокрепшие в данном варианте веры души не успели ускользнуть. И тут запели женщины в белом. Через мгновение вступили мужчины.

«А что, вполне недурно», – отметила Оля качество пения и сама не заметила, как стала подпевать, повторяя нехитрые слова псалма, исполняемые по многу раз подряд. Вскоре уже пел весь зал. И, странное, дело, Оля вдруг прямо физически ощутило свое единство со всеми этими людьми. И с женщинами-солистками, и со всеми участниками стихийного хора. Они были вместе, несмотря на разный возраст, разные проблемы.

Оля осмотрелась – с лиц поющих женщин исчезла озабоченность и усталость. Здесь они были свободны и молоды. Здесь они пели. Вместе. Оля встала.

Один псалом сменял другой, затем настала очередь известных советских песен. И лица прихожан все больше разглаживались, и голоса их все уверенней вплетались в общий хор. Оля пела вместе со всеми.

Ее нежный голос вел всю партию, и голоса соседок тотчас присоединялись к нему, словно чувствуя профессионала. И их маленькая капелла ручейком вливалась, впадала в общий хор, как в большую серьезную реку.

Когда время песнопений подошло к концу, Оля не сразу пришла в себя, еще стоя возле своего кресла, на котором лежала сумка и зелененькая книжечка. Она бережно спрятала книжку, записав на полях место и время следующего собрания.

На выходе толпились женщины. На их лица уже начала возвращаться привычная озабоченность. Давешние девочки вместе с другими активистками раздавали выходящим какие-то подарки. Оля хотела пройти мимо, но Галчонок остановила ее, протянула коричневый кошелек из кожзаменителя:

– Возьмите, пожалуйста. Спасибо вам.

Оля машинально взяла кошелек. Повертела в руках, бросила в сумку. «Как маленькие, честное слово», подумала она о женщинах, выстраивающихся к другому источнику подарков. Там, у левой двери, раздавали белые трусики с вышитыми розочками. По одной паре в руки.

– Вы придете послезавтра? – улыбалась ей Галчонок.

– Да, – кивнула она.

– Мы вас будем ждать! – точно так же, как днем, с заученной интонацией, сказала Галчонок, протягивая очередной кошелек следующей выходящей, той самой женщине с мальчиком, которую девчонки вербовали на Олиных глазах.

– Нет, девушка, что ж вы мне даете! – услышала Оля рассерженный голос вредной мамаши и обернулась.

Забыв о зевающем похныкивающем сыночке, женщина придирчиво всматривалась в подарок, тыча в застежку:

– Здесь вот, видите, кнопка отходит. Замените мне, пожалуйста!

«Все равно приду», – упрямо подумала Оля. Душа ее пела. Псалмы, медленно, но верно переходящие в старые добрые советские песни…

25

Куделя был в бешенстве. Первым, естественно, пострадал ни в чем не повинный телефон, который он вырвал из розетки и с размаху шмякнул о мраморный кухонный пол. Аппарат разлетелся на сотни мельчайших осколков. Это случилось, когда Куделе сообщили о том, что люди Фатоса расстреляли его людей на складе. Теперь Куделя не сомневался, что именно через Фатоса и шел левый товар, который он скупал по дешевке у каких-то московских лохов.

Тогда же Куделя приказал приволочь к нему русских продавцов. Но они оказались недоступны, ибо в тот же день по странной случайности разбились в лепешку в автокатастрофе. И в этом тоже явно прослеживался след Фатоса. Тот славился умением зачищать все концы.

Но беды на этом не закончились. На следующий день в Амстердаме голландская полиция сцапала Хохла, на которого их наверняка кто-то навел. Хохол был слишком осторожен и хитер, чтобы так просто угодить в элементарную ловушку. Крысе, который принес дурную весть из Амстердама, Куделя чуть не оторвал ухо, еле оттащили.

– По-любому замочу этого ублюдка! – орал Куделя, брызгая слюной. – И никакой Кирпич мне не указ! Кровью умоется…

Побушевав и залпом выпив стакан водки, Куделя вдруг успокоился. Это за ним водилось – в одно мгновение из состояния бешенства переходил в состояние «штиль». Это означало лишь одно: Куделя принял окончательное решение. С этого момента исчезал дерганый неврастеник и появлялся холодный и беспощадный робот-убийца. Машина, настроенная на одну, главную программу.

– Кирпич, к телефону. – Крыса осторожно сунул голову в кухню, где Куделя мрачно и спокойно глушил водяру. Все знали, что без ущерба для себя Куделя может высосать литр-полтора. Только зрачки его становились все меньше, а белки глаз наливались кровью.

– Да, – рявкнул он в трубку.

– Здравствуй, Глеб, – послышался заботливый голос Кирпича. – Говорят, у тебя неприятности?

– Говорят. Но теперь они не только у меня.

– Остынь, Глеб. Перетереть надо. Встретимся через час в парке около ратуши. Там, где Опера, знаешь?

– Угу, – мрачно отозвался Куделя и опрокинул в себя очередные сто пятьдесят.

– Жду тебя на второй аллейке слева от Оперы.

– Буду.

– Ты уж там не очень пей-то. Серьезный разговор.

– Договорились, – и Куделя сопроводил добрый совет очередной порцией жидкого хлеба.

Кирпич лишь чуть приподнялся на скамейке и кивком поприветствовал Куделю, за которым маячили два мордоворота. Чуть в отдалении просматривались еще двое.

– Ты что, Глеб, боишься меня, что ли? Столько охраны подогнал?

– Извини, Кирпич, меня, как зверя, обложили, – Куделя нервным движением обозначил круг. – Ты что, не видишь? Везде красные флажки.

– Это белая горячка, Глеб. Ну да ладно. Что делать-то собираешься? Фатоса мочить?

– Угу, – кивнул Куделя.

– А ты уверен, что это он? Что это не подстава?

– Ну как, Кирпич, сам смотри – все на этой албанской обезьяне сходится. Мы получили надежную наколку: московские лохи гонят дешевый товар. Мои люди пришли схватить их за задницу.

– Глеб, но ведь там, на складе, никого не было?

– Там-то не было. Зато товар на месте оказался. И люди Фатоса посыпались. И моих пацанов положили. Зачем, скажи, они туда пришли? Я думаю – товар забрать. Так что я им большой счет выставлю.

– Подожди, подожди. А источник твой не был тухлым?

– Чистый канал. Проверенный. Ни разу не лажанул.

– Ну, дай-то бог… – задумчиво проговорил Кирпич, доставая пачку «Беломорканала» и закуривая папиросу.

Куделя покосился, повел носом, но ничего не сказал. Хотя терпеть не мог кислого запаха советского табака.

– В общем, Глеб, у тебя, конечно, своя голова на плечах, но, если ты накатишь Фатоса по полной, то ответ мы получим не только от «албанцев». Встанут «итальянцы», «испанцы», и даже «немцы». Они ведь только и ждут повода, чтобы перегрызть нам глотки. И чтобы ты ни говорил, я не уверен, что вся эта Херня не была подставой.

Куделя замотал головой и хотел возразить, но Куделя властным жестом остановил его:

– И учти еще одно. Если ты подставишь всех нас, то братва тебе этого не простит. Ты меня понял?

– Я тебя понял, – жестяным голосом ответил Куделя, поднимаясь со скамейки.

«Ничего-то ты не понял, мудила», – провожая его взглядом, подумал Кирпич, постукивая очередной папиросой о ладонь.

26

– Огурец, отвали, – Инга отпихнула таксу ногой.

Знала бы, что будет так мешать, оставила бы дома. Хотя Огурец и дома вел себя не слишком хорошо. Вчера оставила его на полдня и получила кучу посреди гостиной. Вредный пес! С другой стороны, жалко Огурчика, ему бы бабу, а она его таблетками успокаивающими потчует.

Огурец обиженно тявкнул и залег, наконец, в углу. Сам себя в угол поставил. Всем своим видом такс демонстрировал обиду, кося глазом на хозяйку – видит она или нет, что он обиделся? Навеки. До вечерней прогулки.

Инга ловкими движениями перекладывала на столе бумаги Пчелы. Каждую, не рассматривая, она снимала на миниатюрную камеру. Отсеивать сор было некогда – мистер Бии мог вернуться с минуты на минуту. На самом деле она для того и взяла с собой вредного таксеныша – чтобы вовремя предупредил о возвращении возлюбленного. Огурец отчего-то на него прямо стойку охотничью делал. Не по зубам выбрал дичь.

Так, эта порция готова. Инга аккуратно сложила бумаги в верхний ящик стола и потянула на себя следующий. Блин! Закрыто. Порывшись в сумочке, она достала связку ключей и быстро нащупала ключ золотой. В смысле – универсальный. У нее было три таких ключа, для разного размера скважин. Простенький замок открылся сразу и Инга поморщилась: в ящике рядами, как на параде, лежали упаковки презервативов из секс-шопа. Вот чудак на букву «м»! Финансовые документы хранит открыто, а презервативы запирает. Еще сейф банковский для этих гондонов арендовал, супермен Пчелкин!

В углу ящика, поверх резиновых изделий №2 мейд ин Холланд лежали два рисунка. Один рисунок был хорошего качества литографией. На ней тщательно прорисованный скорпион злобно кусал сам себя в голову. На другом рисунке был тот же самый скорпион, но уже изображенный более схематично, стилизованный под товарный знак.

Инга пожала плечами, но на всякий случай щелкнула обоих насекомых, причем так, что в кадр попали и красочные, прямо-таки говорящие картинки на секс-шоповских упаковках. Пусть полюбуются работодатели, а то от этих финансовых документов, которыми была заполнена пленка, можно запросто импотентом стать.

Огурец вдруг зарычал, дрожа всем телом. Инга быстро спрятала в потайной карман сумки камеру и ключи и плюхнулась в кресло, картинно заложив ногу на ногу. Пес захлебнулся лаем.

– Фу, Огурец, свои! – приказала Инга, лениво потягиваясь, и улыбаясь Пчеле, который радостно потрясал в воздухе двумя бутылями шампанского. За которым она, собственно, его и посылала.

Огурец заходился лаем, игнорируя приказ. Ему не нравился этот друг хозяйки, который не обращал на него, охотничьего пса, никакого внимания.

27

Несмотря на порочащие его слухи Али Мустафа Фатос был примерным семьянином. Хотя бы в том смысле, что очень любил своих многочисленных детей. И они обычно отвечали ему взаимностью, тем более, что денег на подарки и прочие радости Фатос не жалел. И время от времени брал своих детишек на непродолжительные морские прогулки, которые совершались на яхте «Мехруса», получившей свое имя в честь знаменитой яхты вице-короля Египта хедива Исмаила.

Наблюдая за идиллическими картинками общения Али Мустафы с детьми и прочими домочадцами, трудно было представить, насколько этот человек жесток и беспощаден с врагами, конкурентами и, особенно, с бывшими друзьями. Единственное, что в этом плане можно было поставить ему в несомненную заслугу, это тот факт, что он в своей жизни не тронул ни одного ребенка, даже если речь шла о детях его самых заклятых врагов. В этом он был абсолютно чист, если не считать, конечно, множество сирот, с завидным постоянством получавших этот невеселый социальный статус благодаря усилиям господина Фатоса.

Разница между старшим сыном Саидом и младшей, четырехлетней любимицей Лейлой, была в двадцать восемь лет. Точно такая же разница в возрасте была между первой и последней, пятой женой – итальянской фотомоделью Кларой Верди, «Мисс Италия-1989». Они были женаты больше двух лет, но общими детьми еще не обзавелись. «Мисс Италия» берегла фигуру…

Завтракать решили на верхней палубе. Фатос, покачиваясь в плетеном кресле-качалке, лениво, из-под прикрытых век смотрел, как девчонки суетятся вокруг длинного стола, за которым должны были разместиться пятеро взрослых и четверо детей. Он сам, Клара, его третья жена Алла с ее мегерой-сестрой Ириной и Сержио, муж этой самой сестры, невероятно жирный и столь же неимоверно скучный. Фатос терпел его присутствие лишь потому, что тот был профессионалом, врачом-педиатром, пользовавшим всех его детей от третьего брака.

Из детей на яхте были тринадцатилетний Пауль, от второго брака с белокурой немкой Гретхен, и три дочки от брака третьего. Почему-то от третей, русской жены у него рождались одни дочери.

Официантки заканчивали сервировку. Фатос чувствовал, что проголодался, что не помешало ему по достоинству оценить премиленькие ляжки одной из служанок. «Прямо прелесть, какая мясистенькая», – подумал он. Честно говоря, ему уже порядком надоели ребра Клары и ее ужимки, которыми она сопровождала каждый отправляемый в восхитительный ротик листик салата. А питалась его жена исключительно какой-то травой и еще мюслями, напоминавшими Фатосу кошачий корм «Вискас».

Он не заметил, как задремал на утреннем солнышке. Соломенная шляпа сползла со лба и вышедшим на палубу родственникам открылась странная картина: могущественный глава клана представлял из себя белоснежный костюм, прикрытый шляпой, из-под которого торчали лишь стрелки усов.

Анна деликатно кашлянула, а Лейла, нарушая всяческую субординацию, бросилась к наркобарону с радостным криком:

– Папа, вставай!

Фатос сделал вид, что не спал, а просто притворялся. Он выждал момент, и, схватив девочку, усадил ее на колени:

– А вот и попались!

Отдав ребенка подоспевшей служанке, он встал и гостеприимно улыбнулся, сверкнув полоской белоснежных зубов:

– Ну что, к столу?

Он осмотрел рассаживающихся домочадцев. Взгляд его был жестким, слишком жестким. Лишь на секунду Фатос улыбнулся, когда Лейла всей пятерней залезла в вазочку с мюслями Клары. Клара криво улыбнулась, не смея делать замечания любимице мужа. Завтрак продолжался долго. А собственно, что было делать, на этом корабле, предназначенном для неспешной и красивой жизни?

Мыслями Фатос был, однако, далеко. Из головы у него не выходило все, что случилось в Вене несколькими днями раньше.

Все вроде бы сходилось на том, что он был прав: Куделя и его люди явно использовали какой-то свой канал сбыта, не ставя его об этом в известность. И все же что во всей этой вроде бы ясной истории не сходилось, не вытанцовывалось. Кто-то – кто? – был очень заинтересован, чтобы люди Кудели и его, Фатоса, люди перестреляли друг друга. Не зря же первый выстрел был, судя по всему, произведен кем-то из посторонних из винтовки с оптическим прицелом. Его гвардейцы не стреляли в этого блондинистого фрица, это он выяснил наверняка.

То ли у этих русских между собой какие-то непонятные разборки, то ли… То ли кого-то не устраивает та относительны мирная конфигурация, которая сложилась в последнюю пару лет на европейском рынке…

Когда к концу восьмидесятых русские стали активно внедряться в Европу, начался настоящий переполох. Русские идут! В очередной раз этот клич поверг в трепет хлипкие европейские умишки, только и придумавшие, что отстрел соперников. Неужели из мировой истории не понятно, что русских так вот не перестреляешь? Как там у них в сказках: на месте одного погибшего десять встают?

Именно Фатос со своим знанием России и некоторыми связями мог погасить в зародыше готовую разразиться большую войну. С русскими у него получилось договориться. На самых взаимовыгодных условиях. И так, худо-бедно, по лезвию удавалось выруливать. Кто же теперь замутил воду?

Фатос смотрел на белую пенную дорожку, которую оставляла за собой быстроходная яхта и не находил ответа. Идиот Куделя, похоже, попался на чью-то удочку. Но сметный приговор он себе, тем не менее, подписал. Фатос не желал его больше видеть, разве что мертвым, в гробу. Русские любят дорогие гробы и пышные похороны. На похороны Кудели он пошлет роскошную корзину цветов из своего тосканского сада. С трогательной надписью: «Незабвенному другу».

«Мехруса» вышла вчерашним днем в три часа пополудни из Палермо и взяла курс на Триполи. В ливийской столице господину Фатосу предстояло обновить и пролонгировать несколько оружейных контрактов. Благодаря официальному запрещению поставок вооружения в эту страну, этот бизнес приносил стабильно высокий доход.

К тому же их семью связывали давние дружеские отношения с лидером ливийской революции Каддафи. Можно даже сказать, что Фатос и Каддафи дружили семьями. Именно по этой причине Фатос и захватил с собой в деловую поездку детей и родственников. Ему нравилось отдыхать на лучших в Средиземноморье пляжах северного побережья Ливии.

Море было абсолютно безмятежным. «Мехруса» с крейсерской скоростью сорок миль в час шла к африканским берегам. Жирные лощеные чайки летали вокруг яхты, то и дело опускаясь на воду.

– Папа! Смотри, смотри, птицы! – толстушка Лейла так и норовила вывалиться за борт. Няня не отходила на нее ни на шаг.

– Значит, здесь есть рыба, – ответил ей отец.

Вскоре его слова подтвердились самым непосредственным образом читаешь. Прямо по курсу показался рыболовецкий сейнер. В бинокль было видно, как с его кормы сползали в море тяжелые сети.

Яхта Фатоса и сейнер под сенегальским флагом сближались. Уже невооруженным глазом можно было различить суетящихся на палубе сейнера рыбаков.

Фатос с Лейлой на руках стоял у борта и показывал дочери на чаек, которые уже целой тучей кружились за кормой сейнера.

И в этот момент из-за корпуса сейнера выскочил длинный быстроходный глиссер. Он на огромной скорости помчался прямо к «Мехрусе». В полутора кабельтовых от яхты глиссер заложил крутой вираж.

Лейла восторженно вскрикнула, так это было красиво. А Фатос, сжав девочку в охапку, бросился ничком на палубу. И вовремя. Со стороны глиссера раздалось сразу несколько автоматных очередей.

Охрана Фатоса среагировала молниеносно. Но было поздно.

Ракета, выпущенная из переносной зенитной установки, уже пробила белоснежный борт «Мехрусы» и тут же взорвалась внутри корпуса. Огненно-черная вспышка разворотила палубу, вскрыв ее, словно консервную банку. Корпус разломился надвое. Взметнувшаяся воронкой вода через минуту поглотила останки некогда роскошной яхты.

Спастись не удалось никому. На это не было оставлено просто ни единого шанса.

Испуганные чайки, пометавшись, закружили вокруг пенящегося на воде шипящего круга. Здесь их ждала роскошная добыча.

Сейнер, подобрав сети и взяв глиссер на буксир, с неожиданной для судна такого класса скоростью резво уходил с места происшествия.

28

Русскому бизнесу в Европе практически перекрыли кислород. Многим очень и очень авторитетным людям отказывали в визе безо всякого объяснения причин. Кретин Куделя натворил таких дел, что теперь их надо было только расхлебывать и расхлебывать, умываясь кровью. Хрен бы с ним, с Куделей, и с тем, что все его казино были поставлены вне закона. Их залы уже вторую неделю были абсолютно пусты – уже на подходе потенциальных посетителей встречали полицейские и объясняли, что туда ходить не надо. Если, конечно, дорога собственная задница.

Самое главное, что вновь было взбудоражено общественное мнение. Уже всем надоевший лозунг «Русские идут!» сменился пафосным «Русские пришли!» или даже «Русские дошли!». Ясное дело, многие статьи и телерепортажи были проплачены заинтересованными людьми. Но от этого было не легче.

Каждое утро в рабочий кабинет Кирпича являлся его референт и переводчик Олег с кипой газет и журналов. И почти в каждом издании так или иначе перемывались косточки знаменитого наркобарона Фатоса, жертвы нашумевшего убийства. Склонная к странным проявлениям политкорректности европейская публика в данном случае имела все основания возмущаться тем, с каким нечеловеческим цинизмом это убийство было организовано.

Обычно крупных мафиозо взрывали, расстреливали, травили, топили в одиночестве или в компании с ближайшими сподвижниками. Но чтобы убивать их вместе с детьми и женами – такого не водилось уже давно. «Какое-то средневековье!», – возмущалась пресса.

Опосредованно по всем направлениям велись нападки вообще на русских. Интернациональное бандитское братство решило по максимуму использовать ситуацию, чтобы потеснить русских по всем направлениям.

Журнал «Эспрессо» буквально полномера посвятил взрыву в Средиземном море. А на обложку вынес фото Фатоса в окружении пятерых детей, из которых четверо погибли вместе с ним.

Кирпич, время от времени поправляя пальцем сползающие с переносицы очки в тонкой золотой оправе, листал страницы, которые практически не требовали перевода, потому как состояли почти из одних фотографий. Если бы не знать, что речь идет о крупнейшем в Европе наркодельце, можно было бы подумать, что главный материал выпуска посвящен демографическим проблемам, которые герой-любовник Фатос в единственном числе решал наилучшим образом. Особенно много снимков было четырехлетней младшей дочери.

– Разрешите, Петр Семенович? – появился на пороге кудрявый, как пудель, Олег.

– Входи, – кивнул Кирпич, разглядывая в «Эспрессо» снимок платьица Лейлы, которое она носила в полтора года. По злой иронии судьбы это давнее платьице девочки было украшено матросским воротником и вышитыми якорями.

– Свежая пресса, Петр Семенович.

– Положи, – кивнул Кирпич на край стола. – Что-то новое?

– Все одно и то же. Бьют на жалость к детям, женщинам и рыбам.

– А рыба-то здесь причем? – не понял Кирпич.

– Зеленые возмущаются – много рыбы поглушили. Да якобы какие-то редкие породы попались.

– Хорошо, иди. Хотя нет, постой. Присядь пока, а я подумаю.

Все последние дни Кирпич вел бесконечные переговоры. С руководителями «итальянцев», «немцев», и прочих «шведов». То, что они требовали ритуального жертвоприношения, то есть головы Кудели, было нормально. На их месте так поступил бы каждый. Но под шумок они требовали передела сфер влияний. Надо было отдавать то, что было завоевано колоссальными силами и немалой кровью.

Голова Кудели – это не вопрос: можно считать, что Кудели уже нет. На сей счет «приказ по армии» Кирпич уже отдал.

Теперь же необходимо было как-то минимизировать возможные потери в бизнесе. И, сейчас это представлялось основной задачей, склонить общественное мнение в пользу русских. Любой ценой.

– В общем так, Олег, – принял решение Кирпич. – С сегодняшнего дня твоя основная задача – работать с прессой и телевидением. В средствах ты не ограничен. Встречайся с писаками, води их в кабаки, подсовывай баб, плати деньги. Но нас, русских, должны любить! – Он хлопнул ладонью по стопке газет. – И они будут нас любить, чего бы нам это не стоило!

29

Оля подсела на корейскую церковь капитально. То чувство единения, которое охватило ее на первой спевке, оказалось сильнодействующим наркотиком. Разумом она это понимала прекрасно. Вспоминала про ксендза из «Золотого теленка», который охмурял Козлевича. Читала и во многом соглашалась со статьями о вредных для слабых духом тоталитарных сектах – это была модная тема, которую мусолили все как одна московские газеты. Понимала, осуждала, но едва подходило время нового собрания – подхватывалась и мчалась туда, как на первое свидание.

Краткие проповеди она пропускала мимо ушей, воспринимая их как обязательное упражнение перед главным чудом – хоровым пением. Здесь, среди прихожанок, она многих знала уже в лицо, но не знакомилась. Почему-то ей не хотелось вступать в личные контакты с «сестрами». Ей казалось, что это может нарушить ту гармонию, которая воцарялась в ее душе, когда она пела вместе с ними. Впрочем, ей уже были известны имена девочек, затащивших ее сюда. Беленькую звали Варей, а темненькую – Сюзанной.

Единственное, что ее всякий раз немного смущало – так это те нехитрые подарки, что корейский приход раздавал как награду за посещение собраний. Притом подарки раздавались по окончании действа. Варя объяснила ей:

– Это чтобы не разбегались. А то мы вначале сразу давали, так они хитрые – подарок возьмут и уносят, а у нас зал полупустой.

Оля же приходила сюда за общением, точнее, за музыкой, в которой одной она и искала этого самого общения. Однако подарки всякий раз брала, всякий же раз отмечая про себя их низкое качество и полную непрактичность. У нее скопилась уже уйма этой дряни, которую она прятала подальше, в шкаф: искусственной кожи пояс с «золотой» огромной пряжкой, глянцевая ключница, сразу сломавшийся фонарик-карандаш, трусы на потрескавшейся резинке…

Однажды на праздник дарили даже лифчики, кружевные и абсолютно синтетические. Лифчики были все как на подбор – совершенно малюсенькие, рассчитанные на миниатюрные восточные груди. За ними толпилась дикая, с криками, очередь. Именно тогда Оля и получила альтернативные трусики.

Все это смущало страшно, попахивало какой-то авантюрой. Хотя измены Родине и продажи души за эту чепуху корейцы вовсе не требовали. Не иначе – выжидали. Впрочем, Оля стала получать даже некоторый кайф от предвкушения этого последнего штриха, этого праздника халявы. Теперь перед каждым собранием она загадывала, что подарят нынче хитроумные корейские ксендзы? Пока угадать не удалось ни разу, хотя подарков всегда было два варианта.

Сегодня Оля загадала на гольфы. Чисто ассоциативно – в прошлый раз дарили носки. Вторым вариантом был брелок. Здесь она слегка подстраховалась. Брелоки, то жестяные, то кожаные, то пластмассовые, дарили с завидной регулярностью.

Конечно, она промахнулась. Сюзанна раздавала пластмассовые негнущиеся пакеты с иероглифом, но к ней подходили немногие. Женщины, восторженно глядя, выстраивались в очередь к раскрасневшейся Вареньке, которая вручала в протянутые руки нечто странное. Какие-то овальной формы махровые штукенции, состоящие из сплошного овала и овала с прорезанной по центру дыркой. Штукенции были плоские и невообразимо постельных тонов.

Оля, несколько смущаясь, впервые встала в очередь. Ей досталась штукенция нежно-салатного цвета. Из нелепой этой штуки выползали, жалобно трепыхаясь на ветерке, какие-то тесемочки. Оля задумчиво вертела подарок в руках, пытаясь определить его предназначение.

– Это нашлепка на унитаз, – объяснила ей пожилая прихожанка, которой достался товар персикового цвета. – Вот, смотрите, это завязывается на сиденье, – она нежно поглаживала мягкое кольцо с тесемочками, – а это – на крышку от него. Умеют все же делать! – добавила женщина восхищенно.

Оля шла по улице, неловко держа под мышкой салатное сокровище. Куда его? Сказать Сашке, что купила? Или как? Так ничего и не придумала.

Саша, как назло, оказался дома.

– Оль, ты куда исчезла? – появился он в прихожей с вилкой в руке. Не дождался – наверное, голодный пришел.

– Привет! – как можно беззаботнее сказала Оля, пытаясь прошмыгнуть в комнату.

Махровое чудовище она прятала за спиной. Но Саша все-таки углядел ее добычу:

– Оль, а что это? – остановил он ее, поцеловал в висок и мягко потянул овал на себя.

– Да это так… – замялась Оля.

– Что, новая шляпка? – заржал Саша, разглядывая нелепые тесемки.

– Это… Это мне подарили! – с вызовом ответила Оля.

Чего, собственно, ей стесняться? Дареному коню в зубы не смотрят.

– Нет, Олька, ты объясни, это для чего? – Саша нацепил кольцо на шею, сам овал болтался у него за спиной на манер капюшона. – Мне идет? – Он кокетливо пригладил волосы.

– Сашка, отстань, это для унитаза.

– Для унитаза? – кажется, ей удалось его удивить. – И кто ж тебе это подарил? А? Это прямо роскошный подарок. Оль, ну признайся, кто?

– Дед Пихто! В церкви подарили, в корейской. Да, – глядя в его изумленные глаза, призналась Оля, – я туда хожу. Мы поем там песни. Хором. Ну, и псалмы. А потом всем дарят подарки, – произнеся это вслух, она вдруг поняла, как все на самом деле глупо и смешно, и захихикала.

Они хохотали как безумные. Долго, минут, наверное, пять. Потом перестали. Но, взглянув на дурацкую нашлепку, закатились снова.

У Саши дикое напряжение последних недель будто бы разрядилось в безудержном этом смехе. А Оля… Наверное, это было что-то вроде наркотической ломки – во всяком случае, странное завораживающее обаяние корейской церкви стало терять свою силу, а чувство единения, которое она восторженно впитывала на молитвенных собраниях, теперь казалось примитивным стадным чувством. Какое, на фиг, еще нужно единение, когда у нее есть любимый муж?

– Все, Олька, – Саша вытер тыльной стороной ладони выступившие от смеха слезы, – пошли жрать. А то у меня там все сгорит, я мясо подогревать поставил. А после ужина погуляем, заодно и выбросим все стеклянные бусы, которые тебе там надарили. А то хочешь, Оль, споем?

30

Бразды правления империи Фатоса автоматически перешли к его старшему сыну Саиду. Конечно, ему еще надо было доказать свою личную состоятельность как главы всего «албанского» клана. Это было непросто в нынешней ситуации хотя бы потому, что в среде ближайших сподвижников его отца довольно четко определились две диаметрально противоположные тенденции.

Наиболее горячие головы настаивали на полномасштабной войне против русских. Другие все же предлагали ограничиться требованием головы убийцы. Уж очень выгодные перспективы, несмотря ни на что, сулил этот бизнес с русскими. Их товар был самым дешевым. К тому же они полностью обеспечивали транзит до центра Европы. И заменить их было на сегодняшний день нереально.

Утром назначили рабочее совещание. Собрались на вилле Фатоса, точнее, уже Саида, в пригороде Милана. В большом зале гулко разносились звуки приветствий. Во главе длинного стола сидел в кресле с высокой резной спинкой Саид. По правую руку от него устраивались сторонники кровавой беспощадной войны. По левую – «миротворцы». И тех, и других было примерно поровну. Настенные часы пробили одиннадцать. Пора было начинать…

Ранним утром Куделя проснулся от непривычного звука. Он открыл глаза – прямо в его лоб было направлено дуло «беретты» с глушителем. А звук ему показался незнакомым просто потому, что Куделя никогда не слышал, как передергивают затвор в такой абсолютной тишине. Зато, в отличие от звука, лицо человека, державшего оружие, было ему более чем знакомо. В лоб ему целился подлец Крыса.

Куделя дернулся рукой под подушку. Тщетно. Его пушки и след простыл. «Зря не оторвал падле ухо», – это было последнее, что успел подумать Куделя. И еще он увидел, что Крыса улыбался.

Пуля вошла точно в середину Куделиного лба. Он умер мгновенно – на его счастье. Кирпич приказал отпилить ему голову. И при этом не уточнил – живому или мертвому. Так что, можно сказать, Крыса проявил себя исключительным гуманистом и человеколюбом. Как, впрочем, и Куделины бойцы, которые покинули своего босса еще под покровом ночи. Они были молоды. И любили жизнь, свою единственную жизнь…

Настенные часы пробили одиннадцать. Пора было начинать. К Саиду бесшумно подошел слуга в ливрее и что-то прошептал ему на ухо. Брови Саида сошлись у переносицы, и он, не меняя выражения лица, кивнул.

Выждав минуту, он позвонил в бронзовый колокольчик, словно призывая к тишине. Одновременно со звоном открылись высокие двери зала, и двое слуг в восточных костюмах внесли огромный поднос, накрытый алой тканью. Они поставили поднос в самый центр стола. По легкому кивку Саида один из них сдернул алое покрывало.

На подносе, нелепо прикрыв один глаз и приоткрыв рот, лежала голова Кудели. В центре лба зияло аккуратное пулевое отверстие. Торчащие в сторону уши придавали мертвой голове неожиданно комичное выражение.

Это был убедительный аргумент, качнувший весы в сторону мира. И все вынуждены были с ним согласиться, даже если кто и остался при своем особом мнении.

Большая кровавая война была задушена в зародыше. Этому, в конечном счете, способствовали три основных фактора: не задержавшаяся и чрезвычайно эффектная смерть Кудели, яркий дипломатический талант Кирпича, а также бурно стартовавшая в средствах массовой информации прорусская PR-кампания.

31

Первый, разрушительный этап операции «Венский вальс» можно считать завершенным. Эту «пятилетку» Саша выполнил. Впереди была эпоха созидания – тоже задачка не для слабонервных.

Получив известие из Вены, они с Косом позволили себе коньячку. Пить пришлось за троих, даже за четверых. Пчела отирался в Европах, Филу предстояло сегодня приземлиться в костер на воздушном шаре. Его воздухоплаватель Курочкин залетел к шаманам.

– Ну, поехали? – Саша поднял рюмку на уровень глаз. Коньяк был хороший, светло-коричневый, чуть маслянистый. – Э-э, нет, первую не чокаясь.

Космос понимающе кивнул. Так, не чокаясь, осушили всю бутылку.

– Сань, гульнем? Можно в сауну, – предложил Кос.

– Не-а, брателла, в другой раз, меня Олька ждет.

После дурацкого закидона жены с корейской церковью Саша старался как можно больше времени проводить с Олей.

По дороге он купил огромный букет белых хризантем. Хризантемы были лохматые, как нестриженые болонки. Прямо с порога он вручил их опешившей Оле.

– Какие! – Оля радостно взяла цветы и опустила в них лицо. – Саш, они же пахнут полынью. А что, сегодня какой-то праздник?

Она удивленно смотрела на мужа: Саша достал из шкафа свой лучший галстук, за ним последовал парадный костюм… И начал переодеваться. Застегивая запонки на белоснежной накрахмаленной рубашке, он серьезно сказал:

– Еще какой!

– А какой? Тогда я тоже наряжусь? – засуетилась Оля.

– Настоящий человеческий праздник.

В честь настоящего, к тому же человеческого праздника, Оля одела свое любимое концертное платье.

– Как тебе?

– Класс! – Саша восторженно поднял вверх большой палец. – Оль, а знаешь что?… – неожиданно ему в голову пришла отличная мысль.

– Откуда ж мне знать? – улыбнулась Оля, застегивая на шее нитку кораллов.

– Сыграй для меня «Венский Вальс»!

– Какой?

– А их что, много? – искренне удивился Саша.

– Обижаешь, Белов, – рассмеялась она.

– Тогда играй самый лучший!

Оля достала любимую скрипку из футляра, бережно приложила ее к плечу и прижала щекой. Что сыграть? Она так давно не брала инструмент в руки.

– Штраус! – объявила Оля после секундной паузы.

– Хоть Микки Маус, – милостиво разрешил Саша, устраиваясь поудобнее в низком кресле.

– Ну, Саш! – одернула музыкально девственного мужа Оля, касаясь смычком струны… Через минуты она забыла обо всем, всецело отдавшись музыке.

Саша сидел в мягком кресле и смотрел на жену, старательно извлекающую из скрипки нежные звуки, и эта нежность переполняла его.

«Маленькая, – думал Саша о жене, – ну потерпи еще немного. Все будет хорошо, обещаю, все у нас будет хорошо…»

Часть 3

ГРОЗА

32

Как и подобает солидному бизнесмену, Александр Белов остановился в одном из лучших венских отелей «Захер». Не в последнюю очередь из-за названия – уж больно в нем прослеживались символические российские корни. Еще в Москве, когда заказывали ему номер, все пацаны по этому поводу дружно поржали. Правда, номер был не президентским, а вполне скромным, всего лишь двухкомнатным.

Поставки металла теперь полностью были под контролем. Офис и квартирки «металлических парней» на Ротентумштрассе переоформили на Пчелу. Но заправлял здесь бухгалтер Генрих Петрович, который не только восстановил все связи, но и мгновенно оброс новыми. Так что металла требовалось все больше. Но Сашу, естественно, беспокоила ситуация, связанная с главным товаром. Иначе чего было огород городить?

Почву он подготовил еще в Москве. По его просьбе Кабан телефонировал в Вену Кирпичу и, отрекомендовав Сашу наилучшим образом, устроил ему «высочайшую аудиенцию» для обсуждения текущих дел…

Саша позвонил Кирпичу, едва войдя в номер и бросив в угол не распакованные вещи. Он, как всегда в решающие моменты, почувствовал кураж, и его просто распирало от желания взять быка-Панарина за рога… Или потрогать за вымя?

– Петр Семенович? Здравствуйте. Александр Белов беспокоит. Вам звонили?

– Здравствуй. Звонили, звонили. Что у тебя ко мне? – голос у Панарина был скрипучий, как определил для себя Саша – кирпичный.

– Встретиться бы надо.

– И где ты предлагаешь?

– Ну, здесь ваша территория. Я пока ничего не знаю.

– Ладно, возьмешь такси, скажешь… Запиши, а то не запомнишь: «Ресторант Владимир Бюргер шпиталгассе». Домашняя русская кухня. Я со своими предпочитаю под водку с селедочкой беседовать. А настоящей русской водки, да тем более, селедки, здесь нигде больше нет. Встречаемся через два часа. Хватит на акклиматизацию? Ты ж утренним рейсом прилетал?

– Буду, – коротко ответил Саша, и подумал: «Хитрый черт. Все вычислил. Надо было часок выждать со звонком. И в ресторане, поди, все схвачено. Ну да ничего, стерпится-слюбится…»

Душ он сначала пустил такой холодный, что даже сердце слегка перехватило. Волнуется он, что ли? Еще не хватало. «Я честный бизнесмен. Гоню металл. Я честный бизнесмен. Чест-ный биз-нес-мен», – твердил рэпом-речитативом Саша. Он повторил это столько раз, что даже сам поверил. А поверив, повернул красную рукоятку – позволив душу потеплеть.

Честный чистый бизнесмен, стоя перед зеркалом в одних трусах, гладко зачесал мокрые волосы, пристально посмотрел в собственные глаза. И остался доволен – эти глаза не умели лгать. Им нечего было скрывать. Они были ясны, как небо в летний полдень. Глаза пионера перед присягой. Честный, блин, бизнесмен! Прямо шахматист-гроссмейстер перед решающей партией. Приз на кону – всего-навсего жизнь. Саша подмигнул своему отражению.

В дверь постучали.

– Войдите! Открыто! – крикнул он по-русски. И вправду, чего ему запираться, честному-то бизнесмену? Дверь открывалась так медленно, что Саша чуть было не вышел из образа. Слава богу, не успел. Девушка-горничная прикатила ему на столике завтрак. Судя по времени – второй. У девушки была смешно вздернутая верхняя губка с крошечной родинкой ровно посередине. Он пальцем показал ей, куда поставить пиццу. Девушка послушно оставила там столик и вышла, стараясь не поднимать глаз.

«Что это она нос воротит? Русских, что ли, боится?», – удивился Саша и только тут понял, что вышел в одних трусах.

У него было странное состояние. Он знал за собой такое перед самыми ответственными моментами в жизни его голова становилась ясной-ясной, фиксируя самые тонкие нюансы окружающего мира, при этом пропускал, отфильтровывал лишнюю, ненужную.

В ресторане пахло Россией. Не старой, немытой, а Россией нарождающейся. Запахи приправ нежно и на удивление естественно вплетались в озонированный кондиционером воздух.

Россия же начиналась с самого входа, где посетителей встречал медведь. Искусно сделанное чучело держало на одной лапе поднос, где валялось несколько сложенных вдвое купюр очень, очень высокого достоинства. В России на такие вот чаевые можно было кутнуть ба-альшой компанией. Вторую лапу медведь поднял то ли в фашистском приветствии, то ли в прощальном жесте: мол, скатертью дорога, гости дорогие, век свободы не видать!

Кирпича он узнал с первого взгляда. Мешковатая фигура, лысый лоб, маленькие глаза, посаженные слишком близко к переносице. Да и как он мог его не узнать? Во-первых, в зале по дневному-то времени практически никого не было. Лишь официанты в косоворотках и две дамочки за дымящимися чашками кофе. Во-вторых, не зря ведь досье Кирпича с множеством фотографий, копиями договоров и всякими оперативными сведениями лежало у него в сейфе. И не просто лежало. Саша, казалось, уже наизусть знал каждый шаг долгого жизненного пути Петра Семеновича Панарина. Но как раз вот этого своего знания он и не должен был показывать.

И еще важно было не переигрывать. Это в смысле «чистого бизнесмена». Чистые – они совсем с другими целями по Европам гуляют…

Кирпич, чуть улыбнувшись самыми краешками губ, указал Саше на кресло напротив. И, не спрашивая, налил себе и ему по полной рюмке «Столичной».

– Ну, за знакомство, Саша! Позволишь себя так называть?

– Да, конечно, Петр Семенович. Я не против, – и Саша широко улыбнулся, прежде чем опрокинуть в себя рюмку.

Кирпич закусывал, а сам все поглядывал на Сашу, с интересом и прищуром. Пацан, совсем пацан.

– Ну, рассказывай, – сказал наконец он, прожевав кусочек селедки с колечком лука. Постное масло, которым была полита селедка, пахло совсем по-деревенски: жмыхом подсолнечника. Масло в Вену доставляли из России, здесь, в Европе, таких неочищенных натуральных продуктов не производили уже давным-давно.

– С чего начать? – Сашин взгляд был ясен и задумчив.

– Ну, это уж тебе решать. Ты хотел меня видеть, а не я, – усмехнулся Кирпич. Значит, у тебя есть, что мне сказать.

– Хорошо. А может, сначала еще по одной?

– Что ж, наливай.

– В общем, так, – решился Саша. – Клясться мне перед вами не в чем. К товару, который гнали вместе с металлом, я не имею никакого отношения. – Кирпич, закусывая, кивал в ответ на Сашины слова. – Хотя ребята, мои партнеры, конечно, молодцы. Я с ними давно работаю, но такой прыти от них просто не ожидал. От кого-кого…

– Да, допрыгались ребята, – как бы между прочим добавил Кирпич. – Скорпион жалит насмерть. Видел такое?

Кирпич достал из кармана холщовый мешочек с клеймом-скорпионом. Оказывается, он тоже готовился к встрече!

– Что это? – Саша, казалось, был «искренне» удивлен.

– То самое, – улыбнулся Кирпич ласково, но глаза его прямо-таки съехались у переносицы.

– Ну да, – поняв намек, согласился Саша. – Не по правилам они играли. Но канал все-таки наладили надежный, в этом надо отдать им должное.

– Надо, надо… – опять закивал Кирпич.

– Давайте не будем тянуть кота за хвост? – Саша вновь улыбнулся.

Взор его был по-прежнему ясен. И тверд. Он выдержал пристальный взгляд Кирпича, не моргнув.

– Давай не будем… – Кирпич в знак согласия кивнул и прикрыл глаза, тем самым прекращая игру в гляделки.

– В общем, дело обстоит так, – Саша резко перешел к делу, сконцентрировался в одно мгновение, проскочив первый опасный поворот. – Весь металл теперь у меня. И канал, получается, полностью под моим контролем. Давайте забудем старое и наладим наш бизнес по-новому?

– Конкретно?

– Я полностью беру на себя транзит товара в Европу. Вы организуете сбыт. Вам я все отдаю по самым выгодным оптовым ценам. Объемы практически неограниченны.

– А товар у тебя не из тех же закромов, откуда к нам скорпион заполз?

– Нет, мой лучше и дешевле. – Саша вытащил ручку и на бумажной салфетке нарисовал львиный профиль и обозначил три семерки. – Что скажете? Такое насекомое вас устроит?

Кирпич нацепил очки и так внимательно рассмотрел Сашин рисунок, будто надеялся увидеть за ним нечто скрытое от глаз. Потом молча вернул Саше салфетку. Саша поджег ее уголок и, подождав, пока пламя хорошенько разгорится, бросил в пепельницу. Второй опасный поворот также был преодолен чистенько, на хорошей скорости. Формула, блин, один.

– Что ж… Скажу, что надо подумать, – Кирпич неторопливо снял очки, протер глаза. – А прежде – задать тебе несколько вопросов.

– Задавайте.

– Почему ты пришел ко мне?

– Это не вопрос. Потому как ответ на него вы сами знаете – люди порекомендовали. Серьезные люди. И мы с вами их знаем.

– Ладно. Про тебя мне тоже говорили, что ты не так прост, как хочешь сейчас казаться. Что-то не все в твоем рассказе срастается. Ты, говорят, крутой, много людей под тобой ходит. А вот твои бывшие коллеги по металлу вроде как попроще были. И тебя как лоха обвели. Что ты на это скажешь? – Кирпич занялся селедочкой и лучком, будто Сашин ответ вовсе и не интересовал его. Запах семечек усилился.

– И на старуху бывает проруха, – пожал плечами Саша. – Да, это мой прокол. Но вы прикиньте, если б это с самого начала было моим делом, то почему бы мне не прийти сразу к вам? Зачем мне рисковать? – Он мысленно заложил вираж! Еще вираж! – Я что, сумасшедший? – Саша был искренен донельзя, прямо как давеча, перед зеркалом. – Только откровенный лох стал бы сам нащупывать каналы сбыта в незнакомой и схваченной-перехваченной Европе. Тех парней, сдается мне, сгубила жадность. Я не жадный. Работы всем хватит.

– Да, Саша, – кивнул Кирпич. – Считай, тебе повезло. Я уважаю тех людей, которые мне тебя рекомендовали. Но, в конце концов, отвечать за все будешь сам, и в сбыт не суйся. Тут на нас и так злы, да и суетное это дело. О процентах договоримся отдельно. Будем работать?

– Будем работать вместе, – твердо сказал Саша и подумал, улыбаясь в душе: «А куда же тебе, Кирпич Семеныч, деваться? Некуда…»

– Тогда наливай. А на будущее тебе мой совет…

– Да, слушаю, – Саша, склонив голову на пол, наблюдал, как перехвативший у него графинчик официант мастерски, капля в каплю, разливает водку.

– Никогда к темному костюму в полоску не надевай галстук в рубчик. Договорились?

– Да, – улыбнулся Саша.

Ему стало ясно, что они и в самом деле обо всем договорились. Он уходил, чувствуя на себе тяжелый взгляд Кирпича. На выходе он кинул в поднос медведя все, что было у него в кармане – этой суммы ба-альшой компании хватило бы на неделю кутежа…

В церкви было прохладно и темно. Глаза после яркого солнца не сразу привыкли к слабому освещению, поэтому Оля, прежде чем войти, остановилась на пороге. Сладковато пахло ладаном и плавленым носком. Колеблющиеся огоньки свечей выхватывали из сумрака лики святых. От неровного, движущегося пламени лица на иконах казались живыми.

Оля неловко перекрестилась.

– Дочка, голову-то прикрыть надо, – услышала она за собой тихий, прямо какой-то шелестящий голос, и оглянулась.

Сзади никого не было. Оля решилась было пройти дальше, когда голосок вновь обнаружился:

– Ты косыночку купи, вон там, где свечки.

На этот раз Оля все-таки нашла хозяйку голоса – старушка, маленькая-маленькая, прямо бабулек-с-ноготок, улыбалась ей снизу вверх, указывая на высокий, освещенный лампадами прилавок. Там действительно продавались и свечи всех размеров, и иконки, и цепочки с крестами, и аккуратные темные и белые платочки.

– Спасибо, бабушка, – улыбнулась Оля. И сразу успокоилась, так здесь было спокойно и тихо, в этой маленькой церкви на Октябрьской.

С самого утра, как только Саша уехал, а уехал он еще затемно, сердце ее было не на месте. Сашка был таким спокойным, слишком спокойным, что это было вполне весомым поводом для страшной тревоги. Тревога не заставила себя ждать – едва за Сашей закрылась дверь, Оля начала психовать. Даже накапала валерьянки, но приторный ее вкус не успокоил – с таким же успехом она могла выпить простой воды.

Лишь здесь, в церкви, сердце отпустило. Неловко повязав платок – она выбрала инстинктивно белый, Оля купила три свечи, самые толстые.

Бабулек-с-ноготок одобрительно улыбнулась.

– Бабушка, за здоровье кому свечу поставить? – тихо спросила Оля.

– Это святому Пантелеймону, – охотно объяснила старушка. И, видя, что Оля колеблется, показала. – Вон видишь, он с ларцом в зеленой одежде, с красным плащом.

Оля сразу увидела нужного святого и, подойдя, снова перекрестилась, переложив все свечи в левую руку.

– За Сашино здоровье, – прошептала она, глядя с надеждой на Пантелеймона, который показался ей слишком молодым для выполнения столь важной миссии. Свечу она зажгла от одной из многочисленных свечек, догорающих у лика целителя.

Вторую свечку она поставила у распятия. Третью, чуть поколебавшись, решила зажечь у девы Марии с младенцем Иисусом на руках. У Иисуса было крохотное безмятежное личико. Он был бы самым обычным малышом, если бы не сияние вокруг курчавой головы.

– Господи, – попросила Оля, – сделай так, чтобы все было хорошо. Очень прошу тебя, господи!

Перед уходом она купила в церковной лавке молитвослов в изящном кожаном переплете. Маленькой старушке, которая собирала у алтаря догоревшие свечки, она отдала все деньги, которые остались у нее в кошельке.

Бабулек-с-ноготок изумленно охнула и перекрестила ее:

– Спасибо, дочка, дай бог тебе здоровья.

– До свидания, бабушка, – Оля поклонилась. И вновь перекрестилась. На этот раз у нее это получилось так естественно, что она даже сама удивилась.

33

Белов вернулся в Москву с чувством исполненного долга. В Шереметьеве его встретил Космос. Саша был рассеян и задумчив, машинально поздоровавшись, он замолчал, будто набрал в рот воды. Снедаемый любопытством Космос пытался всячески растормошить друга.

– Белый, ну что там, все на мази? – был его первый вопрос еще в аэропорту, но ответом было все то же молчание.

Кос попробовал подойти с другого боку, но уже в машине:

– Что, брат, неужели сорвалось? – тревожно спросил он, заглядывая другу в глаза. Тщетно. Сашино лицо осталось непроницаемо, как у восточного божка.

О сути переговоров Кос мог только догадываться, но он ждал отмашки: у Фары «под паром» томился драгоценный груз, суливший невиданные барыши. А Белый, скотина, молчал как партизан. Ну, не иголки же ему под ногти засовывать, чтоб раскололся! А еще друг называется! Космос обиделся и вторую половину пути до самого офиса тоже молчал. Дулся, как мышь на крупу.

Так они и проследовали в директорский кабинет: Саша с невозмутимым лицом и Космос, что-то рассерженно бормотавший себе под нос.

– Ну что, Белый? – снова не выдержал Кос.

Ну, не мог он так долго томиться в мучительной неизвестности и все тут!

– Выпьем? – наконец прорезался голос у Белова.

– Водки или шампанского? – по ответу хитрый Кос надеялся определить, как там оно: на щите или под щитом.

Но Белый, гад, и здесь вывернулся:

– Шнапсу. – Он достал из кейса плоскую красивую бутылку. И разлил по рюмкам.

Они чокнулись и выпили. Шнапс отдавал чем-то отдаленно знакомым.

– На самогон похож, – определил Саша.

Он включил радио. Там передавали танцевальную музыку. Что-то ненавязчивое и ритмичное.

– Ну, Сань! – взмолился Космос.

– Кос, скажи… – Саша вопросительно склонил голову.

– Я-то скажу!… – взорвался Космос.

Саша властным жестом остановил его.

– Ты скажи, у тебя какой кошелек?

– Чего? – Космос остолбенел.

Он решительно не понимал, куда клонит Белый. Крыша у него в загранице съехала, что ли?

– Нет, ты покажи, покажи свой кошелек, – настаивал Белый.

– Да пожалуйста! – Космос вытащил пухленький бумажник и кинул его на стол. – Нравится? – как можно ядовитее поинтересовался он.

– Не-а, – помотал Саша головой. – Кос, а ты мой чемодан заметил?

– Его трудно не заметить! – загоготал, несмотря на нервное состояние духа, Космос. Чемодан у Саши, действительно, впечатляет. Не чемодан – сундук на колесах. «Чтобы костюмы не мялись», – объяснял Саша еще перед поездкой, когда они с огромным трудом втиснули сундук в багажник машины.

– Так вот, Кос, – Саша назидательно поднял вверх указательный палец, – теперь нам будут нужны именно такие кошельки! – И он развел руки, как рыбак, рассказывающий о ките средних размеров, выловленном в подмосковном пруду.

Кос мучительно соображал:

– Что-то, Сань, я торможу…

Саша смотрел на него с хитрой доброй улыбкой: прямо Санта-Клаус пролетом над Малаховкой.

– Нет?! – восторженно заорал Космос. Дошло-таки. И пятнадцати суток не прошло.

– Да!!! – заорал Белый.

– Ты гений! – вопил Кос.

– Мы сделали это! – вопил Саша.

– Александр Николаевич! – в дверь заглянула Людочка, от диких криков запамятовавшая, что общаться можно и по громкой связи. – Вам что-то нужно?

– Шампанского! – распорядился Саша и уточнил. – Налейте себе.

– А вам? – растерялась Людочка.

– А мы уж как-нибудь так, по-пролетарски, самогончиком…

Саша плеснул шнапса и они с Косом чокнулись с таким размахом, что пахучий напиток плеснул через край.

– Сань, что, может, отпразднуем, я пацанов подтяну? – предложил Космос, но Саша отрицательно помотал головой:

– Не-а, брат. Я сейчас домой. Я ж Ольке так и не звонил. Она там, наверное, с ума сходит.

– Ну-ну, – Кос понимающе ухмыльнулся.

– Вы уж там оторвитесь за меня, лады?

– Вот в этом можешь не сомневаться! Й-ех!

Чувства переполняли Космоса, и, сделав радио чуть погромче, он начал свой танец. Это был танец победы. Нечто среднее между чечеткой и лезгинкой. Саша не выдержал и, смеясь, присоединился к вошедшему в раж другу. В Сашином исполнении победа смахивала на сиртаки с элементами вольной борьбы.

По ящику давали сериал. Изо дня в день богатые плакали и никак не могли остановиться. Оля смотрела на их страдания краем глаза, почти с самого начала фильма запутавшись в бесконечных персонажах, говорящих одно и то же и к тому же одинаковыми фальшивыми голосами. Каждую мелочь они обсуждали до головокружения. Оля сидела с ногами на диване, читая «Трех мушкетеров». С тех пор, как Саша уехал, книги более серьезные были ей не по силам. Три мушкетера и тысячесерийный фильмец как фон – то, что надо женщине, чтобы не дергаться.

– Вы положили эту бумагу в сейф? – бубонил телевизор и сам себе отвечал.

– Да, я положил эту бумагу в сейф, – но содержательный диалог этим только начинался.

– А вы уверены, что положили эту бумагу в сейф?

– Конечно, я уверен, что положил эту бумагу в сейф.

– Я сама видела, как он положил эту бумагу в сейф.

– Вы не видели, кто-нибудь положил эту бумагу в сейф? – на экране появлялся очередной персонаж, и диалог начинался по-новой:

– Я сам положил эту бумагу в сейф.

– Он утверждает, что положил эту бумагу в сейф.

– А я видела, как он положил эту бумагу в сейф.

Разговор шел на свежий виток, с трагической уже ноткой, давая очередную возможность высказаться всем присутствующим:

– Так почему же этой бумаги в сейфе нет?!

Этого Оля так и не узнала – раздался длинный непрерывный звонок.

– Сашка! – она вскочила, бросилась к двери. «Три мушкетера» упали на пол, но, кажется, не обиделись. А уж «богатым» и вовсе было ни до кого – они оставались вполне самодостаточными.

Сияющий Саша стоял на пороге и все давил и давил на кнопку звонка. Прямо пожарная тревога!

– Сашка! Ты! – она обхватила его за шею, мелкими поцелуями покрывая такое родное улыбающееся лицо. Он подхватил ее на руки, оторвавшись, наконец, от звонка, внес в прихожую.

– Олька! Соскучился дико! – смеялся он, пытаясь поймать ее губы.

Хлопнул дверью и поцеловал. Сладко-сладко, долго-долго.

– Саш, ты ж голодный, – уже отбивалась она.

– Уж-жасно, – подтвердил он и сделал вид, что хочет съесть свою любимую вкусную женушку.

– А чемодан? – вдруг вспомнила она.

Саша хлопнул себя ладонью по лбу:

– Блин, он там! – Чемодан терпеливо ждал за дверью.

Ужинали при свечах. Оле почему-то казалось, что Саша страшно голоден, она все подкладывала и подкладывала ему кусочки жареной свинины. Сама не ела, сидела напротив мужа и все никак не могла наглядеться.

– Оль, все! – Саша решительно отодвинул тарелку. – Больше не могу, честное слово. Только чай и…

– Что и? – игриво спросила Оля.

– Оль, – серьезно сказал он, не принимая игривого тона, – помнишь наш разговор в китайском ресторане?

– Помню, конечно. Я все наши разговоры помню, – она испытующе, исподлобья посмотрела на мужа.

– Ты тогда говорила о…

– О ребенке? – Оля стала серьезной.

– Именно. Так вот, думаю, что сейчас настал тот момент, – торжественно продолжал Саша, – когда мы можем вернуться к этому разговору.

– И?

– И приступить немедленно к реализации данной программы!

– А чай? – растерянно спросила Оля.

Саша медленно встал. Оля, как сомнамбула, поднялась тоже, потянулась навстречу. И уже ничего в мире не существовало. Исчезло, сгинуло, испарилось. Остались только он и она. И остывший чай в фарфоровых чашках.

34

Март девяносто третьего выдался в Москве премерзейший. Природа, похоже, сходила с ума. В начале месяца все вдруг принялось таять так стремительно, будто готовился великий потоп. Зато потом вдруг резко похолодало, и дороги заодно с тротуарами превратились в сплошной ледяной каток. Особенно гадким был ветер, пронзительный и колючий. Ледяные надолбы посыпали какой-то въедливой дрянью, отчего лед превращался в крошащуюся коросту, а жижа от подтаявшего льда портила обувь на раз, хоть отечественную, хоть фирменную.

Зато в офисе на Цветном бульваре царило, казалось, вечное лето. Когда-то сдуру затеянное Фарой озеленение приемной получило свое бурное развитие. Фил как-то в шутку посоветовал Людочке развести здесь зимний сад. Она же его слова восприняла как руководство к действию. Теперь в планировании расходов на хозяйственные нужды озеленение офиса значилось отдельной строкой. Цветочная лихорадка заразила и Пчелу. Из Амстердама он исправно возил приобретенные на знаменитом Цветочном рынке редкие породы кактусов. Он особенно гордился тем, что делал это исключительно контрабандным путем, ибо через наши границы частным лицам провозить плоды, цветы и семена было почему-то строжайше запрещено.

Гордостью Людочки была огромная пальма в кадке, прикупленная по случаю в Ботаническом саду. Космос безжалостно прицепил булавками к ее листьям уйму красных бусинок, отчего пальма в обиходе приобрела гордое название «развесистой клюквы».

Но главное было другое. Деньги текли буквально рекой. Хорошенькой такой зеленой рекой. Иногда их скапливалось так много, что они едва помещались в сейфе Белого, хотя сейф этот был с высотой человека, а в ширину как целых четверо.

Часть денег, полученных от европейских партнерам, по нескольким схемам удалось перекинуть в оффшоры. Наличку Пчела частично вкладывал в разные предприятия в сфере сервиса в Амстердаме, Вене и даже в Лиссабоне. Это позволяло потихоньку переводить их на легальные счета в европейских банках.

Однако некоторые партнеры предпочитали расплачиваться наличкой прямо в Москве. Ясное дело, Россия же все больше становилась страной вечнозеленых долларов. Таким образом возникла по-своему уникальная проблема: что делать с этими грудами купюр. Слова Саши о кошельке-чемодане оказались пророческими. Хотя отчасти и аллегорическими – реально деньги приносили в больших кожаных кейсах.

Это была тогда такая мода в Москве – «расплачиваться дипломатами», так как все серьезное денежное обращение происходило на лично-наличном уровне. Варварском, но единственно надежном, особенно, если свидетелями сделки были хорошо вооруженные пацаны. Причем купюр было так много еще и потому, что все они были разного достоинства – от гордых стодолларовых «Франклинов» до скромных пятерок-»Линкольнов». Разве что однодолларовых и «двушек» не наблюдалось.

Вот как раз сегодня с промежутком в полчаса приволокли аж целые четыре кейса.

– Белый, они уже не лезут! Вываливаются! – обернулся Кос.

Они с Филом как раз перекладывали пачки из последнего дипломата в сейф.

– Ну, складывай сверху, – посоветовал Саша, прикрыв рукой телефонную трубку. Как раз в этот момент он говорил с Веной, с Генрихом Петровичем, который докладывал об удачной реализации очередной партии. – Блин, деньги к деньгам! – с деланным недовольством в голосе констатировал он.

Пчела сидел в кресле, возложив ноги в штиблетах из крокодиловой кожи на журнальный столик. Был он занят очень важным делам: аккуратно подпиливал и без того коротко обрезанные ногти.

– Слушай, Фила, – Пчела отложил пилку и принял более приличную позу. – А помнишь, у Артурки весы были? Он все за весом своим следил?

– Да были где-то, – пожал плечами Фил. – Вроде на них потом Людка взвешивалась. Может, на кухне где-то валяются? Люда! – крикнул он, приоткрыв дверь.

Люда появилась из-за развесистой клюквы.

– Люда, где Артуркины весы, глянь, пожалуйста, – буквально взмолился Пчела.

– Вы что, взвеситься решили?

– Ага, у нас соревнование, – ответил Пчела.

– Сейчас принесу, – буквально ни один мускул не дрогнул на людочкином лице.

За время работы в этом офисе в одной и той же должности она, кажется, привыкла уже ко всему, и совершенно разучилась удивляться.

– Пчел, а на самом деле – на хрена тебе весы? – почесал затылок Фил.

– Лавандос будем взвешивать.

– А что? Дело, – восхитился Кос.

Небольшие напольные весы установили посреди стола.

– Фил, ты выкладывай деньги, я буду взвешивать. А ты, Белый, записывай, – деловито распорядился Пчела. Он любил и умел обращаться с деньгами.

Процесс пошел. И занял он ни много, ни мало, а целых полтора часа. Прерывался он только на очередной тост. Вещал Космос.

– Это все – тлен и суета, – говорил он уже в который раз, опрокидывая в себя очередную рюмку то «Хеннеси», то «Курвуазье». – Главное, что мы – вместе!

– Кос, смени пластинку! – посоветовал ему Пчела.

И Кос сменил. Увлекшись и окончательно почувствовав себя разочарованным миллионером, Космос свернул пятидолларовую бумажку в трубочку, и, запалив ее зажигалкой, принялся раскуривать толстую гаванскую сигару.

Пчела неожиданно грубо вырвал у него из рук купюру и задул огонь:

– Ты что, очумел? Это ж деньги!

– Да какие это деньги?!

– Деньги, деньги! – Пчела аккуратно разгладил бумажку и осторожно положил ее в общую кучу на весы. – Вот видишь, Космос Юрьевич, ровно семь кило. Белый, записал?

– Записал, записал, – кивнул, усмехнувшись, Саша. – Фил, а заказал бы ты сейф побольше.

– Да, Белый, ты гений! Из любого положения, выход найдешь! – чуть заплетающимся языком старательно выговорил Фил. – Завтра же закажу. Сразу два.

– Блин! – заорал Пчела, вскакивая.

Стодолларовый самолетик, втихую сложенный и пущенный Косом, угодил ему прямо в глаз.

– Ну, Космос, погоди!

Он бросился на Космоса, повалил его на стол. Два богатых человека подняли в момент такую возню, что все деньги, столь тщательно взвешиваемые, разлетелись по кабинету, как маленькие птицы. Серо-зеленые такие птенчики с лицами президентов на неокрепших крыльях.

35

Последнее время Фил зачастил в Амстердам. Всякие эротически-экзотические места, куда его упорно таскал старожил Пчела, ему быстро наскучили. Но зато он открыл для себя совсем другую сторону европейской жизни, которая его друга совершенно не интересовала. Хотя вся Европа, казалось, свихнулась на здоровом образе жизни. Всяких фитнес-клубов, спортивных центров и тренажерных залов здесь было во множестве.

Филу больше остальных полюбился спортивный клуб «Атлетико», принадлежавший бывшему боксеру Людвигу Муру. Людвиг был по происхождению суринамцем, но родившимся уже в Голландии. В спорте Людвиг больших успехов не достиг, зато очень хорошо вписался в бурно развивающийся околоспортивный бизнес.

И однажды Филу пришла в голову гениальная мысль. Если соединить опыт Людвига, и его, Филовы, деньги, то вполне можно было бы открыть нечто подобное и в Москве. Фил буквально заболел этой идеей и ни о чем другом даже не мог говорить. Даже кино отошло на второй план.

– Ну что ты маешься? – сказал ему однажды Пчела. Он возлежал в кресле и курил сразу две сигареты, лениво стряхивая пепел в кадку с юккой. – Бери за задницу своего негра…

– Он не негр, а суринамец, – обиделся за Людвига Фил.

– Один хрен. Слушай сюда, Теофило. Я в денежных делах получше твоего понимаю. Чтобы совместить приятное с полезным, тебе надо создать с ним совместное предприятие. Это сейчас в Москве хорошо прокатит, и проблем с открытием не будет. Да и лишнее корыто для бабок образуется. Для отмывания, в смысле. – Пчела затушил сигареты и вскочил на ноги. Филу надо было объяснять все подробно и желательно на пальцах. – Понимаешь, Фила, в Москве все, кто может платить реальные бабки, больше клюют на все заграничное. Мы откроем где-нибудь в центре точно такой же голландский атлетический клуб. Народ валом повалит. Ты представляешь, какие бабы к нам туда будут ходить! – Пчела поцеловал кончики пальцев.

– Подожди, подожди, Пчела, у Людвига же чисто мужской клуб?

– Нет, Фила, в Москве это не покатит. Откроете отделение для баб-с. Это как в бане. Мужское и женское отделение. Девочки направо, мальчики налево. А всякие фитнес-бары и прочая херня – общее. А вот там уже все бабы – наши. Прикинь?

– А что, мысля. – Филу были по барабану фривольные расклады Пчела, но «мысля» о СП, которые тогда и в самом деле плодились в Москве как грибы, восхитила его. – Ты, Пчела – голова. Правда, мне что-то такое уже и представлялось, но до совместного предприятия я бы не допер. Спасибо, брат, – и Фил крепко пожал Пчеле руку…

Когда к делу подключилась Инга, все пошло как по маслу. Людвиг сначала очень удивился, но после поездки в Москву пришел в неописуемый восторг по поводу этой идеи. Москва ему страшно понравилась. Но уж слишком часто там приходилось нарушать спортивный режим. Людвиг не привык пить так помногу и в любое время суток.

Помещение для московского «Атлетико» нашли на Мясницкой в подвале старого доходного дома. По слухам, в этом подвале когда-то, еще до революции, располагались винные склады. Теперь помещения были в полном запустении. Людвигу эти подвалы даже не рискнули показать, потому что на момент его приезда там царили исключительно мокрицы и бледные подземные грибы.

Но уже через месяц суринамца привели на первую экскурсию. К этому времени удалось полностью осушить подвалы и устроить нормальную вентиляцию. А еще через три месяца все подземелье сияло итальянским кафелем, в бассейне плескалась голубая вода, и даже туалеты благоухали гиацинтовым дезодорантом.

Тренажеры привезли и установили спецы Амстердама. Дорого, но надежно. Один из залов отдали под бокс. А для не слишком спортивных друзей поставили несколько биллиардных столов. В общем, можно сказать, что московский «Атлетико» по роскоши заткнул за пояс своего амстердамского собрата. Торжественное открытие наметили на 25 марта. Фил готовился к этому дню, как девушка к первому свиданию. С утра он даже побрился два раза.

На открытие съехались самые сливки московского общества. Так, по крайней мере, представлялось Филу. Во всяком случае, на узкой Мясницкой даже на время перекрыли движение.

Здесь были высокопоставленные чиновники московской мэрии – целых два. Они ведали спортом и досугом и стоили немалых денег. Но без этой сладкой парочки никакого «Атлетико» просто бы не было. Приглашение известных актеров, певцов и депутатов, обошлось куда как дешевле – каждому из них подарили годовую клубную карту. На таком подарке звездам особенно настаивал поднаторевший в рекламе Людвиг. Он говорил:

– Фил, если среди членов твоего клуба значится, например, Шварцнеггер, или Мадонна, то ежедневное заполнение залов тебе обеспечено. У нас известным людям даже платят, если это необходимо, – и он всплескивал руками. – Вы, русские, все умеете, но в рекламе ничего не понимаете! Какой же бизнес без рекламы!

Он заставил Фила раскошелиться и на телевизионную группу для подготовки репортажа о церемонии открытия, и вовсе вогнал друга в расходы, настояв на регулярном прокате по ящику рекламных роликов.

Красную ленточку доверили разрезать Александру Ивановичу Киншакову. Под аплодисменты собравшихся он это и сделал с присущей ему элегантностью. После «разрезания» наступил черед речам, скрашиваевым, впрочем, халявным шампанским.

Неофициальную часть с выпиванием и закусыванием решили провести все-таки не в клубе, а в расположенном по соседству ресторане «Самовар». Из гигантского самовара в честь праздника там наливали коньяк высочайшего класса. Гирлянды баранок служили основным украшением интерьера.

– Настоящие! – удивился Космос, отломив одну из них.

– Кос, пошли в тот зал, – тянул друга за рукав Пчела. – Там телки – зашибись! И с артистическим уклоном, ты ж это любишь. – Пчела имел в виду девочек из кордебалета, которые разминались у стойки с бутербродами. Их номер – «классический канкан», должен был стать заключительным аккордом сегодняшнего празденства.

– Ну что, тезка, поздравляю, – только в ресторане Киншаков подошел к Саше, прежде было не пробиться. – В правильном направлении развиваетесь. Я всегда в Валерку верил. Мы скоро с ним еще такое кино снимем, что Венеция с Каннами отдыхать будут.

– Не вопрос, Александр Иванович, чем сможем, и мы поможем. – Саша с удовольствием ответил на крепкое рукопожатие.

Пообщавшись с Киншаковым и парой модных певичек, Саша плотно вписался в компанию, где пили и закусывали депутаты и двое мэрских. Вскоре они уже смеялись и громко чокались.

36

Белому уже осточертел его кабинет и сидячая работа…

– У меня на рубашке локти протираются, – жаловался он Оле, – придется заводить нарукавники.

Когда Фил открыл новый клуб, Саша все не шибко официальные встречи стал назначать именно там. Ну, не на тренажерах и в бассейне, конечно, а в биллиардном зале. Кондиционированный воздух и насыщенный зеленый цвет столов настраивали на спокойные неспешные разговоры и как нельзя лучше способствовали успешному достижению предварительных договоренностей. Иногда прямо на зеленом сукне и подписывались важные деловые документы.

Вот и теперь только что прилетевшему из Европ Пчеле он назначил встречу именно здесь.

– Ну что, разомнемся? – предложил Саша другу, как только тот показался на пороге.

Пчела с каждым приездом становился все более «иностранным». На сей раз на нем было шикарное кашемировое пальто песочного цвета и под стать пальто кремовое кашне в мелкий коричневый горох.

– Экий ты авантажный в новом прикиде! – смеясь, восхитился Саша.

Слово «авантажный» он недавно услышал от Оли и теперь был несказанно рад использовать его по назначению.

– А то! – Пчела повернулся на каблуках и сделал несколько шагов вперед, ловко имитирую походку манекенщиц на подиуме: что называется, «от бедра». – Нравится?

– А что, нормально!

– По специальному заказу шили. В Кельне.

– Может, и мне по блату сосватаешь?

– Без вопросов. Только мерку надо с тебя снять…

– Рано! – как-то довольно мрачно отмахнулся Саша.

Пчела не сразу врубился в смысл Сашиного возражения. Когда же до него дошло, он аж сплюнул через левое плечо:

– Типун тебе на язык, Белый! Ну тебя с твоими замогильными мотивами!

– Ладно, замнем. Разоблачайся, вот твое оружие. – Саша протянул Пчеле кий рукояткой вперед. – Кто разбивает?

– Ты давай, начинай. Так и быть, даю фору. – Самонадеянный Пчела, скинув пальто, демонстративно обрабатывал кончик кия специальным мелком.

И зря он оказался столь щедрым – Белый уже порядком поднаторел в игре, и пока не закатил в лузу подряд четыре шара, не остановился.

– Хватит, для форы-то? – ласково поинтересовался он.

– Сойдет, – Пчела, символически поплевав на ладони, пристроился к угловому шару.

– Давай дуплетом, – подбодрил его Саша.

– Не учи ученого. Я лучше вот этого своячка попробую.

Пчела промазал, причем солидно. Но не смутился и откомментировал в привычной своей манере:

– Рука сегодня не та. «Хеннеси» в самолете перебрал

– Плохому танцору, знаешь что, Пчела?

– Да иди ты со своей народной мудростью! Давай лучше выпьем. Разговор есть.

– Без поллитры не осилить?

– Посмотрим, – Пчела положил кий на край стола и стал серьезным. – Посмотрим, – повторил он.

Коньяк и кофе принес им бармен и поставил на журнальный столик в углу биллиардного зала. Они сидели друг напротив друга в низких мягких креслах и потихоньку пригубливали коньяк, закусывая тонко нарезанным лимончиком. Кофе оставался нетронутым.

– Ну, что у тебя, Пчелкин? – ласково спросил Саша и вдруг поймал себя на том, что повторяет преувеличенно заботливые интонации Кирпича.

Именно так, как с умственно неполноценным ребенком, говорил с ним Кирпич, не к ночи будь упомянут, в ту историческую встречу в венском кафе. Надо же, прилипчивой оказалась манера вести «задушевный» разговор. Задушевный – это от слова душить, не иначе.

– Так что? – переспросил он уже нормально, по-своему.

– Сань, я не хотел поднимать этот вопрос…

Пчеле, похоже, было не до Сашиных интонаций, он всерьез был чем-то озабочен.

– Ну, рожай, рожай, что ты тянешь кота за яйца?

– В общем, слушай сюда, Белый.

Но он не сразу начал говорить, а как бы взял еще короткий тайм-аут, долго раскуривая сигарету. Саша откинулся в кресле и с интересом рассматривал Пчелу. Кажется, он уже догадывался, о чем тот хочет говорить. Но помогать ему рожать отнюдь не собирался.

– Вот смотри, Белый. Ты – голова. И этого никто не отрицает. Что делаю я? Вкалываю, как бобик. Ты ведь этого не отрицаешь?

Белый в знак согласия помотал головой и чуть заметно улыбнулся.

– Значит, не отрицаешь. И правильно. Я тяну все заграничные дела, мотаюсь, как в проруби, по всей Европе…

– И что, ты хочешь сказать, тебе все это не нравится?

– Да ты не понял! Я красот этих и не вижу. Одни дела. Ложусь в первом часу, встаю в начале восьмого! – Для Пчелы-совы это и впрямь было сродни подвигу: вставать ни свет ни заря, с петухами.

– И что, прямо каждый день? Что-то ты не слишком осунулся. – Саша внимательно вгляделся в лощеную физиономию друга.

– Ладно, Сань, не подкалывай, я серьезно, – слегка надулся Пчела. – Ты вот скажи мне, чем занимается Космос? А?

Саша, не отвечая, закурил.

– И не надо, – согласился Пчела, – я сам тебе скажу. Ни хрена он в последнее время не делает. Повадился чуть не каждую неделю в Таджикию мотаться. Что ему там, намазано? Дел там особых нет – канал и так исправно работает…

– Так может, он потому и работает исправно, что наш друг Кос не оставляет его своим вниманием? – прищурился Саша, вновь с неудовольствием ловя себя на подражании Кирпичу. Тьфу, прямо напасть какая-то!

– Да брось ты, Белый, – Пчела снисходительно улыбнулся. – Сам прекрасно знаешь – хобби у него там. Охотятся они вместе с фарой. Соколиная охота вещь, конечно, клеевая, но Кос мог бы и делом больше заниматься.

– Мысль понял. Что еще? – Саша затушил сигарету и тут же закурил новую. – Давай, давай, выкладывай.

– А что Фил? – не заставил себя упрашивать разошедшийся Пчела. – Я, конечно, Фила уважаю, но он всю безопасность перевалил на зама, а сам целыми днями ошивается или в своем клубе, опять в какой-нибудь херне снимается. Ах, майн либер Августин, Августин, Августин… – фальшиво спел Пчела, пародируя Фила в роли фашиста.

– Хорошо, – жестом остановил его Белов. – И эту мысль я понял. Какие же ты из всего этого выводы делаешь, Пчела? Ведь ты же делаешь выводы, а?

– А вывод простой, Саня. Мы ведь пока не при коммунизме живем, где каждому по потребности. Мы должны жить по принципу: каждому – по труду. Нас, кажется, так в школе учили? И ведь верно, если пораскинуть мозжечками, учили!

Разгорячившийся Пчела стукнул по журнальному столику, опрокинув свою рюмку. Резко и приятно запахло коньяком.

– В школе, говоришь? Вроде, что-то было такое, – спокойно согласился Саша. – Помню.

– Так вот, – обрадовался Пчела, – если называть вещи своими именами, то мне кажется, что прибыль мы распределяем несправедливо.

Саша кивнул и потянулся к телефонной трубке.

– Ты куда звонить собрался? – насторожился Пчела. Хрен его разберет, что там у Белого на уме?

– Как куда? Филу и Косу. Пусть друзья подъедут, ты им сам и изложишь свою новую позицию. Предложишь им свой финансовый расклад. Можешь даже послать их подальше. Но только – сам. А не через меня. – Саша серьезно посмотрел на вмиг покрасневшего Пчелу.

– Да нет, Саня! – заволновался Пчела. – Не гони. – Я ведь ничего пока не предлагаю. Я просто с тобой эту проблему обсудить хотел.

– Со мной обсудить?! – Саша резко поднялся из кресла и склонился над Пчелой. – А ты разве забыл, что все проблемы мы договаривались решать вместе? Или на Ленинских горах тогда с нами не Витя Пчелкин был, а какой-то хрен с горы? Нет, ты мне ответь. Тебе что, денег мало?

– Саня, ну перестань. Все, все, – Пчела, сдаваясь, поднял вверх руки. – Я понял. Я был не прав.

– Ладно, Пчелкин, – вздохнул Саша. – Я прощаю тебе этот приступ жадности. И даже обещаю, что наш разговор навсегда останется между нами. Запомни только одно: бешеные деньги не должны сводить нас с ума. Мы не имеем права забывать, что работаем не только ради них. И даже не столько ради них.

Он снова сел в кресло, разлил коньяк:

– Ну, поехали?

– Приехали! – радостно откликнулся Пчела и так резво влил в себя стопарь, что даже закашлялся.

– Хотя… – улыбнулся Саша уже обычной своей широченной улыбкой, – хотя тебе за все я должен сказать отдельное спасибо. Ты, Пчел, растешь прямо на глазах, скоро банками заправлять сможешь. Я не шучу. Это нам совсем скоро понадобится. Оглянуться не успеешь. Но и на Фила с Косом не гони. Они свое еще отработают. Да что далеко за примером ходить!

Саша встал, подошел к игровому столу, ласково, как лошадь, погладил по суконной зеленой поверхности:

– Вот тут, в этой биллиардной, я знаешь, сколько уже контрактов подписал? Знаешь, сколько серьезных людей из власти сюда запрос-то приходят? А ведь Фил все это закрутил…

– Не без моей помощи, кстати, – ввернул неугомонный Пчела.

Но Саша сделал вид, что пропустил его реплику мимо ушей:

– А Кос? Да одних идей он за последнее время столько набросал, что за одно это мы ему должны быть благодарны. Голова у него, что компьютер. А это дорогого стоит. В общем, зря ты этот разговор затеял…

– Ладно, Саня. Замнем. Будем считать – бес попутал…

– Хорошо, – легко согласился Саша. – Партию-то доигрывать будем?

– Да ну ее, – отмахнулся Пчела. – Ты же все равно выиграешь.

– А то! – Саша взял кий и, примерившись, легонько двинул по ближнему шару. С легким перестуком в дальнюю лузу упал первый шар. Чуть помедлив, следом последовал и другой. – Что и требовалось доказать!

Довольный Саша дунул на кончик кия, точно на дуло «кольта» после удачного выстрела.

37

Кос наконец-то обзавелся своей квартирой. Он долго не мог этого сделать, во-первых, потому что и дома-то почти не бывал, а во-вторых, никак не мог оставить отца. Тот в последнее время сильно сдал, хотя и не показывал вида.

И тут оно как бы само собой обломилось. Соседи отца по лестничной площадке, физики, сваливали штаты на ПМЖ. Квартиру, соответственно, продавали. На ловца и зверь бежит – Космос подсуетился вовремя. Всю мебель он с удовольствием сбагрил родственникам отъехавших – растащили подчистую, как муравьи. Те крохи, что никому не понадобились, просто вынесли на помойку. Оттуда хлам улетучился в мгновение ока, только старые литературные журналы растащили по двору мальчишки. И обрывки разодранной на листочки высокой литературы метались по детской площадке, оседали в лужах, шуршали под ногами как опавшая листва.

– Пустую квартиру в тыщу раз легче ремонтировать, – разъяснял Кос всем любопытствующим. – Да и мебель мне не нужна. Я по жизни минималист!

Но это он прикидывался таким простым пареньком. На самом деле Кос не был минималистом, напротив, пышный образ жизни был ему более по нраву. А именно – образ жизни настоящего, неподдельного Востока манил Коса, чаровал слишком мягкими коврами, чересчур сладкими фруктами, заунывными мелодиями и дурманящим запахом благовоний.

Под свой день рождения, к первому апреля, Кос подгадал и новоселье. Хотел было зажать, но не вышло – народ жаждал зрелищ и хлеба с Косовой руки. Приглашая пацанов, Кос загадочно подмигивал всеми частями лица, делал странные пассы руками, обещая нечто необыкновенное. Народ был страшно, прямо-таки дико заинтригован. И, как обычно, готовились к розыгрышам, раз уж Космоса угораздило родиться в день дурака.

Причем Коса было разыгрывать одно удовольствие – уж больно в этих делах он был доверчив. В прошлом году пацаны выдернули Коса на стрелку с чеченами прямо из ресторана, расслабленного донельзя. Кос мужественно рванул было, его еле удалось вернуть с полдороги назад. А то бы он перестрелял по ходу дела всех встречных и поперечных, отбирая их исключительно по национальному признаку. После этого решили больше на производственные темы не шутить…

Первыми пришли Фил с Тамарой. Вручив Косу огромную коробку с посудой, Тамара потребовала:

– Ну, именинник, удивляй!

– Знакомьтесь, Татьяна! – первым делом представил Кос вышедшую из кухни девушку, веселую черноглазую хохлушку с неестественно белыми волосами.

Татьяну он считал своей новой боевой подружкой. И у него были на то веские основания – они были знакомы уже три дня. Татьяна работала в ГУМе в отделе ковров и последние три дня Кос прямо-таки пасся в ее секции. Сегодня, наконец, удалось уговорить девушку прийти в квартиру под предлогом «помочь на кухне». В предыдущие дни и под иными предлогами скромная хохлушка заскочить на кофе и какао с чаем решительно отказывалась. Кос и не форсировал – продавщица ему нравилась ужасно. На сегодняшний же день в отношении Татьяны у Космоса были особые планы.

На ней было коротенькое в обтяжку ситцевое платьице, поверх которого был повязан клетчатый мужской фартук ниже колен.

– Ой, извините, – затараторила девушка, и на щеках ее обозначились смешные ямочки, – у меня руки мокрые. Я там овощи мою. Вы проходите, проходите в залу, я сейчас, – у нее был мягкий, неуловимо провинциальный говор и нежная улыбка опытной соблазнительницы.

– Ну, – Кос гостеприимно раскинул руки, – вперед, изумляться!

– Как она тебе? – тихонько спросил он фила.

– Нормально, – пожал тот плечами.

Космос к приему и вправду подготовился на славу: гостиная была устлана коврами и усыпана подушками с восточными орнаментами. Прямо не московская квартира, а шатер эмира бухарского. Еще бы наложниц, птиц в золотых клетках и бриллиантов с рубинами-изумрудами в открытой шкатулке, чтоб пересыпать меж пальцев. Чтоб с тихим перестуком сыпались камешки друг на друга. И чтоб музыка: тягучая, нескончаемая. В общем, волшебная получилась комната.

– А стол где? – спросила практичная Тамара.

– Вот здесь скатерть-самобранку расстелем, – Космос указал на центральный ковер. Вы дальше проходите.

– Ух ты, ни фига себе! – даже выдержанный Фил не смог сдержать восторга. В следующей комнате стояли низкие восточные диваны. Но центром ее была не скатерть-самобранка, а самый настоящий кальян. Такие обычно держат в самых старинных восточных кофейнях.

– Оттянемся, брат? – довольный произведенным эффектом, сказал радушный хозяин. – Я тут яблочного табачку специального привез. Располагайтесь пока. Напитки вот, перед вами.

На небольшом возвышении стояла целая батарея разнокалиберных бутылок.

– Ну ладно, вы там разминайтесь, а я на кухню. А то Татьяна там одна, – и Тамара ускользнула помогать по хозяйству.

– Женская солидарность. Уважаю! – похвалил ее Космос.

– Слышь, Кос, – почесал Фил в затылке, – а ты теперь все время, что ли, так жить будешь?

– Как так? – не понял Космос.

– Ну, на коврах. Есть, пить, спать?

– Ты, брат Фила, ничего не понимаешь. Ковер – это символ жизни, – с пол-оборота завелся Кос. – По старинному ковру можно читать судьбу человека.

– О-о-о! Узнаю брата Васю, в смысле Фару. Может, ты теперь мусульманство примешь?

– А что? Может, и приму. Не самая худшая в мире религия. – Кос сложил руки на груди и задумчиво зажевал губами.

– Но ведь там, – деланно удивился Фил и сделал большие-пребольшие глаза, – вроде как обрезание делать надо?

– Нет, вот с этим я пока повременю, – опомнился Кос. – Меня больше волнует философская сторона вопроса…

– Это ты про многоженство, что ли? – понимающе усмехнулся Фил.

Космос не успел ответить – гость повалил валом. Все припозднившиеся пришли одновременно, задерживался лишь Пчела. Да что-то Макса не было видно.

– Вы что, сговорились, что ли? – изумлялся Космос, распаковывая подарки.

Все, как один, дарили имениннику и новоселу кухонную утварь. Всяких кастрюль, бокалов, чашек, и хитрых, не поймешь для чего предназначенных, приспособлений хватило бы на целый полк домашних хозяек. Дикому же Косу было немного не по себе. «Жениться, что ли?» – подумал он, и эта мысль ему неожиданно понравилась. А что, прикольно, жених с таким вот кухонным приданым!

Оля, Саша и пацаны с подружками восторгались роскошным убранством квартиры практически хором. И все как один задавали вопрос об обрезании.

– Да сделаю, сделаю я это ваше обрезание! – наконец не выдержал Космос. – Только отстаньте вы с этим вопросом!

Очередного звонка в дверь замученный призраком обрезания хозяин не услышал. Дверь припозднившемуся Пчеле открыла Татьяна. Именно ей Пчела и подарил роскошный букет истошно благоухающих лилий.

– Это что за прекрасная фея? Я не ошибся ли адресом? – ворковал Пчела, целуя девушке ручку, несмотря на все ее протесты.

– Я ж лук режу! – Ей все-таки удалось вырваться из рук шикарного красавца в темно-желтом восхитительном пальто.

– Это мой любимый овощ. – Пчела льстивым взглядом соблазнителя осматривал прекрасную резчицу лука.

– Э-э! Брателла, полегче на поворотах. – Космос довольно бесцеремонно оттолкнул друга. – Это моя девушка, – объяснил он Пчеле, когда Татьяна с букетом рванула обратно на кухню.

– А что ж ты свою девушку к станку поставил? Джентльмен называется, – пожурил Пчела. – Ну, с днем рождения, брат! – и он вручил Космосу миксер-универсал с пятнадцатью насадками. – Только что не танцует, – так отрекомендовал он достоинства этого чуда кухонной техники.

– Кос! А где же Юрий Ростиславович? – поинтересовался Саша.

– Да он в Сан-Франциско на конференции. По астероидам, – объяснил Космос. – Мы с ним потом отдельно отпразднуем. Ну что, все? Может, сядем?

– Макса нет, – оглянулся Саша. – Но думаю, скоро подтянется. А вот насчет сесть, тут у нас, кажется, проблемы.

– Тогда возляжем, как древние греки, – не преминул показать свою образованность Пчела.

Возлегли вокруг невообразимого количества еды, разложенной в глиняные среднеазиатские плошки. В центре стояло огромное блюдо с пловом.

– Татьяна, неужели это вы такая замечательная кулинарка? – томно спросил Пчела у моментально покрасневшей девушки.

За нее ответил Космос:

– Танюха, конечно, хорошо постаралась. Но в основном все эти разносолы из «Узбекистана». Зато все настоящее, никакого гнилого Запада, один чистый Восток. Кристально чистый Восток, – подчеркнул Космос. – По спецзаказу!

– Внимание, внимание, – Саша постучал вилкой по фужеру, – у всех налито? Кто не налил, поторопитесь. Я буду говорить за нашего друга Космоса Юрьевича, которому сегодня, и это не первоапрельская шутка, исполнилось от роду ровно двадцать четыре года. – Саша оглядел всех веселым взглядом и продолжил: – Одна из главных черт нашего общего друга это то, что он человек увлекающийся. И это замечательно. Так выпьем же за то, чтобы его увлечения совпадали с его возможностями. А с возможностями мы ему поможем. Ура!

Едва успели осушить бокалы и рюмки, как раздался звонок в дверь. Это прибыл Макс.

– Всем привет! Кос, поздравляю! Я тут почтальона по дороге перехватил. Кос, тебе аж целых три телеграммы.

– Кос, давай я вслух прочитаю! – протянул руку Саша. Взяв телеграммы, он развернул первую. – О! Тут чего-то не по-русски. А-а, просто латинскими буквами. Кос, это от Юрия Ростиславовича.

Быстро зачитав текст поздравления из Сан-Франциско и вторую, длиннющую телеграмму от Фархада, Саша торжественно приступил к оглашению третьего приветствия.

– Ни хрена себе! – воскликнул он, едва развернув огромный бланк.

– Что там? – напрягся Космос, по-хозяйски обнимая Таню за плечо.

– Правительственная! – Саша чуть не задыхался от восторга.

Оля с подозрением смотрела на мужа – что это он вдруг так воодушевился?

Саша приосанился, пригладил волосы, и только тогда начал читать, с чувством произнося каждое слово:

– Уважаемый Космос Юрьевич! Вы – один из лучших представителей того поколения, чья нелегкая молодость совпала со становлением новой российской государственности. Именно такие как вы молодые люди с умными головами и горячими сердцами являются надеждой вашей многострадальной России. Мы верим в вас. Именно в этот торжественный день я хочу поздравить вас с прекрасным праздником – днем рождения. Будьте здоровы, счастливы, вы нужны своей Родине. Искренне ваш, – Саша сделал многозначительную паузу, обвел всех взглядом и зачел-провозгласил, повторив эффектную концовку. – Искренне ваш, Борис Николаевич Ельцин.

Повисло гробовое молчание. Кос протянул руку к историческому документу:

– Белый, дай-ка сюда. Это что такое? Правда, что ли? А откуда он про меня знает? – недоумевал он, разглядывая правительственный бланк с красным заголовком.

Бланк, похоже, был настоящий. Да он и был абсолютно настоящим – Саше достали его по большой протекции знакомые депутаты. А окончательную подлинность документу придали за коробку конфет девочки из соседнего почтового отделения, куда Саша заглянул за полчаса до празднества.

«Н-да, – удрученно подумал Саша и почесал в затылке, – с шуткой-то перестарались. Кос, похоже, поверил. Да и пусть верит!».

– Кос, ты только теперь рамочку купи и на стенку повесь. Это ж посильнее, чем фотка с президентом будет. Лично к тебе обращение! – Саша говорил серьезно, но, тем не менее, собирался срочно менять ситуацию. Уж больно пафосно получилось, прямо не день рождения, а совещание Политбюро. Ну, Пчела, вступай, выруливай.

И Пчела вырулил.

– А я вот как раз и рамочку подготовил. Как угадал, аккурат по формату! – Пчела выудил из целлофанового пакета застекленную деревянную рамку точь-в-точь по размеру телеграммы.

– Ты знал! – дошло наконец до Космоса. Правда, в его голосе все же прозвучали нотки разочарования. Но он быстро взял себя в руки: – Гости дорогие! Кушать-то подано! Давайте жрать, пожалуйста!

Валяться на коврах всем понравилось. Пчела утверждал, что так больше влезает, а сам глазел на девчачьи ножки. Как удачно, что Танечка в мини-платье!

Оле было тяжело моститься на ковре так долго, поэтому она воспользовалась первой же возможностью и ушла на кухню, прихватив с собой несколько опорожненных тарелок из-под закусок. Вскоре к ней присоединилась и Тамара. Кухня была единственным местом, где можно было нормально посидеть. Пусть и не в креслах, но на обычных табуретках.

– Там уже танцуют, – сообщила Тамара, сгружая очередную порцию посуды в раковину.

– Весело! – улыбнулась Оля.

– Ты что, себя нехорошо чувствуешь? – пригляделась к ней Тамара. – Ты что-то бледная, совсем зеленая.

– Есть немного, – призналась Оля.

– Оль, а почему ты на открытие Валеркиного центра не пришла? – Тамара, кажется, догадалась о причинах Олиного недомогания. – У тебя токсикоз, что ли?

– Сейчас уже ничего, полегче, а на прошлой неделе – просто жуть. Я из дома выйти не могла.

– Значит, будет мальчик, – уверенно сказала Тамара.

– Том, как мутило, как будто там, – Оля погладила совсем незаметный животик, – близнецы. Или вообще – тройня.

– Счастливая, – Тамара с улыбкой смотрела на Олю, забыв напрочь о немытой посуде. – А у меня что-то никак не получается…

А в недрах востока между тем назревал скандал. И нехилый. Ходок Пчела, поднадравшись коньяка, какими-то изысканными словесами охмурил Косову Татьяну. И уже чуть ли не лобызал ее на подоконнике в комнате с кальяном. Это они так танцевали. В момент наиболее бурного натиска в комнату заглянул Кос. Увидев свою бабу в лапах друга, он долго не стал разбираться и с ходу врезал Пчеле прямо в наглую его рожу. Дружба дружбой, но и совесть надо иметь! Удар получился. Что-то хрустнуло под кулаком Коса.

– Идиот! – захлюпал Пчела. Кровь полилась прямо как из отвернутого крана. – Ты ж мне нос сломал, Отелло хренов!

– Витя, Витя, ты голову запрокинь! – причитала Татьяна, подсовывая Пчеле свой кружевной носовой платок. – Ребята, вызовите скорую!

Ребятам было не до скорой – они еле сдерживали разбушевавшегося Космоса.

– Нафиг скорую, здесь Первая Градская рядом. Только кровь бы остановить, а то весь изгваздаюсь, пока дойду, – сквозь зубы сказал Пчела.

Нос спасла Тамара, единственный в тот момент здравомыслящий человек, к тому же с начальным медицинским образованием. Она завернула в большое полотенце лед из морозилки и остановила кровопролитие.

– Спасибо за гостеприимство, – с порога не забыл поблагодарить именинника Пчела.

– Да пошел ты! И шлюху эту забирай! – орал на весь дом Космос, надежда российской демократии.

Татьяна обиженно стрельнула глазами и отбыла вместе с Пчелой в таинственную неизвестность. Это ведь так и водится у славянских женщин – любить обиженных.

В общем, что и говорить, день рождения удался. Какой же праздник без мордобоя? Последние гости разошлись только под утро.

38

Кудрявый Олег испрашивал разрешений на отпуск каждый раз в начале августа. Именно в это время в Амстердаме проходил грандиозный международный рок-фестиваль. А Олег был большой поклонник этого жанра. К тому же во время фестиваля можно было и классно потусоваться. Кирпич всегда отпускал своего помощника без лишних слов.

И вообще, у бездетного Кирпича к Олегу было особое отношение, почти отеческое. И это не было просто проявлением сентиментальности стареющего бандита. Дело в том, что Олег был сыном его давнего друга – крупного московского авторитета Кости Погоста. Погост уже несколько лет как обрел вечный покой на одном из подмосковных кладбищ. Его «Мерседес» взлетел на воздух еще во второй половине восьмидесятых.

Олег с детства отличался всякими талантами: играл на скрипке, клеил модели самолетиков, неплохо играл в теннис. Но особый талант был у него к языкам. И отец в нарушение всех правил не хотел, чтобы сын пошел по его стопам.

Точнее, этого не хотела его мать, властная волевая женщина. Но она ехала с мужем в том же «Мерседесе». Поэтому Олег и оказался на попечении Кирпича, который, помня о желании родителей, выбрал для Олега срединный путь. После окончания Института иностранных языков имени Мориса Тереза Кирпич взял Олега к себе – «белым воротничком», референтом-переводчиком. То есть Олег был посвящен в основные дела Кирпича, но непосредственно к «живой» работе подпущен не был.

– Развлекись там, дело молодое, – поправив очки, напутствовал Кирпич. – Да вот еще, просьба у меня к тебе будет. Покрутись там в русских кругах. Там этот напарник Саши Белого давно осел. Узнай, чем дышит, с кем дружит. Ну да разберешься. Я помню, у тебя там знакомые есть?

– Есть, – кивнул Олег, – однокурсница живет. Девка видная и ушлая, она уж точно всех тамошних русских знает.

– Вот-вот, поспрашивай. И узнай еще, не выплывал ли там скорпиончик. Потому как по моим сведениям орел туда хотя бы раз залетал. Так нет ли между ними связи, а? А то уж больно у этого Белого все гладко сходится. Подозрительно мне это. Давно подозрительно. Да только за руку не схватил. Разузнаешь, лады?

– Все, что смогу! – Олег понял, что не просьба, а приказ.

Кирпич был доволен работой с Белым. Еще никогда так четко не функционировал канал, без единого сучка и задоринки. Все-таки подлец-Куделя сильно жучил в свою пользу. Так что вроде бы срослось почти идеально. Но вот это почти уже который месяц не давало Кирпичу покоя. Он был человеком традиций и в своем роде консерватором. Потому во всяком деле всегда стремился к окончательной ясности. Чтобы потом не было мучительно больно за однажды принятое решение.

39

Больше всего на свете Инга Ремарк, в девичестве Кукушкина, любила деньги. Она выросла в многодетной бедной семье на окраине подмосковного Реутова. Если бы она родилась где-нибудь в глухой провинции, то, наверное, жизнь ее сложилась бы примитивно: работала бы училкой, нарожала по семейной традиции кучу детей, садила бы, как вся страна, картошку. И, возможно, была бы счастлива. Но все сложилось так, как сложилось.

Под самым боком была Москва, которая ее манила, как высокая сияющая вершина. Еще подростком она каждую свободную минуту пыталась вырваться туда, чтобы просто погулять по роскошным улицам и площадям и посмотреть на богатых и счастливых людей.

На ее счастье или несчастье природа оделила Ингу довольно резвым умом и, что еще более редко встречается, фантастически эффектной внешностью. После окончания школы Инга Кукушкина на удивление легко поступила в престижный институт Мориса Тереза. На втором курсе она выскочила замуж в первый раз. За толстого сыночка проректора своего же института по административно-хозяйственной части. Через год они развелись, но за Ингой после законного раздела жилплощади осталась однокомнатная квартира в Беляево на улице генерала Антонова. И это была совсем невысокая плата за год жизни с таким тюфяком, который не умел даже толком одеть красавицу-жену.

Инге пришлось выкручиваться самой. Не ходить же, в самом деле, голой? Холодновато, Россия все ж не Африка!

Хорошо было богатеньким уродинам-студенткам, которым их папаши привозили из заграничных командировок потрясные тряпки. А что прикажете делать красавице из Реутова? Спать за «колготки» со студентами-иностранцами ей не хотелось. «Постельные вести» распространялись по их институту моментально, а репутацией девушка из бедной семьи рисковать не хотела. Шить она и вовсе не умела, к тому ж в негласной табели о рангах барышни в «самостроке» котировались чрезвычайно низко. Видно, студенты иняза не читали в детстве про Золушку.

Свои первые законные денежки, вполне приличные, кстати, Инга заработала на перепродаже джинсов. В родном Реутове местный делец Рустам даже и не заподозрил, что партию «Левайсов» ее однокурсник Вацлав привез на самом деле из Польши, а не из Америки, как утверждала Инга. За джинсами последовала «французская» парфюмерия, «итальянские» сапожки, и даже – удивительное дело – «португальские» парики! Польская легкая промышленность уже тогда работала без перебоев.

Но однажды ее после лекций вызвали в отдел кадров. Там почему-то сидел не их отставник-кадровик, а довольно симпатичный молодой человек с холодными глазами. Инга сразу все поняла. Молодой человек, представившийся как Антон Сергеевич, не стал тянуть кота за хвост и обрисовал ей две реальные перспективки.

Или она с треском вылетает из комсомола и, соответственно, из института за фарцовку, или подписывает соглашение о сотрудничестве.

– Ничего особенного мы от вас не потребуем, – пообещал ей молодой человек. – Только информацию. А мы закроем глаза на ваши маленькие шалости.

Она сотрудничала с Антоном Сергеевичем почти до окончания института. Лишь на пятом курсе, выйдя замуж за губошлепого белобрысого Михаэля Ремарка, она избавилась от звонков куратора из Конторы…

В Германии, куда привез ее ошалевший от любви Ремарк, Инге не понравилось. Глупый немец сделал свое дело, вывез за бугор, теперь эта лошадь оказалась лишней. И, вытребовав солидный, притом положенный ей по закону, куш, Инга устроилась в Амстердаме. От Ремарка остались лишь воспоминания и звонкая фамилия. Денег, вырученных за халупу в Москве, плюс куш от Ремарка, хватило на неплохую квартирку в полюбившемся ей городе. На прощание убитый горем Ремарк подарил ей щенка. Она не смогла отказаться, и ни разу не пожалела об этом решении. Вздорный Огурец оказался единственным представителем мужского пола, которого она любила бескорыстно.

Работы в Амстердаме хватало, тем более, что кроме почти «родного» английского и сносного немецкого, Инга довольно быстро освоила голландский. Переводила техническую документацию, участвовала в переговорах, уже в качестве синхрониста. Обрастала знакомствами, связями. И в русских кругах ее ценили за внешнюю легкость характера и немалые организационные таланты.

И вот, одним прекрасным амстердамским утром, когда она наслаждалась жизнью под чашечку капучино в кофейной на Лейденс-плейн, за ее столик подсел вежливый человек лет тридцати. Он не представился, а лишь передал привет от Антона Сергеевича.

– А если я откажусь? – с вызовом спросила она. – Что вы мне здесь-то сделаете?

– Вы же знаете, что у нас не только в анекдотах длинные руки. У вас будут неприятности с иммиграционными властями. Этого вам достаточно?

– У меня все в порядке с документами. Совсем скоро я получу голландское гражданство… – начала она, не слишком, впрочем, уверенно.

– Не получите, – с абсолютной определенностью заявил ее визави.

И она почему-то сразу поняла, что он вовсе не блефует.

– Допустим, я соглашусь. Но я и так столько лет пахала на вас бесплатно…

– Об этом можете не беспокоиться. Я уполномочен предложить вам регулярное материальное вспомоществование. Плюс мы будем помогать вам с работой. Так что сотрудничество наше будет взаимовыгодным во всех отношениях. Да, а куратором вашим теперь будет не Антон Сергеевич, а Игорь Леонидович. Приятнейших во всех отношениях человек. Желаю успехов! – И безымянный незнакомец исчез, чтобы никогда более не появляться в ее жизни.

Пару раз потом она встречалась со своим куратором, но, в основном, информацию передавала по телефону и международной экспресс-почте, благо, «эзоповым» языком она владела не менее живо, чем и прочими иностранными.

40

С бывшим однокурсником Олегом Инга любила встречаться чрезвычайно. Он был всегда щедр, как Крез, и при этом ничего не требовал взамен. В этом смысле все точки над «i» они поставили еще на третьем курсе. Олег был в нее влюблен, впрочем, как и вся немногочисленная мужская рать института, но она достаточно четко ему дала понять, что любви у них не будет.

Ее вовсе не смущало то, что про отца Олега ходили какие-то жутковатые слухи, просто он не был героем ее романа. К тому же он дружил с ее первым мужем, к тому времени уже бывшим. А все, что было так или иначе связано с этим незадачливым толстячком, раздражало ее донельзя. И одна даже мысль, что хотя бы теоретически ее «бывший» может прийти к ним в гости, напрочь перевешивало все прочие достоинства Олега.

Хотя и в те поздние советские времена Олег был невероятно богат. Даже на фоне других папенькиных сынков. Частенько он чуть ли не весь курс поил и кормил в каком-нибудь кафе или ресторане.

Как ни удивительно, но Олег довольно легко пережил облом с любовью, и они остались хорошими приятелями. Когда он бывал в Амстердаме, всегда звонил, вел ее в роскошный ресторан, дарил цветы и дорогие безделушки. Поэтому о встрече они договорились легко.

Им принесли блюдо с рыбой. Огромная, в золотистой корочке рыбина лежала среди овощей и фруктов. Изо рта ее торчала игривая веточка базилика. Один глаз рыбы был плотно закрыт, второй полуоткрыт, отчего казалось, что рыба подмигивает.

– Олежка, а помнишь Аньку Хвостикову? – вдруг воскликнула Инга так громко, что на нее оглянулись с соседних столиков.

Впрочем, Инга была такой красивой, такой яркой, что в ее сторону и без того периодически выворачивали шеи блеклые голландцы. Олегу это страшно нравилось, поэтому он и привел Ингу ужинать в тот отель, где остановился. Они уже почти два часа сидели в ресторане «Вермейер» в отеле «Барбизон Палас».

– Конечно! А что это ты ее вдруг вспомнила?

– Смотри! – Инга, хохоча, показала на подмигивающую рыбу. – Анька, когда напивалась, делала так же! Ну, вспомни, у нее один глаз косил страшно, – Инга попыталась показать, как именно, – по пьяни он у нее закатывался так, что один белок был виден. Вспомнил?

– Вроде бы, – Олег, если честно, ни разу не пил в обществе Хвостиковой, которая к тому же отстала от них в начале второго курса по причине декретного отпуска.

– Как же я ее есть-то буду? Прямо копия пьяной Хвостиковой! – сокрушалась Инга. – Да, Олежка, золотые были времена!

Сейчас, в подпитии, Инге казалась прекрасной их советская юность. Все унижения того времени остались позади, вспоминалось только самое милое, смешное, трогательное:

– Как вспомнишь, так вздрогнешь, сколько же мы тогда пили!

– Ведрами, жуть! – согласился Олег.

– А дрянь какую, бр-р! – Инга передернула плечами. – «Солнцедар», «Агдам», «Три семерки»…

Стоп. Олег мгновенно протрезвел, вспомнив о задании Кирпича. Рок-фестиваль настолько выбил его из обычной колеи, что он начисто забыл о работе. Хотя еще сразу по приезде он выяснил у Инги, что та, хотя и контактирует с людьми Белова, и понятия не имеет о роде деятельности этих пацанов. «Так, ничего серьезного, – отмахнулась Инга, – мелкое акционерство, влезают немного в местные банки, держат лавочки. Так себе коммерсанты, без полета». А он и расслабился, перелетел на музыкальную тему. «Надо доработать для очистки совести», – решил он.

– Слышь, Инга, о трех семерках. Ты никогда такой маркировочки не видела? – порывшись в бумажнике, он быстро нашел снимочек орла с семерками и подсунул подруге.

– Хорошенькая птичка. Нет, не видела, а что?

– Да так, ерунда. А вот такого рисуночка не встречала? – он выложил на стол изображение скорпиона, кусающего себя за голову.

Инга побледнела:

– А что это? – спросила она с деланным равнодушием.

Олег замер. Неужели вот так, как пуля в молоко, он попал в яблочко? По вытянувшемуся лицу однокурсницы он понял, что Инга видела скорпиончика наверняка. Где? Когда? Эти вопросы едва не слетели с его уст, но он вовремя остановился. Все-таки он неплохо знал повадки и слабости бывшей жены своего институтского друга.

– Инга, радость моя, – склонился он к ней и заговорил многозначительным шепотом, – если ты где-то видела этого красавчика, – он постучал ногтем по скорпиону, – то эта информация дорогого стоит.

– Сколько? – почти не задумываясь, спросила Инга.

Да, подмосковная красотка ничуть не изменилась!

– Сто, – уверенно ответил Олег. И уточнил: – Тысяч марок.

– Двести, – обаятельно улыбнулась Инга.

– Договорились, – кивнул Олег, – если твоя информация того стоит.

Информация того стоила. Она стоила даже дороже, но об этом Олег предпочел не распространяться. Он уехал в Вену той же ночью, едва проводив Ингу до ее дома на коротенькой улочке Каттенлан прямо на границе с Вондел-парком.

41

– Она тебе об этом прямо так и сказала? – переспросил Кирпич, выслушав донесение Олега.

– Да. Я так понял, что у нее с этим Пчелой что-то вроде вялотекущего романа. Видела она этого скорпиона. Как только я ей показал, она аж в лице изменилась. Притом видела в двух вариантах. Оттиск гравюры и рисунок.

– Он что, сам ей показывал? – ехидно поинтересовался Кирпич.

– Сомневаюсь, – Олег подумал и покачал головой. – Наверняка Инга где-то случайно наткнулась. Или не случайно…

– Так-так-так, – Кирпич оперся подбородком о кулак и уставился в окно, за которым с каждой минутой темнело. – Погодка-то, похоже, на грозу сворачивает, – задумчиво добавил он.

– Да, сегодня обещали, – подтвердил Олег.

– Тогда все один к одному в этой цепочке выстраивается. И всю эту хрень придумал… Ай да сукин сын! – почти с восхищением вымолвил Кирпич. – Да, силен, волчонок! А ты мне, Олежка, еще про эту свою Ингу покалякай. Что за птица такая? Ушлая очень, говоришь?

– Ушлая, красивая. Стерва, по-моему. Она еще на первом курсе дружка моего Витьку охмурила. Квартирку потом при разводе выторговала. Такая цепкая, как пиранья. Схватит – уже не отпустит.

– И многих она так…

– Похватала?

– Угу.

– Насчет многих не знаю, но то, что постукивала в свое время – это совершенно определенно.

– Так-так-так. Вот с этого места – поподробнее.

– Слухи-то такие про многих ходили. Все ж институт-то наш постоянно в гэбэшной разработке был. С иностранцами работали. Но вот про нее могу сказать с достаточной определенностью. Витька мне как-то по пьяни проговорился. Он – точно знал. Ведь его папаша был у нас проректором по административно-хозяйственной части. Так что все контакты между Конторой и институтом через него проходили.

– Значит, с гэбухой твоя красавица определенно сотрудничала?

– Ну да, – уже с явной неохотой согласился Олег.

Он понял, что сдуру, зря проговорился.

– Только это давно было, еще в Союзе. Потом-то она соскочила, за немца замуж вышла и отвалила. А здесь она про товар точно ничего не знала. Она больше по постели спец.

– Значит, – не слушая его, продолжил Кирпич, – гэбуха… Это мне совсем не нравится. Хотя, судя по всему, дальше койки твою Ингу и в самом деле не пускали. Хотя… Береженого, говорят, бог бережет?… Ну молодец, Олег, может идти.

– Петр Семенович!

– Я сказал – иди.

Олег был вынужден повиноваться, проклиная свой собственный длинный язык.

Кирпич, и это всем было известно, физически ненавидел три вещи. Ментов, по определению КГБ, за подлые приемчики. Но более всего – в максимальной степени – тех, кто за деньги или просто так сотрудничал с этими органами, одним словом, сексотов. Этих последних он как бы автоматически вычеркивал из жизни. Как говорится, единожды предав… Кирпич знал наверняка: если Комитет поймал человечка на крючок – уже никогда не отпустит.

Кирпич мерил шагами комнату, все поглядывая в окно. Гроза зрела, но не начиналась. Да-а… С Сашей этим Белым, все, похоже, подтвердилось. Вот оно, вот – последнее звено одной цепочки. Все одних рук дело. Но по-своему гениально разыграно. Кто бы мог подумать, что мальчишка сумеет такой расклад сделать?! Куделю, можно сказать, ни за понюх табака прикупил. «А потом и я, – корил он себя, – старый дурак, сам подключился. Дорогу ему, понимаешь, очистил!»

Все эти мысли крутились в голове Кирпича, то параллельно, то опережая друг друга. За окном тем временем потемнело окончательно. Хлынул ливень и разразилась нешуточная гроза – похоже, с Альп ее южными ветрами нанесло.

Но, несмотря ни на что, этот парень, Белый, ему нравился. И работать с ним было надежно. Однако… Пусть во всем Дед разбирается. Он всегда умеет отвечать на вопрос: что делать?

Кирпич снова вызвал Олега:

– Закажи-ка мне билет в Майами. На сегодня.

Инга вышла из дома в начале девятого утра. Огурец умело справил свои нужды еще на коротком пути до Вондел-парка. Это была почти удача: не придется сгребать его «собачьи радости» в пакетик, как это требуют эти долбанные голландцы. Тут, в кустиках, никто и не заметит.

Узенькая Каттенлан ей нравилась еще и тем, что она почти вливалась в территорию парка, была зеленой и отличалась полным отсутствием машин. Поэтому Огурца можно было спускать с поводка от самого дома.

Инга задумчиво брела по центру проезжей части и время от времени улыбалась своим мыслям. Олежка обещал привезти деньги в следующие выходные. Целых двести тысяч! Господи, что можно на этакие деньжищи, да еще упавшие с неба, сделать!

Но потратить деньги, хотя бы и в воображении, Инга не успела. Тяжелый фургон на огромной скорости вывернул со стороны парка… Она не успела среагировать на опасность. Короткий удар, вскрик – и все было кончено.

Уже через мгновение красавица Инга лежала на мостовой с разбитой головой, вокруг тела медленно росла лужица крови. А ничего не понимающий такс Огурец бегал вокруг хозяйки, смешно перебирая короткими лапками и жалобно поскуливая.

42

Кабан назначил Саше встречу на Солнцевском кладбище. Нельзя сказать, что Саша уж очень удивился, но место явно было выбрано с каким-то особым смыслом.

– Извини, брат, – сразу сказал Кабан, как только они вышли из своих машин и встретились перед новенькими кладбищенскими воротами, – это была не моя идея. Так Дед распорядился. Он сказал: встретишься на кладбище. Там и передашь Белому мое приглашение.

– Забавно, – пожал плечами Саша.

– Ничего забавного, Белый. Когда тебя вызывает Дед, никогда нельзя загадывать, вернешься ли ты обратно. Если бы я не знал тебя хорошенько, то посоветовал бы тебе свалить куда подальше и затаиться до конца жизни. Но я же знаю, что ты поедешь. Так что могу тебе только пожелать удачи.

– Спасибо, Кабан, на добром слове. Конечно, я поеду. Давно хотел с Дедом познакомиться.

– Не зарывайся. Но завещание на всякий случай-то напиши.

– Давно написал, – парировал Саша.

– Посмотри, Белый, вокруг, как мы наш погост оформили, прямо картинка. Вот видишь, и храм достраиваем. – Кабан по-хозяйски обвел рукой кладбище, которое они «спонсировали» по полной программе.

– Дело, – Саша уважительно осмотрелся.

Длиннющая ограда из красного кирпича представляла собой уменьшенную копию Кремлевских стен. По верху ее шли такие же зубцы в форме ласточкиных хвостов. Вот только стенных ниш для урн с прахом здесь было побольше, чем на Красной площади. С запасом. Ниши шли в три ряда, но заполненных было лишь несколько десятков. Дальше в стенах зияли провалы, вот так – буквально, грубо, зримо напоминая о бренности бытия.

– Лады, Кабан, – Саша протянул для прощания руку. – Спасибо тебе за все. Если что было не так, то прости.

– Бывай, Белый! Надеюсь, увидимся в Майами. Я завтра лечу, – Кабан потряс в воздухе кулаком, искренне желая Саше проскочить и отбыл в сопровождении своих бойцов. Сашина охрана кучковалась неподалеку от входа. Саша жестом показал пацанам, чтобы оставались на месте, и пошел по главной аллее в глубину кладбища.

Он был абсолютно спокоен. Глядя на череду могильных обелисков из черного гранита, он не сразу понял, что на глаза ему один за одним попадаются портреты совсем еще молодых парней. Саша стал вглядываться в них пристальнее и отмечать даты рождения и смерти. Рождение в основном приходилось на 1969, 70, 71 годы. Это все были его ровесники. Даты смерти были полугодовой давности. Все ясно. Ровно полгода назад у солнцевской братвы были большие разборки с чеченцами. Солнцевские победили, но понесли тогда серьезные потери. Вот они, эти «потери», лежат на одной аллее…

Игорь Леонидович Введенский устал. Но домой идти не спешил – оставалось у него еще одно дело на сегодня. Он достал из сейфа толстую синюю папку с наклеенной белой бирочкой «?1362» и положил ее перед собой на стол.

Прежде чем развязать засаленные тесемки, он налил себе стопку коньячку. Это лекарство было у него всегда наготове.

– Ну, поехали! – сказал он сам себе, выпил и раскрыл папку, из которой на стол посыпались слегка пожелтевшие документы.

Введенский рассматривал бумаги, ксерокопии и фотографии. Вот комсомольский белеет. Взносы уплачены до восемьдесят девятого года. С фотографии из-под низкой челки смотрит совсем молоденькая, но уже очень красивая девчонка. Инга Кукушкина. И старательная подпись внизу «ИКукуш» с длинным хвостиком-завитком.

Вот копия зачетной книжки. А неплохо училась, Кукушкина, браво! Похоже, и стипендию повышенную получала. Так чего ж тебе, Кукушкина, не хватало?

А вот и расписки отличницы, а вот и копии свидетельств о браке. Чего тут только нет, в волшебной синей папочке! Фотографии мужей, фотографии любовников. Копия вида на жительство в Голландии, снова фотографии, фотографии: Кукушкина с собакой, Кукушкина с толстым мужиком, Кукушкина с красавцем блондином… Все! Хватит! Игорь Леонидович захлопнул папку, сердито засунул в нее отлетевшую бумажку – копию заграничного паспорта, и нажал на кнопку громкой связи:

– Коноваленко ко мне!

Коноваленко материализовался в момент, осторожно стукнул в дверь, всунул голову:

– Разрешите?

– Входи, – кивнул Введенский. И указал подчиненному на папку. – На уничтожение.

Коноваленко не удержался, заглянул вовнутрь:

– Красивая, – констатировал он.

– Я сказал – на уничтожение! – жестко повторил Введенский и вновь наполнил стопарь.

Самолет вылетал в семнадцать пятнадцать по Москве. Саша успевал только на минуту заскочить к матери и на пять минут к жене. Оля была на сносях и родить могла в любой момент, хотя срок по календарю еще не подошел. Но в целом беременность, если не считать раннего токсикоза, она переносила хорошо.

Саша запрещал себе думать о том, что ждало его семью, если… Никаких если!

– Мамуль, я позвоню! – крикнул он матери, уже сбегая по лестнице.

Перед этим они успели лишь обняться, и Саша отдал продукты, которые пацаны купили по дороге.

Татьяне Николаевне немного нездоровилось, а Катерину Саша решил полностью переключить на Олю. Татьяна Николаевна лишь укоризненно покачала головой, глядя вслед испарившемуся сыну. Ну, Санька, прямо молния, а не человек!

Оля уже ждала Сашу, уже полулежа на диване. Он успел позвонить с дороги и ей, и тетке.

– Саш, он так дерется! – она потянулась навстречу мужу, подставила лицо для поцелуя.

– Ну-ка, малыш, не бей маму! – Саша положил руку на огромный живот и почувствовал очень даже сильный толчок. – Оль, он что, пяткой, что ли? – восхитился он. – Слушай, а давай, футболиста родим, а?

– Можно, – согласилась Оля. – Саш, а тебе обязательно лететь? – она все еще не верила, что муж куда-то сваливает в такой важный момент. Когда вот-вот ее живот превратится в живого человечка.

– Обязательно. Ты уж не рожай, жди меня, договорились?

– Договорились, – улыбнулась она. – А зачем меня Катерина так рано к себе положит, еще ж рановато?

– На всякий пожарный. Все-таки ты там под присмотром будешь, и мне спокойнее. Ну, я полетел? – он изобразил руками летящий самолетик.

Они поцеловались, и Саша, обернувшись в дверях на жену, быстрыми шагами покинул родной дом. Надолго? Навсегда? Стоп. Об этом думать нельзя. Нет у него такого права.

Ожидая приезда Катерины, Оля потихонечку собирала вещи и складывала стопкой на краю дивана. Живот ее жил уже собственной жизнью: ходил ходуном, выпирался буграми, точно маленькие кулачки там, внутри, искали выхода на свет божий.

Взяв в руки бронзовую статуэтку обнаженной женщины, которую когда-то привез из Амстердама Пчела, Оля ключиком открыла потайную дверцу на ее животе.

«Так вот ты там какой», – рассматривала уже в который раз она малюсенького младенчика, свернувшегося клубочком в бронзовом чреве.

43

В аэропорту Майами Сашу должны были встретить забугорные «уральцы». Без этого мифического «прикрытия» Космос с Филом просто отказывались отпускать его одного. Пришлось звонить братьям Крейсерам в Свердловск. Те было тоже хотели рвануть вместе с Сашей, но все же удалось их уговорить. Ну, приедут они туда толпой и что будут делать? Резиденцию Деда в окружение возьмут? Бессмысленно. Дед – это ведь не Куделя, и даже не Кирпич. За него братва от Калининграда до Южно-Сахалинска вся на уши встанет, если что. Если что? Думать об этом не хотелось, но все равно приходилось.

Как Саша завидовал прочим пассажирам бизнес-класса! Те с удовольствием надирались на дармовщинку «Джонни Уокером» и прочими висками с коньяками. Себе Саша запретил напрочь хотя бы каплю алкоголя. Голова должна быть трезвой. К тому же его предупредили, что Дед на дух не переносит похмельного запаха.

В конце концов, долетели. Ноги затекли, в ушах неприятно шумело. Почему-то все эти маленькие неудобства, связанные с длинным перелетом, раздражали Сашу, обычно он не придавал им значения. В аэропорту Майами его встретили и отвезли на Майами-бич. Номер был заказан в отеле «Уолдорф Тауэрз» на Оушэн Драйв. С видом на океан. Смотри – не хочу.

Как и в Вене, Саша сразу же позвонил по продиктованному еще в Москве телефону. Сначала он дважды попадал на автоответчик и даже начал немного психовать. На третий раз ему ответил уже нормальный человеческий голос, судя по всему, принадлежавший какой-нибудь симпатичной блондинке или, в крайнем случае, брюнетке. Саша представился и объяснил, что хотел бы переговорить с Владимиром Владимировичем.

– Я передам, – проворковал голос. – Вам сообщат, когда будет назначена встреча.

И после – тишина. На трое суток. Саша не знал уже, что и думать.

Чтобы хоть как-то имитировать жизненный процесс, Саша – с подачи продвинутых «уральцев» встречался с местными бизнесменами, преимущественно отечественного происхождения. Почти всем подряд он обещал всяческое содействие их бизнесу в Москве. Но сам прекрасно понимал, что его обещания сейчас ничего не стоят. Может быть, Саша оттого столь удачно и провел все эти встречи, что действовал на автопилоте. Эту его отрешенность вероятные партнеры почувствовали и не иначе как приняли за уверенность в себе и гарантию невероятных барышей там, в далекой непредсказуемой России…

Наконец, его вызвали. Ровно через два дня, двадцать три часа и тридцать девять минут после его появления на этой части земного шарика. Дед жил на самом севере Майами-бич, в Бэл-Харборе. Его белый дом напоминал крепость. Высокая, что было редкостью по здешним меркам, ограда. Узкие окна-бойницы. Камеры слежения везде, где только можно. Ровно подстриженный кустарник. Пацаны всех цветов кожи с невозмутимыми лицами роботов.

Внутрь пропустили его одного. Впрочем, на другое Саша и не рассчитывал.

Высокий молодой человек с хвостиком, похожий на Стивена Сигала, провел его в большую комнату с огромным окном, распахнутым на океан. До воды было буквально метров сто или даже меньше. Провожатый, ни слова ни говоря, оставил его одного.

Саша осмотрелся. Это было что-то вроде гостиной. Кожаные диваны, кресла, невысокие столики с экзотическими цветами в высоких вазах. Не зная, что делать, Саша подошел к окну и стал смотреть на волны, с завидным спокойствием накатывающими на белый песок.

Он слышал шум прибоя, но ему казалось, что это шумит его собственная кровь. Саша чувствовал, как энергия, скапливаясь, ищет выхода. Покалывало в кончиках пальцах, и он едва удержался, чтобы не растереть руки. Этого делать было нельзя. Никаких лишних движений – Саша знал, что если расслабиться хоть на секунду, Дед просечет это моментально. И скушает его вместе с отглаженным костюмом, часами и запонками. Дед слыл хорошим психологом.

– Ну, здравствуй, Саша Белый! – услышал он голос позади себя. И медленно, сдерживая себя, обернулся.

Человек с абсолютно седой бородой сидел в механическом кресле-каталке и смотрел на него в упор. «Покушение, что ли на него было? – мелькнула мысль. – Вроде бы еще недавно, по всем сведениям, Дед был дюже здоров и вполне сносно передвигался на собственных двоих».

– Здравствуйте! – ответил Саша, чуть кивнув головой.

– Присаживайся. Разговор у нас долгий будет, – сказал Дед, подкатывая на своем механическом драндулете ближе.

Ездил он совершенно бесшумно, лихо перехватывая рычажки на кресле.

Саша присел в кресло, а Дед остановился в полутора шагах против него.

– А может, и короткий, – усмехнулся он, проводя ладонью по своей роскошной бороде. – Это как сложится.

Саша старался не отводить взгляда и никак не мог поборот ощущения дежа вю. Будто бы он уже это видел и слышал. Что-то все происходящее невероятно напоминало. «Ба!» – дошло до него, едва он на мгновение полуприкрыл глаза.

Дед говорил точно с интонациями Кирпича. Точнее, это Кирпич говорил именно с его интонациями. Видно, эта манера очень заразительна. Ведь и сам Саша ловил себя на том, что иногда начинал говорить именно так – негромко и почти безразлично, но с абсолютной уверенностью в том, что каждое твое слово будет услышано.

– Сам все придумал? Или помогал кто?

– Сам, – Саша понял, что отвечать здесь надо как на духу. Но кое-что все-таки необходимо заранее забыть напрочь. Что он и сделал. Все-таки актерскими способностями и его бог не обделил! Взгляд его был ясен и чист.

– Фатос был вообще не человек, а какое-то отродье, – рассуждать Дед, очевидно предпочитал в движении, поэтому кружил на своем «троне» по всей комнате. Серебристые спицы так и мелькали. – И Куделя – отморозок, без царя в голове и без сердца. Все мы ведь люди-человеки, и ближних зазря уничтожать не должны, правда ведь? – Дед сделал крутой поворот на девяносто градусов, и вновь испытующе взглянул на собеседника.

Саша кивнул. Он ждал этого взгляда и был к нему готов.

– А вот ты ведь думал, что всех переиграл? Думал? – жал Дед.

– Думал, – с достоинством повинился Саша.

– Может, и меня в отбой спишешь? – засмеялся было Дед, но тут же снова стал серьезным. – Не отвечай. Знаю – все вы только этого и ждете. Я сам таким был. С годами только поумнел. Правда, все старики так говорят… – Дед надолго замолчал, глядя на океан, а потом снова обернулся, крутанув кресло: – Ты кури, если хочешь, это я уже пять лет как бросил. Да запах дыма по-прежнему люблю. Кури, пока здоровье есть. Как дальше-то жить думаешь?

– Ну, как? Кое-что уже наладили, но работы… ее на всю жизнь хватит. – Саша достал сигарету, но прикуривать не стал.

– Друзья у тебя хорошие, говорят. Правда?

– Правда.

– Ну-ну… – Дед опять замолчал на время.

Саша тоже молчал. Шум океана становился все сильнее. Окна были плотно закупорены, кондиционер работал бесшумно.

– Слушай сюда, парень, – наконец включился Дед. – Мой тебе совет: встраивайся в новую российскую жизнь, дружи с политиками, чтобы потом учить их уму-разуму. Ты в ответе за свою страну. Мы ведь с тобой кто?…

По этому вот «мы» Саша вдруг понял, каким будет приговор. Олька, кажется, прорвемся! Пацаны, жить будем! Он еще боялся радоваться, зная, что великий хитрец Дед может в любой момент перевернуть все с ног на голову, но шум океана в нем умолк. А Дед продолжал, слегка воодушевляясь, совсем слегка, не меняя ровной интонации:

– Мы, Саша Белый, волки. А кто такие волки? Они санитары леса. Наша страна очень сейчас в нас нуждается. Запомни эти мои слова! И вот еще: возьми. – Дед запустил руку в карман и выудил оттуда золотую монету.

Саша поднялся, подошел к Деду и принял монету из его рук. Он знал, что это такое. Правда, до сих пор был уверен, что это не правда, а просто красивая легенда.

На монете был изображен очень похожий профиль Деда, как если бы он был коронованной особой в собственной стране. Впрочем, в каком-то смысле он таковым и был – некоронованным королем российского преступного сообщества, российской мафии по нынешней терминологии. А монета с его профилем была знаком высочайшего доверия. Обладатель ее, если перевести на армейский язык, получал, можно сказать, маршальский жезл. Со всеми соответствующими привилегиями.

– Благодарю, – просто сказал Саша.

– Ладно, а теперь давай выпьем. За нашу дружбу!

Саша осмотрелся по сторонам и, увидев у стены столик с напитками, сделал шаг в его сторону.

– Не беспокойся, я сам налью, – усмехнулся Дед, поднимаясь из кресла-каталки. Он, оказывается, даже не хромал. Шутник, однако.

Саша был пьян, как сапожник. Он сидел на белом песке, у океана и разговаривал сам с собой. А перед тем всего за час спустил сто штук гринов в казино, с упрямством идиота ставя на цифру тринадцать. Его даже радовало, что деньги улетают так быстро. Он заранее поставил себе этот предел. И просто отрабатывал номер.

Он машинально пересыпал песок из руки в руку и думал, думал, думал. Смешные такие думы, пьяные-пьяные. «Вот, – думал Саша, – если Кирпич – смотрящий по Европе, то Дед кто? Смотрящий по Вселенной?»

Саша достал монету-талисман и несколько раз подбросил ее на ладони. Та все время выпадала «ликом» Деда. И Саша далеко не сразу понял, что профиль Деда высечен на обоих сторонах.

А он артист, этот Дед! Саша высоко оценил трюк с инвалидным креслом. Хотя, собственно, ничего особенного в этом не было. У каждого свои причуды. Только вот интересно, если бы Дед рассудил не в его, Сашину, пользу, то что бы было? Дед, не вставая с кресла, так и отдал бы приказ? Без вопросов. Сто пудов. Если бы хоть что-то заподозрил про «Сашиных» друзей с Лубянки. А что вот ты, Саша Белов, сделал бы на его месте? На этот вопрос у Саши пока не было ответа…

ЭПИЛОГ

Но как же болела голова!!!

– Простите, вы хорошо себя чувствуете?

– А? – оторвавшись от иллюминатора, Саша не сразу сообразил, чего же от него хотят. Миловидная стюардесса с участливой улыбкой склонилась над ним и еще раз повторила свой вопрос.

– Ох, маленькая моя, – страдальчески поморщился Саша, – не дай бог тебе так же…

– Извините. – Похоже, стюардесса его хорошо поняла.

«Уважаемые дамы и господа! – раздался ровный голос из динамиков. – Просьба занять свои места и пристегнуть ремни. Наш самолет через двадцать минут совершит посадку в аэропорту Шереметьево-2. Сегодня понедельник, третье октября 1993 года. Московское время 11 часов 44 минуты. Температура воздуха в Москве – плюс семь градусов».

Фил с Космосом в VIP-зале аэропорта ожидали самолет из Майами. Ждать было не скучно – прямая трансляция CNN развлекала по полной. Русские танки обстреливали русский же Белый дом! Тот самый, который два года назад вышла защищать вся Москва. И пацаны тоже возили туда бутерброды… И медикаменты, которые тогда, к счастью, не понадобились. Зато теперь, судя по всему, все может закончиться серьезной кровянкой!

Наконец объявили посадку рейса Белого. Резво поднявшись из кресел, пацаны потянулись. С хрустом – засиделись уж. И направились в зону прилета.

– Вот где реальный беспредел, – ткнул пальцем в огромный экран телевизора Космос.

– Да, понедельник день тяжелый, – со вздохом согласился Фил.

– Три по пятьдесят… – на ходу отдал распоряжение бармену Кос.

– Володь, машину подгоняй, – Фил махнул водителю.

Белый в белоснежном плаще и белых штанах показался в дальнем конце аэропортовского коридора, ярко освещенного солнцем:

– А что ж так, ей же месяц еще?… – кричал он в трубку мобильного телефона. – Кать, ну ты гинеколог, не я… Да еду, еду… Давай, не прощаюсь. – Саша, помахав рукой пацанам, уже проходил через металлоискатель: – Привет, братья!

– Здравствуй, брат! – Фил и Космос приветственно вскинули вверх руки.

– Что у вас тут творится-то? – с несколько вымученной улыбкой спросил Саша, поочередно обнимая друзей.

Космос, как это у него обыкновенно бывало при особом волнении, зачастил:

– Сань, прикинь, там у Белого дома реальная разборка. На Арбате танки стоят, не проехать.

– Вертолет надо в таких случаях! – пошутил Саша. Ему сейчас только вертолета не хватало. Для полного-то кайфа.

– Какой вертолет! – почти всерьез возразил Фил. – Собьют на хрен. Ща поедем, сам увидишь.

– Ладно, это все суета, – приобнял Сашу Фил, участливо посматривая в несколько затуманенные Сашины глаза. – Как сам-то?

– Да хреново, – признался Саша. – Со вчерашнего. Выпили там вчера…

Фил с Космосом за спиной Саши многозначительно переглянулись. Космос щелкнул пальцами, подзывая официанта. Поднос с тремя хрустальными рюмками и веточкой винограда возник перед ними, словно в восточной сказке.

– О, клево! Кстати… – Саша потянулся к рюмке.

– За свободу демократии! – поднимая рюмку, ляпнул Фил.

Тут уж настала очередь переглянуться Саше с Космосом: вечно Фил со своим неуместным гражданским пафосом! Прямо пионер – всегда готов!

– Хорош, хорош! – приостановил его Космос. И провозгласил торжественно: – За будущего сына, Сань!

Content

Александр Белов
Бешеные деньги
(Бригада – 5)

Пролог

Часть 1 НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 2

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть 3

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

ЭПИЛОГ