Александра Авророва

Гадание на кофейной гуще

(Флейта Гамлета)

«Или, по-вашему, на мне легче играть, чем на флейте?»

В. Шекспир, «Гамлет».

Я начну с разговора, произошедшего ровно за десять дней до события, столь неожиданно и странно всколыхнувшего мое привычное существование. Нет, я понимаю, что по современным меркам следовало бы начать сразу с трупа, а еще лучше — с нескольких, окровавленных и изрешеченных пулями. Они тут же всех заинтересуют. Я прекрасно отдаю себе в этом отчет, поскольку люблю детективы. Нельзя не посочувствовать, когда читаешь описание пробитой головы или продырявленной груди, кому бы они ни принадлежали. И все-таки… Все-таки самое страшное в мертвом теле не то, каково оно сейчас, а то, что совсем недавно оно было живым. Убийство любого человека представляется ужасным, однако, когда знаешь его характер, его планы, его слабости, наконец, то начинаешь сопереживать ему не только как существу одного с тобой физического строения, но и как, пусть не себе самому, но некоему центру внутреннего мира, почти равнозначного твоему. Убийца уничтожает целый мир, восполнить который невозможно. Впрочем, это, наверное, так очевидно, что не стоило упоминания. Итак, я начну с разговора…

— Когда я думаю обо всем этом, — упавшим голосом закончила Лилька, — мне хочется взять и его убить. Или ее. Я не валяю дурака, честное слово! Я все думаю о них и думаю.

— А перестать не можешь? — безнадежно поинтересовалась я.

— Перестать! — воскликнула моя подруга таким тоном, словно я по меньшей мере потребовала от нее раз и навсегда прекратить процесс дыхания. — Перестать невозможно. Я, когда ложусь вечером в кровать, то думаю о них и думаю, и не могу заснуть. А потом засыпаю, и они мне снятся. А когда просыпаюсь, то начинаю думать ровно с того места, на котором до этого отключилась, представляешь? Может, я с ума сошла, а?

— Влюбленность — форма сумасшествия, — мрачно пробормотала я.

Ситуация мне жутко не нравилась. Так не нравилась, что дальше некуда. Лилька никогда не была излишне уравновешенной, однако в подобном состоянии я видела ее впервые. А вижусь я с ней — дай бог памяти! — шестнадцать лет. Ну, точно! Десять лет в школе, потом пять с половиной институт, да еще полгода здесь, на работе. Вот и набирается весьма впечатляющий срок. Причем практически весь мы дружим. Женская дружба считается непрочной, но наша упорно держится и, я надеюсь, сохранится навсегда. Нет, я понимаю, что, когда Лилька выйдет замуж, она с головой уйдет в семью и я отступлю на задний план, только это вряд ли случится очень скоро, к тому же, думаю, менее интенсивное общение вовсе не обязано стать и менее глубоким. Можно быть близкими людьми, встречаясь редко, правда?

Я хорошо помню, как мы с Лилькой познакомились. Я явилась «первый раз в первый класс», заметила девочку, грустящую в одиночестве, и обратилась к ней. Девочка совершенно очаровала меня своим внешним видом. Она была маленькая и худенькая, но с огромной копной вьющихся волос. Волос, казалось, было больше, чем тела, и они разлетались в разные стороны. Именно так я почему-то представляла себе Дюймовочку из любимой сказки. Я сама была высокой и крепкой, с коротенькими тугими косичками — ну, никакой романтики!

— Меня зовут Таня, — представилась я. — А тебя?

— А меня Аэлита, — ответила Дюймовочка и горько шмыгнула носом.

Происхождения чудесного слова я тогда не знала, однако его необычное звучание показалось мне соответствующим облику одноклассницы. Нет, чтобы и меня назвали как-нибудь этак, а то Таня Антоничева — разве звучит? Каково же было мое удивление, когда я поняла, что Аэлита отнюдь не в восторге от собственного имени. Наоборот, оно является постоянным источником горя. В детском саду над ним смеялись, теперь начнут смеяться здесь. Вот почему девочка не идет к остальным, а жмется в углу.

— А если звать тебя просто Лилькой? — неуверенно предложила я. — Это, правда, не так красиво…

И тут я впервые увидела, как преображается Лилька, когда она счастлива. Ресницы резко вздрагивают, и под ними обнаруживаются огромные сияющие глаза. Это настолько неожиданно, что даже вздрагиваешь от удивления: да где ж они таились раньше?

— Лилька… — с восторгом повторила она. — У нас в садике была одна такая девочка. С таким именем. Я теперь буду, как все, да? Вот здорово! Слушай, а ты умеешь заплетать косички?

— Плохо, — призналась я. — Мне мама заплетает. А что?

— Помоги мне, пожалуйста! Пусть будет плохо, только чтобы заплелись. У меня резиночки с собой есть. А то одна я такая лохматая, а вы все вон какие аккуратные…

Несколько ошарашенная, я помогла Дюймовочке украситься кривыми расхристанными косичками, после чего мы отправились в класс и уселись за одну парту. Стремление подруги быть, как все, в корне противоречило моему собственному и тем выше поднимало Лильку в моих глазах. Она настолько особенная, что хочет стать обычной!

Корни Лилькиных проблем я выяснила существенно позже. Ее мама, Ираида Федоровна, мнит себя человеком искусства. Впрочем, возможно, я к ней несправедлива и она не только мнит, но и является. В свое время она приехала в Ленинград из какого-то поселка под Горьким и поступила в специальную сельскую группу на факультет журналистики. Потом вышла замуж за ленинградца, однако быстро с ним разошлась, поскольку он «не понимал ее высоких духовных устремлений». Это я, как вы догадались, ее цитирую. На самом деле, подозреваю, грехи мужа выражались в том, что он три раза в день хотел есть, а ночами предпочитал спать, а не смолить папиросу за папиросой. Как бы там ни было, Ираида Федоровна после развода получила комнату в коммуналке, где они с Лилькой живут до сих пор.

Новоиспеченную журналистку по окончании учебы распределили в одну из газет. Там она взяла себе броский псевдоним Аэлита, поскольку фамилия Кучерук «не соответствует ее психофизическому типу». Трудилась Аэлита в основном в отделе искусства, ибо была из когорты непризнанных гениальных поэтов. В ее стихах кто-то из мэтров обнаружил «исконно русские частушечные мотивы». Козыряя этим отзывом, она смогла пропихнуть свои творения в пару сборников и принялась ждать всенародной славы.

Простите мой сарказм! Открыто признаю — я Ираиду Федоровну терпеть не могу. Она испортила жизнь собственному ребенку и не испытывает ни малейших угрызений совести. Таким, как она, вообще не следует заводить детей. Запретить им по закону, и все! Впрочем, что я несу? Тогда на свет не родилась бы Лилька, а это было бы весьма печально. Кстати, то, как она родилась, тоже та еще история.

Уже разойдясь с мужем и став корреспондентом, Ираида Федоровна влюбилась в будущего Лилькиного отца, Бориса Васильевича. Думаю, в те годы он был чудо, как хорош собой. Он и теперь необычайно красив, хоть ему и за пятьдесят. Работал он главным инженером на заводе, о котором Аэлита писала очерк. Я говорю «Аэлита», а не «Ираида Федоровна», поскольку с детства так привыкла. Она страшно возмущается, если назовешь ее по имени-отчеству, а не псевдонимом. Представляете, даже родная дочь обращается к ней не «мама», а «Аэлита»! Борис Васильевич был женат и имел двоих сыновей. Однако, по моему смутному подозрению, ни один мужчина не в силах устоять против достаточно энергичной женщины, а энергии в Аэлите хватило бы на десятерых. Так что завязался роман. Борис Васильевич уверяет, что это и романом-то не назовешь — так, пару раз встретились. Тем не менее Аэлита залетела.

В свое время она наотрез отказалась рожать, что явилось одной из причин развода. Теперь же ситуация переменилась. Ребенок мог побудить отца бросить семью и жениться вторично, поэтому Аэлита решила ребенка оставить.

Вы спросите, откуда я все это знаю. От нее самой, разумеется. Она рассказывает историю своей несчастной жизни всем, кто согласен слушать. «И вот, — горько заканчивает она обычно, — я, как дура, девять месяцев таскалась с животом, чтобы получить эту обузу, от которой мне теперь совершенно никакого толку». Под толком она, видимо, подразумевает приобретение красавца-мужчины в вечное и единоличное пользование. Борис Васильевич дочку признал, но жену не сменил. Аэлита боролась самыми разными средствами, включая слезы в помещении парткома. Увы — Лилькиного отца понизили в должности за аморальное поведение, и этим дело ограничилось. Тогда она повадилась являться к сопернице с младенцем на руках и устраивать сцены. Жизнь неверного мужа стала невыносимой, и вскоре он перебрался во Псков, надеясь там укрыться от праведного гнева. Решение оказалось мудрым. Менять полустолицу на провинцию Аэлита не стала даже ради удовольствия допекать бывшего любовника. Борис Васильевич начал регулярно платить алименты, а примерно раз в месяц наезжал в Ленинград и встречался с дочкой. Встречается и до сих пор, хотя несколько реже. В общем-то, он ее… ну, если не любит, так привязан. Пять лет назад он заключил с Аэлитой джентльменское соглашение: Борис Васильевич продолжает присылать деньги, пока Лилька не закончит институт, а самоотверженная мать за это перестает закатывать ей скандалы, запрещая видеться с отцом. Подобные скандалы являлись Лилькиным ночным кошмаром на протяжении многих лет. Обожая Аэлиту до самозабвения, она лишь в одном вопросе упорно ей противоречила — не в силах была отказаться от радости пообщаться с почти столь же обожаемым Борисом Васильевичем.

Да, я не оговорилась. Лилька боготворит свою мать. Мать, начавшую с того, что подбрасывала младенца всем знакомым, поскольку его крик мешал ей творить. Потом, разумеется, был круглосуточный детский садик, где мою бедную подругу Аэлиту Кучерук дразнили Аэлитой с кучей рук (не знаю, откуда дети в столь раннем возрасте проведали, что странное имя принадлежит марсианке). А потом — школа и наша встреча.

Семья моя Лильку поразила. Мне-то казалось, что все у меня обычно. Мама — учительница истории, папа военный. Димка, брат, младше меня на три года (в данный момент он студент). Живем себе без происшествий. Не ссоримся, не ругаемся. Бывают, разумеется, какие-то проблемы. Недавно вот папу отправили в отставку, и он очень переживал. Сейчас, правда, ему удалось найти приличную работу. Ну, Димка иной раз что-нибудь учудит, однако тоже самое обыкновенное, как все мальчишки. Я в детстве даже переживала, что нет вокруг меня таких увлекательных страстей, про которые читаешь в книгах. Неоригинальное у меня семейство — ни скелета в шкафу, ни фамильных сокровищ.

Именно Лилька научила меня по-настоящему оценить то, чем наградила меня судьба. Мы дома любим друг друга и заботимся друг о друге. Для нас это привычно и незаметно, как дыхание. А для нее — прекрасно и удивительно. Самый примитивный борщ, приготовленный моей мамой, сперва вызывал у бедного ребенка чуть ли не слезы восторга. Папин вопрос, как дела в школе, или Димкино требование поиграть в прятки — все было именно так, как виделось Лильке в самых светлых мечтах. Аэлита не варила борща и не интересовалась отметками. В лучшем случае она целыми днями отсутствовала (а иногда и ночами, даже не соблаговолив позвонить дочери и предупредить), в худшем же приводила в свою комнату в коммуналке полупьяную компанию, которая дымила папиросами и обсуждала несправедливость распределения литературных премий. А маленькая девочка ворочалась за ширмой, пытаясь уснуть. Скажу честно — первый раз побывав у одноклассницы в гостях, я испытала нечто вроде гордости, решив, что посетила то, что взрослые называют вертепом. Только одно дело — посетить вертеп, и другое — в нем жить.

Был период, когда Лилька почти поселилась у нас. Мама иногда дразнила меня, что ситуация складывается прямо как в сказках про родную дочь и падчерицу, намекая, что для родной дочери все завершается не больно-то хорошо. Она имеет в виду мою лень и, в общем-то, права. Я терпеть не могу заниматься хозяйством — и, чего греха таить, практически им не занимаюсь. Особенно это относится к стирке. К глажке, впрочем, тоже. Еще к уборке. Готовить, кстати, тоже не люблю, хотя немного и умею. А шить и вязать не умею вовсе. Зато моя подруга владеет этими премудростями в совершенстве и занимается ими с упоением. Мама обучала нас обеих, но у меня в одно ухо влетало, а в другое вылетело, Лилька же ловила каждое слово.

В результате уже лет с десяти она научилась полностью обслуживать не только себя, но и Аэлиту. Та, придя домой, всегда находила вкусный обед и отутюженные наряды. И, если вы полагаете, что благодарила, то глубоко заблуждаетесь. Благодарит моя мама. Дело в том, что постепенно Лилька и ее освободила от большинства житейских забот.

— Какая жена для кого-то растет, — вздыхает мама. — Не то, что ты, Танька. Несчастный тот, кому ты достанешься.

Тогда за меня вступается папа и сообщает, что его обожаемая супруга в моем возрасте вообще не знала, с какой стороны подходят к плите, и это не помешало ей отхватить лучшего в мире мужа. Потом он напоминает, что я зато и в школе, и в институте училась на одни пятерки, и подругу свою вытянула на диплом тоже я. Без меня она бы не справилась.

Последнее — несомненный факт. Нет, Лилька вовсе не глупая, просто вся ее внутренняя жизнь сосредоточена на конкретных проблемах, касающихся конкретных людей. Абстрактные понятия, включая научные, проходят мимо нее, совершенно не затрагивая. Даже когда она пытается в чем-то подобном разобраться, отсутствие истинного интереса ей мешает. Ей бы и впрямь поскорее выйти замуж да растить детей.

Но, к сожалению, так называемая личная жизнь пока складывается для нее неудачно. Может, я неправа, однако я виню в этом Аэлиту. Она недодала дочери любви. Разумеется, есть Борис Васильевич, только ему же не разорваться! Хотя он — порядочный человек и старается по мере сил, чтобы Лилька не чувствовала себя слишком ущемленной. Он даже познакомился с моими родителями и по собственной инициативе стал возвращать им деньги, которые они тратили на ее одежду. Родная-то мать не задумывалась о том, что ребенку не стоит ходить в прохудившемся пальто — она витала в поэтических облаках. В итоге даже мимолетное проявление внимания вызывает у моей подруги огромное, я бы сказала, неадекватное чувство благодарности, а то и чего-то большего. Есть такие собаки — стоит ее приласкать, и она ходит за тобой и смотрит преданными глазами, готовая ради тебя на все.

Хорошо помню, как где-то через месяц после первой встречи мы выяснили, что каждая из нас привыкла перед сном помечтать. Я призналась, что мечтаю о том, как у меня обнаружится какой-нибудь удивительный талант, и я стану или великим ученым, или писателем, или кем-нибудь еще. А Лилька ответила:

— А я мечтаю… только не смейся, ладно? Как с тобой что-нибудь случится, и я тебя спасу, а сама, может быть, погибну. Мне так хочется что-нибудь такое для тебя сделать! Чтобы ты поняла, как я тебя люблю.

Сообщение меня потрясло. Словно на меня вдруг взвалился груз огромной ответственности — ответственности за человека, который взял и отдал себя в твои руки. До некоторой степени этот груз на мне до сих пор. Но я к нему привыкла, а вот мужчины ответственностью тяготятся.

Вообще-то, я часто удивляюсь. Если б меня какой-нибудь парень обожал так, как Лилька своих избранников, я бы, наверное, никогда не в силах была его оттолкнуть. И относилась бы к нему… ну, по меньшей мере, хорошо. Однако жизнь убеждает, что представители разного пола реагируют на обожание по-разному.

Не стану скрывать — моя подруга очень влюбчива. Хотя я уверена, что, поведи себя с ней кто-нибудь по-человечески, и она остановится на нем, и никого ей больше не будет надо. Но ситуация каждый раз складывается по одной и той же надоевшей схеме. Начинается с того, что Лильку тем или иным способом поманят пальцем. Она тут же теряет голову и выплескивает на объект всю силу своих невостребованных чувств. Сперва это нравится, и ее поощряют. Потом надоедает, и ее пытаются бросить. Только сделать это не так-то просто — как не просто прогнать ту самую приставшую собаку. Поэтому заканчивается роман грубо и жестоко.

Господи, сколько раз я убеждала ее: незачем дважды наступать на одни и те же грабли! У меня есть подозрение, что мало кто способен учиться на собственных ошибках. Мы повторяем их снова и снова. Я разрабатывала для Лильки стратегию поведения, объясняя, что надо сдерживать себя. Мужчины не ценят легких побед. Не ценят они также побед окончательных. Они предпочитают, чтобы их водили за нос. Как бы ни хотелось тебе быть искренней и открытой, если ты намерена его удержать, то должна притворяться и играть. Подруга соглашалась со мной, а делала по-своему. Ей мнилось, что именно на сей раз она встретила того, кто оценит ее и поймет, самого достойного, самого верного. Он любит ее и никогда не покинет. А в результате — новая трагедия.

Наверное, в моем пересказе кажется, что Лилька меняла любовника за любовником. Нет, совсем нет! Три увлечения у нее было в школе, но дальше поцелуев и объятий дело не пошло. Хотя разрывы дались ей весьма болезненно. Потом, в институте, возник Женька. Его корыстность казалась столь для меня очевидной, что в голове не укладывалось, как можно поверить ему и влюбиться. Просто по мере приближения к защите диплома у иногороднего студента все настоятельнее проявлялась потребность в ленинградской прописке. Уезжать назад в Казахстан он не собирался.

Мы тогда с Лилькой даже поссорились. Я неоднократно давала себе слово, что не стану вмешиваться в ее дела, только легко ли спокойно смотреть, как она на твоих глазах идет прямо к краю пропасти? В общем, Женька в конце концов сумел пристроиться получше, отхватив девочку с отдельной квартирой, а моя подруга сделала аборт. Что мы пережили тогда за несколько месяцев, лучше не вспоминать. До сих пор неизвестно, не загубила ли она навсегда свое здоровье. И что? Все то же. Теперь, на работе, ее угораздило влюбиться в Сережку Углова.

На работу нас определил папа. В смысле, он через знакомых отыскал место, где неплохо платят. Мы ведь без опыта, к тому же женщины, поэтому найти что-нибудь приличное трудно. Получив образование, хочется быть программистом, а не девочкой на побегушках под названием «секретарь-референт». Да папа и не позволил бы мне подчиняться какому-нибудь новому русскому. Он у меня до сих пор уважает старые научно-исследовательские институты, те, что созданы во времена застоя и занимаются оборонкой. Но там сейчас такие оклады, что еле хватит на проездной билет. Вот и получается порочный круг. Однако папа сумел его разорвать. Мы с Лилькой попали в НИИ в очень выгодный отдел, который заключил долгосрочный контракт с Индией, и… В общем, военную тайну я раскрывать не собираюсь, сообщу лишь, что мы получаем солидные премии. Конечно, не слишком-то приятно быть сытым среди голодных. Остальные отделы бедствуют и смотрят на нас с завистью. Поначалу меня это несколько терзало, но постепенно я привыкла. А что делать — раздавать зарплату коллегам? Предприятие трещит по швам, каждый руководитель стремится отхватить себе отдельный кус, и нашему это удалось. Фактически мы лишь числимся на государственной службе, реально же трудимся в коммерческой структуре. Заведующий сектором для нас — царь и бог. Нет, завсектором — царь, а начальник отдела — бог. Это точнее.

Цари у нас с Лилькой разные, но бог общий. Я имею в виду, мы в смежных секторах. Смежных как по роду деятельности, так и по местоположению — через стенку. И Сережка Углов сидит напротив меня. Ему около тридцати, однако он уже заместитель заведующего. Хотя мне не кажется, что он такой уж умный. Впрочем, карьера, наверное, строится не на уме? Я хорошо помню папины слова на этот счет. Я спросила у папы, о чем он вздыхает, а он ответил:

— О том, что ты заканчиваешь учебу. Там ты жила в условиях, приближенных к идеальным. В институте людей ценят по заслугам. Вот ты способная, добросовестная, честная, и этого достаточно для того, чтобы тебя выделяли и хвалили. А больше в твоей жизни такого никогда не будет. Пойми это, пожалуйста — никогда! Реально в ход идут совсем другие качества, и твои достоинства никогда больше не будут гарантировать тебе успехов. Мне очень жаль выпускать тебя в открытое плавание.

Что касается успехов Сережки Углова, подозреваю, определяются они его удивительным обаянием. В общем-то, он совсем не красавец, но что-то в улыбке, в манере поведения заставляет об этом забыть. Обаяние его действует даже на мужчин, хотя есть некоторые, которых он, наоборот, жутко раздражает. А уж женщины поддаются все, и пользуется он этим напропалую. Я бы сказала, он профессиональный бабник.

В марте, когда я только пришла в НИИ, у Сережки был в разгаре роман с Викой Бачуриной. Ей всего девятнадцать, она учится на вечернем и работает у нас лаборанткой. Она симпатичная девица, особенно по современным меркам. Знаете, их тех, которые мечтают стать фотомоделями и вечно сидят на диете. Родители потребовали от нее высшего образования, а ее оно интересует меньше всего на свете. Я часто помогаю ей решать задачки, и за это она прощает мне небезупречность макияжа, а то и вовсе отсутствие такового. У нее самой наведение макияжа отнимает почти половину рабочего времени. Впрочем, раз подобное поведение устраивает начальство, было б странно, если б стала протестовать я. Я быстро поняла, что просить нашу лаборантку заняться своими должностными обязанностями бесполезно, и если мне что-нибудь нужно, надо делать самой. Зато Вика не вредная. Наоборот, довольно доброжелательная.

Как бы там ни было, в марте они с Сережкой ворковали, как голубки. Откровенно говоря, мне это здорово мешало. Как я уже упоминала, стол Углова стоит напротив моего. И вот эта парочка садилась у меня под носом и начинала обниматься. Их руки виртуозно шарили по закоулкам тел, а ноги акробатически сплетались. В некоторые моменты объятия переходили в поцелуи, а иногда… честное слово, я опасалась, что мне придется присутствовать при процессе совокупления. Возможно, у меня просто-напросто так называемый комплекс старой девы. По крайней мере, я не знала, куда девать глаза. Смотреть прямо вперед? Неприлично. Потупиться и изучать пол? Смешно. Я пыталась абстрагироваться и думать о чем-нибудь другом, только это не всегда получалось. Не понимаю, почему нельзя было уединиться где-нибудь и проделывать свои трюки там? И еще не понимаю, почему все это терпел наш завсектором, Николай Андреевич. Он вообще довольно странный. Обычно он ведет себя так, будто ничего вокруг не видит. И никого. С ним поздороваешься, а у него становится такой взгляд… ну, словно он размышляет: «Если я притворюсь, что ее здесь нет, возможно, она действительно куда-нибудь исчезнет и мне не придется ей отвечать?» Хотя вроде бы буркнуть «здрасьте» — невеликий труд. Поначалу, когда у меня возникали вопросы по работе, я еще пыталась обращаться к нему, а теперь перестала. Все равно бесполезно. Он вроде бы что-то говорит, однако вычленить из его речей смысл я совершенно не способна. Меня так и тянет предложить ему записывать свои требования на бумаге. Уверена, что он встал бы в тупик, поскольку письменно лить воду куда труднее, чем устно. Только ставить в тупик начальство — не лучшая политика со стороны молодого специалиста, поэтому теперь я пристаю с делами к Углову. Он, по крайней мере, конкретен. А с Николаем Андреевичем я предпочитаю контактов не иметь. Помимо всего прочего, он иногда вдруг меняет тактику и совершает абсолютно неожиданные поступки. Например, однажды он взял и жутко накричал на Сережку с Викой, хотя они вели себя ничуть не хуже, чем всегда. И это отнюдь не единственный пример. А я не люблю людей, от которых неизвестно, чего ожидать. Нет, не то, чтобы не люблю, просто не люблю с ними общаться, и особенно будучи им подчиненной.

Но вернемся к роману века. Он длился не слишком долго — к апрелю стал терять интенсивность, в мае же и вовсе сошел на нет. Мои коллеги этому удивлялись, а я ожидала чего-то подобного. Мне кажется, такие вот слишком открытые, я бы даже сказала, демонстративные отношения быстро исчерпывают себя. Раз — и выясняется, что все покровы давно сорваны, дальше двигаться некуда, и становится скучно. Это душа неисчерпаема, а ресурсы тела довольно ограничены.

Самое смешное, что следующей пассией Углова должна была стать я. Он, правда, с каждой женщиной обращается так, словно имеет на нее виды. Вон, Анне Геннадьевне Горбуновой, работающей у нас конструктором, за пятьдесят, и последнее совершенно не мешает ему с нею кокетничать. Я ведь упоминала — он профессиональный бабник. Я, откровенно говоря, к бабникам отношусь положительно. Всегда приятно, когда человек считает тебя привлекательной. К тому же это вызывает множество мелких вежливых поступков — протянуть руку, пододвинуть стул. Люди, подобные Сережке, искренне расположены ко всем лицам противоположного пола. Главное — не придавать их расположению слишком большого значения. Я и не придавала. Но, когда он начал пристраиваться ко мне во время обеденного перерыва, и провожать меня домой, и постоянно делать комплименты, я не могла не заподозрить, что он положил на меня глаз.

Вниманием мужчин я избалована не слишком. Вернее, не вниманием, а… Для примера приведу один эпизод из студенческих лет. Мальчишки стали недоумевать, зачем Лилька делает такую крутую химическую завивку — мол, ее это портит. Я объяснила, что никакой завивки нет, волосы вьются от природы. И спросила:

— А как вы считаете, может, мне стоило бы делать химию?

И Вовка, с которым у меня были прекрасные взаимоотношения, потрясенно ответил:

— Какая разница? Все равно это будешь ты — хоть с завивкой, хоть без.

А кто-то еще добавил:

— Таня — она и в Африке Таня.

Не обидным тоном, нет, и тем не менее показатель налицо. Я для них — не женщина, а человек. Ровесники меня уважают, но не ухаживают. Зато мне почему-то не дают проходу пожилые. Просто тихий ужас! Ему за пятьдесят, а он так и норовит ненароком огладить. Какая-то у меня дурацкая внешность. Я не считаю себя уродиной. Папа упорно утверждает, что я красавица, однако он, как вы понимаете, пристрастен. Я довольно симпатичная, только нет во мне той самой пресловутой «частицы черта». Слишком я обыкновенная. Помните, раньше в парках стояли статуи — девушка с веслом или еще что-нибудь подобное? Примерно так я и выгляжу. «Она у вас пышет здоровьем и молодостью», — восторгаются знакомые родителей. А я в глубине души предпочла бы романтическую бледность и худобу. Как, например, у Лильки. Пусть черты у Лильки не вполне правильные, зато оригинальные, с изюминкой.

В общем, Сережка перенес свое особое внимание на меня. Поверьте, меня это не порадовало. Он обращался со мною по настолько накатанной схеме, что об истинном чувстве не могло быть и речи. Уверена, он точно так же начинал с Викой, и с ее предшественницами, и повторит опыт с кем-нибудь другим. Видимо, он полагает, что женщины глупы и тщеславны. Стоит немного польстить, и она у твоих ног, а если еще регулярно хватать ее за коленку, так и вовсе забудет все на свете. Вскоре я не выдержала и настоятельно посоветовала Углову перечитать в «Гамлете» сцену с флейтой. Я очень ее люблю. Там окружающие пытаются добиться от Гамлета желаемого поведения. Тогда принц дает одному из них флейту и предлагает сыграть. Тот отказывается, мотивируя тем, что и держать ее не умеет, а Гамлет отвечает: «Или, по-вашему, на мне играть легче, чем на дудке?»

Что интересно, Сережка книгу из библиотеки тут же притащил, но понять ничего не понял. Он слишком для этого самоуверен. Я уже почти собралась высказаться прямым текстом, однако помог Андрей Глуховских. Они с Угловым друзья. Андрей проштудировал указанный эпизод, пошептал что-то Сережке на ухо, тот мрачно на меня глянул и на протяжении целой недели демонстративно дулся. Потом, правда, перестал. Он не из тех, кто способен долго хранить обиду на молодую девушку. Слишком они ему нравятся.

После меня и Вики резервы нашего сектора оказались исчерпаны. Ну, не соблазнять же Анну Геннадьевну? А больше дам в наличии не имелось. Мужчин у нас пятеро, а женщин всего три. Поэтому Углов занялся соседями, и выбрал он несчастную Лильку. И Лилька, дурочка, моментально развесила уши. А я — тоже дурочка, да? — снова попыталась ее предупредить. Я сказала:

— Знаешь, есть лотерея беспроигрышная, а твой Сережка — лотерея безвыигрышная.

— Почему? — вскинулась моя подруга.

— Потому что, скорее всего, он еще долго не женится. Он не нагулялся. А если когда-нибудь и женится, так не завидую его жене. Он будет изменять ей направо и налево. Он — хороший парень, только воспринимать его ухаживания всерьез глупо. Для него это — развлечение, и не больше. Месяц завязка, месяц кульминация, месяц развязка, а потом следующий роман. Слава богу, Вика тоже не из верных и приняла все спокойно. А у тебя будет трагедия.

Лилька посмотрела на меня и подумала: «Меня учишь, словно у самой большой опыт, а у тебя ведь точно так же, как у меня, никого нет. Значит, ты ведешь себя ничуть не правильнее меня». Откуда я знаю, что она подумала? Мы столько лет дружим, что знаю.

— Да, у меня никого нет, — согласилась я. — Но, в отличие от тебя, я и не стремлюсь кого-нибудь удержать. Вернее, я пока не встретила того человека, которого стремилась бы удержать. А ты пытаешься, но выбираешь неправильно.

Она улыбнулась своей особенной улыбкой:

— Я не выбираю. Оно само. Тебе этого не понять. Ты слишком рассудочная.

Само! Ха! Я-то вижу, что вовсе нет. Начинает всегда мужчина, его внимание провоцирует Лильку, а дальше на нее действительно накатывает. Только я не стала этого говорить — сто раз уже переговорено. Я заметила:

— Ладно, пусть будет Углов. Только поверь мне, хоть и нет у меня никакого опыта: единственный способ удержать его надолго — это с ним не спать. Не отталкивать до конца, но и не спать. Не уверена, что даже в этом случае он женится, но лучшей тактики я себе не представляю.

Моя подруга вспыхнула:

— Я иногда удивляюсь, как ты можешь так рассуждать! Мы любим друг друга. Все, что было у него раньше, — это случайность. И у меня тоже. Мы просто тогда еще не нашли друг друга. Мы искали и ошибались. А вот теперь нашли. И не надо мне никакой тактики! И ты бы тоже наверняка не стала ее применять, когда б дошло до дела…

Вот уж, не знаю. До дела у меня почему-то не доходит. Может, я и впрямь рассудочная? Я часто смотрю на Лильку и размышляю: как это, должно быть, ужасно — влюбиться? Вдруг взять и отдать себя в полную власть совершенно чужому человеку. И тело, и душу. Для тебя они — единственные и невозвратимые, а ему, наверное, — игрушка. Сломает и дальше пойдет. Должна заметить, маму моя невлюбчивость несколько пугает. Она считает, что давно пора. А папа возражает:

— И ты всерьез хочешь доверить нашу нежную Таньку какому-то грубому мужику? Ни один мужчина не способен до конца оценить стоящую женщину.

— Да? — уточняет мама. — А меня тебе не жалко было доверить грубому мужику?

— А тебе достался не грубый, — сообщает папа и со вздохом цитирует нашего любимого Карлсона: — Только, к сожалению, до сих пор нашелся лишь один такой хороший и в меру упитанный экземпляр.

Кстати, я считаю, что маме с мужем и впрямь повезло. Она иногда бывает довольно взвинчена — немудрено для учительницы в школе! — а папа каждый раз умеет ее рассмешить. Я люблю, когда у человека есть чувство юмора. Уверена, что никогда не увлекусь тем, у кого его нет.

Впрочем, я не о том. Короче, подруга моим предупреждениям, естественно, не вняла. В июне ее роман с Угловым прошел стадию завязки, июль стал кульминацией, а теперь, в августе, наступила неизбежная развязка. Она явилась в лице Риты Крыловой, бухгалтера Лилькиного сектора. Рита старше Сережки, ей не меньше тридцати пяти, но выглядит она превосходно, одевается же просто выше всяческих похвал. Это тебе не Викин выпендреж — это высший пилотаж. Все вещи фирменные, стильные и словно созданы для их владелицы. Бухгалтеры сейчас неплохо получают, а у нее к тому же муж имеет собственное процветающее дело, так что она может себе позволить. Я как-то по наивности поинтересовалась у Риты, почему она работает у нас, а не у мужа, где зарплата наверняка гораздо выше. И она ответила:

— Вот выйдешь замуж, Танечка, тогда поймешь.

Мне стало неловко, и больше я данной темы не затрагивала. Вот эта Рита и стала новой избранницей нашего Сережки. Ухаживания его она принимает с упоением, хотя, разумеется, не столь простодушно, как Вика или Лилька. Тактика приманивания и отталкивания задействована ею классически, однако видно, что, если можно так выразиться, женщина дорвалась. Ее мужу около пятидесяти, и он круглый, как колобок. Он часто встречает ее на машине, так что я с ним знакома. Рядом с подобным типом Углов, разумеется, здорово выигрывает.

Признаться, я не слишком горевала по поводу его последнего демарша. Я полагала, чем раньше он произойдет, тем легче перенесет его Лилька. Она очень привязчива, и временной фактор существенно на нее влияет. И вот теперь мы сидим за шкафом и обсуждаем сложившуюся ситуацию. Итак, моя подруга сообщила, что, ложась вечером в кровать, думает о них и думает, и не может заснуть. А потом засыпает, и они ей снятся. А когда просыпается, то начинает думать ровно с того места, на котором до этого отключилась. Тяжелый случай!

— Слушай, а ты не беременна? — презрев приличия, поинтересовалась я.

— Нет, — буркнула Лилька.

— Точно?

Я имею основания для недоверия. После романа с Женькой она долго не признавалась, что ждет ребенка, и пустила дело на самотек, а когда до меня дошло, срок для аборта был уже критический, поэтому проблем со здоровьем возникла масса.

— Точно. Он очень об этом заботился. Честное слово!

— Хоть о чем-то он заботился, — вздохнула я.

— Потому что хороший, — воспряла эта неисправимая дурочка.

— Потому что возиться с последствиями не хотелось, а опыт у него — дай боже. А хорошего в нем ничего нет.

Насчет последнего я нагло врала. Сережка в принципе был славным парнем. Он только не считал женщин людьми, вот и все. Женщина для него — вид поразительно красивого животного. Зато, например, работать с ним одно удовольствие. Он четко знает, чего хочет, и в то же время способен при необходимости изменить точку зрения. Он умеет добиваться от подчиненных максимума, на который они способны, и не забывает похвалить. С ним приятно и поболтать — когда он в настроении, разговор у него, я бы сказала, так и искрится. Он верен в дружбе — я ни разу не видела, чтобы он ссорился со своим Андреем. Все это я утаила, поскольку перечислять достоинства неверного возлюбленного не показалось мне наилучшей тактикой. Однако Лильку на мякине не проведешь. Она всхлипнула:

— Это плохого в нем ничего нет. В нем все хорошее! А какой он красивый!

— У него кривые ноги, — ехидно отметила я.

— Неправда!

— Чья бы корова мычала, а твоя молчала. Он носит широкие брюки, чтобы форма ног не бросалась в глаза, однако уж ты-то не могла их не видеть. Я и то видела, когда ты мне показывала вашу фотографию на пляже. Ту, где ты в синем купальнике, помнишь?

— У него ноги не кривые, а оригинальные.

— Да, и поведение у него тоже не подлое, а оригинальное.

— Подлое? — удивилась Лилька. — А чего в нем подлого?

— А, по-твоему, соблазнить и бросить — это порядочно?

Она вскинула на меня круглые глаза:

— А что он может поделать, если он такой обаятельный? Он всем нравится, хочет этого или не хочет.

— Если не хочет, — встряла я, — пусть бы так и сказал.

— Он не может сказать этого так сразу. По деликатности.

Я махнула рукой:

— Ладно, пусть так. Два месяца он боролся со своей деликатностью и наконец признался тебе, что тебя не любит. Теперь деликатно общается с Ритой. Тогда объясни мне, в чем твоя проблема?

— Но я уже объяснила! — со слезами в голосе воскликнула Лилька. — Я все думаю о них и думаю! Когда я представляю их вместе, мне хочется умереть. Если б ты видела, как они обнимаются…

— Ты всерьез полагаешь, что этого можно не видеть?

Нет, Рита не позволяла лапать себя так открыто, как Вика, однако все равно время от времени я натыкалась на сцены, которые было бы трудно истолковать неоднозначно.

— Я хочу умереть. Мне не хочется жить, понимаешь? Я бы сейчас подбежала к окну и прыгнула вниз. Я не могу больше терпеть!

— Четвертый этаж, — прикинула я. — Здание сталинское, так что довольно высоко. Либо разобьешься насмерть, либо станешь калекой. В любом случае это станет замечательным подарком что мне, что Аэлите.

Не обвиняйте меня, пожалуйста, в бессердечности! Просто я знаю, как со своей подругой обращаться. Она очень эмоциональная, и если какие-то чувства ее переполняют, бороться с ними она не в силах. Наоборот — она накачивает себя и доводит до такого состояния, что и впрямь способна совершить что-то страшное. Так вот, чтобы она этого не сделала, надо проиграть ситуацию вместе с ней. Не отговаривать, а, наоборот, досконально представить Лильке картину того, о чем она размышляет. Тогда она переживет все в своем воображении и словно бы перегорит. Хорошенько обдуманное для нее почти равноценно случившемуся, а случившееся мы ведь не пытаемся обычно повторять?

— Я пойду в пятнадцатиэтажку напротив, чтобы насмерть. А Аэлита только обрадуется. Она все время просит, чтобы я выходила замуж и уезжала. У нас ведь одна комната на двоих, и я ей мешаю!

— А на что она без тебя будет жить? — уточнила я.

Дело в том, что Аэлита уже несколько лет, как уволилась из газеты и стала «свободным художником». Ведь «любые рамки стесняют ее творческую индивидуальность». Правда, круг общения она сохранила, так что иногда подхалтуривает, публикуя статьи то на одну, то на другую злободневную сейчас тему, однако в основном сидит на шее у дочери. В связи с чем Лильке со старших курсов пришлось активно подрабатывать, хотя в интересах учебы делать этого явно не стоило.

— Она… ну…

— Да, а ты помнишь, что она не умеет готовить и у нее гастрит? Без тебя она в два счета загремит в больницу. Или ты не согласна?

Моя подруга молчала, и я поняла, что зерно упало на благодатную почву. Перед мысленным взором Лильки проходят картины одна ужаснее другой: мать умирает с голоду, мать лежит в больнице… Ага!

— А в больнице ее наверняка положат в коридор, — продолжила пророчества я. — Под форточку. Больницы ведь переполнены. А она у тебя боится сквозняков.

Сквозняки оказались последней каплей. Лилька стала еще белее, чем была, и с трудом выдавила:

— Я не стану… этого нельзя…

Я облегченно вздохнула, как вдруг услышала:

— Но, если я не стану себя убивать, я не выдержу и убью кого-нибудь из них. Я все время только об этом и думаю. Я знаю, это плохо, только ничего не могу с собой поделать!

— Так они ж хорошие! — притворно удивилась я.

— Это он хороший. А она его опутала.

— Значит, убиваешь ее? — я деловито кивнула. — Замечательно. Неделю он погорюет, а потом найдет себе кого-нибудь еще. Ее тоже убьешь или как?

— В нашем секторе осталась только Ирина Вадимовна, — проявила неожиданную рассудительность моя подруга, — а она ему не нужна, она старая, к тому же сейчас в больнице. Да, еще Галя, только она его сестра, так что это не считается.

— Ничего, — утешила я, — Сережа мальчик взрослый и вполне способен пройти по коридору и заглянуть в соседний отдел. Так что запасайся, пожалуйста, пулеметом. Пистолетом явно не обойтись.

Мои предложения испортили Лильке трагический настрой, и она снова впала в задумчивость. Я понадеялась, что наконец-то все, однако не тут-то было! Итогом раздумий стало произнесенное с надрывом заявление:

— Я понимаю, тебе смешно, и ты не воспринимаешь ничего всерьез. Только я действительно не могу больше терпеть. Пока мы с тобой разговариваем, еще так-сяк, а стоит мне остаться одной, и на меня наваливается какая-то непреодолимая тяжесть. Я чувствую, что должна что-то сделать, иначе не выдержу и сойду с ума! Если нельзя убить себя или ее, значит, надо его, да? Чтобы он никого не обманул больше так, как обманул меня. Он говорил мне, что меня любит и никогда не бросит, он…

Я не стала уточнять, что последние ее утверждения несколько противоречат сделанным ранее. Логика никогда не была самой сильной Лилькиной стороной. Я кивнула:

— Ну, предположим, ты на это решишься. Интересно, какой способ убийства ты изберешь? Задушишь изменника голыми руками?

Душить моей подруге, похоже, не хотелось, и она неуверенно возразила:

— Застрелю.

— Из чего?

— Из пистолета.

— И где ты его возьмешь?

— Не знаю, — покачала головой Лилька, — только считается, что это теперь не проблема.

— Для героинь детективов, может, и не проблема, — хмыкнула я, — а вот для тебя… На рынок за оружием пойдешь? В магазин? Или пристанешь на улице к хулиганам с просьбой одолжить экипировку? Так, наверное, и не каждый хулиган вооружен.

— Значит, нож, — выдала она. — Ножи бывают очень острые.

— И ты вот так возьмешь и ткнешь ножом в человека? Убеждай в этом кого-нибудь другого. Ты и уколы-то научиться делать не смогла.

Я с удовлетворением наблюдала, как технические детали постепенно заставляют мою подругу пробуждаться к нормальной жизни.

— Тогда отравить. Отравить легко. Подсыпал чего-нибудь, и все.

— Пойду в аптеку, куплю яду.

Аптекарь яду не дает.

«Така молоденька девчонка

Из-за любови пропадет», —

процитировала старинную песню я. — Не даст аптекарь яду, и не надейся. А если б и дал, так тебе и станет Углов его трескать. Яд, поди, горький.

— Станет, — мрачно поведала Лилька. — Надо подсыпать в банку с кофе, и очень даже станет.

Я восхитилась ее умом. Действительно, Сережка — единственный в наших двух секторах, кто пьет на работе не растворимый кофе, а заварной. Более того — заваривает он его с перцем. Я как-то попробовала — сплошная горечь и острота. Тут никакого яду не заметишь.

— Ладно, станет. Но где ты этот яд раздобудешь? Разве что у какого-нибудь пасечника.

— Почему у пасечника? — опешила моя подруга.

— А они выкуривают пчел из улья то ли с использованием цианистого калия, то ли мышьяка. Или что-то другое с их помощью делают? Я забыла, хотя читала в какой-то книге. У тебя есть знакомый пасечник?

— Нет.

— Ну, вот. Можешь, конечно, нажарить Сережке мухоморов, только я слышала, что слухи об их ядовитости сильно преувеличены. Они галлюциногенные, но не смертельные. Что-то вроде слабого наркотика, — продолжала психотерапевтическую деятельность я.

— Есть еще бледная поганка. Вот она точно смертельная.

— Значит, бросишь ему поганку в чашку с кофе? Думаешь, он ее не заметит?

Лилька пожала плечами:

— Можно высушить, потолочь в порошок и подсыпать в банку, где он держит молотый кофе. Он выпьет и умрет.

— Замечательно, — обрадовалась я. — Итак, он выпивает кофе с поганкой, хватается за горло, хрипит и умирает. Вот здесь, в этой комнате, лежит его неостывшее тело. Ты смотришь на него и в тот же миг испытываешь огромное облегчение. Так?

— Нет, — испугалась моя подруга, — ты что?

Я увидела, что она аж содрогнулась, представив себе описанную мною картину.

— Значит, нет? Ладно. Тело увезли в морг, кремировали, и ты видишь, как его предают земле под рыдания неутешных родственников. И в тот же миг ты испытываешь огромное облегчение. Теперь правильно?

— Нет. Это ужасно. Просто ужасно! Галя с ума сойдет от расстройства. Она так его любит.

Галя — Сережкина сестра, она работает вместе с нами.

— Хорошо, — согласилась я, — пусть данный момент мы уже проехали. Тело похоронено, родные отрыдали, и теперь ты твердо знаешь, что Углов мертв и ты больше никогда, никогда его не увидишь. Он никогда не улыбнется своей обаятельной улыбкой ни тебе, ни какой-нибудь другой женщине. По этому поводу ты чувствуешь огромное облегчение. Так, наконец?

— Нет, — призналась Лилька. — Никогда его не увижу… От твоих слов просто кровь стынет в жилах. Это невозможно!

— Так зачем было огород городить и отвлекать меня от работы? — строго вопросила я. — Он жив-здоров, Рита тоже, да и ты с ними, и это для тебя самый оптимальный вариант. Ведь так получается?

— Получается, — удивилась она.

— Ну, и радуйся, что все так и есть, а я включаю компьютер, не то Николай Андреевич сделает мне втык и будет совершенно прав. А ты иди помелькай перед своим Юрием Владимировичем, а то он решит, что ты сегодня взяла отгул. Ты ведь должна была начертить схему еще вчера, да? А у тебя там конь не валялся.

Лилька согласно кивнула и отошла к своему столу. Признаться, я сильно преувеличивала необходимость заняться делом. В данный момент у нас царил совершенный хаос. Просто я решила, что почертить будет подруге полезно. Это успокаивает.

Причина хаоса заключалась в том, что в нашей комнате ставили перегородку. С таким простым, казалось бы, событием была связана целая эпопея. Я уже упоминала, что работаю в государственном НИИ, но в подразделении, имеющем крайне выгодный заказ. Заполучил этот заказ наш завотделом, Сергей Сергеевич Марченко. У него огромные связи, приобретенные еще во времена, когда он подвизался на партийном поприще. Теперь он, разумеется, крутой демократ и снова на коне. Вы уже поняли, что я не слишком-то его люблю. Не подумайте, будто я мизантропка. У меня со всеми хорошие отношения, и в моем секторе, и в Лилькином. Только складывается впечатление, что в начальники обычно пробиваются самые противные. Естественный отбор, что ли? Хотя, конечно, у меня слишком мало опыта, чтобы обобщать. Может, они и не противные, просто имеют тип характера, для меня непривлекательный. Если вдуматься, осуждать их глупо. Кто-то ведь должен быть начальством, правда? А порядочный человек не сумеет, да и не захочет. Поэтому им приходится вести себя… ну, не очень хорошо. Возможно, это их в глубине души даже угнетает, однако другого выхода нет. Вот Марченко. Ему лет сорок пять, он энергичный и, как говорится, видный. Он обожает принимать всякие делегации, особенно иностранные. Его кабинет отремонтирован по лучшим мировым стандартам, и Сергей Сергеевич от него млеет и тает. Еще он млеет, когда дает советы. Заявится к нам, встанет над душой и начинает учить меня программированию, да еще при этом нежно хватает за локоток и интимно заглядывает в глаза. Он уже в том возрасте, когда мужчины начинают обращать на меня усиленное внимание. Наш завсектором, Николай Андреевич Зубков, хотя бы старается делать последнее деликатно, словно бы невзначай, а этот совершенно открыто. Или разница тактик объясняется десятилетием разницы в возрасте? Как бы там ни было, Марченко, по-моему, убежден, что я от него в восторге, хотя я все время почти демонстративно отодвигаюсь. Через пять минут я оказываюсь вжатой в стенку, после чего переставляю свой стул на прежнее место, и все начинается сначала.

Впрочем, дело не в том. Он абсолютно ничего не понимает в нашей работе. Карьеру он делал не как инженер, а как партийный руководитель, но после перестройки сменил род занятий на более в ту пору выгодный. Опять-таки, я не знаю — возможно, высокое начальство и не должно вникать в частности, однако зачем тогда делать вид, будто ты специалист? Подписывай себе контракты да стриги купоны — а стрижет он их по-крупному. Так нет, надо еще во все встревать! Поначалу я сдуру пыталась убеждать Сергея Сергеевича, что его предложения, мягко говоря, не способствуют лучшему выполнению заданий, но Сережка Углов быстренько втолковал мне, что я неправа и следует слушать, кивать, а делать по-своему. Я так и поступаю, только мне это очень тяжело. У нас дома не принято врать.

Не далее, чем месяц назад, Марченко умудрился превзойти самого себя. Мы как раз закончили серию приборов, и следовало продемонстрировать ее заказчику. А заказчик у нас, напомню, Индия. Обстоятельства сложились так, что проще всего оказалось не ждать приезда представителей, а отвезти конструкцию туда. По-хорошему, ехать следовало Андрею Глуховских — его вклад был наиболее весом. В крайнем случае, сгодился бы и Николай Андреевич — все-таки он постоянно был в курсе и соображал, что к чему. А реально в вояж отправился наш завотделом, поскольку просто не в силах был упустить возможность на халяву слетать за границу и хорошенько там покрасоваться. Вернулся он злой, как черт. Агрегат не сработал! Можете представить, какой возник конфуз. Мы все были названы лентяями, дураками и подлецами, которых следует тут же уволить. Однако самое эффектное произошло, когда в руках Андрея якобы неисправный прибор вдруг ожил. Выяснилось, что Марченко просто запамятовал, как его включают. И если вы считаете, что, узнав об этом, хоть на минуту смутился, то глубоко заблуждаетесь.

Николай Андреевич и Сергей Сергеевич давно приятельствуют и, что называется, дружат семьями. Думаю, благодаря этому индийский заказ в свое время был предложен именно нам. Претендентов на него имелась масса. И вот теперь наш завсектором, глядя на приятеля, тоже возмечтал об отдельном кабинете. Действительно, чем он хуже? Однако по рангу кабинет ему не полагается. Тогда Зубков решил, не мудрствуя лукаво, отгородить себе кусок от нашего общего помещения.

Мне лично эта идея крайне не понравилась. У нас и без того довольно тесно. Я уже говорила, что мне, например, приходится постоянно созерцать сидящего напротив меня Углова. А если еще оттяпать четверть площади, и вовсе сядем друг другу на головы. Так полагала не только я, но и все остальные. По крайней мере, мы не переставали возмущаться и ставить в пример соседей, которые до подобных новшеств не опустились.

Вот, кстати, опровержение моих недавних утверждений. Заведующий Лилькиным сектором, Юрий Владимирович Германн, мне очень даже нравится. Он компетентный, выдержанный и с чувством юмора. Красивым я бы его не назвала, но привлекателен он несомненно. Он невысокий, сухощавый и спортивный. В нем чувствуется и моральная, и физическая сила, причем последняя является не врожденной, а благоприобретенной. В юности он серьезно заболел, и ему прочили чуть ли не инвалидность, однако он сумел преодолеть судьбу и выздороветь. Юрий Владимирович успешно делает карьеру — ему всего тридцать семь, а он руководит одним из двух подразделений института, получивших самый выгодный и престижный заказ. Причем сектор Германна выбрали не по блату, как наш, а за рабочие качества.

Признаться, я жалею, что попала не туда, а к Зубкову. Мне это посоветовал папа, поскольку ему сказали, что у Зубкова премии выше, а подробностей он не знал.

Но вернемся к перегородке. Когда Николай Андреевич уловил недовольство подчиненных, первое, что он решил сделать — это привлечь на свою сторону младшего коллегу. Он начал убеждать Лилькиного начальника, что тому тоже необходим отдельный кабинет.

— Кажется, в Англии подобный процесс назывался огораживанием? — при мне сказал как-то Юрий Владимирович в ответ на очередные приставания. — Овцы там, по-моему, вытеснили людей? Стоит ли нам им уподобляться?

Я тогда в который раз подумала, что, не будь он женат, я вполне могла бы в него влюбиться. Но, к сожалению или к счастью, женатый мужчина как объект нежных чувств для меня не существует. Так же, например, как чужая вещь не существует как объект вожделения. Даже если она и нравится, хотеть ее я не стану — она чужая.

В итоге Зубков сделал мудрый шаг, решив сыграть в демократию. Мы поставили стенку на голосование. Нет, сперва я не считала этот шаг мудрым, а считала порядочным. Я была убеждена, что огораживание мы дружно забаллотируем — очередной пример моей глупости, да? Мое потрясение, когда все проголосовали «за», было велико. Признаюсь, что и я дала слабину. При виде дружно поднятых рук я почему-то не решилась сообщить, что я против, и предпочла воздержаться. Мне было потом очень стыдно, но, знаете, просто затмение какое-то нашло!

И вот теперь мы временно переехали к соседям, а из нашей комнаты доносятся стук и скрежет. Все вещи перепутались, сесть некуда, и работать практически невозможно. Зато я привела в порядок Лильку. Я твердо знала: после нашего разговора, что называется, «процесс пошел», и через несколько дней ее состояние станет вполне приличным. Так оно, разумеется, и оказалось. Однако ненадолго.

Моя психоаналитический сеанс происходил в пятницу. Всю следующую неделю продолжалась свистопляска из-за стенки, а в понедельник эпопея завершалась и мы должны были переезжать обратно. Мороки предстояла масса, каждые мужские руки были на счету, а Сережка Углов отсутствовал. Отсутствовала также и Галя, однако ей сразу простили.

— Женщин сегодня можно было вообще отпустить, — заметил Иван Иванович Бойко, наш техник. — Они понадобятся завтра, чтобы убираться. А сейчас нам нужны мужики. Я вот пришел, хоть и радикулит. А Серега все норовит на халяву. Небось улыбочку врачихе сделал — вот тебе и больничный.

Иван Иванович Сережку терпеть не может. Он часто говорит о себе: «Я — простой мужик, без всяких там выкрутас». А Углов, по его мнению, с выкрутасами. В тому же между ними двадцать лет разницы — Бойко ведь за пятьдесят. У него золотые руки, и за это его ценят. А за что ценят Сережку, он понять не в силах и потому злится. Но злится он так открыто и простодушно, что это выглядит даже симпатично.

— Галка определенно собиралась быть, — твердо заявил Владик Капица.

Он работает вместе с нею в Лилькином секторе, а до этого учился с ней в институте. Им обоим по двадцать семь, и все ждут, когда они наконец распишутся. Отношения у них давно, я бы сказала, семейные. А что не регистрируют брак, так это их личное дело.

— Может, ты ей позвонишь? — предложил Юрий Владимирович. — Я б позвонил сам, да боюсь, она воспримет это, как контроль со стороны начальства. А я-то знаю: раз Галины нет, значит, дело серьезное. Тем более, сегодня она и впрямь не особо нужна.

Галка действительно ответственный человек — полная противоположность любимому брату.

— Тетя Валя? — прокричал в трубку Владик (у нас по городскому телефону плохо слышно). — Галку можно? Что? Подождите… что? Как? Почему? Когда? Но ведь… нет, это… вы уверены, что это… может, что-то еще можно? Да, да, простите. Я сейчас приеду. Нет, я приеду. Наверняка надо что-нибудь сделать. Вы нитроглицерин выпили? А почему? Что значит, незачем? А Галка? Галка вам не дочь? Перестаньте! Я еду.

Владик нажал на рычаг, но трубку почему-то не положил, а стал в недоумении изучать, словно где-то у мембраны таился ответ на все загадки мира. Изучал он довольно долго, мы же не сводили с него глаз. Первой не выдержала Вика.

— Ну, не томи! — потребовала она. — Что с ним? Он что, женился?

— Нет, — даже как-то равнодушно возразил Владик, снова уставившись на дырочки в трубке. — Кажется, он умер.

— Интересные у вас, молодых, шутки, — почесал плохо выбритый подбородок Иван Иванович.

Юрий Владимирович молча подал стакан воды, Владик оставил наконец телефон в покое и принялся жадно пить, потом спросил:

— Я поеду к ним, ладно? Галка в морге, у тети Вали истерика. О боже! Просто не верится.

— Автомобильная авария? — мрачно уточнил Германн. — Конечно, езжай.

У Углова была машина, и водил он ее весьма рискованно. По крайней мере, я каталась на ней всего один раз и твердо заверила, что второго не будет.

— Нет, не авария. Он отравился.

— Насмерть? — так и подскочила Анна Геннадьевна. Она обожает обсуждение болезней, что чужих, что собственных. Правда, саму ее бог ими обидел — несмотря на пятьдесят с хвостом, она могла похвастаться разве что начальной стадией варикозного расширения вен. Это не мешало ей постоянно обследоваться, утверждая, что ее недуги носят скрытый характер.

— Насмерть.

— Говорила я, что эти импортные продукты — сплошная химия, — кивнула Анна Геннадьевна, разрываясь между сочувствием и удовлетворением. — Да еще и просроченные. Напишут что-то на упаковке вот такусенькими буквами, а что там за год указан — поди разбери. Удивляюсь, как не все мы еще отравились. У меня, например, уже много лет бывают приступы тошноты, а разве кто обратит внимание? Или это аппендицит? Нет, аппендицит я определять умею. Надо встать на носочки и резко опуститься вниз. Если сразу завопишь, значит, он, родимый — аппендицит. А у меня общее отравление организма химикалиями. Мало нам нитратов, теперь придумали еще какие-то нитриты, да еще насуют всяких Е с номерами, а это вроде бы сущий яд.

— Погодите! — опомнился Андрей Глуховских. Ему было труднее всего — он Сережкин друг. — Мы же вместе с ним ходили за грибами. Позавчера, в субботу. И все было нормально.

— Да, — глухим голосом откликнулся Вадик. — Он отравился грибами.

— Но ведь… о господи! Неужели грибами насмерть?

— Бледной поганкой. Так говорят врачи. От нее фактически не лечат. Могла бы и Галка, и тетя Валя. Их бог спас. Он насмерть, а они здоровы.

Вадик словно монотонно читал заученный текст. Андрей же, наоборот, почти закричал на грани истерики:

— Не неси чушь! Бледная поганка! Я знаю грибы, как свои пять пальцев! Я все проверял — и свои, и его. Не было там никакой бледной поганки, не было! Ты меня что, за идиота держишь?

— Так говорят врачи.

До слов «бледная поганка» я полагала, что тошнее мне уже не будет.

Ведь, несмотря ни на что, я относилась к Сережке хорошо. По большому счету у него имелся всего один недостаток, однако этот недостаток столь крупными буквами был написан у него на лице, что позволяющая себя обмануть женщина в некотором роде сама напрашивалась на обман. Последнее относится и к Лильке. Но Сережка — чужой, а Лилька — своя, родная, и вот я, чтобы ее успокоить, мысленно бедного убила, да и вообще вела себя с ним последнее время по-хамски. А теперь он умер, и я навечно останусь перед ним виновата. Конечно, это эгоизм — думать в подобной ситуации о себе и своей вине, а не только о нем. Да, ничего не попишешь — в глубине души я эгоистка. Как ни борись, полностью переделать себя, наверное, невозможно?

Только все эти переживания оказались цветочками, а вот от бледной поганки у меня вдруг моментально захолонуло сердце. Когда я была маленькой, я придумала такое… поверье, что ли? Колдовство? Короче, я была уверена, что с искренним и сильным чувством произнесенные слова обладают магической силой. Они реализуются. Началось все со случайного совпадения. Одна моя одноклассница ненавидела Лильку и постоянно ее дразнила. Я как-то раз жутко обозлилась и сказала: «Вот ты довела ее до слез, и за это с тобой случится такое, что наплачешься сама, да еще хуже. Потому что все должно быть по справедливости». И в тот же день, представьте себе, эта девочка сломала ногу, причем очень серьезно. Я была совершенно потрясена. Сейчас я думаю — возможно, и не в совпадении дело. Дети ведь внушаемы, да и многие взрослые тоже. На чем, подозреваю, основаны наведение порчи и тому подобные чудеса.

Как бы там ни было, в мою душу эпизод впечатался намертво. Долгое время меня не покидало сознание собственной власти над окружающим миром. Я была убеждена, что, если всерьез захочу, могу добиться почти всего. Подобное сознание несколько пугало и заставляло вести себя предельно осторожно, зато помогало прощать своих ближних. Стоит ли сердиться на человека, которого ты можешь победить одним пальцем?

Разумеется, с возрастом я выкинула эти глупости из головы. И вот теперь… теперь забытое ощущение нахлынуло на меня снова. Я вслух пожелала Сережке смерти от бледной поганки, и она наступила. Произнесенное мною с искренним и сильным чувством реализовалось. Это неправда, это сон!

Краем сознания я заметила, как зарыдала Вика. В мозгу билась одна и та же мысль: «Я выдержу, я выдержу. Главное, чтобы ничего не поняла Лилька. Она не выдержит».

Лилька поняла. Ведь детское поверье было для нас общим.

— Это я его убила, — резко вскрикнула она. — Я, я!

Она начала бессвязно что-то бормотать, я различала «бледную поганку», и «смерть», и «колдовство». О господи! Наверное, следует дать ей пощечину. Так поступил однажды папа, когда у нее была истерика. Он утверждал, что в противном случае человек способен задохнуться. Моей подруге и впрямь, казалось, не хватает воздуха. Да, но попробуйте вот так вот взять и ударить живое существо, даже врага. А тем более родного.

Пока я решалась, Юрий Владимирович возник рядом с кружкой воды и плеснул Лильке в лицо. Она стихла, и стал слышен вой Вики. Тогда справедливый начальник плеснул в лицо также и ей. Это меня почему-то жутко насмешило.

— И всем по порядку дает шоколадку, — продекламировала я.

Я знала, что шутки в данной ситуации неуместны, однако была не в силах сдержаться и безудержно захохотала. Юрий Владимирович посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, и я поняла, что у меня, оказывается, тоже истерика. Нет, так не годится! Хватит нам двух рыдающих женщин. Я вонзали ногти себе в руку, и это помогло.

— С мной все в порядке, — успокоила Юрия Владимировича я.

Он кивнул и отошел. И тут в действие включилась Рита.

— Какое несчастье! — драматическим тоном сообщила она. — Для всех нас, но в особенности для меня. Боже мой! В каком я горе, в каком горе! Лишь на днях он говорил мне нежные слова, а теперь я не услышу их больше никогда! Ни одной женщине я не пожелаю подобной утраты!

И она схватилась сперва за голову, потом за сердце, и пару раз старательно всхлипнула.

Я вздрогнула, как от боли. Я почему-то тяжело переношу, когда люди притворяются. Вернее, я знаю: если у меня такое ощущение, словно человек скребет гвоздем по стеклу, значит, он притворяется. Однако раздумывать над этим я не собиралась — мне хватало других забот. Одна из них терзала меня с такой остротой, что я поняла: если я сейчас же не сделаю, что хочу, то не буду знать ни минуты покоя. А на мнение коллег мне плевать!

Если б мы находились в своем помещении, я бы знала, где искать, но из-за этой стенки все так запуталось… Мне временно выделили часть стола Лильки, а Углову… Углову как раз Ритин. Два нижних ящика, по-моему. В одном из них хранится банка с молотым кофе. Мы ведь предполагали отравить именно кофе?

Банки не было ни в одном, ни в другом. Я стала выдвигать оставшиеся ящики.

— Ты что? — вскипела Рита, сперва оцепеневшая от моей бесцеремонности. — Обнаглела совсем! Не смей тут шарить! Это мое!

— Ты что? — доброжелательно повторил Иван Иванович. — Крыша поехала, а?

— Вы не видели банку с кофе? — глупо спросила я. Наверное, я все-таки была не совсем в себе.

— У меня есть растворимый, — предложил Юрий Владимирович.

— Нет, — возразила я, — нужен молотый.

Боюсь, я вела себя, как мародер. Человек умер, а я обшариваю его карманы в поисках поживы.

— Валерианка есть, — достала флакончик Анна Геннадьевна.

— Нет, кофе.

Рита яростно принялась рыться в столе и через пару минут раздраженно бросила:

— Нет тут этого кофе, поняла? Нет!

— А у кого он? — настаивала я.

У меня было странное чувство. Я словно видела себя со стороны и удивлялась собственной бестактности, однако остановиться не могла.

Как ни странно, коллеги дружно начали обшаривать свои вещи, словно обрадовавшись поводу отвлечься. Банки нигде не оказалось. Тогда я поискала глазами Николая Андреевича. Он сидел за шкафом в состоянии полной прострации и выглядел совершенно растерянным. Он терпеть не мог непредвиденных ситуаций, заставляющих срочно что-то решать, и его обычной тактикой было устраниться.

— Я отвезу Лильку домой, ладно? — обратилась к начальнику я.

— Да, — согласился он, хотя, скорее всего, меня даже не слышал.

Разумеется, я не потащила подругу к Аэлите, а привела к себе. По дороге она худо-бедно держалась, а в квартире совсем расклеилась.

— Я убила его! — стонала она. — Я отравила его бледной поганкой!

— Послушай, — не выдержала я, — ты-то тут при чем? Говорила я, а не ты.

— Ну и что! — настаивала она. — Это я придумала, что его надо убить! И бледную поганку придумала тоже я! Тебе хорошо, ты не при чем, а я его убила!

На всякий случай я предпочла уточнить:

— Ты что, и впрямь подсыпала ему яд?

— Конечно, нет! — от изумления у нее даже высохли слезы. — Наоборот!

После того, как ты мне все объяснила, у меня словно камень с души свалился. Я поняла, что не хочу им ничего плохого. Ни ему, ни ей. Но было уже поздно. Заклинание уже было произнесено, и взять его назад невозможно. Оно стало действовать само по себе, понимаешь?

Вообще-то, Лилька с детства была суеверной. Дернул же меня черт сунуться со своей психотерапией! Что теперь делать?

Я заставила подругу выпить мамино снотворное. У нас дома как раз довольно тяжелый период, связанный с мамиными проблемами. Она скоро выходит на пенсию, и вообще… Ну, она стала довольно раздражительной, и бессонница появилась. Папа сглаживает острые углы, однако ему тоже нелегко. Да еще Димка выкинул финт. Ему девятнадцать, а он завел себе девицу на восемь лет старше, да еще с ребенком. Впрочем, девиц с ребенком не бывает, так? Просто мама зовет ее «эта девица», вот я и привыкла.

Лилька заснула, а я вытащила «Справочник грибника» и открыла раздел «Ядовитые и несъедобные грибы». Зачем? Сама не знаю. Только смущало меня странное совпадение нашей беседы с реальностью. Я лично за всю свою жизнь не встречала человека, насмерть отравившегося грибами, и вдруг за десять дней подобное происходит дважды — сперва в фантазиях, потом на самом деле. Ну, не ведьма же я, правда, убивающая словами? Значит, случайность. Сорвал, значит, в субботу утром эту бледную поганку, вечером съел и умер. Кстати, Андрей утверждает, что внимательно проверил все собранные грибы, а он и впрямь большой специалист. Проглядел? Да, но почему ели трое, а подействовало на одного?

Справочник сообщал:

«Бледная поганка — самый опасный гриб. В средней полосе встречается редко. По внешнему виду ее легко отличить от съедобных грибов, но менее опытные грибники иногда принимают ее за шампиньон. Бледная поганка содержит сильнейший яд — феллоидин, сохраняющий свою токсичность даже после варки при температуре 100 градусов. Он не растворяется в воде, сохраняясь в грибных тканях. Первые признаки отравления этим грибом появляются через 10–12 и даже через 30 и более часов после принятия его в пищу. Появляются головная боль, головокружение, нарушение зрения, судороги в конечностях. Ощущается сильная жажда, жгучая боль в желудке, затем рвота и сильный понос. Пульс ослабевает, температура снижается до 35 градусов, холодеют конечности. Затем приступы несколько утихают, но через два часа возобновляются. При несвоевременной помощи в 90 случаях из 100 пострадавшие погибают».

Я представила себе, какие мучения перенес бедный Сережка, и мне стало тошно. Никогда бы не подумала, что существуют настолько страшные грибы! «При несвоевременной помощи»… А откуда взяться своевременной, если признаки отравления появляются… через сколько? 10–12, и даже 30 и более часов. Я надеялась, что это не так. Я надеялась, они появляются сразу. Тогда стало бы ясно — случайность. Съел в субботу отраву и сразу заболел. Однако теперь, в свете новых знаний, я обязана посмотреть правде в глаза. Не хочу, но надо.

Предположим следующее. Нашу с Лилькой болтовню кто-то услышал. Кто? Да любой человек из ее или моего сектора. Мы сидели в отгороженном уголке и потому никого не видели, но в связи с переездом вещи стояли не на своих местах, а люди сновали туда-сюда. Каждый мог примоститься где угодно, не вызвав удивления окружающих. Примоститься и обнаружить, что две дуры обсуждают весьма любопытные материи. Потом он (или она) отправился в выходной день в лес и нашел эту самую бледную поганку, по Лилькиному гениальному предложению высушил ее, потолок в порошок и подсыпал Углову в банку с кофе. Кофе тот пил с перцем, так что вкуса отравы не почувствовал. Скорее всего, яд подсыпали в пятницу, то есть ровно через неделю после нашей с подругой беседы. Подсыпали в пятницу, а симптомы отравления появились в субботу, поскольку феллоидин действует не сразу.

Есть ли в нарисованной мною картине несообразности? Похоже, нет. Имел ли, например, убийца возможность незаметно осуществить свой (вернее, наш) план? Да запросто. Нам временно были выделены чужие столы, и мы в них постоянно путались. Открывали не свой ящик и тому подобное. Никто не обратил бы внимания на коллегу, шурующего в вещах Углова. Тем более, позаимствовать без спросу кофе особым криминалом не считалось. Сережка всем его предлагал. Но среди нас не нашлось любителей острых ощущений, и мы отказывались. Так что была почти полная гарантия, что яд достанется именно ему.

Я вздрогнула. Все рассуждения основывались на том, что преступником был кто-то из наших. Либо из моего сектора, либо из Лилькиного. Посторонний исключался. Он мог бы зайти к кому-нибудь из нас, по делу или просто так, но слоняться в одиночестве… Нет, вряд ли. Разве что Сергей Сергеевич. Он часто к нам забредал и так достал всех поучениями, что мы изо всех сил старались его не замечать. Кстати, видела ли я его в пятницу? Видела. Он подошел ко мне и спросил что-то странное. Да, он спросил, довольна ли я тем, сколько получаю, и не хотелось бы мне получать больше. Я ответила, что больше получать, наверное, хотелось бы каждому, однако вряд ли это реально. Как бы там ни было, Марченко в тот день у нас появлялся.

Я тряхнула головой. Все это чушь! Кому надо убивать Сережку? Он со всеми замечательно ладил. Да, а кому надо было красть банку с кофе? Или она просто затерялась? Если так, то при переезде должна найтись. Нет, не верю, что среди нас есть убийца! Лучше буду верить в совпадение. В конце концов, они действительно иногда случаются.

Вечером я рассказала о происшествии своим, не умолчав и о собственной в нем загадочной роли.

— Бедные девочки, — обнял меня папа. — Вы всерьез думаете, что это вы накаркали? Ладно, Лилька, она экзальтированная особа, но ты-то, Танька?

— Я думаю, вдруг кто-то подслушал и сделал, как мы рассказывали, — честно призналась я. — Может, в милицию надо заявить?

— Ну, вот, — мама повернулась к папе, — а ты уверял, она у нас уже взрослая. Ребенок ты у нас еще, Танька. Романтический ребенок.

Я мрачно заметила:

— Не вижу в убийстве никакой романтики.

Но они уже не слушали, обсуждая, как поступить с Лилькой. То, что она останется у нас, очевидно, но вопрос состоял в том, вызывать ли ей врача. Мои мудрые домыслы не произвели никакого, ну, ни малейшего впечатления. И я подумала: «И слава богу. Они умнее, они лучше знают». Мне стало немного легче, я поужинала и отправилась спать. Мама, чтобы утешить меня после тяжелого дня, к ужину испекла на скорую руку шарлотку, которую я очень люблю, а папа с Димкой перемыли всю посуду, хотя очередь сегодня была моя.

Похороны состоялись в среду. Лилька на них не пошла. С ней вообще было плохо. Она впала в апатию, иногда прерываемую жуткими истериками, во время которых она снова и снова обвиняла себя в Сережиной смерти. Я пыталась отвлечь ее, но это оказалось невозможным. Она была не в состоянии ни читать, ни даже нормально разговаривать. Казалось, она вообще не способна сосредоточиться. Она забывала тушить за собой свет или выключать кран, а однажды зажгла спичку и в прострации держала ее в руке, пока огонь не коснулся пальцев. Врача ей вызвали, однако наша участковая умеет лишь одно — выписывать больничный, указывая в нем диагноз «острое инфекционное заболевание». Не знаю, кем надо быть, чтобы принять заболевание моей подруги за инфекционное.

Поминки проходили у Угловых дома. Я ни разу до этого там не бывала. Комната Сережки меня поразила. Я сразу вспомнила полузабытое слово «сибаритство». Пол покрыт мягким пушистым ковром, на широкую тахту тоже наброшено что-то пушистое, а стенные полки украшены экзотическими минералами дивной красоты.

— А вот это — чашечка для сакэ, — плача, указала мне его мама, Валентина Алексеевна. Она все говорила и говорила о сыне, словно надеялась, что это его воскресит. Я представляла на ее месте собственную маму, и мне хотелось завыть. Только это вряд ли было бы уместно, и я слушала, крепясь из последних сил.

— Для сакэ? — механически уточнила я.

— Да. Ему подарила ее Галя. Она знает, как он любит подобные вещи. Он ведь необычный, он не такой простой, как мы с ней. Когда он родился, медсестра сразу сказала: «В жизни не видела такого красивого ребенка!» Смотрите, это настоящая японская роспись, ручная работа. И вот футлярчик, кожаный! Он ходил с этой чашечкой в гости и пил из нее коньяк, и все удивлялись, какой он изысканный.

— Перестань, мама! — нервно вмешалась Галя. — Тане это совершенно неинтересно.

Я вежливо удивилась:

— Почему? Да, Сережа необычный.

— Да уж не тебе его оценить. — Я поняла, что бедную Галю трясет. — Ты, наверное, была и рада, когда он умер. Только ты одна и была рада!

— Галя, — попыталась убедить ее я, — это не так. Я хорошо к нему отношусь.

— Ты? И ты думаешь меня обмануть? — она почти кричала. — Сперва ты дала ему от ворот поворот, да в такой форме, что он ночей потом не спал, да, да, да! Ты ведь не можешь просто, тебе все надо с вывертами, чтобы побольнее ущипнуть! Ты ведь у нас самая умная, да, ты всех нас насквозь видишь? Ты всех нас будешь учить, да? А потом эта твоя Лилечка повесилась ему на шею, ни стыда, ни совести, кошка драная! А ты ведь за свою Лилечку горло перегрызешь, да? Когда я смотрю на ваши отношения, мне просто тошно, да! От мужиков бегаешь, а с нею сюсюкаешь! Ненормальная, да, да! Может, это ты его отравила, чтобы твоя Лилечка глазки не выплакала? Даже на похороны она не явилась, твоя шлюха!

Вокруг нас уже собралась толпа. Народу на поминках была масса — наши два сектора плюс человек десять незнакомых. Все успели хорошенько выпить и теперь с интересом озирали нас.

— Галочка! — жалобно повторял Владик. — Опомнись, Галочка!

Но Сережина сестра лишь отмахивалась от жениха, как от назойливой мухи, и не переставала кричать. Тогда к ней приблизился Андрей Глуховских и дал звонкую пощечину. Галя словно захлебнулась, а потом закрыла лицо руками и убежала в соседнюю комнату. Андрей двинулся за ней.

— Че это она на тебя, а? — поразился Иван Иванович. — Че ты ей сделала?

Валентина Алексеевна уперлась в меня напряженным больным взглядом, и мне стало страшно. Почему-то я зажмурилась. Хотелось свернуться в клубок и спрятаться в угол.

— Идемте, — настойчиво повторил чей-то голос. — Простите, но Тане стало плохо, ей следует уйти. Идемте, Таня.

На воздухе я пришла в себя. Юрий Владимирович держал меня за руку и тянул вперед.

— Полегче? — сочувственно спросил он, руку тотчас отпустив.

— Все в порядке, спасибо, — ответила я. Сейчас он тоже поинтересуется, с чего это Галя на меня взъелась, а я так не хочу об этом слышать!

Я и не услышала. И в который раз подумала, что, не будь он женат, я б могла в него влюбиться. Он заговорил совсем о другом:

— Взять такси или вам лучше прогуляться?

— До метро я пройдусь, а то в голове гудит, — призналась я. — А там мне недалеко. Я доберусь сама, спасибо.

Юрий Владимирович спокойно покачал головой:

— Это исключено. Во-первых, уже поздно, а во-вторых, даже вашему самообладанию есть предел. У вас в семье наверняка крайне редко повышают голос, так?

— Почти никогда. Папа считает, что криком ничего не решишь.

— Ваш папа молодец. Я доведу вас до квартиры.

Это странно, но я словно слышала непроизнесенные вслух логические связки. «У вас в семье редко повышают голос, вы не привыкли к крику и поэтому сейчас измучены. Ваш папа молодец, так что не стоит огорчать его, возвращаясь по темным улицам в одиночестве». Подобное бывало у меня с Лилькой.

— Я должна была позвонить ему, выходя, — зачем-то сообщила я. — А я забыла. А сотовый разрядился.

— Возьмите мой.

— Да нет, не надо. Я звоню, чтобы он знал, во сколько меня встречать.

— Ваш папа молодец, — повторил Юрий Владимирович. — А моя Светка считает, что ей море по колено. Пятнадцать — самый опасный возраст.

Я быстренько подсчитала, что отцом он стал в двадцать два.

— Что, она тоже забывает звонить? — улыбнулась я.

— Случается. Впрочем, она девочка добрая и понимает, что я волнуюсь. Но полагает, это просто причуда с моей стороны. Она у меня непуганая.

— А я пуганая. Мне от метро на автобусе, а там через пустырь.

Он искоса на меня глянул, не решаясь задать вопроса, и я добавила:

— На меня однажды напал один ненормальный. Я ударила его бутылкой с пепси-колой и убежала. Это было ужасно. Я разбила бутылку о его голову. До сих пор тошно вспоминать. Иногда мне кажется, что я могла его убить, хоть и понимаю, что это бред.

— Одним маньяком стало бы меньше, — почти дословно повторил Юрий Владимирович высказывание моего папы. И с тем же гневом. Не знаю, с чего меня вдруг потянуло на откровенность. Видимо, реакция на пережитое.

Я уговорила своего провожатого ненадолго зайти ко мне.

— А то не поверят, что я возвращалась не одна, — пошутила я.

Он зашел, познакомился с мамой и папой, поинтересовался здоровьем Лильки. Ничего утешительного мы не узнали. Мама твердо решила завтра вести ее к невропатологу, а, если получится, и к психиатру. Настроение у меня вновь упало до нуля.

Моя подруга лежала на кровати, уткнувшись в стенку.

— Ты ведь и не пытаешься взять себя в руки, — не выдержав, накинулась на нее я. — А ты задумываешься, каково нам все это видеть? Маме и так плохо, а тут еще за тебя переживает. И я, и папа, и Димка. Ты о нас подумала? Хотя бы ради нас можешь собраться?

— Не могу, — жалобно прошептала Лилька. — Если б он просто умер, то могла бы. А когда я его убила, не могу.

Наверное, мне не стоило этого делать, однако удержаться не было сил.

— Его убила не ты, — вырвалось у меня. — Его убил кто-то, кто подслушал наш разговор и подсыпал яд так, как мы придумали. Вот и все. Все очень просто.

— Это ты нарочно, чтобы меня утешить, — не поверила она.

— Нет, вовсе нет. Я действительно так считаю.

— Если… но такого не может быть. У нас нет такого человека. Если б я знала, что это другой, а не я, тогда… Но ты ведь не можешь никого назвать, да?

— Пока — не могу, — отрезала я. — Только это пока. А потом назову.

Просто черт дернул меня произнести подобные слова. Я редко бросаюсь обещаниями. А тут вот бросилась.

Назавтра Лильку увезли в клинику неврозов. Врач уверяла, что, помимо всего прочего, сказался грипп, которым моя подруга умудрилась переболеть в прошлом месяце. Бывают, мол, такие последствия. Моя комната снова стала только моей, но меня это не радовало. Я села и принялась думать.

Прежде всего, верю ли я в то, что Сережку отравили. Да, верю. Все от меня отмахиваются, никто не согласен, а я вот верю, и все. Основана ли моя вера исключительно на эмоциях или у нее есть логические причины? Есть логические причины, есть. Во-первых, поразительное совпадение разговора и действительности. Сразу две бледные поганки за десять дней — не многовато ли? Во-вторых, утверждение Андрея, будто поганок среди собранных грибов не было. В-третьих, то, что ели грибы трое, а отравился один, причем тот самый. В-четвертых, пропажа банки с кофе. Она так и не нашлась, хотя я перерыла все. А выбросить ее по ошибке никто не мог. Это ведь не обычная жестянка, а специальная, с красивым узором и золотым тиснением — очередной Галин подарок.

Итак, я верю, что бедный Сережка погиб не случайно. Имел ли кто-нибудь возможность отравить его и замести следы? Да, любой член наших двух секторов плюс Сергей Сергеевич Марченко, начальник отдела. И время для преступления было выбрано необычайно удачно — кавардак из-за стенки увеличивал шансы убийцы остаться незамеченным. Элементарно — подслушал нас, через неделю подсыпал яд, а вечером выкинул банку. Кстати, зачем? Ну, все мы читаем детективы и наслышаны про отпечатки пальцев. Однако их можно стереть. Или действовать в перчатках. В книгах обычно надевают перчатки.

Я представила себе, как один из нас в августе посереди рабочего дня напялил перчатки, и улыбнулась. Вот уж сей поступок не прошел бы мимо потрясенных коллег! Нет, перчатки исключаются. В таком случае, встает вопрос, что легче: стереть отпечатки или выкинуть банку? Разумеется, последнее. Сунуть ее в сумку — секундное дело. К тому же оставлять отраву на прежнем месте глупо. Вдруг кто из сотрудников прельстится-таки и ее выпьет? Новый труп будет некстати — он явно продемонстрирует, что поход Сережки за грибами тут не при чем. Начнется расследование, а это лишнее. К тому же существую еще я. Нетрудно предугадать мои действия в подобной ситуации. Найди я тот кофе, плюнула бы на все, отнесла б его в милицию и уговорила сделать анализ. Костьми бы легла, но заставила!

И тут меня молнией ударила страшная мысль. Откуда убийца мог знать, что действие отравы не начнется в пятницу? Как там в справочнике? «Яд начинает действовать через 10 и более часов». Стало бы Сережке плохо ночью, до поездки в лес, и весь хитрый план был бы разрушен. Что случилось бы тогда? А вот что. В понедельник у нас на работе появился бы милиционер и сообщил нам ужасную новость. Удержало бы его присутствие Лильку от истерики? Однозначно — нет. Она все равно закричала бы: «Это я его убила! Я отравила его бледной поганкой!» Милиционер поинтересовался бы мотивами. Что ж, о них поведал бы любой. И дело было бы благополучно раскрыто.

Я вытерла холодный пот со лба. Какой мерзавец! Ей и так плохо, а он еще хотел посадить ее в тюрьму! Это самого его надо посадить! Ненавижу его, ненавижу! Только… только кого?

Я вытащила из стола тетрадь и на первой странице написала:

«Мой сектор.

1. Николай Андреевич Зубков, заведующий, 55 лет.

2. Сергей Углов, заместитель, 30 лет.

3. Андрей Глуховских, ведущий инженер, 30 лет.

4. Владимир Владимирович Середа, ведущий инженер, 40 лет.

5. Анна Геннадьевна Горбунова, конструктор, 52 года.

6. Таня Антоничева, программист, 23 года.

7. Иван Иванович Бойко, техник, 50 лет.

8. Вика Бачурина, лаборант, 19 лет».

Не спрашивайте, при чем тут возраст и должность. Просто с ними список выглядел как-то солиднее. Итак, 8 человек. Однако кое-кого можно вычеркнуть. Например, меня и Сережку. Зачем я нас вообще вписала? Значит, подозреваемых остается шесть. Еще стоит вычеркнуть… Нет, не надо! Разумеется, хочется оправдать всех, только этого нельзя. Нужно не поддаваться эмоциям, а рассуждать.

Я перевернула страницу и составила второй список.

«Лилькин сектор.

1. Юрий Владимирович Германн, заведующий, 37 лет.

2. Даниил Абрамович Дольский, заместитель, 50 лет.

3. Владик Капица, старший инженер, 27 лет.

4. Галя Углова, старший инженер, 27 лет.

5. Аэлита Кучерук, конструктор, 23 года.

6. Рита Крылова, бухгалтер, 35 лет.

7. Саша Васильев, техник, 25 лет.

8. Нина Вадимовна Уральцева, лаборант, 50 лет».

Что ж, здесь можно вычеркнуть аж четверых. Во-первых, Сашка и Нина Вадимовна уже с месяц лежат с гепатитом. Такая вот у нас неожиданно возникла напасть. Хотя, если верить газетам, вирусы сейчас вообще жутко активизировались и удивительно, что не все мы заболели. Короче, эти двое заведомо не при чем. Еще Лилька не при чем, разумеется, и еще Галя. Или… Я задумалась. Есть ли хоть малейшая вероятность, что Сережку убила сестра? Разве что по ошибке. Они очень любят… любили друг друга. Вон, как она теперь переживает, даже на меня набросилась. А ведь она — выдержанный и воспитанный человек, для нее подобное поведение нехарактерно. Как бедная Галя должна была намучиться, чтобы наговорить мне таких гадостей. Кстати, среди них было что-то странное… сейчас сосредоточусь и вспомню… сперва она сказала, что я рада его смерти, я одна, а потом… потом спросила, не я ли его отравила. Именно так. Откуда у нее вообще возникла мысль о сознательном отравлении? Значит, ее тоже не устраивала версия о случайности? Почему версия не устраивала меня, понятно — из-за нашего с Лилькой разговора, а вот что насторожило Сережкину сестру? Только вряд ли она ответит мне на этот вопрос. Я у нее сейчас не в чести.

Ладно, а реальна ли ошибка? Намеревалась Галя убить, например, меня, а погиб Сережка. Нет, бред. Кого-кого, а его она бы оградила. Я скорее предположу, что она поделилась бы с ним своими планами, а он не стал бы возражать, чем что она тайком подсыпала яд в нечто, что могло достаться ему. Она не при чем. Но что-то она знает. Что-то ее насторожившее. Когда она остынет, не мешало бы допытаться. А из списка вычеркиваю.

Значит, еще четверо оправданы. Ага! Я пролистнула страницу и вписала:

«Сергей Сергеевич Марченко, завотделом, 45 лет».

И подумала, что, если б мне пришлось выбирать, кого из получившейся почти полной дюжины претендентов назначить преступником, я бы долго не колебалась. Мне было б наименее грустно, если б им оказался Сергей Сергеевич. Не люблю я его, и все тут! Только из этого ничего не следует. Он же не виноват, что такой противный, и не обязан по данному поводу подсыпать кому попало яд. Я должна сохранять объективность, правда?

Итак, набралось одиннадцать человек, имевших возможность совершить преступление. Далее требуется мотив. Ну, и какие встречаются мотивы?

Если вспомнить классический детектив, то хочется сказать: «Любовь и месть». Брошенная женщина или обманутый мужчина способны разработать и осуществить самый хитроумный план. Но, боюсь, ситуация давно переменилась. Вероятно, в девятнадцатом веке люди и впрямь жили подобными страстями, а сейчас им не до того. Они слишком загружены работой, чтобы пестовать в себе ненужные чувства. Ведь, чтобы подвигнуться на продуманное и четко распланированное убийство, недостаточно стихийного всплеска нехороших эмоций. Надо их, эти эмоции, оберегать и растить, а для этого требуется свободное время. Есть у меня, например, подозрение, что, не валяйся Лилька пластом в постели, а вкалывай, как негр на плантации, так скорее пришла бы в себя.

Короче, старинные рецепты мне доверия не внушают. Я прямо вижу некий особый мир, кишащий гениальными поэтами, роковыми красавицами и патологическими злодеями. Создается впечатление, что все они пребывают в безвоздушном пространстве. Им не надо есть или одеваться, у них нет друзей и близких. День за днем они заняты тем, что культивируют свои душевные переживания, пока не доведут себя до желания кого-нибудь прикончить.

Теперь перейдем к детективам современным. Здесь ответ тоже прост: «Власть и деньги». Ради них нанимают киллеров, которые покрывают улицы свежими трупами, профессионально разбрасывая рядом свои пистолеты. Однако меня опять не покидают сомнения. Дело в том, что люди, описанные в этих книгах, имеют очень мало общего с теми, с которыми общаюсь я. Наверное, я вращаюсь в неподходящих кругах. Если верить писателям, где-то в центре Москвы таится район, заселенный исключительно знаменитыми актерами и певцами, удачливыми бизнесменами и политиками, а также симпатичными ворами в законе. Дни его обитатели проводят на деловых раутах, ночи же в казино со стриптизом. Тысячи и миллионы долларов крутятся вокруг со страшной скоростью, а мафия так и снует под ногами, требуя подписать в администрации президента то один, то другой указ, грозя иначе лишить тебя крыши. Я иногда думаю, сколько же обычных людей, типа меня, должно приходиться на каждого из тех, особенных, чтобы они и впрямь могли вести подобный образ жизни? Ведь все, чем они пользуются, не возникает само собой, а кем-то создается. Кем-то, кто работает не менее восьми часов в сутки и считает рубли до получки. Порой подобные ущербные существа и впрямь возникают под пером авторов, однако складывается впечатление, что все они не вполне нормальны, поэтому их поступки разумному объяснению не поддаются.

В общем, не знаю. Мне не верится, что кто-то из моих знакомых способен убить из любви и мести, и равно не верится, что он сделает это ради власти и денег. Да и в принципе, убить… Хотя нет. Это, я полагаю, может почти любой, но при соответствующих обстоятельствах. Взять, к примеру, меня. При каких обстоятельствах могла бы я? Вот влюбилась бы я в Сережку, а он меня бросил. Ну, попереживала бы, да успокоилась. Или деньги. Хотела бы я иметь много денег? Не отказалась бы, наверное. Съездила б куда-нибудь. Например, на озеро Байкал или на Соловецкие острова. Давно мечтаю. Квартиру бы сменила на более удобно расположенную, чтобы бедному папе не приходилось меня вечерами встречать. И как, стоит ли ради подобного идти на преступление? По мне, так нет. Зато… я вот недавно вспоминала, как ударила бутылкой по голове мужчину, который набросился на меня у остановки. Кровь так и хлынула. Дома я плакала и утверждала, что совершила убийство. Папа был вынужден отправиться посмотреть, не лежит ли на земле бездыханное тело. Слава богу, оно не лежало. Еще папа позвонил в милицию и сообщил о происшедшем, но они, разумеется, лишь отмахнулись. Однако дело не в том. Ударь я посильнее, и был бы на моей совести труп. Вот вам и обстоятельства, при которых я могла бы.

Только в случае Сережки ситуация принципиально иная. Мерзавец действовал отнюдь не сгоряча. Придумал, спланировал и выполнил. Точно, как часы. Кто? И почему?

Я вернулась к тетради и разделила ее на одиннадцать равных частей, каждую озаглавив соответствующей фамилией. Начну-ка я с того, какие у каждого были взаимоотношения с Угловым, а там, глядишь, что и выяснится.

Николай Андреевич Зубков. Он выдвинул Сережку в свои заместители, хотя, по логике вещей, главным претендентом на это место был Владимир Владимирович Середа. Середа на десять лет старше, к тому же работает в секторе бог знает сколько, а Углов всего три года. Андрей Глуховских пристроил к нам своего друга, вряд ли подозревая, какую тот сделает быструю и блестящую карьеру. Хотя чисто формально прибавка к зарплате по сравнению с ведущим инженером невелика, заместитель принимает участие в распределении премий, что дает ему в руки реальную власть. Ну, и доход, разумеется. Эпопея с назначением на вожделенную должность происходила до меня, однако Анна Геннадьевна в подробностях мне все живописала. Она любит посплетничать, и я тоже. Так вот, наш сектор и сектор Германна поощрили введением ставок замзава. Германн никого не удивил, предложив Даниила Абрамовича Дольского, «поскольку все остальные у него совсем молокососы» (я, как вы понимаете, пересказываю близко к тексту). А вот Зубков подчиненных потряс. «Даже Андрей казался более вероятной кандидатурой, поскольку у него больше стаж работы на предприятии, но чтоб Сереженька… Это надо иметь такое чутье, как у Николая Андреевича, чтобы разглядеть в нем скрытый потенциал».

Я уже упоминала, что руководителем Углов и впрямь был хорошим. Помимо прочего, Зубков терпеть не может, когда его теребят, и Сережка освобождал его от текучки, при этом отнюдь не кичась самостоятельностью, а подчеркивая свое подчиненное положение. Мол, не стоит тревожить великого человека по пустякам, такие мелочи я сделаю сам, а он пусть обдумывает стратегические планы. Подобная ситуация всех устраивала. Если бы должность досталась Середе, тот бы с каждой ерундой обращался к начальству, не в силах принять самостоятельного решения. Он грамотный инженер, а организатор никудышный. Андрей же Глуховских прекрасно бы справился, однако каждому сообщал бы, что «вот я вкалываю, как вол, а начальником у нас почему-то числится другой, а что он, интересно, такого делает?» Нет, Николай Андреевич совершил правильный выбор.

Следует ли из этого, что он относился к Углову с симпатией? Трудно сказать. Иной раз мне кажется, что подобного понятия в его нравственном арсенале нет. Есть понятие — «полезен или бесполезен». Или даже так — для него главное, чтобы ему причиняли как можно меньше беспокойства, остальное же не слишком важно. У нас дома традиция по разным поводам цитировать любимую книгу «Малыш и Карлсон». Так вот, Карлсон вырывает из горшка любимую бегонию мамы Малыша и кидает за окно, а несчастный мальчик сообщает, что мама не разрешает этого делать. И Карлсон возмущается: «Так твоя мама хотела бы, чтобы я кинул бегонию вместе с горшком? А что это будет стоить жизни ни в чем не повинному старичку, мирно идущему по улице, — это твою маму не волнует. „Одним старичком больше, одним меньше, это пустяки, дело житейское, — говорит она, — только бы никто не трогал мою бегонию“». Вот это и есть описание нашего Зубкова. Ему одним старичком больше, одним меньше, только бы никто не трогал его бегонию. Он практически всегда поступит таким образом, какой на данный момент требует от него минимума усилий, а считаться с окружающими при этом не станет.

Совсем недавно, например, у него был конфликт с Иваном Ивановичем Бойко, нашим техником. К последнему прицепился Марченко со своими вечными советами, Иван Иванович же человек простой и дипломатии не обученный. Если он нагревает паяльник до определенной температуры, значит, так лучше всего, и он не станет в угоду руководству делать вид, будто паяет иначе. Марченко нажаловался на его поведение Зубкову, который вызвал техника к себе на ковер. Но тот не зря носит фамилию Бойко и бойко объяснил, в чем дело. Николай Андреевич тут же признал его правоту и велел продолжать поступать по-своему. И вот на днях проходило собрание, где обсуждалось распределение премий. На нем, разумеется, присутствовал и наш начальник отдела. Так Зубков, не моргнув глазом, заявил, что срезает процент технику за грубые выходки, о недопустимости которых он неоднократно предупреждался.

— Когда это предупреждался? — опешил Иван Иванович. — Что-то не попомню.

— Я специально по данному поводу вызывал вас к себе, — парировал Николай Андреевич.

Иван Иванович попытался было процитировать все сказанное в том загадочном разговоре, однако слово завсектором, естественно, оказалось более весомым, а свидетелей не имелось. Только лично я глубоко убеждена, что Бойко не врет. Просто на тот момент Зубкову неохота было с ним спорить, и он предпочел согласиться. А потом ему стало неохота спорить с непосредственным начальством. Он всегда идет по пути наименьшего сопротивления.

Как бы там ни было, Сережка способствовал его покою и благополучию, поэтому можно записать, что отношения были взаимовыгодные. Кто следующий? Андрей Глуховских.

Ну, они с Угловым дружили, причем еще с института. Хотя… Определенные шероховатости, пожалуй, имелись. Возможно, Андрей слегка завидовал другу. Основания для этого были. Глуховских рано женился и на данный момент является отцом троих детей. Мне кажется, именно это делает его несколько взвинченным и измотанным. На нем словно постоянно висит некий груз. Сергей на таком фоне кажется легкокрылым эльфом. Не скажешь, что они ровесники. Один вечно рыщет глазами по сторонам в поисках дополнительного приработка, а другой — в поисках красавиц. Что для мужчины приятнее? И вот неожиданно карьеру делает не трудяга, а легкокрылый эльф. Сережка вообще везунчик. Господи, о чем это я? Он умер. Его убили. До сих пор не укладывается в голове.

Иногда в высказываниях Андрея о Сережке проскальзывал налет раздражения. Впрочем, он вообще немного слишком склонен качать права и возмущаться, не только по поводу Углова. Однако Сережка абсолютно не обижался. Он либо пропускал мимо ушей, либо отшучивался. Интересно, не злило ли это Глуховских? Насколько я знаю людей, они не любят, когда манкируют их чувствами, и пренебрежению предпочли бы ответное хамство. Ну, пусть даже злило. За много лет они притерпелись и дружили, несмотря ни на что. Так что запишем — «отношения дружеские».

Третьим идет Владимир Владимирович Середа. Это, должна я вам заметить, вещь в себе. Скорее всего, дело в его излишней застенчивости. Он вечно отмалчивается, и узнать его мнение по какому-нибудь вопросу почти невозможно. Неженат, живет с родителями. Никогда не менял места работы. И на полдник каждый раз съедает два крутых яйца. Мы все пьем чай около трех, и всегда приносим к чаю что-нибудь новенькое, а он — эти пресловутые яйца. Я бы с ума от них сошла! Я как-то спросила, неужели ему не надоело, а он удивился и ответил: «Я так привык».

Что касается Углова, отношения с Середой у него были ровные. Такие же, как у остальных. Легко предположить, что Владимир Владимирович затаил обиду за то, что Сережка обскакал его по службе, однако внешне это не проявлялось. Легко также предположить, что он обиды вовсе не затаил, поскольку не хотел становиться замзава, боясь ответственности и не желая покидать накатанную колею. Короче, в отношении него мне легко предположить все на свете. Полгода рядом, а что там у него внутри, для меня загадка. Наверное, следует хорошенько присмотреться. И я, вздохнув, зафиксировала: «Отношения внешне нейтральные».

Следующая в списке Анна Геннадьевна Горбунова. Любой в нашем секторе поклялся бы, что ее, в противоположность Середе, видно насквозь, и Сережку она обожала, да и всех нас любит, как родных. А я вот клясться бы не стала. Да, она много говорит и производит впечатление простодушной, однако реально не представляется мне таковой. Ей пятьдесят два, она тридцать лет проработала конструктором и, поверьте мне, ни разу в жизни не выполнила заказа качественно и в срок — либо задержит, либо напортачит. И при том регулярно получает высокие премии. Казалось бы, коллег это должно раздражать. Ничего подобного! Анне Геннадьевне все сходит с рук. «Ах, ей, бедной, не хватает денег, у нее внуки, она вынуждена их содержать. Ах, с нее нельзя требовать соблюдения сроков, ведь уход за внуками отнимает столько времени. Ах, она старается, разве она виновата, что у нее ничего не выходит?»

На мой взгляд, если ты за год не научился справляться со своими обязанностями, следует менять профессию. Нет, сейчас Анне Геннадьевне делать это, разумеется, поздно, она дотягивает до пенсии, но что ее удерживало раньше? Мне лично было бы неприятно чувствовать, что я не абсолютно не способна к тому, чем занимаюсь. А ей хоть бы хны. Зато она умеет каждому угодить. Особенно начальству, однако рядовым сотрудникам тоже. Я упоминала, что, если человек неискренен, меня передергивает, словно он ножом скребет по стеклу. Вот, когда Анна Геннадьевна сюсюкает: «Танюшечка, ты просто чудо! В твоем возрасте, да такой красавице, быть такой умничкой, таким замечательным специалистом… Как повезло твоей маме! Кстати, я принесла для нее рецепт замечательного бездрожжевого теста. Ведь твоя мамочка предпочитает бездрожжевое тесто?» — вот, когда она это сюсюкает, мне становится тошно.

Из чего вовсе не следует, что она плохой человек. Притворяются и играют ведь не только плохие, да? Просто у меня особенность психики — не переносит она вранья, но Анна Геннадьевна же тут не при чем. У нее сейчас и вправду нелегкая жизнь. У мужа был инсульт, он на инвалидности. Дети еле сводят концы с концами, как и большинство из нас. Бабушка нянчит и содержит любимых внучат и ради них готова на любое унижение. А мы, остальные — материал, который надо правильно использовать для благополучия семьи. Для того, чтобы Максик учился в элитарной школе, а Леночка одевалась, как картинка. Любовь к родным совершенно естественна, я против нее ничего не имею, однако, когда мною манипулируют, хочу это осознавать, дабы не строить напрасных иллюзий. А мои коллеги иллюзии строят.

Что касается Сережки, так он чутко улавливал настроение начальства, да и всего сектора, поэтому Анне Геннадьевне потакал. Она в ответ не упускала повода оказать ему какую-нибудь личную услугу. Он был достаточно умен, чтобы не составлять рабочих планов с учетом своевременно выполненных ею чертежей. Даже когда она подводила нас совсем уж неприлично, он не делал ей замечаний, а обращался за помощью к Лильке — она тоже конструктор. Вот, беседуя с Лилькой, он иногда позволял себе признаться, что Горбунова у него в печенках сидит. Короче, отношения у них с Анной Геннадьевной были… я запишу — «прагматичные».

Дальше идет Иван Иванович Бойко, наш техник. Он искренне не понимает, как это мужчина может быть похожим на Сережку. «Улыбается всем, словно девка. Тридцать лет мужику, а семьи нет, только головы дурам морочит. Юлит вечно, цацки любит. Тьфу!» Вот вам краткий конспект мнения Бойко об Углове. Сережка же… а что Сережка? Он не обидчивый. У Ивана Ивановича золотые руки, второго такого нам не раздобыть. Это инженеров безработных нынче пруд пруди, мастера же на дороге не валяются, что Углов прекрасно понимал. Как же мне сформулировать? «Отношение со стороны Бойко откровенно осуждающее, со стороны Углова прагматическое».

Последняя в списке моего сектора Вика Бачурина, лаборант. Тут все просто. Был роман, потом сплыл. Остался привычный легкий флирт. Сережка переметнулся к другой, Вику встречает у проходной бритоголовый парень в кожанке. Никаких проблем. Значит, так — «отношения легкого флирта».

Я перечитала записи. Вот ведь удивительно! Спроси любого, чем руководствовался Углов в своей жизни, умом или сердцем, ответят: «Конечно, сердцем». А у меня здесь основное слово — «прагматизм». Любопытно, да? Даже кокетство с нашей лаборанткой имело практический смысл. Единственный способ заставить Вику что-то для тебя сделать — это ей понравиться. Кстати, второе любопытное наблюдение — в секторе Зубкова я единственная женщина, выполняющая свои должностные обязанности наравне с мужчинами. Интересно, почему?

Впрочем, это к делу не относится. Теперь перейдем к сектору Лильки. Ну, тут сплошные проблемы. Своих-то коллег я знаю хорошо, а вот Лилькиных… Да и с Сережкой их связывало меньше. Так, Юрий Владимирович Германн. Нормальные рабочие отношения. Он определенно предпочитал иметь дело с Угловым, а не с Зубковым. Даниил Абрамович Дольский, заместитель. Есть у меня подозрение, что Сережку он недолюбливал, однако на чем оно основано, не знаю. Возможно, ни на чем. Владик Капица. Здесь есть небольшая зацепка. Владик давно живет с Галей Угловой, и, представьте себе, Сережку это задевало. Сам менял женщин, как перчатки, а вот сестру ценил высоко и полагал, что какой-то там жалкий однокурсник ее не стоит. А она прислушивалась ко мнению брата и не спешила регистрировать брак, несмотря на постоянные уговоры жениха. Владику, разумеется, было обидно. Хотя… смейтесь надо мной, сколько угодно, я все равно скажу. У Владика довольно длинные волосы, схваченные сзади резиночкой в хвост. Он всегда их вовремя моет, так что они его отнюдь не уродуют. А я еще в институте заметила: есть парни, предпочитающие стричься практически наголо, и они обычно довольно агрессивны, а вот похожие на Капицу почти всегда доброжелательны и незлобивы. Я знаю, что нельзя судить человека по внешности, однако имеется некая закономерность, и все тут!

Осталась Рита Крылова, бухгалтер. Последняя любовница Углова, явно не утратившая еще для него привлекательности. Но… Услышав о его смерти, она повела себя очень странно. Не мешало бы вспомнить сцену поподробнее.

Владик позвонил по телефону и узнал страшную новость. Он забеспокоился за Галю и за ее маму. И вообще, был явно не в себе. Мне кажется, искренне, хотя не поручусь. Потом Вика выдала что-то совершенно в своем репертуаре. Да, она спросила, не женился ли Сережка. Иван Иванович принял происходящее за глупую шутку, Юрий Владимирович подумал об автомобильной аварии. Анна Геннадьевна не упустила случая сесть на любимого конька по поводу экологически вредной провизии, Андрей стал кричать, что бледной поганки среди грибов быть не могло (кстати, следует обязательно его расспросить). Все соответствует характерам. А вот Рита…

Рита прекрасно умеет владеть собой. Даже всерьез увлекшись Сережкой, она не потеряла головы, как в свое время Лилька или Вика, а четко проводила линию любовной игры, столь необходимой для поддержания тонуса ее партнера. Более того, она заведомо предпочла бы тайный, а не открытый роман, по-видимому, опасаясь мужа. Однако быстро поняла, что тайный роман Углова не прельщает, и вынуждена была уступить. Для Сережки половина радости от общения с женщиной заключается в демонстрации своих успехов окружающим. Сама же Рита, не сомневаюсь, сумела бы спать с мужчиной много лет, а на работе быть с ним на «вы». Итак, она узнает, что любовник погиб. В первую минуту она в отчаянии, но тут же вспоминает, что кругом люди, берет себя в руки и старается вести себя так, чтобы ее особые отношения с умершим как можно скорее выветрились у коллег из головы. Она должна высказать вежливое сожаление, не более, а поплакать успеет дома. Ан нет! Вместо этого она изо всех сил демонстрирует горе и нарочито напоминает о своем романе с Угловым. Почему? Настолько забылась от расстройства? Нет, не верю. Я ведь слышала фальшивые ноты собственными ушами. Значит… значит, что-то нечисто. У нее имелись причины радоваться случившемуся, вот она и изображала огорчение. Только какие? Ума не приложу.

Вот список и закончился. Нет, есть еще последний претендент — Сергей Сергеевич Марченко, начальник отдела. Ну, конфликтов у них с Угловым не было. Марченко можно задеть одним способом — покуситься на его деньги и власть. Сережка был для этого слишком мелкой сошкой. Значит, вывод… я окинула глазами записи… Рита? О господи! Честно говоря, она мне симпатична. Я люблю выдержанных и умных людей. Но именно такие и способны на хорошо спланированное преступление. К тому же Рита весьма холодно относится к Лильке, так что идея подставить мою подругу ничему не противоречит. Хотя, откровенно говоря, не верится. Впрочем, верится, не верится, а что-то ведь предпринять я должна. Не хочу же я, чтобы Лилька вечно торчала в этой клинике неврозов. И я, вздохнув, набросала план на завтра.

«1. Уточнить у Андрея по поводу его похода в лес.

2. Попытаться разговорить Риту».

Однако, стоило прийти на работу, как планы мои отступили перед натиском действительности. Я включила компьютер и с ужасом обнаружила, что вся информация полетела. Вся, представляете! Есть вирусы, которые уничтожают лишь часть файлов, но тот, который завелся у меня, действовал радикально. Знаете анекдот про хохла, у которого спросили, съест ли он целый мешок яблок? А он ответил: «Что не съем, то понадкусываю». Аналогично поступил мой вирус. Что он не стер, то попортил до неузнаваемости.

Трудно переоценить масштаб случившегося. Результаты долговременной деятельности двух секторов пошли насмарку. Ну, пусть не все результаты, однако огромная их часть — та, что хранилась в компьютере. Мне лично до слез жаль составленных мною программ, которые я так любовно отлаживала, но по сравнению с общей катастрофой они — пустяки. Я помучаюсь и составлю их заново, а вот заново проводить эксперименты, строить макет… Боже мой, это не может быть реальностью, это дурной сон!

— Ты чего стонешь? — с интересом спросил Иван Иванович, сидящий неподалеку.

— Кажется, все пропало, — информировала его я. — Вирус.

— Вирус? — повторил он. — Который компьютерный, что ли?

Голос у Ивана Ивановича громовой, так что сослуживцы подняли головы.

— Какой вирус? — уточнил Андрей.

— Откуда я знаю? — огрызнулась я. — Кто из вас вчера оставался играть на компьютере? Лучше признавайтесь честно. Я проверю ваши дискеты, и, возможно, тогда вирус удастся определить. А без этого исправить ничего невозможно.

Поймите меня правильно. Я не склонна сваливать вину на других, однако в данном случае твердо знала, что не виновата. Еще в институтские годы я однажды занесла вирус в машину, и это врезалось мне в память навечно. С тех пор я любую дискету тщательно проверяю. Причем, являясь человеком дотошным, наверное, даже слишком дотошным, я не отступаю от данного правила никогда. Раз и навсегда решила, и, хоть как занята, все равно проверку произведу.

— А много попорчено?

— Все, — констатировала я.

Андрей подошел и глянул на монитор. Следом появился Середа, а через минуту из-за долгожданной перегородки возник Зубков.

— Мда, — мрачно протянул последний. — Бывает хуже, но реже.

Пару раз я видела, как он взрывается, и зрелище меня испугало. Когда такие вот заторможенные выйдут из себя, то берегись. Если он на меня накричит, честное слово, уволюсь! Я ведь не виновата. Хотя его тоже понять можно — на ком-то надо зло сорвать, а я — самая подходящая кандидатура. Компьютер — мое хозяйство.

— Сколько раз я говорил, — раздраженно выдохнул Николай Андреевич, — машина не для того, чтобы играть в игрушки, а для того, чтобы работать! А вы все, едва я за порог, включаете ее и начинаете свой детский сад! Кто торчал вчера последним и занес вирус? Ну, кто? Чего молчите?

Я с удивлением поняла, что меня он не обвиняет. Он предположил то же, что и я: кто-то из сослуживцев остался вчера потрудиться сверхурочно и, разумеется, время от времени развлекался принесенными с собою играми. Или (бывало и такое) лишь сделал вид, что требуется заняться делами, а на самом деле несколько часов подряд с упоением играл. При этом дискету на вирусы не проверил, и вот результат.

— Наверное, нас кто-то сглазил, — сочувственно заметила Анна Геннадьевна. — Интересно, кто? Из зависти наверняка. Нам все завидуют. Коленька, не переживай. Все образуется.

Действительно, несчастье за несчастьем! Трагедия с Сережкой — особая статья, это ни с чем не сравнимо, но и в остальном сплошные проблемы. Я уже упоминала, как Сергей Сергеевич возил наш прибор в Индию и жутко опростоволосился. Потом министерство обнаружило нелады в наших бумагах, и конфликт еле удалось уладить. А теперь вот — компьютер. Словно и впрямь некий злой дух колдует, пытаясь лишить нас возможности выполнить вовремя заказ.

— Кто уходил последним? — багровея, повторял Зубков.

— Я, — дождавшись паузы, спокойно вставил Середа. — Я все запер и ушел.

— А компьютер?

— Был выключен, разумеется. Я его не трогал.

Только это ничего не значит. Кто угодно мог вернуться и его включить. Почему они не признаются — боятся? А, не зная вируса, я не сумею ничего поправить.

— Может, соседи? — предположила я. — Из сектора Германна.

Мысль Николаю Андреевичу явно понравилась. У соседей тоже был компьютер. Он находился в ведомстве Риты и предназначался для бухгалтерских расчетов и оформления документации. Однако наш куда мощнее, а на соседском некоторые игры не шли.

— Вика, позови их сюда.

Через пять минут вокруг меня сгрудились все.

— Восстановить невозможно? — обратился ко мне Юрий Владимирович.

— Если не найдем зараженную дискету, то, боюсь, нет.

— Я не собираюсь никого обвинять, — повернулся к подчиненным он. — Со всяким может случиться. Главное, чтобы тот, кто это сделал, признался и отдал дискету.

Молчание.

— А пусть ее потихоньку положат вот сюда? — сообразила я. — В течение дня. Пожалуйста! А то столько результатов пойдет насмарку…

Начальство мою инициативу поддержало, и толпа потихоньку рассосалась. Делать мне теперь было нечего, и я, вспомнив о своих детективных планах, подсела к Андрею.

— Андрей, можно, я тебя немного отвлеку?

— Валяй, — кивнул он. — Все равно голова кругом. Неужели из-за какой-то сволочи все придется делать заново? Знал бы, кто, ноги бы поотрывал.

— Ну, это же не нарочно.

— Не нарочно! Ты ведь даже картинку на мониторе сделала: «Вставил дискету — проверь на вирусы». А эта скотина поленилась. Я даже догадываюсь, кто.

— Кто? — заинтересовалась я.

— Капица.

— Владик? А почему он?

— Лентяй потому что. Другого такого у нас нет. И безответственный. Не инженер, а недоразумение, — Андрей возмущенно фыркнул.

— Ну, — вступилась я, — он, конечно, ленивый и безответственный, зато доброжелательный.

— Вот, желая нам добра, он и запорол все, да? Ему ж вечно кажется, что все обойдется. А теперь в кусты. Трусоват ваш Капица, вот что.

Я мысленно отметила, что Андрей почему-то терпеть не может Владика, а вслух произнесла:

— Я хотела спросить о другом. Только ты не обижайся, хорошо? Вы ведь с Сережкой вместе ездили в субботу за грибами?

— Да, — сухо согласился мой собеседник.

— Помнишь, ты говорил, что проверял все грибы, и никаких бледных поганок там быть не могло? Это точно?

Андрей пожал плечами:

— Видимо, неточно, раз они там оказались.

— А если не считать это фактом?

— Что — это?

— То, что они там оказались. Если б можно было предположить, что он отравился не ими? Пятьдесят на пятьдесят, например. И спросили бы у тебя, как ты лично считаешь. Что бы ты тогда сказал?

— Сказал бы, что бледной поганки у нас и за версту не было. Что я, слепой, что ли? Что ли, не отличу? Да и Серега, в конце концов, не дурак. Если находил что подозрительное, всегда показывал мне. Просто бред сумасшедшего, вот что я тебе скажу! Я уж тряс этих врачей, думал, перепутали его с кем. Якобы нет. А чего это ты вдруг спросила?

— Просто мне это тоже не дает покоя. Мне не верится, что подобное могло случиться. Тем более, я знаю, какой ты специалист в грибах. А его не могли отравить чем-нибудь другим?

Андрей резко вскинул голову:

— Отравить? Ты имеешь в виду, нарочно?

— Да.

— Но… но врачи утверждают, все симптомы налицо. Мол, классическая картина.

И тут я решилась. В конце концов, что-то я должна предпринимать, а на что я способна, кроме разговоров?

— А ты не думаешь, что можно… ну, специально найти эту поганку, высушить и подсыпать человеку? Вот он и умрет.

— Это я, по-твоему, — взвился Андрей, — высушил и подсыпал? Прямо там, в лесу? Или уже дома это сделали тетя Валя с Галкой? В припадке умопомешательства?

— Андрей, успокойся, — вздохнула я. — Ты знаешь, какой у нее инкубационный период?

— Разумеется, знаю — до двух суток. Подожди! Ты имеешь в виду, это могли сделать в пятницу, на работе?

— Могли.

— Нет, бред! Кому это надо?

— А то, что ты проглядел поганку, не бред?

— Тоже бред. Понес нас черт в этот лес! Не пошли бы, ничего б, глядишь, не случилось. Или, по крайней мере, все было б ясно.

— Кстати, — вспомнила я, — о ваших планах вы заранее оповестили всех коллег. Вы еще хотели взять отгул, а вас из-за переезда не отпустили, и вы долго обсуждали сроки и выбрали ту субботу. Я хорошо это помню.

— Ну, да. То есть… ты думаешь, этот мерзавец решил меня подставить? Сам подсыпал, а решил свалить на то, что это я такой тупой и позволил Сереге съесть невесть что?

Подобная мысль мне в голову не приходила, однако спорить я сочла нецелесообразным.

— А ты случайно не знаешь, кто незадолго до вас тоже собирался в лес?

— Надо поспрашивать. Вообще-то, сейчас самая грибная пора, — констатировал Андрей. — По-моему, Анна Геннадьевна с семейством. Но не гарантирую. А почему ты думаешь, что обязательно незадолго?

Причина была проста — моя беседа с Лилькой произошла ровно за десять дней до отравления. Но упоминать о ней я пока не стала. Я ушла от ответа, осведомившись:

— А ты не знаешь, у Сережки ни с кем последнее время не было конфликтов? И вообще, ты не заметил чего-нибудь необычного?

Глуховских в задумчивости почесал подбородок, поднял на меня глаза, потом снова их опустил, снова поднял.

— Я очень хочу понять, что на самом деле произошло, и ты наверняка тоже, — поспешила вставить я, почувствовав, что Андрей молчит неспроста.

— Давай-ка пройдем под лестницу, — предложил он.

Не подумайте, что в данном предложении скрывалась какая-либо непристойность. Под лестницей у нас принято разговаривать, когда не хочешь, чтобы тема стала достоянием общественности. Конечно, не похоже, чтобы нас кто-то подслушивал, однако береженого бог бережет.

— Если откровенно, Таня, — с сомнением произнес Андрей, едва мы остались наедине, — я-то действительно заинтересован в том, чтобы разобраться, а вот зачем это тебе?

— А тебе?

— Во-первых, он мой друг. А во-вторых, не люблю, когда из меня делают лоха. Если кто-то действительно отравил Серегу, то подставить он пытался меня.

— И кто это может быть? С тобой ведь Сережка наверняка был достаточно откровенным?

— Ты, конечно, удивишься, — хмыкнул Глуховских, — но он парень скрытный. Очень скрытный.

— Не удивлюсь, — пожала плечами я. — Я знаю.

— Все считают, душа нараспашку, а лишнего-то он не скажет.

— И все равно, — прервала молчание я, — я уверена, что-нибудь, да ты знаешь. Вы ведь дружите столько лет, что ты лучше можешь о нем судить, чем я, например.

Андрей нахмурился, потом вдруг неожиданно улыбнулся:

— А, ладно! Ты человек надежный, а посоветоваться с кем-то надо. Ты мне откровенно все сказала, и я тебе скажу. У Сереги было что-то на уме. Что-то очень рискованное и серьезное.

— Что? — насторожилась я.

— Если б я знал! Конкретно-то он ничего мне не рассказывал. Он всегда если и говорит, так потом, когда дело уже осуществится. Но я знаю, как он ведет себя, если что-то задумал. Я недавно даже пошутил с ним по этому поводу. А он…

— А он? — в нетерпении поторопила я.

— Он ответил: «Ну, скоро у меня будет грудь в крестах — или голова в кустах». И все. Я знал, что больше из него не вытяну, поэтому не приставал.

— Хорошо, а если с другой стороны посмотреть? С кем он последнее время ссорился? Или ни с кем?

— Ну… С Капицей опять поцапался, из-за Галки. Выставил его перед Галкой круглым идиотом, а тот обиделся. А чего обижаться, коли идиот и есть?

— Сильно поцапался?

— Да нет, как обычно. Не стал бы Капица за это убивать. У него с самолюбием слабо. Что называется, «плюнь в глаза — что божия роса».

Я не была согласна с последним утверждением, однако оспаривать его побоялась, учитывая недавно открытое мною недоброжелательство Андрея к Владику. Зато не удержалась от вопроса:

— А с Ритой? Они случайно не ссорились?

— Марго — особа с гонором, — сообщил Андрей. — А муж у нее крутой. Гораздо круче, чем она нам демонстрирует.

— Ревнивый? — уточнила я.

— Ну… — замялся мой собеседник.

— Только не говори, что Сережка никогда не обсуждал с тобою Риты, — предупредила я. — Все равно не поверю.

Андрей кинул на меня короткий косой взгляд и согласился:

— Ну, про баб-то своих он поболтать любил.

Я подумала про Лильку и почувствовала, как краснею. Я представляю себе этот отвратительный мужской треп. Если б я узнала, что кто-то болтает подобным образом обо мне… Еще утверждают, будто у женщин язык без костей. Большинство мужчин дадут им сто очков вперед. Впрочем, в данном конкретном случае это к лучшему.

— И что он говорил про Риту и ее мужа?

— Ладно, — вздохнул Глуховских, — раз уж мы с тобой решили откровенно… Только обещай не болтать.

— Разумеется.

— Серега говорил, муж у нее практически импотент.

— Вроде, не такой старый, — изумилась я.

— Зато работа нервная, — хмыкнул Андрей. — Сверху законный бизнес, а если копнуть, так такое накопаешь… Короче, удовлетворить он Марго не может. У нее темперамента выше крыши. Кто б мог подумать — на вид ведь сущая рыба, правда?

— Нет, неправда. Она просто умеет держать себя в руках, а вообще-то ни о какой холодности речь идти не может. Скорее уж Вика холодная, хоть и ведет себя с мужчинами весьма раскованно. Свобода поведения и страстность — это ведь неадекватные вещи.

— Он что, и тебе говорил?

— Что?

— Про Вику.

— Нет, это я так, к слову. Так что с Ритой?

— Ну, муж ей кое-что разрешает. Он понимает, что без этого она не выдержит. Судя по всему, любовники у нее есть всегда. Главное, чтобы не было ничего серьезного и все выглядело шито-крыто.

Я вставила:

— Ну, с Сережкой-то шито-крыто не выглядело.

— Да, и Крылов был недоволен. Марго, впрочем, тоже. Сережка недавно сказал такую вещь…

— Да?

— Сказал, наконец-то он сумел завести Марго, что у нее мозги поплыли.

Мол, такой он мужик, даже ее сумел раскрутить на откровенность.

— И о чем эта откровенность? — спросила я.

— Не знаю. Но Серега сказал — когда она пришла в себя, здорово пожалела. Чуть не в ногах валялась, умоляла, чтоб он все забыл. Доволен он был необычайно. Ему нравится, когда женщина лишается из-за него последних тормозов.

— Но после этого он ее бросает, — заметила я. — Так что Рите оставалось недолго.

— Ну, сказанешь, — не поверил Андрей. — Кто ж такую шикарную штучку быстро бросит?

— Сережка не ты, для него все женщины шикарные штучки, — парировала я. — Как ты считаешь, то, что Рита случайно выдала… оно про ее мужа?

— Больше, вроде, не про что. Хотя не знаю. Серега не уточнял. Он про такое не откровенничал.

— Ты не обижайся, Андрей… А мог, по-твоему, Сережка начать ее мужа шантажировать? Если забыть про лояльность к мертвому и по-честному решить: мог или нет?

— Ох, не знаю. Честное слово, не знаю! Ты считаешь, это сделал ее муж?

— Такие, как он, не травят, а нанимают киллеров, — продемонстрировала осведомленность я.

— Он что, дурак? Убей Серегу киллер, и заказчик бы просчитывался совершенно однозначно. В нашем окружении нет больше ни одного человека, который вхож в мафиозные круги.

Логика тут была, однако я-то была уверена, что уж, по крайней мере, подслушать наш с Лилькой разговор Крылов точно был не в состоянии. Разве что подслушала Рита и ему передала. Только зачем ей это? Она не из болтливых.

— Ты что-то знаешь, — вывел меня из задумчивости Андрей. — Не зря ты вдруг стала такая умная. Я тебе все выложил по-честному, теперь давай ты.

— Хорошо, — согласилась я, — но обещай, что никому не скажешь.

— Разумеется.

— В позапрошлую пятницу мы с Лилькой сидели в секторе Германна и в шутку обсуждали, каким образом мы могли бы прикончить Сережку. Пойми, это сейчас выглядит кощунственно, а тогда нам ведь в голову не приходило! Шутка, и все. И додумались до того, что нужно найти бледную поганку, высушить и подсыпать ему в банку с кофе. Слышал ли нас кто-нибудь, не знаю. В принципе, запросто.

— А где теперь эта банка? — тут же взял быка за рога мой собеседник.

— Исчезла. Я сразу стала ее искать — как корова языком слизнула. Ну, кому надо ее выкидывать?

Сердце мое стучало, как бешеное. Не исключено, что я совершаю страшную ошибку и подставляю любимую подругу. Да, это так, но мне непреодолимо хотелось с кем-нибудь поделиться. Тайна жгла мне душу. Раньше я делилась всем дома, однако теперь… С одной стороны, боюсь, мне б не поверили. С другой, дома и так нервы у всех напряжены, неудобно взваливать на плечи родных еще и мои личные проблемы. А Андрей подхватил идею с ходу, к тому же заинтересован в выяснении правды не меньше, чем я. Он мне доверился, а я, что ли, стану ему врать?

— Интересно, — протянул он, — интересно. Я еще думал, больно мысль какая-то… детская. Нормальному человеку травить поганкой в голову не придет. Вот мышьяк, или цианистый калий, или синильная кислота — другое дело, а поганка… Значит, придумали вы. Тогда все ясно.

— Я не нарочно, — объяснила я, чувствуя себя последней свиньей. — Я ж не знала!

— Ладно, замнем для ясности. Значит, считаешь, это Марго? Я тоже думаю, тут поработала женская рука, не мужская.

Мужчинам вообще хочется свалить на женщин все грехи мира. И тем не менее, Рита действительно вызывала серьезные подозрения.

— Напролом здесь идти не стоит, — констатировал Андрей. — Надо действовать осторожно.

— А что значит — действовать? — уточнила я. — Я себе совершенно не представляю. Что-нибудь у нее спросить? Так она ж обманет. И вообще, нельзя вот так сразу свалить вину на одного. Это нечестно.

— А кто может быть еще?

— Марченко или Зубков, — не мешкая, предложила я. — Сережка узнал про их махинации, вот они и убили. Или один из них.

— Какие махинации?

— Откуда я знаю? Денежные, полагаю. Вот уж, не сомневаюсь, что оба занимаются денежными махинациями и набивают себе карманы. Особенно Марченко. Он уверял меня, что одно мусорное ведро в его кабинете стоит сто долларов.

— Если б все, кто занимается махинациями, становились убийцами, страна бы обезлюдела, — засмеялся Андрей.

— Наверное, и тем не менее оба они мне подозрительны. Да, еще один момент. Помнишь, Галя накричала на меня на поминках?

— Ну, — помрачнел он, — не бери в голову. У нее сдали нервы, а девчонка она хорошая.

— Я не из обиды, я о другом. Она сказала мне: «Может, ты его отравила?» Откуда у нее могла возникнуть подобная мысль, а? Ты б ее расспросил. Мне она не ответит, а ты с ней знаком столько лет…

— Тринадцать, — уточнил Глуховских. — Тринадцать лет. Да, я расспрошу. Еще я попытаюсь выяснить, кто из наших ходил недавно в лес. И вообще, за выходные хорошенько обдумаю ситуацию, а в понедельник мы снова все с тобой обсудим. Надо что-то делать, ты права. Так оставлять нельзя. И ты обдумай, хорошо?

На этом мы и порешили. Откровенно говоря, с моих плеч упал огромный груз. То, что кто-то намеревался мне помогать, а, не исключено, даже мною руководить, радовало и позволяло хоть немного расслабиться.

Вернувшись на место, я исследовала свой стол. Дискету с вирусом никто не подложил. Надо бы уточнить у Риты, какая часть пропавших данных сохранилась у нее в компьютере. Разумеется, там отнюдь не все, но кое-что должно быть. Заодно присмотрюсь к ее поведению. Даже если она не будет искренней, из вранья, наверное, тоже можно сделать определенные выводы?

В секторе Германна Даниил Абрамович Дольский, заместитель, как всегда, вещал на политические темы. У меня лично от подобных тем сводит скулы. Тем более, через пять минут монолог переходит в яростный спор, в котором переубедить противника в принципе невозможно, возможно лишь оскорбить. Не понимаю я мужчин! Охота им впустую сотрясать воздух? Так вот, для Даниила Абрамовича большего счастья, подозреваю, нет. Он вроде бы знаком с кем-то, кто почти вхож в какие-то высшие правительственные круги, и потому все лучше всех знает. А вот Сережка никогда в эти споры не вмешивался. Как Дольский ни пытался выпытать его мнение по поводу ближайших выборов или чего-нибудь еще, отшучивался, да и только.

Я подошла к Рите, и говорун неожиданно запнулся на полуслове и пристально на нас уставился. Ладно, пусть слушает, мне не жалко.

— Рита, — обратилась я, — я хотела бы узнать, остались ли у вас в компьютере результаты последних испытаний. Боюсь, то, что у меня, пропало безвозвратно.

— Дискету не подкинули? — уточнила Рита.

— Нет.

— Не думаю, что это кто-нибудь из наших, — вмешался Даниил Абрамович. — Скорее из ваших.

— Почему? — осведомилась я.

— Ну, у вас там фанаты игр. Тот же ваш Глуховских, он же на них помешен. Я прекрасно помню, семью уверил, что работает сверхурочно, а сам всю ночь проходил «Братьев Пилотов».

— Удивляюсь, — послышался нервный голос Гали Угловой, — как вы все зашорены. Почему вирус занес кто-то из игроков? Кто работает на компьютере, тот и занес.

Я уточнила:

— Я, то есть?

— А ты что, неприкосновенная?

Честно говоря, я удивилась не тому, что Галя обвинила меня, а тому, что сделала это она одна. Уж больно подходящим я была стрелочником, это точно! Однако остальных ее предположение искренне удивило.

— Танька ж всегда проверяет дискеты на вирусы, — выразил общее мнение Владик Капица и, повернувшись ко мне, добавил: — Мне кажется, разбуди тебя среди ночи и посади за компьютер, все равно проверишь. Не бери в голову! Ясно, что это не ты.

— Спасибо! — поблагодарила я.

Владик — фанат игр похлеще, чем Андрей. Просто мне показалось неудобным сообщать это Дольскому, когда тот почему-то обвинил бедного Глуховских.

Рита между тем спокойно включила процессор и принялась изучать данные. Постепенно внимание коллег от нас отвлеклось, один лишь Даниил Абрамович, как мне чудилось, продолжал усиленно вслушиваться.

— Анна Геннадьевна утверждает, что нас сглазили, — заметила я. — Несчастье за несчастьем, правда, Рита?

— Да, — согласилась она. — Впрочем, для меня, как ты понимаешь, смерть Сережи и потеря рабочих данных — вещи несопоставимые.

— Для всех нас, я думаю, — поправила я.

— Для меня особенно, — с нажимом произнесла Рита. — Мы с ним вместе переживали такие светлые минуты, а впереди нас ожидали долгие дни безоблачного счастья.

Заучила она, что ли, эту фразу? То ли из сериала, то ли из женского романа. И я невинно полюбопытствовала:

— Надо же? А мне казалось, вы поссорились.

— Да? — подняла брови Рита. — И что же навело тебя на эту странную мысль?

— Ну, мне трудно сказать. Нет, не поссорились, а, что называется, черная кошка пробежала. Раньше вы так свободно общались, а последние дни чувствовалась некоторая напряженность.

— Ты вообще девочка романтическая, — снисходительно улыбнулась моя собеседница. — Тебя, видимо, скучны отношения, где все протекает гладко, вот и придумываешь что-нибудь. Никакой напряженности не было.

— Да? А Сережка говорил…

— Что говорил?

Я обратила внимание, как Рита сцепила пальцы. Щеки ее горели, однако голос был холоден и ровен.

— Ничего, — пошла на попятный я. — Не стоит об этом вспоминать.

Помимо прочего, меня смущал интерес Дольского. Не хотелось выкладывать свои карты при нем.

— Ты ведь никогда не увлекалась сплетнями, — тихо проговорила Рита.

— Да, но я всегда любила правду, — тоже тихо ответила я.

Возможно, наша беседа продолжилась бы, но тут дверь открылась и появился начальник отдела.

— Ну, как дела? — привычно забыв поздороваться, лучезарно улыбнулся он. — Чего новенького?

Глаза всех обратились ко мне. Я читала, что в древности гонцов, приносящих дурные вести, принято было убивать.

— Здравствуйте, — вздохнула я. — Дела плохо. Вирус уничтожил всю информацию в моем компьютере. Здесь, у Риты, кое-что осталось, но очень мало.

— Что? — опешил Марченко.

Я повторила. И тут случилось то, чего я опасалась с самого начала. На меня стали орать. Вернее, не стали, а стал. Он один, разумеется. Мне кажется, на меня не кричали так никогда в жизни. И, надеюсь, никогда больше не будут. Слова я повторить не в силах, но, поверьте, они были неизмеримо грубыми и столь же несправедливыми.

Я встала. Почему-то мне казалось, что достойный ответ следует произнести стоя. Сейчас возьму себя в руки, сформулирую как надо и произнесу. А потом уволюсь.

Я не успела.

— Я прошу вас, Сергей Сергеевич, — спокойно и даже почти любезно попросил Германн, — впредь не повышать голоса в пределах моего сектора. А также в моем присутствии не повышать голоса на женщин.

Воцарилась тишина. Марченко поперхнулся, побагровел и уставился на Юрия Владимировича. А тот, я бы сказала, сиял полнейшей безмятежностью. Словно, например, предложил закрыть окно от сквозняка или еще что-нибудь столь же обыденное. Через короткое время Сергей Сергеевич молча повернулся и ушел. Тогда Германн взял меня за локоть и вывел в коридор.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— К сожалению, не за что. В некотором роде это моя вина, что он позволяет себе при мне подобное поведение. Я только хотел объяснить вам, Таня. В любом другом месте будет то же самое. К сожалению, жизнь сильно отличается от того, что вы учили в институте.

— То же самое говорит и папа.

Юрий Владимирович кивнул:

— Ваш папа — мудрый человек. Поймите меня правильно, Таня. Можно, конечно, сменить работу. Вы хороший специалист, вам это удастся. Там тоже проработать до первого конфликта с начальством. А он будет, гарантирую, причем отнюдь не по вашей вине. А дальше что? Не разумнее ли остаться здесь и выработать подходящую стратегию поведения, которую и применять в дальнейшем? От проблем не стоит уходить, их надо решать. Пожалуйста, подумайте над этим и не предпринимайте неоправданных шагов, хорошо?

Он улыбнулся и вернулся в комнату, а я в очередной раз поняла, как рада, что он женат. Не то непременно бы влюбилась. И еще поняла, что меня, глупую, взрослому человеку видно насквозь, а в таком случае какой же из меня сыщик? Однако так или иначе, а с Ритой договорить нужно. Я ведь не успела просмотреть все данные ее компьютера, а они мне теперь необходимы.

Едва я этим занялась, как дверь в очередной раз отворилась и на пороге возник Андрей.

— Слушайте, — громогласно возгласил он, — сейчас бывает зимний опенок или нет?

— В каком смысле? — удивился Владик.

— Ну, в лесу. Иван Иванович уверяет, что да, а я считаю, нет. Кто-нибудь ходил последнее время за грибами? Скажите, ну, откуда сейчас возьмется зимний опенок? Вот ты, Владик, как считаешь?

— Я никак не считаю, — с достоинством заявил Капица. — Зато догадываюсь, что опенок растет на пне. А за грибами я последний раз ходил, когда мне было восемь лет. Не понравилось! Комары кругом и всякая гадость.

— А вы, Юрий Владимирович, что думаете?

— Мне кажется, — слегка пожал плечами Германн, — как-то я видел зимний опенок осенью. Только не в этом году.

— Вы ведь тоже грибник, да?

— Да.

— А вы, Даниил Абрамович?

— Езжу иногда за компанию. А вообще, невелико удовольствие.

— А ты, Рита?

— Я — что?

— Что ты думаешь о зимнем опенке?

— У меня, Андрюша, достаточно других тем для размышлений.

— Но ведь за грибами вы ездите? — вмешалась я. — Сейчас самая грибная пора.

Рита перевела взгляд с Андрея на меня и усмехнулась. Но в это время раздался срывающийся Галин голос:

— Вы оба — и ты, и он! — вы бесчувственные, как… и вы еще специально заговариваете о грибах, зная, что Сережа… что эти отвратительные грибы… да я слышать о них не могу!

— Извини, — кивнула я. — Я лучше пойду.

И все равно мне было приятно знать, что Андрей выполняет взятые на себя обязательства. Теперь мы в одной упряжке.

Назавтра я навестила Лильку. Приемный день в клинике был раз в неделю, по субботам.

— Ну, и скандальные друзья у вашей Кучерук, — попеняла мне медсестра.

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, вчера мужик приходил. Говорили ему — завтра надо, а он уперся: «Нет, пройду, нет, пройду!» Пришлось его пропустить. Так скандалил — не приведи господь!

Я не могла не удивиться. Неужели это Лилькин отец? Вроде бы, мама ему не звонила. А больше, кажется, скандалить некому.

Лилька выглядела заторможенной — боюсь, ее не в меру пичкали лекарствами. Такой, знаете, маленький пушистый сонный цыпленок. Просто сердце разрывалось.

— Кто к тебе вчера приходил? — спросила я.

— Вчера? А, это с работы.

— Не поняла.

— С работы. Навещали.

Я опешила:

— Как навещали? Кто?

— Владимир Владимирович.

— Кто?

— Владимир Владимирович Середа, — покорно повторила Лилька. — Ему поручили.

Надо ли сообщать, что никто ему ничего не поручал. О боже! Середа! Это что ж такое должно произойти, чтобы он скандалил? Я за полгода ни разу не слышала, чтобы он хоть чуть-чуть повысил голос.

— И о чем он с тобой разговаривал? — уточнила я.

— Не помню. Я его не слушала, — призналась Лилька.

Впрочем, даже меня она слушала не очень. Она пребывала в каком-то другом, нереальном мире.

Дома я села за стол и принялась размышлять. Больше всего меня тянуло позвонить Андрею и поделиться удивительным происшествием с ним, однако я знала, что его жена неадекватно реагирует на женские голоса, и сдержалась. Итак, Середа… Нет, лучше по порядку. Я снова пройдусь по списку подозреваемых и внесу туда полученные сведения. А еще я постараюсь посмотреть на него под другим углом. В прошлый раз я решала, как кто относится к Сережке, а теперь подумаю, из-за чего каждый мог бы убить. Если и вправду мог бы, разумеется.

Начнем с начальства. Сергей Сергеевич Марченко. Я никогда не видела его в состоянии такого гнева, как вчера. В конце концов, от вируса гораздо больше пострадали мы, чем он. Это нам придется заново проделывать огромную работу, а ему что? Он все равно ничего не умеет. Ну, немного пострадает реноме. Только после эпопеи с невключенным прибором оно и без того не высшей пробы. Нет, надо слышать, как он обычно со мной сюсюкает, чтобы понять, насколько поразительна проявленная им по отношению ко мне ярость. Наверняка есть некие тайные причины, нам пока неизвестные. Например, после совершенного убийства у Марченко не в порядке нервы, вот он и сорвался. Или он боится, что в процессе восстановления данных вскроются его махинации — те самые, за разоблачение которых он отравил Сережку. Потому что если это сделал он, так я точно скажу, из-за чего — из-за своего положения. Сергей Сергеевич держится за него руками и ногами. Иногда он изображает из себя либерала, но я всегда чувствую, как он упивается властью. Его стремление цепляться ко всякой мелочи и давать советы имеет тот же корень. Наш начальник отдела показывает, кто здесь главный.

Теперь Николай Андреевич Зубков. Он перед лицом вчерашних неприятностей вел себя куда спокойнее, хотя проблем на него навалилась масса. Спокойнее, достойнее и разумнее. Он сразу понял то же, что и я — вирус занесли во время игры. Он поддержал мое предложение тихо вернуть дискету. Правда, успеха сие предложение не принесло. Побоялись. Кто? Ладно, не хочу забивать себе голову еще и этим. Кстати, при более серьезной экстремальной ситуации — когда мы узнали о смерти Углова — поведение Зубкова было несколько иным. Вместо того, чтобы действовать — он ведь все-таки руководитель! — завсектором сел за шкафом и затаился, словно его здесь нет. Хотя я читала про схожий тип людей. У них в качестве защитной реакции психики происходит так называемое торможение. Например, во время аварии на Чернобыльской АЭС один из работников зашел за дверь, встал там и простоял неподвижно несколько часов. Обнаружили его случайно, а не то так бы и погиб.

Но вернемся к Николаю Андреевичу. За что он способен убить? Разве что за покушение на его покой. Деньги он тоже ценит, и не меньше, чем Сергей Сергеевич, однако они для него не столько инструмент власти, сколько необходимое условие для достижения этого вожделенного покоя. Если Сережка узнал про махинации и пригрозил объявить о них во всеуслышание… началась бы жуткая свистопляска, пришлось бы бороться, объясняться, с должности бы сняли… Нет, легче подсыпать яду в кофе и про все забыть.

Следующий в списке Андрей. А я вот возьму и не стану о нем в этом смысле думать! Я ему доверилась, а раз так, то должна доверять. Лучше подумаю о его словах. Сережка сказал другу: «Будет грудь в крестах или голова в кустах». Что он мог иметь в виду? Намерение разоблачить Марченко или Зубкова, не побоявшись стать, как сейчас выражаются, борцом с коррупцией? Или лишь попугать разоблачением, вытянув из них деньги или что-нибудь типа выгодной заграничной командировки? Или имелась в виду Рита? Впрочем, о ней — в свой черед, а у меня на очереди Владимир Владимирович Середа.

Вот уж, кто удивил, тот удивил! Его появление у Лильки стало для меня полнейшей неожиданностью. Напрашиваются два объяснения — хорошее и плохое. Хорошее — что он тайно в нее влюблен. А плохое — хотел у нее что-то выпытать. Замечала ли я у Владимира Владимировича хоть малейшие признаки особого отношения к моей подруге? Пристальный взгляд, или желание перед ней покрасоваться, или интерес к ее делам? Вздохнув, я поняла — нет, не замечала. А ведь так бы хотелось, так хотелось! Откровенно говоря, мне кажется, это был бы лучший или даже единственный способ Лильку излечить. Если она увидит, что ее кто-то любит, она вряд ли останется равнодушной, и старые проблемы постепенно отступят на задний план. Клин, как известно, вышибают клином! Только если этот таинственный тип навестил ее из симпатии, зачем было врать, будто его прислали по поручению с работы?

Ладно, зайдем с другой стороны. За что Середа убил бы Углова? Предположим, из зависти. Углов прямо и недвусмысленно обскакал его в карьере. Владимир Владимирович долго копил злость, а потом услышал нашу с Лилькой болтовню и решился. Скрытные флегматики, они если уж решатся, то их танком не остановишь. Это тебе не холерик, чьи настроения меняются по сто раз в день. Итак, удачно отравил, но боится, что моя подруга расскажет о нашей с ней беседе про поганку, и это наведет окружающих на мысль о неслучайности смерти. Вот и решил проверить, придает ли Лилька той беседе значение и вообще каков ее настрой. Правда, есть еще я, однако ясно, что я делиться сведениями не собираюсь, опасаясь подвести под монастырь подругу. Лилька же особа эмоциональная, она способна не посчитаться с выгодой и выложить все, как есть.

Логично? Да. Но замечала ли я у Середы хоть малейшие признаки зависти к Сережке? Косые взгляды, попытки задеть, показать свое превосходство? Никогда. Честное слово, никогда! Что же, предположить наличие третьего варианта, до которого я еще не додумалась? Запросто. И все они будут равновероятны.

Почему-то от этой мысли я повеселела. Понимаете, вот общаешься ты с людьми, но особо о них обычно не думаешь. Я, например, часто сужу о других по себе. Знаю, что нельзя, а пытаюсь. Однако когда посмотришь внимательней, выясняется, что люди-то разные. Согласитесь, это приятно? Нет, печально, разумеется, что кто-то из них решился на убийство, но в целом от такого удивительного разнообразия аж захватывает дух. Ну, были бы все на меня похожи, так чего хорошего? Скука смертная. А одну такую дурочку вполне можно стерпеть, одна даже, наверное, нужна. Каждый из нас нужен и уникален.

В подобном светлом настроении я продолжила свои труды. Анна Геннадьевна Горбунова. Ничего нового я о ней не узнала, только то, что она была в выходные на даче и ходила за грибами. Строить на данном факте обвинение смешно. Затем и дача, чтоб туда ездить. А вот по какому поводу Анна Геннадьевна решилась бы на убийство? Ради своей семьи, разумеется. Если б для благополучия внуков потребовалось отравить Сережку, она вряд ли остановилась бы. Переживала бы, несомненно, но не остановилась. А благополучие внуков частично основано на больших премиях, получаемых бабушкой. Получаемых ни за что. Кстати, я убеждена, что, продвинься Углов в заведующие сектором, он бы ее уволил. В его словах иногда это проскальзывало. А Анна Геннадьевна отнюдь не слепа и тоже наверняка догадывалась. Равно как и о том, что никому другому она подавно не нужна. Однако Сережка пока не метил в заведующие, поэтому уничтожать его было по меньшей мере преждевременно.

Теперь Иван Иванович Бойко. Каким образом он способен убить? В гневе. Разозлится и как даст кулаком по башке — мало не покажется. Прикончит и сам опешит: граждане, да что ж я такое сделал, бегите все скорей сюда! А Углов гнева у него не вызывал. Скорее легкую брезгливость. Я бы с Бойко подозрения сняла. Не может человек поступить в полном противоречии со своим характером, правда? Вычеркну-ка я его, доставлю себе это удовольствие. Одним подозреваемым меньше, нет, двумя. Их теперь девять.

Вика Бачурина. Милая, симпатичная девочка, но иногда она меня пугает. Между нами четыре года разницы, а чудится, будто целое поколение. Вот с Ритой или Галей, которые меня старше, я подобного не ощущаю, а Вика… она не понимает меня, а я ее. Ну, к примеру. Вот тот же Марченко превыше всего на свете ценит деньги и власть, однако спроси его, ни за что не признается. То есть, в глубине души он считает, что это плохо. Вика же в принципе не видит, чего здесь можно стесняться. Каждый человек хочет денег и власти и пойдет на все, чтобы их получить. В ее глазах это нечто вроде закона природы. Люди делятся на две категории — тупые и богатые. Кто не богатый, тот тупой, а кто не тупой, тот богатый. Просто, как апельсин. Я, к слову, тупая. Вика по доброте душевной как-то предложила мне познакомиться с приятелем ее нынешнего парня.

— Представляешь, — с искренним потрясением сообщила она мне тогда, — он такой смешной! Увидел тебя и сказал, что вот это телка так телка, не то что нынешние с одними мослами. Хотя у тебя ведь сплошной лишний вес и росту не хватает, к тому же лицо совсем не сделано. Тебя б ни на один конкурс красоты не взяли. Вот тебе повезло! Он моему Вовке начальник, поэтому денег у него гораздо больше.

Я вежливо отказалась, с каковой поры и была окончательно перенесена в клан тупых. Причем данного мнения Вика даже и не пытается скрывать, что не мешает ей подсовывать мне свои институтские задачки для решения и, кстати, неплохо ко мне относиться. Только это «неплохо» вовсе не значит, что она пожертвовала бы каким-нибудь своим незначительным интересом ради моего существенного. Предположим, убивают меня неподалеку, а Вика еще не закончила макияж. Ну, не может же она с несделанным лицом подойти к телефону, чтобы вызывать милицию! Никто не вправе от нее этого требовать! Вот так она рассуждает, нет, не рассуждает — так она чувствует.

Короче, особых моральных тормозов у нашей лаборантки нет. Способна ли она убить? Психологически — да. Помните сказку про девочку, которая наступила на хлеб, чтобы не испачкать новые туфельки? За свои новые туфельки Вика тоже сумеет постоять должным образом, наступив не только на хлеб, но и на собственных товарищей. Только рассуждения типа «Сережка ее бросил, она затаила обиду и через полгода его отравила» совершенно не годятся. Повод должен быть вещественным и материальным, а не всякие там эфемерные чувства. Никаких обид она бы не таила, просто закатила бы скандал и потребовала свое. А какой у Вики может быть материальный повод устранять Углова? Никакого. Кстати, их рабочие отношения за последнее время явно лишь упрочились. Она активно и охотно выполняла его поручения. Погодите, что это я? Бачурина активно и охотно бегала с бумагами? Опомнись, Танька! Да раньше небо упадет на землю! Сосредоточься и вспомни. Честное слово, активно и охотно. Но исключительно для Сережки.

Я вздохнула. Почему я такая глупая? Прекрасно зная, что Вика даже в разгар романа с Угловым упорно отлынивала от выполнения своих обязанностей, я потом долго наблюдала за проявлениями ее трудового энтузиазма, и у меня мысли не возникало о том, что дело нечисто. Умный человек, он замечает не голые факты, а связи, соотношения между ними. А я схвачу кусочек там, кусочек сям, но соединить их в одну мозаику не умею. Ладно, нечего заниматься самоедством. Слава богу, хоть теперь прозрела. У Сережки с Викой последний месяц появились общие интересы, каким-то образом связанные с документацией. Неужели он и впрямь подкапывался под начальство и через лаборантку добывал компромат? В общем-то, ей это было сделать легче, чем ему. Возиться с бумагами — ее прерогатива, к тому же ни Марченко, ни Зубков подвохов и хитростей с ее стороны не ожидали. Подвох надо придумывать, а думать она не приучена.

Кстати, это относится и к убийству. Чтобы, услышав наш с Лилькой разговор о бледной поганке, решиться воплотить его в жизнь, требуется фантазия, а Вика ее лишена. В отравлении, подобном случившемуся, она способна стать исполнителем, но не главой. Вот ведь незадача! Я почему-то не задумывалась раньше, что преступления не обязательно совершаются в одиночку. Не исключен сговор. Как все это усложняет ситуацию, просто голова идет кругом!

Ладно, о Вике пока достаточно. Следующий… Следующий Юрий Владимирович Германн. Чем дальше, тем больше я удивляюсь, сколько у него сходства с моим папой. Взять хотя бы его вчерашнее поведение со мной. А папа мой на убийство не способен. Но, с другой стороны, это ведь я для Юрия Владимировича прозрачна, как стекло, он же для меня непроницаем. Умный, выдержанный, справедливый, но вот что у него в душе, что он чувствует — загадка. Чисто интеллектуально он запросто спланирует самое изысканное преступление и безукоризненно его осуществит. Однако ради чего? Не знаю. Карьера? Она ему дорога, но достаточно ли? Думаю, нет. Он ведь рискнул ею, осадив разбушевавшегося Марченко. Семья? На столе у Германна две фотографии. Дочка, очень на него похожая, и необычайно красивый сын, наверное, пошедший в жену, впрочем, последнего точно не знаю — фотографии жены нет. Как бы там ни было, вряд ли Сережка был для них угрозой.

Далее Даниил Абрамович Дольский. Почему он в пятницу сверлил нас с Ритой глазами? Чем мы его заинтересовали? А что касается убийства… пусть он и недолюбливал Углова, не убивать же каждого, кто тебе несимпатичен! Почему недолюбливал? В основном, полагаю, из зависти. Дольский на двадцать лет старше, а должности у них одинаковые, причем Даниил Абрамович теряется в тени своего руководителя, Сережка же, наоборот, выигрывает. Вернее, выигрывал. До сих пор не верится, что он и вправду мертв! Один жил легко, а другой все суетится, нервничает. Один был свободен, у другого семья. Кстати, способен ли Дольский ради нее на убийство? По его поведению не подумаешь, что он особо привязан к близким, хотя считается, что у евреев клановость развита необычайно сильно. Не знаю. Что касается деловых мотивов, я лично их не вижу.

Владик Капица. Хороший мальчик. И в грибах не разбирается (если, впрочем, не врет). Сережка вечно его провоцировал. Владик был единственным человеком, с которым Углов вел себя, я бы сказала, неразумно. Чувство явно брало верх. Хотя по мне, Галке здорово повезло. Капица любит ее, заботится, хочет жениться. И сам такой милый! Наверняка Гале он нравится — иначе не стала бы она столько лет с ним жить. Почему не выходит замуж? Теперь, наверное, скоро выйдет. Останется одна с мамой, затоскует. Только… нет, не верю, что Владик способен ради этого убить! Не монстр же он, правда? А ради чего способен? Ой, не знаю. В одном Андрей прав — есть в нем некоторая слабина. Капица знает, что хорошо и что плохо, но под влиянием обстоятельств готов поддаться соблазну. Потом сам будет не рад, да сделанного не воротишь. За примером далеко ходить не надо. Недавно он принес мне данные, чтобы я ввела в компьютер, и держался при этом… вот у нас жил когда-то кот, и бывало иной раз, что возвращаешься ты домой, и он вроде бы ласкается, как обычно, а сам прижимает уши. Значит, наколобродил — либо цветок уронил, либо обои разодрал, либо что похлеще. В подобном ушеприжатом состоянии и явился ко мне Владик. Я на него нажала, и он признался, что часть результатов взял с потолка. Николай Андреевич подкинул ему крайне выгодную халтуру, Капица ею увлекся, а основную работу запустил. Теперь сроки поджимают, вот он и подогнал данные, надеясь, что пронесет. Я сказала:

— А представляешь, какие неприятности будут у Юрия Владимировича, если не пронесет?

— Почему это у него? — удивился Владик.

— Потому что в компьютере твои сказки станут частью результатов вашего сектора. Я их обработаю вместе с остальными, и понять, из-за чего все пошло вразнос, будет фактически невозможно.

Уж я-то знала, поскольку схожая ситуация недавно была. И он знал, только нарочно пытался забыть. От моих слов покраснел, как рак, забрал свои бумаги и остался при приборе на ночь. А если б у меня никогда не было кота, так и жил бы, соврамши? Однако между подтасовкой и убийством дистанция огромного размера. По крайней мере, полагаю, что хладнокровно вести себя после преступления он бы не сумел. Даже при попытке обмануть он явно испытывал угрызения совести, что ж говорить про отравление!

И, наконец, последний человек в списке — Рита Крылова. Рита, сообщившая Сережке что-то лишнее про своего не в меру крутого мужа и умолявшая не проболтаться. Андрей Глуховских не смог мне ответить, насколько реально предположение, будто его друг решился на шантаж. Скорее всего, не могла ответить себе и Рита. Интересно, ее муж — то, что называют мафиози? И как поступают мафиози с красивыми женами, раскрывшими любовникам их тайны? Нежно журят или замуровывают в цементный блок и бросают в залив (последнее почерпнуто мною из детектива)? Не знаю. Я не вхожа в их круги. Рита же наверняка знает. И, если верно второе предположение, то вряд ли захочет довести дело до развязки. Она предпочтет убить, а не быть убитой. Господи, я с ума сошла, начитавшись всякой дряни! Или нет? Вон, в новостях постоянно передают — одного бизнесмена взорвали, другого застрелили. Вдруг у богатых своя мораль, и прикончить кого-нибудь отнюдь ей не противоречит? Тогда все сходится. И после моих первоначальных раздумий, и теперь основной подозреваемой оказывается Рита. Причем вчерашний день не снял с нее подозрения, а, наоборот, их усилил. Во-первых, я выяснила у Андрея вероятный мотив, а во-вторых, она снова неестественно и нарочито подчеркивала свои безоблачные отношения с Сережкой и великое горе. А я, между прочим, была уже в курсе, что безоблачностью там и не пахло.

Настроение мое вновь упало. Превращать очаровательную женщину в убийцу было жаль. Только с логикой не поспоришь. Надо будет проконсультироваться с Андреем, вдруг он нашел что-то, Риту оправдывающее? Итак, план на понедельник:

1. поговорить с Андреем и все ему рассказать,

2. поприставать к Середе по поводу его посещения Лильки,

3. попытаться выяснить у Вики, какие дела у нее были с Сережкой.

Пока достаточно.

Идя на работу, я увидела впереди два знакомых силуэта. Ага, Андрей и Рита! Они довольно оживленно беседовали. Меня это порадовало. Я ведь уже пробовала что-нибудь у Риты выведать, однако успеха не достигла, разве что заново убедилась в ее неискренности. Андрей, как мужчина, наверняка добьется большего. Скоро он сообщит мне новые сведения. А я ему.

Однако не успели мы усесться, как Николай Андреевич вызвал Андрея к себе за перегородку. Это всех насторожило. Что за тайны мадридского двора? Впрочем, тайна продержалась ровно пятнадцать минут. По истечении этого времени Зубков вышел в массы, сопровождаемый несколько пришибленным Глуховских.

— Хочу сделать небольшое объявление, — сообщил нам заведующий. — Глуховских Андрей Васильевич назначается моим заместителем. Прошу любить и жаловать.

После чего моментально скрылся обратно, словно чертик в свою табакерку, а мы все остались хлопать глазами.

Первой опомнилась Анна Геннадьевна.

— Андрюшенька! — проворковала она. — Дай, я тебя поцелую. Какая для нас для всех радость! А твоя Ниночка как будет счастлива! Наконец-то тебя оценили по заслугам.

— А, — махнул рукой Бойко, — хуже Сереги не будет, прости его, господи.

И взялся за паяльник.

— Поздравляю, — спокойно сказал Середа, пожал Андрею руку и тоже приступил к работе.

А мне было немного неприятно. Так и подмывало процитировать: «И башмаков не износив, в которых шла за гробом… Гнусная поспешность!» Уж прямо-таки, недели не прожить Зубкову без заместителя! Впрочем, не мне судить. Сейчас по работе возникла куча проблем, а Николай Андреевич достаточно умен, чтобы взвалить их решение на другого. И вообще, у меня свое заботы.

— Андрей, — обратилась я, — я бы хотела с тобой поговорить.

— Сейчас нет времени, — ответил он.

Да, наверняка ему срочно требуется оформить разные бумаги.

— Как только выберешь минутку, — попросила я, — подойди, хорошо?

Он кивнул и убежал. Я обвела взглядом комнату в поисках жертвы и повернулась к Середе.

— Владимир Владимирович, — я старалась смотреть ему в глаза, чтобы понять реакцию, — спасибо, что вы навестили Лильку.

— Я? — он как будто бы удивился.

— А разве вы ее не навещали?

— А… кажется, да, действительно навещал. По пути пришлось.

Ну, да! Гулял себе у клиники неврозов, дай, думает, загляну туда поскандалить. Кстати, я ведь названия больницы сослуживцам не сообщала. Просто информировала, что у Лильки нелады с нервами и ее положили в больницу.

— А как вы узнали, где она? — продолжила я.

— Я? Так как-то… догадался…

Мои попытки смотреть в глаза с треском провалились. Середа их прятал. Ох, подозрительно мне это!

— И как вам показалось ее состояние? По-моему, ее слишком пичкают транквилизаторами, как вы считаете?

— Но ведь это для здоровья, — пробормотал он.

— Да, — заметила я, — но в голове может совсем помутиться.

Возьмешь и все забудешь.

— Иногда это полезно, — вырвалось у моего собеседника, и тотчас, словно испугавшись, он добавил:

— Извините, у меня много работы. Надо восстанавливать потерянные результаты.

И Владимир Владимирович демонстративно отвернулся.

Вот так! Пункт один и пункт два собственного плана я позорно провалила. Вся надежда теперь на третий.

Я подсела к Вике. Она тщательно изучала в зеркале свои брови.

— Как ты думаешь, — осведомилась она, — может, оставлять их чуть пошире? Сейчас это разрешается.

Я не решилась уточнить, кем именно разрешается, и честно призналась, что по мне, чем меньше выщипываешь, тем легче живешь.

— Ты ничего не понимаешь! — обиделась Вика и вдруг необычайно оживилась:

— А давай я тебе выщиплю, и ты увидишь!

— Что увижу?

— Что это надо. Ну, давай, а?

Я подумала, что, в конце концов, ради истины многие шли даже на смерть, так неужели мне жалко пожертвовать бровями? И согласилась. Кстати, не настолько уж это больно. Зато в процессе творчества Вика незаметно отвечала на мои вопросы.

— Вика, ты слышала, что Андрей теперь будет вместо Сережки?

— Ага.

— Как ты думаешь, он сможет?

— А чего там мочь? Деньги делить и я б смогла. Во жене его теперь обломится, да? Только с тремя детьми все равно не жизнь. Вот у меня будет муж богаче, а ребенок один. И то если очень попросит.

— А с кем, ты думаешь, будет легче иметь дело, с Сережей или с Андреем? — потихонечку бубнила я.

— Конечно, с Сережкой. А Андрюха — скучный зануда. То одно ему, то другое. Все недоволен. Как старик.

— Но Сережка последнее время тоже давал тебе много поручений.

— Ну, это совсем другое. Это…

— Это — что?

Вика пожала плечами:

— Ну, наши личные дела.

— А я думала, по работе, — притворилась валенком я.

— Все равно личные.

— А что он тебе за это обещал?

— Он бы мне помог стать моделью. Слушай, я не стану отвечать. Я в твое личное не лезу, и ты не лезь.

— Хорошо, — согласилась я, неожиданно настигнутая новой мыслью. — Вика, перед переездом ты ведь сидела около Сережи?

— Вроде, да. А что?

— Ты не видела, кто брал у него из стола банку с кофе?

— В каком смысле?

— В прямом. Открыл стол и вынул банку.

— Ну, Рита стол открывала. Точно, Риту помню.

— Еще бы, — хмыкнула я, — учитывая, что в связи с ремонтом стол у них в то время был общий.

— А, ну да.

— А еще кто?

— А тебе зачем?

— Просто так.

— Да уж! Просто так ничего не бывает. Вот скажешь, тогда отвечу.

— Эта банка потом пропала, и мне интересно, кто ее взял.

Моя собеседница застыла в задумчивости:

— А если кто и взял, тебе-то зачем это нужно?

— Я хотела попросить ее у Гали на память.

— Ври больше! Если б ты знала про банку, тебе бы что-нибудь перепало?

— Вика, — засмеялась я, — ну, как ты себе это представляешь? Ничего бы не перепало. Я просто спросила, чтобы поддержать разговор. Не знаешь, так не знаешь.

— А если б и знала, — серьезно заметила Вика, — так что, должна за так тебе докладывать?

Я вздохнула:

— А что, по твоему, я тебе платить стану?

Некоторое время Вика обдумывала мою мысль, потом согласилась:

— Нет, ты мне платить не станешь.

Будь я поумнее, я бы вздрогнула при этих словах. Я и вздрогнула, однако совсем по другой причине. Увлекшись, наша лаборантка от выщипывания бровей давно перешла к нанесению на мое лицо макияжа и случайно попала кисточкой с тушью прямо мне в глаз.

Вернувшись за свой стол, я задумалась. Интересно, Вика и впрямь что-то видела или водит меня за нос? С нее ведь станется. Второе интересно — за что это хитрый Сережка обещал пристроить ее в модели? Что она для него делала? А третье интересно — поведение Середы. Он заметно смущен. Это он-то! И вдруг на меня нашло гениальное озарение. Вопрос с Середой я разрешу легко. Если он навещал Лильку прагматически, ему достаточно было убедиться в ее невменяемом состоянии, и все. А если… скажем так… если лирически, то он обязательно посетит ее снова. Логично, правда?

Дверь открылась, и на пороге появился Германн. Поздоровавшись, он подсел было к Ивану Ивановичу и начал что-то говорить, как вдруг замолк и застыл, глядя на меня. Я удивилась и тоже стала на него смотреть. Наконец, он с трудом от меня отвернулся, как вдруг голос обрел наш Бойко.

— Танька, — с каким-то мистическим ужасом поинтересовался он, — это чо с тобой?

— А что? — испугалась я.

У меня однажды было, что я вся покрылась сыпью. Аллергия на антибиотик. Жуткое, должна признаться, зрелище.

— Ну, это… — он неопределенно помахал рукой у своего лица. — Прямо покойница. Только губы, это… светятся, что ли?

И тут до меня дошло, и я, не выдержав, расхохоталась. Отсмеявшись, я укоризненно пояснила малоразвитым мужчинам:

— Это не что иное, как сделанный Викой безупречный макияж. Мы с ней поспорили, нужен он мне или нет.

— Сбрендили девки, — констатировал Иван Иванович. — Ну, той надо, она дохлятик, а ты у нас кровь с молоком, тебе-то зачем покойницу из себя строить? — Он повернулся к Юрию Владимировичу:

— Ну, ты ей скажи! Щеки — во! Румянец — во! И такое чудище из себя сделала.

— Не чудище, — заметила я, — а элегантную современную даму.

— Ну, — с непривычной для него робостью вставил Германн, — мне не кажется, что вас вот это украшает. Хотя я понимаю, что каждая женщина решает такие вопросы сама.

Представьте себе, наш увлекательный разговор заставил покинуть свою уютную нору даже Зубкова. Он уставился на меня и, неожиданно перейдя на «ты», поинтересовался:

— А смыть это не хочешь?

И снова нырнул к себе.

— Да ладно, — согласилась я, — успокойтесь, смою. Это была просто шутка.

В туалете я внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале. Согласитесь, странное потрясение мужчин не могло меня не удивить? В конце концов, они ежедневно лицезреют в подобном виде Вику, и хоть бы что.

Не буду скрывать, что на Вике макияж и впрямь выглядел пристойнее, я же почему-то превратилась во что-то среднее между египетской мумией и низкопробной проституткой. Вообще-то, стирать эту гадость следует специальным лосьоном, только у меня его нет. Ладно, как говаривал Карлсон, когда ему попеняли на отсутствие пылесоса, «а лучший в мире веник и лучшая в мире тряпка вас уже не устраивают?» Воспользуюсь лучшим в мире краном с водой.

Вернувшись, я обнаружила на месте Андрея, но он быстро вскочил и куда-то скрылся, не появившись даже к обеду. Я-то рассчитывала в обед с ним поговорить! Неужто он настолько занят? Или умудрился заважничать, пробившись в начальство? А Середу второй раз обошли. Интересно, ему обидно?

На Андрея я нападала зря. Идя с перерыва, я опять увидела, как он обрабатывает Крылову. Наверное, хочет сперва что-то выяснить, а уж потом мне сообщить. Однако, оказавшись в секторе, он не спешил ко мне подсесть. Наоборот, он снова убежал.

Поработав часок, я решила сходить к соседям. Мне надо было собрать у них утраченные данные — точнее, их жалкие крохи. Там я застала и Глуховских. Он пристроился неподалеку от Риты. То, что случилось дальше, заняло, наверное, лишь пару мгновений. Впрочем, нет. Ничего вообще не случилось. Просто у меня бывают моменты странного обострения чувств, и именно такой момент нахлынул на меня теперь. Время словно остановилось, а эмоции людей овеществились. Рита окинула меня взглядом удовлетворения и торжества, который я ощутила, как мощный толчок в грудь. Андрей смотрел на нее, и его взгляд выражал то же самое, но несколько иначе. Там не было силы, зато во все фанфары гремело самодовольство. А третий взгляд пересекал первые два, словно стремясь их прервать, остановить. Я обернулась. Даниил Абрамович с ужасающей ненавистью наблюдал за Андреем. Исподтишка наблюдал, почти незаметно, только у меня вдруг застучали от страха зубы.

Знаете, говорят, что курица с отрубленной головой продолжает еще несколько секунд бежать, словно она жива. Так и я. Я все уже знала, а повела себя, будто нет. Я обратилась к Андрею:

— Мне надо с тобой поговорить.

— Я занят, — деревянным голосом возразил он.

— Это не займет много времени. Простите, Рита. Он сейчас вернется.

Тот неохотно встал и вышел за мною под лестницу.

— Ты не хочешь мне ничего сказать, Андрей? — спросила я.

— Я? — неестественно удивился он. — А что?

— Про то, что ты узнал об убийстве. Мы же договорились, правда?

Я делала вид, будто пытаюсь склеить осколки, хоть и была уверена, что это занятие безнадежное.

— Вот что, Таня, — мой собеседник явно сумел овладеть собой. — Никакого убийства не было. Это все твои детские фантазии. Плод богатого воображения. Напридумывала ты все.

— Андрей, — вздохнула я, — я не понимаю, зачем обижать человека, который никогда не делал тебе ничего плохого. Я тебя когда-нибудь обманывала или подводила?

Он молча кривил губы, и я не выдержала.

— А то, что среди Сережиных грибов не было бледной поганки, тоже плод моего воображения? Ты ведь мне сам говорил, разве нет?

— Не помню. Я не проверял его грибы. Он взрослый и отвечает за себя сам.

— Хорошо. А его высказывания о том, что он идет на риск? А его рассказ о том, что Рита проговорилась? Ты ведь делал из этого определенные выводы, помнишь? — я слышала себя словно издалека и удивилась ровным размеренным интонациям.

— Вот что, Таня, — хмуро бросил Андрей. — Прекрати тащить сор из избы и портить людям настроение. Убийства не было, а если ты не перестанешь валять дурака… Короче, учти. Вы со своей драгоценной Лилькой захотели отравить Серегу бледной поганкой, так что, если кто это и сделал, так она. И в случае чего покрывать я ее не собираюсь. Поняла?

— Вполне, — кивнула я. — Андрей, а ты знаешь о том, что порядочность — это не рукавица, которую сегодня можно сбросить, а завтра надеть? Утратить ее очень легко, а восстановить потом фактически невозможно. Ты, пожалуйста, имей это в виду.

— Да? — хмыкнул он. — А порядочность — это не то качество, которое я ценю в людях. Оно по нынешним временам ни к чему.

— Я рада, что узнала твое мнение по данному вопросу, и буду в дальнейшем его учитывать, — улыбнулась я. — До свидания.

И я пошла вдоль коридора неведомо куда. Мне было тошно. Тошно, и горько, и противно. Я всегда хорошо относилась к Андрею, он казался мне нормальным человеком, человеком, не способным на предательство и подлость. Или по нынешним временам последнее как раз ненормально? Не верю! Он не ценит порядочность. Почему же тогда он рассчитывает, что по отношению к нему лично люди будут ее проявлять? Что, разве я не могу позвонить его Нине и сообщить о связи мужа с Ритой? А связь есть, я знаю это, я фактически видела своими глазами. Однако Глуховских знает, что позвонить я действительно не могу. Есть вещи, через которые не переступишь. Поэтому порядочные люди так беззащитны. Их поведение прозрачно, их табу заранее известны, места, где стоит ставить на них ловушки, определены наперед. А у их противников табу нет.

Итак, Андрей меня обманул. Следует ли удивляться? Если он не погнушался обмануть жену, мать трех своих детей, смешно надеяться, что вдруг сделает исключение для меня. Кто ему должен быть дороже, она или я? Предавший близких предаст и далеких, правда? Господи, какая я дура, какая дура! Зачем я ему доверилась? Нет, не доверилась, а доверила бедную Лильку. Дура я, дура, дура!

— Танечка! — послышался прямо у меня под носом отвратительный голос. — Идет, не смотрит! А я-то как рад тебя встретить! Проходи!

Очнувшись, я поняла, что добрела до кабинета Марченко, и гостеприимный хозяин затянул меня внутрь.

— Чего ты хочешь — чайку или кофейку? А может быть, винца? А я тогда выпью коньячку. В честь встречи, а?

Он нажал какую-то кнопку на столе:

— Ирочка, у меня гостья. Организуй что-нибудь, да побыстрее.

— Спасибо, мне ничего не надо, — возразила я.

Я не понимала, как после последней нашей беседы, где Сергей Сергеевич оскорбил меня чуть ни всеми отвратительными словами, он может, как ни в чем не бывало, снова улыбаться и угождать. Или он стыдится своей вспышки и таким завуалированным способом просит извинения? Впрямую тщеславие не позволяет, вот он и юлит? Все равно мне было неприятно.

— Ой, а что это у нас на щечке? Какая-то краска?

Я машинально поднесла руку к щеке. Наверное, остался след от Викиной косметики.

— Не здесь, Танечка, не здесь. Разреши, я сам сотру?

И, не дожидаясь ответа, он стал нежно гладить меня по лицу.

Это уже превосходило меру моего терпения.

— Простите, мне надо идти, — резко вскочив, выдохнула я и убежала, забыв закрыть за собой дверь.

На глаза мне попался женский туалет, и я заперлась там, решив поплакать. Настроение было самое подходящее. Но заплакать почему-то не получилось. Слезы стояли комом в груди, а выходить не желали. Они ужасно мне мешали, прямо давили, однако избавиться от них мне так и не удалось. Я вернулась к себе и села за компьютер. Думать я была не в силах, поэтому лишь механически упорядочивала данные. Мне было плохо, плохо, плохо! Причем не морально — физически. Все кругом казалось липким и каким-то вонючим, хотя вроде совсем не пахло. Воздух был влажный и горячий.

Рабочее время закончилось, и я вдруг поняла, что заявиться домой в подобном состоянии — преступленье. Маме и так не очень хорошо, а тут еще я добавлю. Нет, это не годится. Я обязана хоть немного повысить себе настроение. Хотя бы настолько, чтобы моя подавленность не бросалась близким в глаза.

Хорошо себя зная, я направилась в буфет и купила сахарную трубочку. Прочла на ней надпись «семьдесят грамм». Достаточно ли семидесяти грамм мороженого, чтобы исцелить душевные раны столь тонко чувствующего существа, как я? Разумеется, нет. И ста сорока тоже недостаточно. Разве что двухсот восьмидесяти.

В итоге, помимо сахарной трубочки, я приобрела эскимо с орехами, эскимо с карамелью и двухслойный батончик. Занеся свою добычу в опустевший сектор, я вскипятила чашку воды, кинула туда ложку растворимого кофе, вскрыла все четыре мороженых и отломила ложкой от каждого по кусочку. Потому что вкуснее не по очереди, а сразу.

— Простите, Таня, — раздался чуть удивленный голос, — а Зубков уже ушел?

— Да, Юрий Владимирович, — ответила я, — все ушли. Угощайтесь, пожалуйста.

— Да нет, — с почтением глядя на четыре порции, возразил он, — я не хочу лишать вас пропитания.

— А я не могу питаться, когда рядом голодные. Вот, я вам от каждого отрезала по половинке. Они вкусные, особенно если есть разом.

— Не сомневаюсь.

Я отлила половину кофе, и мы дружно все уничтожили.

— А теперь, — заметил Юрий Владимирович, — я должен купить еще четыре порции, и мы их тоже съедим.

— Вы всерьез полагаете, что двух мне недостаточно? Может, я как раз рассчитывала на нежданного гостя?

— Очень может быть. В давние времена вас бы несомненно сожгли, как ведьму.

— Это еще за что? — изумилась я.

— Сейчас данное качество, наверное, называется интуицией. Ваша интуиция часто меня поражает. Так что вполне поверю, что мой случайный приход для вас неожиданностью не был.

Я улыбнулась:

— Издеваетесь?

— Ни в коей мере.

— А вот издеваетесь, — вздохнула я. — А я еще вас, такого вредного, мороженым угощала!

— Ну, что ж, приведу пример. Помните, что вы сказали мне о Рите?

— А что я сказала? — слегка напугалась я.

— Ну, когда у Даниила Абрамовича были неприятности с сыном?

Про неприятности я помнила. Сын его ввязался в какую-то авантюру, и ему срочно понадобились деньги. Частично их одолжила Рита, да еще Германн тогда выписал Дольскому огромную премию, так что проблема разрешилась. А вообще, ситуация, судя по всему, была ужасная. Даниил Абрамович ходил, как в воду опущенный.

Я неуверенно пожала плечами.

— Забыли, да? Вы сказали мне, что Рита охотно одолжит ему денег и даже откажется в его пользу от премии. Я не думал, что это так, поскольку ничего подобного она не предлагала. А вы объяснили, что…

— А, — кивнула я, — я, кажется, просто сказала, что надо навести ее на эту мысль. Любому человеку будет приятно, если намекнуть ему, что он такой хороший и благородный и что он наверняка поможет коллеге в беде. А для Риты наши суммы — ничто. Мы-то потом еще обсуждали, откуда ваш сектор взял средства на такую большую премию. Значит, частично она была Ритина? А ваша?

Не знаю, как у меня это вырвалось.

— Частично моя. Но вы, пожалуйста, это не афишируйте. Даниилу Абрамовичу было бы неприятно. А то, что вы сказали как-то по поводу поощрений, мне очень хочется внести в трудовые книжки своих подчиненных.

— А я и по поводу каких-то поощрений говорила? — заинтересовалась я.

— Вот вы свои слова не цените и забываете, а я ловлю и применяю, поскольку возраст делает человека экономным. Вы сказали, что Галю, Лилю и Сашку чем чаще хвалишь, тем лучше они работают. Владика перехваливать нельзя, не то он сразу разленится. Ему время от времени надо при всех демонстрировать его просчеты. А вот Даниила Абрамовича и Нину Вадимовну критиковать следует только наедине. Регулярно, но скрытно. Ритой же…

Он смолк.

— Что — Ритой?

— По-моему, для признания ваших заслуг в формировании моей политики и этого вполне достаточно.

До меня вдруг дошло, что именно я могла сболтнуть про Риту. Что ею надо восхищаться как женщиной, а не как квалифицированным работником.

— У меня действительно язык без костей, — согласилась я. — Папа часто говорит, что пора перестать выкладывать свои мысли первому встречному. Ой, простите!

— Значит, я — первый встречный? — захохотал Германн. — Ну, спасибо!

Я никогда не видела, как он хохочет. Безудержно и почему-то — беззащитно. Я не выдержала и тоже засмеялась.

Разумеется, я не помнила своего трепа о поощрениях. Может, Юрий Владимирович все это сейчас придумал. В любом случае, смешно полагать, что он прислушивается к мнению какой-то девчонки. Просто ему самому пришли в голову эти совершенно очевидные вещи о своих подчиненных, и теперь он решил надо мною подшутить. Только шутил он не зло, а совсем наоборот, и настроение мое повысилось.

— Ладно, — отсмеявшись, махнул рукой он, — раз мороженое вас не устраивает, придется вам согласиться на пирожные. Вы небось предпочитаете с кремом?

— Для повышения кубатуры, — покаянно призналась я.

Вот кого сожгли бы на костре! Как он догадался, что с кремом?

Мы зашли в кондитерскую и съели пирожных. Потом Юрий Владимирович спросил:

— Вы домой?

— Нет, я на Васильевский, — ответила я.

Я решила навестить Лильку. Пусть меня к ней не пустят, все равно.

— Не хотите пройти пешком? Погода чудесная, — предложил мой спутник.

Погода и впрямь была необычайно хороша. И все на свете было необычайно хорошо. Мне почудилось, что у клиники неврозов мы оказались ровно через одну минуту. Или даже через полминуты.

— Я сюда, — объяснила я. — Спасибо! До свидания!

К подруге меня не пропустили.

— Говорят вам, неприемный день. И передач мы сейчас не берем. Да и не ест она их.

— А что, сегодня приносили?

— Ну, да. Тот же мужик скандальный. Так мы его тоже не пустили, а апельсины его взяли. Ладно, давайте и вы ваши яблоки!

Я вышла на порог и глупо подумала: «Сейчас подпрыгнула бы и полетела». Во всем теле была необычайная, неправдоподобная легкость.

— Не пустили? — посочувствовал Юрий Владимирович. — Я почему-то так и думал. А как вы отнесетесь к мысли попробовать до самого вашего дома дойти пешком?

Я согласилась. В конце концов, вот если бы мой папа захотел проводить какую-нибудь девочку до дому, увидела б я в этом что-нибудь плохое или нет? Разумеется, нет. Лильку, например, он всегда провожает. Так почему Юрий Владимирович не имеет того же права?

К сожалению, и до дома мы умудрились добраться за полминуты. Я легла и моментально уснула. Нормальная девушка ворочалась бы целую ночь в горячей постели, а я уснула, как убитая, и даже не услышала будильник. Меня разбудила мама.

Наутро на работе я имела удовольствие наблюдать, как Андрей Глуховских приступил к своим новым должностным обязанностям. Он стал давать распоряжения Владимиру Владимировичу, причем делал это с нескрываемым упоением. Тот, по обыкновению, спокойно соглашался. Да, в конечном итоге Андрею крупно повезло. Он в одночасье сделал карьеру, да еще и заполучил красивую женщину. И тут меня вдруг словно током дернуло. Во всех классических детективах сыщик, расследующий убийство, в первую очередь ищет, кто от этого убийства выиграл. В данном случае ответ однозначен. Выиграл Андрей. Он, если так можно выразиться, стал наследником. Унаследовал Сережкино место и Сережкину любовницу. Так неужели…

«Ерунда! — оборвала себя я. — Он — лучший Сережкин друг». Только в детективах друзей убивают довольно часто, особенно когда двое претендуют на одну даму. Но ведь Андрей на Риту вовсе не претендовал. Или я просто слепа? Я почему-то убеждена, что в пятницу он говорил со мною искренне и искренне же собирался помочь. Потом Рита протянула бархатную лапку с острыми коготками и сцапала бедного дурака. Пусть не особо бедного — сам виноват! — однако я верю, что изначально он предавать не собирался. Впрочем, вера — не аргумент. Пусть Юрий Владимирович и шутит по поводу моей интуиции, я-то знаю, что вполне способна ошибаться. Господи, как не хочется, чтобы это был Андрей! Вчера мне казалось, он упал в моих глазах так низко, что дальше некуда, а сегодня я осознала, что ему еще падать и падать. Нет, не надо, пожалуйста!

Я перевела взгляд на Середу. Он что-то писал с видом полной безмятежности. Но этот безмятежный накануне пытался повидать Лильку и передал ей апельсины. Если хотел что-то у нее выведать, то зачем апельсины, правда? Чтобы меня ввести в заблуждение? Так я узнала о них совершенно случайно. Неужели он ее любит? Господи, сделай, чтобы это была правда! Пожалуйста, сделай! Ты не представляешь, насколько ей это необходимо! Ей надо, чтобы ее полюбили, и сказали ей о своей любви, и повторили это снова. Она удивится, не поверит, но выйдет из своего заторможенного состояния. Потом ей надо сказать о любви еще и еще, и она поверит, и почувствует благодарность, и ей станет неловко, и она попытается человека утешить, и я не берусь предсказывать, какой потребуется срок, но она его полюбит. Только нельзя рассчитывать, что она заметит чужое чувство по неловким жестам, случайным оговоркам, странным поступкам. Ей нужны слова. И не потому вовсе, что она так уж ненаблюдательна, просто она не уверена в себе, она боится ошибиться, она совсем недавно была обманута, наконец! Как там у Гамлета? «Слова, слова, слова…» Произнесет ли их этот странный человек? Хочет ли он их произнести? И, если да, успеет ли до той поры, пока разум несчастной Лильки совсем не уплывет в неведомые дали с помощью мудрых врачей и хитрых лекарств?

На днях я решилась быть откровенной с Андреем и жестоко за это поплатилась. Неразумно второй раз наступать на ту же швабру. Но очень уж хотелось. Умные люди учатся на ошибках, а такие, как я, повторяют их снова и снова.

— Владимир Владимирович, — обратилась я, — можно с вами поговорить?

— Да, Таня?

— Давайте выйдем под лестницу.

Он неохотно подчинился.

— Вы были вчера у Лильки?

— Ну… ну, я просто… я ее даже не видел, — залепетал он.

— Но заходили в больницу?

— Ну… просто передал… витамины нужны всем, а в апельсинах их масса.

— Правда, Лилька хорошая, да?

Я смотрела ему в глаза. Он с трудом выдавил:

— Да, — и тут же добавил:

— Я не хочу об этом говорить, — и повернулся к двери.

— А что вы хотите — чтобы она сошла с ума? — поинтересовалась вдогонку я.

Он вздрогнул:

— Так говорить нельзя. У нее просто сдали нервы. Она подлечит их и вернется.

Что-то в его тоне тронуло меня неизмеримо.

— Только в случае, если те, кто ее любит, ей помогут, — ответила я.

— Но что мы можем сделать, Таня?

Он произнес это горько и устало.

— Можно сделать многое, — твердо возразила я. — Главное — ее любить. Я ведь знаю Лильку много лет, и я знаю, что говорю.

— Вы, наверное, действительно можете ей помочь. Потому что она любит вас, Таня. Вы и сами не понимаете, как вам повезло. Мало кто на свете способен любить так, как она. Она вообще удивительный человек, правда?

— Правда.

В душе моего собеседника словно вдруг упал некий барьер, и все слова, скопившиеся за ним, хлынули на меня буйным потоком.

— Она ни на кого не похожа. Она… знаете, она словно какой-то эльф, житель другого мира. Мы с вами озабочены разной суетой, а ей она безразлична. Она живет жизнью духа, понимаете? Все остальное проходит, ее не касаясь. Глаза и волосы, а больше словно и нет в ней ничего. Я раньше не думал, что кто-то и впрямь способен заболеть от любви, а вот она способна. Она…

Он перечислял достоинства моей подруги еще долго-долго. Кое в чем он был прав, кое в чем ошибался, но это было неважно. Главное, он любил. Любил по-настоящему. Лильке наконец-то повезло. Она нашла свою половину, и она будет счастлива.

— В следующий раз вы должны повторить все это ей.

Владимир Владимирович остановился на полном скаку.

— Это невозможно. Она любит Сергея. Он умер, но она все еще его любит. Я не могу оскорбить ее своими дурацкими чувствами. Это кощунственно.

— Она не любит его и никогда не любила, — отрезала я и поразилась тому, как ловко, оказывается, умею врать. — Она любит вас, только пока не понимает этого. Поверьте мне. Я знаю ее много лет, и я знаю, что говорю. Она внушила себе, что влюблена в Сережку, потому что вы молчали, а он… вы же знаете, как он себя вел. Она переживает из-за его смерти, поскольку она необычайно чуткий человек. И она будет переживать еще долго, и болеть, и мучиться. Неужели вам не больно было на нее смотреть? Но, когда она узнает, что вы любите ее, ей станет легче. Конечно, она не сразу поймет, что тоже любит вас и любила всегда, но поймет, поверьте. Главное, чтобы вы ей сказали. Я не вижу другого способа ей помочь. Она не выйдет из больницы, пока вы ей не скажете. Я знаю ее много лет, и я знаю, что говорю.

Возможно, моим рассуждениям не хватало логики, зато эмоций было с избытком.

— Боюсь, я не смогу, — потерянно выдохнул Владимир Владимирович. — И вообще, я старый. Между нами семнадцать лет.

— Ей нужен взрослый человек, а не мальчишка. Ее надо оберегать, правда? Она такая хрупкая. А мальчишка этого сделать не сумеет, ведь вы согласны?

— Да, пожалуй.

И мы снова говорили, говорили, я оголтело мешала правду с ложью, громоздя одно на другое, и через некоторое время поняла, что мой собеседник почти поверил и почти счастлив. По крайней мере, что он решился. Я же чувствовала себя так, словно перетаскала на себе огромную гору камней. Каждая косточка ныла, каждая мышца болела, а в висках громко стучала кровь. Но почему-то я не вернулась в сектор и не села за стол отдохнуть, а отправилась в конец коридора, где на стене висело большое зеркало.

Я внимательно изучила свое отражение. На эльфа я не похожа, и ничего необычного во мне нет. Такая, как все. К тому же толстая. Ну, что это за щеки? Так и хочется ткнуть пальцем — бамс! А плечи? У Лильки вот здесь торчит кость, а у Вики даже несколько. У меня же все до противности гладко. И грудь… и бедра… Просто ужасно! Про меня никто не отважится сказать, что я живу жизнью духа. Сплошная плоть кругом. Поэтому я и нравлюсь всяким престарелым ловеласам, типа Марченко или Зубкова, а нормальному мужчине даром не нужна. Господи, зачем я такая несчастная?

Обедать я в тот день не пошла. Я осознала, что мне срочно надо худеть. Голод отнюдь не повысил моего и без того не радужного настроения. Я чувствовала себя какой-то неправильной, нескладной. В подобном состоянии я не рискнула продолжать расследование — наверняка лишь напорчу. К тому же идти к соседям допрашивать Риту мне не хотелось, поскольку там была Галя. По непонятным причинам она при виде меня впадала в гнев, а мне было жаль ее и не хотелось мучить. Если б не предательство Андрея, он бы выведал у Гали, в чем дело. Ему б она сказала, а мне вряд ли. Так что я решила переждать. Однако мне это не удалось.

— Танечка, ну как, нашлась ли дискета с вирусом? — неожиданно подсела ко мне Анна Геннадьевна.

Я изумленно на нее посмотрела. Учитывая, что любую новость она узнавала раньше всех в секторе, вопрос показался довольно странным. Впрочем, вслух я просто произнесла:

— Нет, к сожалению.

— Это точно сглаз, — удовлетворенно кивнула она. — Причем на тебе. Ты не хочешь снять с себя венец безбрачия?

Я опешила:

— В каком смысле?

— В самом прямом. Тебя кто-то сглазил. Тебя не удивляло, что ты до сих пор не замужем?

— Никогда, — честно поведала я.

— А зря. А то у меня есть одна знакомая ворожея, так она творит чудеса.

— Спасибо, но мне чудеса не требуются.

— Ты просто сама не понимаешь, как рискуешь. Тебе надо быть очень осторожной, Танечка. Очень. Такие вот, сглаженные, все время подвергаются опасности.

Эпитет «сглаженная» восторга у меня не вызвал. Я твердо заявила:

— И почему вы решили, что меня сглазили? По-моему, со мной все в порядке.

— Ну, не сердись, Танюшка! Я же вижу. Вот ты поссорилась с Андрюшей, так? Хотя сейчас тебе это совсем ни к чему. Еще поссорилась с Галей. И с Ритой. И, если ты не займешься собой, дальше будет еще хуже. Такие, сглаженные, должны сидеть тихо, а стоит начать действовать, как они со всеми портят отношения. И ведь это только начало! Дальше бывает совсем плохо.

— И что значит — начать действовать? — уточнила я.

— Ну, вот, как ты сейчас. Подходишь к человеку и что-то выпытываешь. Владимир Владимирович сегодня после тебя вернулся сам не свой. Тоже скоро поссоритесь. А вчера пытала бедную Вичку. Имей в виду, банка после покойника для сглаженного самый вред. Тебе даже говорить о ней вредно, не то что искать. Если сглаженный неосторожен, то может и умереть.

— Несглаженный, подозреваю, тоже, — не выдержала я.

— Ты не шути этим, не шути. Вы, молодежь, не понимаете. Давай я телефончик-то тебе все-таки дам.

— Какой телефончик?

— Ворожеи. Она берет недорого. Несколько сеансов, и с тобой будет все в порядке. А пока поберегись, Танечка, поберегись. Никаких инициатив, никаких действий. Старайся, чтобы твоя карма поменьше пересекалась с другими кармами, потому что тебе от этого сплошной вред. И, главное, чтобы не пересекалась с кармой покойника. Он ведь и утянуть за собой может, это точно! Лучше даже о нем не думай! Впрочем, ворожея, она тебе сама все скажет. Я говорю так, примерно. Просто жалко на тебя смотреть. Маму твою жалко. Очень тебе советую — срочно позвони, срочно! Как придешь домой, сразу позвони.

От этого разговора у меня совершенно помутилось в голове. Несомненно, он был очень странен. Необычайно странен! Анна Геннадьевна, конечно, имеет свои задвиги — кто их не имеет? — однако я всегда считала ее нормальной. А настоятельный совет посетить ворожею о нормальности не свидетельствовал. Хотя, конечно, раз данная профессиональная категория так расплодилась, значит, является востребованной. Предположим, что моя коллега и впрямь верит в венцы безбрачия и порчу. Ха! Вот сними с меня этот венец, и несимпатичный мне дотоле мужчина сразу окажется достаточно привлекательным, чтобы я выскочила за него замуж. Ладно, пусть Анна Геннадьевна в это верит. Только с чего ей решить, будто я нуждаюсь в ворожее? Быть в двадцать три года одинокой — еще не преступленье. Или вывод о порче сделан на основании компьютерного вируса? Тогда почему именно я? Пострадали все. Глупость какая-то!

А ведь Анна Геннадьевна далеко не глупа. Я бы сказала, весьма умна. Знаете поговорку про обезьян? Мол, они скрывают свой ум, чтобы их не заставили работать? Примерно то же и с нею. А наблюдательность-то какая, диву даюсь! Ведь все заметила — и ссору с Галей, и с Ритой, и даже с Андреем. И беседу с Середой тоже накрутила на ус. Даже знает, в каком состоянии он вернулся. И знает, о чем я спрашивала Вику. Остальных-то я выводила под лестницу, а с Викой болтала прямо в секторе. Пожалуй, Анна Геннадьевна — самый вероятный кандидат на то, что она подслушала в свое время меня и Лильку. Ушки у нее на макушке всегда. Значит, банка от покойника для меня самый вред? И вообще следует залечь на дно и не шевелиться? Что это — предупрежденье или угроза? Она что-то подозревает и, боясь за меня, в завуалированной форме дает совет, или, являясь преступницей, пытается меня остановить? А, быть может, я делаю из мухи слона и ничего, кроме безобидного трепа, не было?

— Таня, не хотите опять прогуляться?

— А что, Юрий Владимирович, уже пять?

— Даже несколько больше. А погода все такая же чудесная.

Мы вышли на улицу.

— Ну, сколько сегодня пирожных?

— Нисколько, — вздохнула я. — Я сегодня на диете.

— А… простите за нескромность… почему?

— Потому что неприлично быть такой толстой, Юрий Владимирович.

— И кто сказал вам этот бред? Вика? Никогда бы не подумал, что вы прислушиваетесь к ее мнению.

А я никогда бы не подумала, что моя диета так сильно его взволнует.

— Не Вика, а зеркало в коридоре, — призналась я.

— Таня, чего вы от меня хотите? — развел руками Германн. — Чтобы я сказал вам, что у вас идеальная фигура? Говорю. У вас идеальная фигура, Таня.

— Были б вы женщиной, — улыбнулась я, — я б вам тут же продемонстрировала, где именно у меня лишний вес.

— Был бы я женщиной, — раздраженно отозвался он, — я бы, разумеется, подбивал вас похудеть. Из зависти. Вы всерьез считаете, что привлекательная девушка должна состоять исключительно из костей?

— Привлекательная девушка должна быть изысканной и необыкновенной. А не так: «Щеки — во! Румянец — во!»

Последнее было цитатой из Ивана Ивановича Бойко.

— Да, — кивнул Юрий Владимирович, — зато сейчас, с кругами под глазами, вы здорово похорошели. Сплошная изысканность и необыкновенность. А язва желудка украсит вас еще больше. Вы ведь не обедали, да?

— Голод полезен. И нечего надо мной смеяться.

— Значит, мне вас не убедить? Вы не верите? Хорошо. А если я попрошу вас о личном одолжении?

— В каком смысле?

— Вы можете в качестве личного мне одолжения прекратить эту дурацкую диету? А еще лучше — пообещать никогда не морить себя голодом? Если я поклянусь вам, что меня данное обещание необычайно порадует. Или я должен попросить вас в какой-нибудь изысканной и необыкновенной форме? Положив руку на сердце, преклонив колена… что там еще положено в книгах, создаваемых специально для романтических юных девиц?

Он вроде бы шутил, однако в его интонациях слышалась какая-то скрытая нервозность, и я не рискнула обострять ситуацию.

— Да ладно, обойдусь без колена. Улицы у нас метутся плохо, а брюки на вас светлые. Обещаю вам не морить себя голодом. А вы, между прочим, обещали в ответ порадоваться.

Как ни странно, обещание он выполнил. Настроение его тут же улучшилось, нервозности как не бывало. Мы зашли в кафе, где я съела большую-пребольшую отбивную и пресловутые пирожные с кремом. Потом мы двинулись пешком по направлении к моему дому и вскоре оказались у Мариинского театра. Как ни странно, какие-то люди предлагали лишние билеты.

— А давайте сходим, — обрадовался Юрий Владимирович. — К стыду своему, уже много лет здесь не был.

Давали «Сильфиду». Это красивый старинный балет о молодом человеке по имени Джеймс, в которого влюбилась крылатая сильфида. Она уговорила его бросить невесту и уйти в лес. Но в лесу выяснилось, что поймать сильфиду Джеймс не может — она улетает. Тогда он купил у колдуньи волшебное покрывало, от прикосновения которого крылышки должны отпасть. Они и отпали, только из-за этого несчастная сильфида умерла. А невеста, кстати, вышла замуж за другого.

Наверное, сюжет следует трактовать как притчу, потому что всерьез воспринимать смешно. А у меня почему-то во время смерти сильфиды на глаза навернулись слезы. Глупо быть настолько сентиментальной, только очень было ее жаль.

Спектакль закончился рано.

— Вот такие вы, женщины, — иронически заметил мой спутник, когда мы вышли на улицу. — Обольщаете мужчину изо всех сил, а, когда он ради вас все бросит, в руки не даетесь. Только дразните.

— Вот такие вы, мужчины, — в тон ему парировала я. — Бедная любящая девушка предлагает вам все самое ценное, что у нее есть — чудесную природу, свободу, свое общество, наконец, а вам главное — тут же покрепче ее схватить. А что при этом поломаются крылышки и она умрет, так это для вас пустяки, дело житейское.

Юрий Владимирович странно на меня посмотрел и весь обратный путь был молчалив.

Дома разрывался телефон.

— Наверное, тебе звонит поклонник, — хмыкнул Димка. — По крайней мере, со мной разговаривать не хочет.

Я подняла трубку. Кто-то тяжело в нее дышал.

— Алле! — закричала я. — Вас не слышно! Перезвоните, пожалуйста.

Я вспомнила, что и накануне происходило нечто подобное.

— Поклонник крайне робок, — объяснила я Димке, положив трубку. — И непритязателен. Ему достаточно услышать мой нежный голосок, вопящий «алле!» Большего для счастья ему не требуется.

Через час звонок раздался вновь.

— Алле!

— Таня?

— Да.

— Таня… простите, что так поздно…

— Ничего, Владимир Владимирович. Это не вы звонили час назад?

— Я? Нет, я не звонил. Я все думал. Я думал над вашими словами, Таня. Вы ведь знаете Лилю много лет?

— Шестнадцать.

— И вы — очень умная девушка. Очень проницательная. Вряд ли вы можете сильно ошибаться, да?

— В отношении Лильки — вряд ли. Она мне, как родная сестра.

— Значит, — продолжал Середа, — если вы мне что-то о ней сказали, так оно и есть?

— Несомненно.

— Вы ведь не шутили, да?

Я вздохнула:

— За кого вы меня принимаете?

Господи, как долго эти флегматики раскачиваются!

— И вы считаете, мне надо с ней поговорить?

— Обязательно. И чем скорее, тем лучше. Этим вы окажете ей огромную услугу. Просто неоценимую.

— И сказать ей, что… что я… то есть, что к ней…

— Что вы ее любите, — твердо закончила я. — Да, надо сказать.

— Мне сорок лет, — уточнил Владимир Владимирович.

— Мы обе в курсе, — информировала я.

— И я живу с мамой. Правда, квартира у нас двухкомнатная.

На протяжении двадцати минут беседа продолжалась примерно на том же уровне. Мы старательно переливали из пустого в порожнее. Вот ведь, характерец! Я б с таким занудой с ума сошла! А Лилька, наоборот, выздоровеет. Дай бог ей счастья!

На следующий день, в среду, он опять принялся за свое. Я стоически терпела. В конце концов, этот тип не виноват в том, какова его природа. Зато он излечит мою подругу куда успешнее, чем я. Я вот взялась за расследование — и где результат? Анна Геннадьевна права — поссорилась, с кем могла, вот и все, конкретно же сделать ничего не удалось. Составила список подозреваемых, а на каком основании выбрать из него убийцу, ума не приложу. С другой стороны, оснований для особой спешки в данном вопросе теперь нет. Раньше я спешила из-за Лильки, считая, что обязана побыстрее снять с нее груз ответственности, но вскоре, надеюсь, ей полегчает и без меня. Нет, мне очень жаль Сережку и хотелось бы знать, кто его отравил, однако силы мои на исходе. Я не хочу постоянно что-то обдумывать и кого-то подозревать. Я хочу немного отдохнуть, и я имею на это право, в конце концов!

Весь день я с упоением проработала, а часа в четыре ко мне неожиданно подсела Вика.

— Таня, — предложила она, — хочешь, я снова сделаю тебе макияж? Как себе!

— Нет, спасибо, — улыбнулась я. — Второй раз Иван Иванович этого не перенесет.

— Иван Иваныч устарелый, — всерьез ответила мне собеседница. — Ты его не слушай. Если у тебя будет современный имидж, ты станешь очень даже ничего. Не модель, но все равно ничего. В тебе есть изюм.

— Что есть?

— Изюм. Ну, особенность какая-то. Так давай?

— Нет, Вика, спасибо.

— А хочешь… — она задумалась, — хочешь, я тебя познакомлю… Я, правда, для себя берегла. У него такая дача — мне бы квартиру такую, как у него дача! Трехэтажная! Все-таки в наше время, если кто работает, так имеет все, что надо.

— Небось работает бизнесменом, — догадалась я.

— Да.

— И небось не производит ничего, а торгует.

— Конечно. Производить сейчас невыгодно. Производят одни неразворотливые. Кто не умеет крутиться, как надо.

Я не стала читать Вике лекций по политэкономии, просто отрицательно покачала головой. И тут случилось самое потрясающее.

— Значит, не хочешь? — спросила она. — Ладно. А можно, я тебя поцелую?

И, не дожидаясь ответа, она звонко чмокнула меня в щеку и убежала. Мне, разумеется, следовало задуматься. А я просто удивилась.

Вечером я снова пошла домой пешком. Только, в отличие от понедельника и вторника, одна. Никто не предложил составить мне компанию. Впрочем, погода испортилась, и нормальному человеку вовсе не должно было хотеться гулять. Пока хотелось, он искал себе попутчика в моем лице, а сегодня предпочел сразу сесть на метро и отправиться к себе. Совершенно естественно, правда? Надо быть такой дурочкой, как я, чтобы слоняться по улицам под нашим мелким ленинградским дождиком. Он накрапывал, а ветер старательно заносил его мне под зонт. И я почему-то первый раз в своей жизни сочинила стихотворение.

«Стоять под дождем, продавать цветы

Всем тем, кому не найти приют.

Вне нашей суетной пестроты

Слепые струи все льют и льют.

Дождинки на руку, на висок,

На губы, сомкнутые едва.

Вот так и жизнь утечет в песок!

Слепые струи — слова, слова…»

Наконец-то я, как и положено существу, состоящему исключительно из духовности, ворочалась и не могла заснуть. Мне было душно, и странно, и больно. А когда я впадала в полубеспамятство, передо мной возникал образ… вот и не угадали! Образ Вики. Она весело бежала вперед, но я-то знала, что впереди пропасть, и должна была ее остановить, и кричала ей вдогонку, кричала изо всех сил, а звуков никаких не возникало. Тогда я заставляла себя открыть глаза и долго таращила их в потолок. Потом закрывала, и видение возникало снова.

На работу я пришла в жутком состоянии, невыспавшаяся и страшная. Вики не было. Правда, опаздывала она довольно часто.

— Где Бачурина? — раздраженно выкрикивал Николай Андреевич. — Что она о себе думает? Она знала, что с утра будет мне нужна. Распустились вы у меня! Деньги получать все хотите, а работать никто! А если за каждую минуту задержки я стану вычитать из премии, что тогда?

У него опять начался период раздражительности. То сидел тихо за своей перегородкой и ни во что не вникал, а тут — на тебе!

— Не волнуйся так, Коленька, — нежно проворковала Анна Геннадьевна. — Тебе вредно, у тебя давление. Давай я сама отнесу эти бумажки.

Он, успокоившись, кивнул и обратился к Андрею:

— Следить за дисциплиной — это теперь ваша задача. Если не справляетесь, так я найду на ваше место другого.

И удалился.

— А давайте я позвоню ей домой? — предложила я. — Вдруг она заболела?

Мои ночные кошмары продолжали меня беспокоить, и я хотела побыстрее от них избавиться. Сочтя молчание окружающих за знак согласия, я сняла трубку.

— Доброе утро. Можно Вику? Это с работы. Что… Нет, не знаю. Спасибо. Извините.

— Что? — поинтересовался Иван Иванович.

— Она не ночевала дома, и мама не знает, где она, — развела руками я.

— Хе! — отозвался он. — Где? У мужика в койке. Молодая, да ранняя. Была б моя дочь, дал бы ей по заднице, месяц сидеть бы не могла. Молоко на губах не обсохло, а туда же, в эти… путаны. Путана! — он брезгливо поморщился.

— Рабочий день давно начался, — громко напомнил Глуховских.

Мы смолкли. Только работать я была не в силах. Меня трясло. Я зашла в туалет и помыла лицо холодной водой. Стало немного легче. После этого я направилась под лестницу. Не спрашивайте, зачем и почему. Ноги сами меня туда понесли, хотя секретничать ни с кем я на данный момент не собиралась.

Вика лежала там. Я прикоснулась к ее руке. Рука была ледяная. А на голове кровь. Бедная девочка скрючилась в удивительно неудобном положении, а сверху, в ложбинке между плечом и шеей, ее придавливал тяжелый камень. Камень почему-то показался мне особенно кощунственным. Я сняла его. Это было прес-папье из агата — очередной Галин подарок брату.

У меня возникло странное ощущение, словно я все еще вижу сон и достаточно широко открыть глаза, чтобы проснуться. А потом грудь неожиданно сдавило, мешая дышать и прижимая меня к земле. Больше всего мне захотелось лечь рядом с Викой и отключиться, но я понимала, что этого нельзя, поскольку надо что-то делать. Я вернулась в сектор и сказала:

— Послушайте меня, пожалуйста.

Наверное, что-то в моем тоне настораживало. Все посмотрели на меня.

— Под лестницей лежит мертвая Вика. По крайней мере, мне так кажется. Наверное, надо звонить в скорую помощь? Или в милицию? Я не очень хорошо себе это представляю.

Раздался громкий женский визг. Я оглянулась. Визжала стоящая в дверях Анна Геннадьевна.

В тот же миг в коридоре показались соседи. Еще бы! Не выскочить на такой страшный крик было невозможно.

— Что случилось? — Юрий Владимирович осторожно взял Анну Геннадьевну за локоть. — Вам плохо?

Она молча указала на меня. Я хотела повторить произнесенную недавно фразу, но отвратительное давление в груди очень мешало.

— Что значит, тебе кажется? — раздраженно уточнил у меня Андрей. — Кажется или действительно лежит? Ты хоть смотрела или просто выдумала?

— Мне кажется, что она мертвая, — сумела, наконец, сообщить я. — Вика лежит под лестницей. Ее ведь нехорошо там оставлять, правда?

Галя Углова подбежала ко мне и с ненавистью крикнула:

— Не знаю, шутишь ты или всерьез, но только ты можешь так спокойно говорить такие вещи. Ты бесчувственная и бездушная!

Взгляд Юрия Владимировича остановился на мне, и я ответила:

— Со мной, Юрий Владимирович, все в порядке. Пожалуйста, сделайте то, что надо. Я бы сделала сама, но у вас получится лучше.

Парадокс — он ведь молчал, а я услышала его голос: «Таня, с вами все в порядке? Вам, наверное, нужна помощь?»

Германн кивнул и вышел. Я села. Со мною было все в порядке. Правда, мне хотелось забиться куда-нибудь в угол, скрючиться, закрыть глаза и обхватить себя руками, но, в конце концов, это же ерунда. Я не визжу, как Анна Геннадьевна. Меня не отпаивают валерианкой, в меня не прыскают водой. Я спокойна. Галя права — я бесчувственная и бездушная. Я подтолкнула человека к смерти, и теперь мне хоть бы что. Другая бы на моем месте выла и рвала на себе волосы, а я способна смотреть по сторонам и рассуждать. Вот Иван Иванович. Он покаянно бормочет под нос: «Бедная девочка! А я-то, дурак старый, наплел про нее черт-те что. Бедные ее родители! Будет мне урок — не болтай, чего не знаешь. И чтобы прямо на работе…» В минуты сильного душевного волнения он часто разговаривает с собою вслух. Андрей Глуховских меряет большими шагами комнату и время от времени бросает настороженные взгляды на Риту. Она же хорошо поставленным голосом сообщает Гале:

— Какая страшная трагедия! Боюсь, меня ожидает гипертонический криз.

Обе они суетятся вокруг Анны Геннадьевны.

Владик Капица мрачно смотрит на Галю. Даниил Абрамович, не менее мрачно, — на Риту. Лишь на меня никто не смотрит. Кому я интересна? Хотя нет. Владимир Владимирович подходит ко мне.

— Таня, — шепчет он, — а ведь я это сделал.

Я вздрогнула, будто меня ударило током. Он это сделал? Это сделал он? Я схожу с ума, да? А он, захлебываясь, продолжает:

— Вы были правы! Я поговорил с нею, и знаете, она просто ожила. Ожила на глазах, представляете? Нет, я не надеюсь, что она меня любит или полюбит когда-нибудь, но я действительно должен был ей все сказать. Она — удивительный человек. Она ожила для того, чтобы меня утешить. Другая девушка никогда не пожалела бы мужчину, который ей безразличен, но она ведь не такая, как все! Она сумела взять себя в руки для того, чтобы сказать мне хорошие слова. Я договорился с медсестрой, я буду ходить туда каждый день. Они меня пропустят. Лиля передает вам привет.

Я знала, что влюбленные эгоистичны, однако не подозревала, до какой степени. Складывалось впечатление, что убийства Владимир Владимирович просто не заметил. Для него в мире не существовало ничего, не связанного с Лилькой. Что ж, мне пора приучать себя к мысли, что подруга теперь — отрезанный ломоть. Она отдалится от меня не сразу, но постепенно будет уходить все дальше и дальше. Это правильно, это справедливо. Он будет ей лучшей поддержкой, чем я. Я ничего не сумела для нее сделать, а он все. У меня есть папа с мамой и Димка, я не останусь одна, я выдержу! Я выдержу все, я сильная. Я сказала Юрию Владимировичу, что со мною все в порядке, и я не имею права раскисать. Я не должна вспоминать, как Вика меня вчера поцеловала. Я не хочу этого вспоминать, я не буду!

— Сейчас приедут скорая и милиция, — голос Германна заставил меня очнуться. — Она действительно мертва. Они попросили оставить тело в том же положении.

— Она что, так и будет лежать там под лестницей? — в ужасе спросила я. Почему-то именно это казалось мне особенно отвратительным. Под лестницей был грязный цементный холодный пол, и мысль о том, что прямо на нем лежит наша красивая холеная Вика, ножом резала мне сердце. Хотя, разумеется, я понимала, что ей все равно.

Юрий Владимирович подошел ко мне, взял мою руку и как будто хотел с ней что-то сделать, но только чуть сжал и осторожно отпустил.

— Так надо, Таня. Иначе нельзя. Я перекрыл коридор, чтобы никто там не ходил.

«Снова всем занимается он, — мелькнуло у меня в голове. — Как после смерти Сергея. А где же Николай Андреевич? Сидит за перегородкой?»

Милиция приехала довольно быстро. Нам велели закрыть дверь и не высовываться, пока они исследуют место преступления. Кстати, а почему я сразу говорю — «преступления»? Может быть, это несчастный случай? Споткнулась, упала и… И — что? Сразу умерла, кинув себе на шею пресс-папье? Ерунда. К тому же под лестницу никто не ходит в одиночку. Ходят по двое, чтобы побеседовать без лишних ушей. Нет, нет. Я твердо знала, что Вику убили. И я знала, почему. Из-за меня.

Подумайте сами. Я расспрашивала ее про банку с кофе. Она вполне могла видеть, кто ее брал. И, скорее всего, видела, однако предпочла об этом умолчать. Я не знаю, поняла ли она ее смысл. Скорее всего, просто решила, что, раз я чем-то интересуюсь, значит, надеюсь получить выгоду. Вот она и решила данную выгоду не упускать. Не знаю, бывает ли подобное у вас. Вроде бы ты что-то пропустил мимо ушей или совершенно забыл, а потом оно неожиданно встает в твоей памяти с совершенно пронзительной реальностью и силой. Так встала в моей памяти Викина фраза: «Нет, ты мне платить не станешь». Подразумевалось: «Зато станет кто-то другой». Надо быть такой дурой, как я, чтобы сразу этого не понять. Она бодро направилась к убийце Сергея и потребовала денег. Тот их пообещал. И тогда… как подумаю, просто душа разрывается на части… бедная девочка вдруг почувствовала себя мне обязанной и решила расплатиться. Она предложила мне… ну, предложила все, что могла. Все, что считала привлекательным. Я отказалась, и она меня поцеловала. В благодарность. В благодарность за то, что я толкнула ее на смерть. В ее поцелуе было что-то удивительно наивное. В сущности, Вика была совсем ребенок. Девятнадцать лет. Она и не начинала еще жить. Кто знает, не исключено, что вскоре она повзрослела бы и стала смотреть на мир иначе. Но ей не дали такой возможности. А если бы она и не изменилась, все равно! Она жила, радовалась, ей было хорошо. А теперь ее убили. Ненавижу, ненавижу! Ненавижу себя и того, кто это сделал. Слава богу, теперь здесь милиция, и они найдут этого мерзавца. Кто бы это ни был, пусть они его найдут!

Работники обоих секторов сгрудились теперь у нас. Все подавленно забились по углам. Тем не менее вскоре мои размышления были прерваны. Николай Андреевич нежно, но твердо держал меня за локоть и, едва я это поняла, молча потянул меня в сторону своего кабинета. Я была в платье без рукавов, и прикосновение казалось неприятным, хотя, в общем-то, ничего, выходящего за рамки приличия, в нем не имелось.

За перегородкой я села и с облегчением почувствовала, как пальцы заведующего разжались, предварительно ненавязчиво пройдясь по моей голой коже. Он тоже сел.

— У меня к вам серьезный разговор, Танечка.

— Да?

— С вами наверняка захотят побеседовать. Я имею в виду милицию. Вы обнаружили труп, они будут вас расспрашивать.

Воцарилась тишина. Я не собиралась ее прерывать. Ему надо, он пусть и высказывается.

— Понимаете… всегда нежелательно выносить сор из избы. Разумеется, я не призываю вас скрывать что-либо, относящееся к преступлению. То, о чем вас спросят. Ни в коем случае. Бедная Вика вела не очень… не очень упорядоченную жизнь, и эта жизнь привела ее к трагическому концу. Но есть моменты… Они с убийством никак не связаны, а их обнародование может всем нам повредить. Вы же знаете, у нас на работе за последнее время произошло огромное количество различных неприятностей. Они не интересны никому, кроме нас, однако если акцентировать на них внимание окружающих, результат может быть самым плачевным. Например, мы лишимся заказа. Это в корне подкосит материальное положение всех нас. Вы понимаете?

Я никогда еще не удостаивалась столь длинной речи начальника.

— То, что, по моему мнению, не имеет отношения к преступлению, я рассказывать не стану, — обтекаемо заметила я.

Однако Николай Андреевич не был дураком.

— Вы склонны фантазировать, в вашем возрасте это естественно. Но будет неправильно, если от ваших фантазий пострадают коллеги. Я советую вам быть крайне осторожной в подборе фактов, которые вы посчитаете нужным обнародовать. Милиции не требуются домыслы. Мы несем перед ней ответственность за правдивость наших заявлений. Присущая вашим высказываниям неосмотрительность… в обычной жизни это симпатичная черта, и я ее только приветствую, но в отношениях с властями она навредит всем. И вам, и вашим коллегам, и интересам следствия, которое будет уведено в сторону от истинного пути.

— Таня, — крикнул из-за стенки Иван Иванович, — тебя менты зовут.

Я пожала плечами и вышла. По пути мне попалась Анна Геннадьевна.

— Помни, ты сглаженная, — шепнула она. — Не рискуй. Чем меньше скажешь, тем меньше риск.

«Сговорились они, что ли?» — раздраженно подумала я. Меня бил озноб.

Меня еще ни разу в жизни не допрашивали, и представление мое об этом процессе страдало некоторой умозрительностью. Есть известный сериал про милицию, «Улицы разбитых фонарей». Я посмотрела пару серий и перестала, поскольку поняла, что он меня нервирует. Бравые менты в телевизоре с подозреваемыми обычно сразу беседуют на «ты» и так неуместно хохмят, что я лично не выдержала бы и нагрубила в ответ. И вот теперь подобное испытание встало передо мной в реальности. Зато в книгах Марининой героиня очень вежлива. Будем надеяться на лучшее!

Милиция расположилась в секторе Германна. Там было человек пять, среди них одна женщина. К ней-то меня и направили. Лет сорока, с вытянутым и унылым лицом, она сразу не очень-то мне понравилась. Я ей, похоже, тоже. Но все-таки обращалась она ко мне на «вы».

Должна сказать, что в тот день опросили всех нас, причем с мужчинами разговаривал мужчина, а с женщинами эта женщина. Я бы лично на месте следователей поступила противоположным образом. Мне кажется, лицу другого пола легче добиться от человека откровенности. Впрочем, я не профессионал. Возможно, они боятся проявления особой симпатии со стороны своих работников. Та же Рита весьма опытна в искусстве обольщения.

— Вы первая обнаружили тело. Расскажите, как это было, — без энтузиазма предложила мне длиннолицая сотрудница милиции.

— Я пошла под лестницу и там его увидела.

— А зачем вы пошли под лестницу? — меланхолически осведомилась она.

— Не знаю, — опешила я. — Наверное, Вику искала. Она не вышла на работу, а дома сказали, что она там не ночевала.

— Так, интересно. А почему вы искали ее под лестницей?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Наверное, я искала ее везде.

— Так, интересно. Вы знали, что она находится в пределах этого помещения?

— Нет, наверное. Но в других помещениях я искать ее не могла. Я-то была здесь!

Мне стало не по себе. Действительно, почему я пошла под лестницу? Мистика какая-то! Я явно вызываю большие и оправданные подозрения.

— Так, интересно. Итак, под лестницей вы обнаружили тело. Во сколько это было?

— Не помню, — пролепетала я. — Часов в десять. Мы вам почти сразу после этого позвонили. А на часы я не посмотрела.

Все эти «так, интересно» произносились столь недоброжелательным тоном, что я совсем растерялась.

— Так, интересно. И что вы предприняли?

— Я вернулась в сектор, сказала там все и попросила куда-нибудь позвонить.

— Вы меняли положение тела?

Вопрос меня ошеломил, однако потом у меня хватило ума сообразить, что тело имелось в виду Викино.

— Нет, не меняла.

— Вам знаком этот предмет?

Мне указали на пресс-папье из агата, то самое, которое сегодня… не могу об этом вспоминать!

— Да. Это пресс-папье Сергея Углова.

— Кто такой Сергей Углов?

— Наш сотрудник. Бывший. Он недавно погиб, отравившись бледной поганкой.

— Где находилось это пресс-папье последние дни?

Чуть помешкав, я решила не скрывать:

— На столе у Владислава Капицы. Это сотрудник сектора Германна.

— А где вы были вчера вечером?

— Смотря во сколько, — вырвалось у меня, не ожидавшей столь резкой перемены темы.

— Расскажите все в подробностях. Рабочий день заканчивается в пять?

Я кивнула:

— Да. Я пошла домой пешком. Пришла часов в девять.

— Так, интересно, — вновь протянула моя собеседница. — А какая вчера была погода?

— Дождь, — лаконично заметила я.

— И вы гуляли?

— Да.

— Четыре часа?

— Да.

— Может быть, заходили в кафе, или в кино, или…

— Нет.

— Возможно, вас видел кто-нибудь из знакомых?

— Вряд ли.

Дама мрачно хмыкнула, потом монотонно поведала:

— Мы предлагаем вам оставить вот здесь отпечатки своих пальцев. Однако, согласно закону, вы можете отказаться, если полагаете, что данное действие нанесет ущерб вашим интересам.

Я ничего не поняла, но покорно позволила снять отпечатки.

— Пока можете идти. Если в ближайшие дни вы намерены покинуть город, то должны поставить нас в известность. Завтра с вами поговорят еще.

— Погодите! — очнулась я. — Я хотела бы вам рассказать… У меня есть соображения о том, почему ее убили.

— И почему?

— Она… она знала, кто убил Сергея Углова.

— Разве он был убит?

— Официально нет, но мне кажется, он отравился не случайно.

— У вас имеются доказательства?

— Не совсем. Это долгая история.

Дама передернула плечами:

— Сейчас у нас нет времени выслушивать долгие истории. Вы у нас не одна.

— А когда? — проявила настойчивость я.

— Возможно, завтра. Но помните — вы несете ответственность за свои слова. Введение сотрудника милиции в заблуждение наказуемо.

Господи, они все сговорились, честное слово! Принимают меня то ли за авантюристку, то ли за шизофреничку. Но я-то знаю, что, если не объясню всего, они никогда не догадаются о том, что произошло на самом деле. Они будут искать Викиных недоброжелателей или брошенных любовников, а истинный убийца останется безнаказанным. Я этого не позволю! Я и сейчас словно вижу ее скрюченное тело, лежащее на грязном холодном полу, и ощущаю на щеке этот легкий, мимолетный, веселый поцелуй. Нет, не думай пока об этом, не думай, тебе нельзя плакать!

Постепенно все перебывали в соседнем помещении и, мрачные, возвращались обратно.

— Похоже, ее убили этой Сережкиной фигней, — констатировал Иван Иванович. Плохое настроение не лишило его обычной откровенности.

— Пресс-папье, — уточнила я. — Оно лежало рядом с ней. Точнее… точнее, на ней.

Я тряхнула головой, чтобы отогнать ужасное воспоминание.

— Ага, — продолжил Иван Иванович. — И где эта фигня вчера валялась? Владик, у тебя?

— Да, — неохотно согласился тот, — у меня на столе. Но это не я.

— Конечно, не ты. У тебя с Викой шашней не было. У тебя Галка есть. А убили, видать, вечером. В шесть то ли в семь то ли в восемь.

Я заинтересовалась:

— Почему?

— Потому что я в это время как раз с Палычем в шашки играл. А жена его, Палыча, тоже там была. И дочка с зятем. Менты, как узнали, сразу рукой на меня махнули. Мол, не нужен ты. Да и парней я Викиных плохо знаю. Какой с меня прок?

— А почему парней?

— Как почему? Я сразу ментам доложил — наверняка убил кто-то из них. Девка молодая, глупая, до денег жадная, прости ее, господи. Все искала парня побогаче. То один у нее, то другой. А парни, они тоже не железные. С ними так нельзя. Я уже решил — как домой приду, Ленку, внучку мою, под кран суну. Пусть помокнет.

— Зачем? — оторопела я.

— Штукатурку эту вашу смыть. Не доведет она до добра, — искренне констатировал Бойко.

— Иван Иванович, — возразила я, — да как же ее парни к нам в институт прошли? У нас ведь вход по пропускам.

— Ха! А то в институте у нее их было мало. Глазами так и шныряла, прости ее, господи. И моя дура тоже все на дискотеки бегает. Думает, ей, как с гуся вода. А бедную девчонку вон чуть не среди бела дня прикончили. Ну, вечером, так не ночью же! И где? На работе! В закрытом институте! Камнем по голове ударить — совсем мерзавцем быть надо.

— А я в это время гуляла, — вздохнула я.

Ужасно, да? Я гуляла себе спокойно, грустила, стихи писала, а ее как раз убивали. Из-за меня.

— Ничего, ты девка, тебе алиби не нужно. А вот, к примеру, ты, Владик, ты где был?

— Дома, — быстро выпалила Галя. — Со мной и с его мамой. Мы весь вечер были у него дома.

Я глянула на Капицу. Он словно слегка смутился. Или почудилось?

— А ты, Андрюха?

— Я-то… ну… дома, с семьей.

Да что со мной сегодня? Почему мне кажется, что все врут?

— А я в Гостиный ездила, платье себе купила, — по собственной инициативе отчиталась Анна Геннадьевна. — Чистый хлопок. Английское, уцененное.

Я подошла к Рите и тихо спросила:

— Рита, а где были в это время вы?

Я надеялась, вдруг у нее столь безупречное алиби, что я моментально отмету все подозрения. Роль доносчицы, от которой меня столь упорно отговаривали, мне и впрямь казалась чуждой. Просто я не видела другого выхода.

Она подняла брови:

— С каких пор, Танечка, ты получила право задавать мне подобные вопросы? Ты что…

— Рита, — прервала я, — простите, но я не буду ничего скрывать от милиции. Мне придется рассказать все, что я знаю. В конце концов, они ведь не станут сообщать об этом вашим близким без крайней необходимости. Они ведь не из полиции нравов, в конце концов.

— Вот как! — моя собеседница повысила голос так, что все обернулись к нам. — Ты надеешься, оклеветав меня, отмести от себя подозрения? Я бы не советовала тебе этого делать. Ты пострадаешь при этом гораздо больше, чем я. Твоей клевете, никем, между прочим, не подтвержденной, не поверят, а то, что можем сообщить мы с Андреем, наверняка их заинтересует. Правда, Андрюша?

Она повернула голову к Глуховских. Тот выглядел на редкость измученным и задерганным. Подняв на секунду ресницы, он снова их опустил, по лицу пробежала судорога, и он с трудом выдавил:

— Я ничего им не могу сообщить. Я ничего такого не знаю.

И он выскочил из комнаты, словно за ним гнались все черти ада.

— Значит, мое слово против твоего? — мило улыбнувшись, продолжила Рита. — Экзальтированная юная девица против взрослой разумной женщины. Что ж, посмотрим.

— Незачем смотреть, — Даниил Абрамович неожиданно начал картавить, чего раньше никогда за ним не замечалось. — Я не хотел бросать на тебя тень, Таня, но, если ты посмеешь задеть Риту, у меня есть, чем ответить. Ты знаешь, о чем я.

Я вдруг обнаружила, что у него абсолютно черные глаза. Черные и блестящие, красоты необыкновенной. Эти глаза готовы были прожечь меня насквозь. Нет, испепелить!

— Кстати, — с ненавистью добавил он, — я вчерашний вечер провел в гостях. Там было десять человек. Правда, все сплошь евреи, но, надеюсь, свидетельство жидов ваша русская милиция принимает?

— Даниил Абрамович, — потрясенная, возразила я, — зачем вы так? Если я собираюсь рассказать всю правду, так, значит, и про себя тоже, как же иначе? Неужели вы не понимаете — ведь Вику убили! Вы не видели, как она лежала там, на полу, вы, наверное, действительно не понимаете. Когда дело касалось Сережи, я тоже до конца не понимала, потому что не видела. А сегодня увидела. Вику убил убийца, понимаете? — глупо пояснила я. — Настоящий убийца! Он ударил ее камнем по голове и убил. Она была живая, а теперь она мертвая, понимаете?

Мне почему-то чудилось, они все просто не понимают. Стоит хорошенько объяснить, и окружающие меня поддержат.

— Слушайте, а вы про что? — заинтересовался Иван Иванович. — Конечно, убийца. Только Танька тут при чем? Или Ритка? Убил мужик. Хахаль, то есть. Конечно, его найдут. А от ментов ничего скрывать не надо. Не положено. На то и менты.

Возможно, Иван Иванович и удовлетворил бы свое любопытство, хотя бы частично, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появился Марченко. Он был мрачен. От обычной самодовольной улыбки не было и следа.

Мне стало стыдно. Почему-то я считала его бесчувственным и эгоистичным. Я полагала, то, что не затрагивает его личных интересов, не способно его взволновать. Однако я ошибалась. Смерть Вики явно выбила его из колеи.

— Дела у нас, да? — усевшись и подперев голову руками, горестно вздохнул он. — Все хуже и хуже. День за днем все хуже и хуже.

Спорить никто не решился. С правдой не поспоришь.

— Николай Андреевич, ты где?

Наш заведующий вышел из кабинета на свет божий.

— Я здесь.

— Значит, убили твою Бачурину?

Николай Андреевич пожал плечами.

— Думать надо было! — закричал Сергей Сергеевич высоким, почти женским голосом. — Не брать вертихвосток всяких на работу! Серьезных брать! Вон, у Германна лаборантке пятьдесят лет. Ее ни один дурак не убьет — кому она нужна! Мы теперь у милиции на учете! А у нас заказчик. Заказчик и так с ума сходит, а тут еще это! Ну, на сколько дней вы теперь задержите выпуск прибора, говори!

— Две недели, — предположил Зубков.

— Не меньше месяца, — вмешался Германн.

— Месяц? — вскипел Марченко. — Из-за смерти какой-то дрянной лаборантки — целый месяц? Шутки шутите?

— Разумеется, не только и не столько из-за этого, — голос Юрия Владимировича был совершенно спокоен. — Неудача предпоследнего испытания. Ошибки в документации. Потеря данных на компьютере. Длительная болезнь двух моих сотрудников. Смерть Углова, на котором лежала огромная часть работ, особенно по бумажной части. Теперь еще и… еще и это. Разумеется, все выбиты из рабочего графика и рабочего настроения. В голове несколько иные проблемы.

— Да, — подавленно кивнул Сергей Сергеевич, — я понимаю. Я вчера весь вечер на работе проторчал. До девяти. Что, виноват я в этом, что ли? А теперь до смерти не отмоешься. Почему мне так не везет? Все на меня, все на меня. Заказчик лается, будто я в чем виноват. Вот останемся мы ни с чем, так по миру пойдете. Вы имейте в виду.

— Мы имеем.

Мое сочувствие давно улетучилось. Этот человек не способен думать ни о ком, кроме себя. Вот уж, кто убьет, не поколебавшись, лишь бы получить какую-то выгоду. Отвратительно! Да еще он почему-то смотрит прямо на меня. Хоть под стол прячься. Я не умею терпеть, когда на меня так смотрят. Я краснею, словно последняя дура.

Через некоторое время Юрий Владимирович встал рядом со мной. Я догадалась, чего он хочет, и мы вышли в коридор. Там довольно долго молчали, пока он, наконец, не произнес своим привычным ироническим тоном:

— Вы не хотите мне ничего рассказать, Таня? Или по-прежнему считаете, что пора перестать выкладывать свои мысли первому встречному?

— Ну, если вам интересно… — неуверенно заметила я.

— А вы как полагаете? Полагаете, мне на все плевать, как дражайшему Марченко или не менее дражайшему Зубкову? Вы, похоже, не делаете между нами различия, да, Таня?

— Нет, я делаю, — поспешила уверить я. — Что вы! Просто… просто речь не заходила. А теперь все равно придется. Я считаю, что Сережу отравили.

Германн нервно сцепил пальцы, да так, что костяшки побелели.

— И… и почему?

Я передала ему нашу с Лилькой беседу. Мне казалось, она происходила очень давно, в другой жизни или даже вообще не в жизни, а в прочитанной в детские годы книге. Как далеко ушли от нас те чувства и те проблемы! Все теперь иначе.

— Вы полагаете, Рита имела в виду именно это? — уточнил Юрий Владимирович, выслушав меня до конца.

— В каком смысле?

— Когда намекала, что скажет про вас милиции нечто неприятное.

— Думаю, да. Больше нечего.

— А откуда она узнала? Подслушала?

Я покаянно покачала головой:

— Нет, от Андрея. Я ему сразу все рассказала. Я думала, он мне поможет разобраться.

— Ну, разумеется, — скривил губы Германн, — вы проницательно выбрали наиболее достойного доверия мужчину.

— Ну, он же Сережкин лучший друг, я думала, для него это важно. А с Ритой у него тогда ничего еще не было, и я не предполагала… Да, я дура, да. Что я могу поделать?

— У него с Ритой? Погодите… вы полагаете, у них роман?

— Я не полагаю, я знаю, — удивилась я. — Разве не видно?

Он пожал плечами:

— Я, наверное, не обращаю на подобные вещи внимания. К тому же не прошло и двух недель после… после Сергея. Хорошо, а почему на вас накинулся Даниил Абрамович?

— Он не на меня, а за Риту. Если Сережу убили, то ее вполне могут заподозрить. А ему этого не хочется. Вот он и пытался меня остановить.

— Почему?

— Потому что он в нее влюблен.

Юрий Владимирович недоверчиво хмыкнул:

— Таня, вы, часом, не фантазируете? Любовь — это, разумеется, весьма романтично, однако…

— Однако вы убеждены, что ее не существует, — закончила я. — Андрей сказал про Риту, что она шикарная штучка. А жену Даниила Абрамовича вы помните? Толстая и вся в побрякушках. И, чуть что, начинает кричать. Может, она и хорошая, но очень вульгарная. А Рита — воплощенная сдержанность и элегантность. Такие всем мужчинам нравятся. Вы прикиньте, например, по себе.

— Терпеть не могу подобный тип, — возразил он. — Хотя да, многим нравится. Впрочем, бог с ней. Так что конкретно имел в виду Даниил Абрамович, когда вас пугал?

— А вот здесь я не уверена. Наверное, то же, что и Рита. Ничего другого он иметь в виду не мог, потому что ничего другого просто нет. Может, он подслушал или она ему рассказала. Только это уже неважно. Ведь вчера вечером Лилька была в больнице, поэтому ее ни в чем обвинить нельзя. Так что я вовсе не боюсь того, что все раскроется. Наоборот, я этого хочу.

— А где вы были вчера вечером, Таня?

— Гуляла.

— Долго?

— Пришла домой к девяти. А вы?

— Что интересно, тоже гулял. Вы шли мимо Мариинки?

— Нет, я шла, как в понедельник. Чтобы подольше.

Юрий Владимирович резко глянул прямо мне в глаза, и у меня бешено заколотилось сердце.

— Вы что, действительно не понимаете, Таня? При чем тут ваша вечная Кучерук? Они собираются обвинить не ее, а вас.

От неожиданности я засмеялась.

— Это отнюдь не смешно, Таня. Определенная логика здесь есть. Любой из нас скажет, что ради счастья подруги вы способны на очень многое. Разумеется, я знаю, что ничто непорядочное в этот список входить не может, но милиция этого не знает. Вы станете первой подозреваемой. А потом, догадавшись, что Вика что-то видела — вы ведь расспрашивали ее, да? — вы убили и ее. Поймите, я знаю, что это не так, но знаю я один. Алиби у вас нет. К тому же именно вы обнаружили тело. И зачем вы туда пошли, Таня, под эту лестницу? Что вас туда понесло?

— Интуиция, видимо. Я Вику искала. Я знала, что с нею плохо.

— Знали?

— Я сон видела, Юрий Владимирович. Будто она бежит к пропасти, а я должна ее остановить. Должна, но не могу. Вы не подумайте, я не суеверная. Но сны ведь отражают наше подсознанье, да? Подсознательно я знала, что втравила ее во что-то ужасное, но по эгоизму заглушала в себе эти мысли. А в подсознании они сидели.

Германн посмотрел на меня с нескрываемым отвращением и осведомился:

— Вы никогда не замечали, что страдаете манией величия? При чем здесь вы? Во что же вы, осмелюсь узнать, Вику втравили?

— Я спросила, не видела ли она, кто брал банку с кофе. Она наверняка видела и решила получить с этого человека денег. Без меня она б до такого не додумалась, это точно. Они договорились встретиться после работы под лестницей, и он ее убил. Убил и бросил прямо там, посереди мусора, мертвую и…

— Перестаньте! — прикрикнул мой собеседник. — Убил, потому что она его шантажировала. К вам это не имеет ни малейшего отношения.

— Как вы не понимаете… — начала я, но он меня прервал.

— Это как вы не понимаете! Рита — умная женщина, и она совершенно права. Если вы начнете поднимать эти вопросы, в первую очередь вы навредите себе. Почему вы догадались об отравлении? Потому что произвели его сами. Почему вы нашли Вику? Потому что знали, где она лежит. Вы полагаете, кто-нибудь, кроме меня, поверит в вашу интуицию? Даже смешно! А если Рита поставит целью навести на вас подозрения, она найдет еще много всяких несообразностей, которые мы с вами просто не замечаем. Вы когда-нибудь видели камеру предварительного заключения?

— Не поняла…

— Камеру предварительного заключения, — ледяным тоном почти по слогам повторил он. — Вы хоть иногда задумываетесь или не имеете такой привычки? Даже если предположить, что в конечном итоге суд вас оправдает, я хорошо представляю, как вас задержат по подозрению и вы проведете там хотя бы одну ночь. С преступниками.

— С преступницами, — жалобно поправила я. — Там ведь будут женщины, а не мужчины, правда? Это гораздо лучше…

— Господи, — с ненавистью и, как мне показалось, брезгливостью бросил он, — и выживают же на свете такие идиотки! Так вы все-таки намерены радовать ментов своими детскими выдумками?

— Да, — коротко ответила я.

— Учитывая полное отсутствие у вас инстинкта самосохранения, хотелось бы знать, — любезно уточнил Германн, — вы до дому-то сумеете добраться сами или умудритесь попасть по пути под машину? Вероятно, мне следует посадить вас на такси?

— Благодарю, — отвергла помощь я, — но раньше мне удавалось справиться с задачей проезда домой самостоятельно, и я надеюсь благополучно разрешить ее и теперь. Хотя весьма тронута, Юрий Владимирович, вашей добротой. Простите, мне пора.

Я вернулась в сектор. У меня возникло странное чувство. Я словно видела себя со стороны. Вот я иду, сажусь, совершенно спокойная. Как он сказал? «И выживают же на свете такие идиотки?» А я вот удивляюсь, что на свете бывают такие бездушные, как я. Из-за меня погибла Вика, а я сижу, совершенно спокойная, спокойная, спокойная! Мне хоть бы что.

— Таня, — настойчиво повторили у меня под ухом.

Я подняла голову. Это Середа.

— Таня, пора домой.

— Да? Я задумалась.

— Давайте, я вас провожу. Все равно к Лиле идти еще рано, а мне надо с вами поговорить.

— Давайте. Передадите ей привет, хорошо? Я не хочу пока с нею видеться, чтобы не портить ее самочувствие своим дурацким состоянием. Она расстроится, а ей это ни к чему.

— Если вы в нервном состоянии, то разумеется, — кивнул Владимир Владимирович. — Она очень любящая и чуткая, она будет переживать. А я решил, вы, как и я, флегматик и не больно-то реагируете на посторонние события.

— Посторонние?

— Ну, касающиеся посторонних людей. Не близких. Вика — милая девочка, однако совершенно чуждого нам с вами типа. Она бы из-за нас не нервничала, я вас уверяю. Это только Лиля — такое удивительное существо, которое способно страдать из-за горестей совершенно чужого человека. Другой такой просто нет. Мы можем восхищаться ею, но вряд ли поймем, правда?

— Правда.

Середа еще некоторое время попел высокопарные дифирамбы Лильке и вдруг перешел на меня.

— Она вас очень любит, а у нее чутье. Она не полюбила бы плохую. Впрочем, я всегда относился к вам с уважением. Думаю, ваша карьера сложится весьма успешно, Таня.

Я улыбнулась:

— Какая там карьера? Вы смеетесь?

— Я совершенно серьезен. Главное, без потерь пройти нынешний тяжелый для нас всех период. Марченко прав — мы в сложном положении, и перспективы впереди весьма сомнительные. Однако я сейчас не о нас, а о вас. Я не знаю, что вы не поделили с Ритой, только недооценивать ее нельзя. Это очень целеустремленная женщина. Очень. И обычно она добивается всего, чего хочет. Любыми методами. Я подчеркиваю — любыми. Вам следует иметь это в виду.

Я кивнула.

— Хотелось бы мне, — заметила я, — знать о ней что-нибудь помимо того, что я вижу на работе. Вот вы общаетесь с нею уже много лет, может быть, вы мне что-нибудь подскажете?

— Зачем это вам?

— Если вы правы и она решит любым способом поставить меня перед милицией в сложное положение, я должна знать, как защищаться.

— Ну… Рита очень несчастна в личной жизни. Возможно, если б не это, она вела бы себя совсем иначе. Неудовлетворенность семьей гложет ее и толкает на… — он неожиданно смутился и закашлялся, — на…

Я остановилась.

— Владимир Владимирович! Неужели вы и Рита…

Сама не понимаю, как меня вдруг озарило. Вроде бы, мне даже в голову такое не могло прийти!

— Я надеюсь, — Середа поднял на меня полные отчаянья глаза, — наш разговор останется между нами? Я просто хотел вам помочь.

— Я никому ничего не скажу. Особенно Лильке. Я даю вам слово. Расскажите мне, пожалуйста, все, что знаете. Вдруг это действительно мне поможет!

— Это было давно, — поспешил уверить он. — Вас обеих тогда еще в помине у нас не было. Мы встречались на квартире у ее подруги. Так она, по крайней мере, утверждала. Хотя возможно, квартира специально снималась для подобных встреч.

— Рита что… — я с трудом подыскивала слова, — она… не вполне здорова?

— Вы имеете в виду нимфоманию? Не думаю, что это так. Она — крайне темпераментная женщина, крайне, но, полагаю, в пределах нормы. Будь у нее подходящий муж, она вполне могла бы вести себя, как положено порядочной женщине.

— А муж у нее импотент, — вырвалось у меня.

— Вы считаете? Возможно. Она его не обсуждала, но, мне кажется, боится до крайности.

— И почему… почему вы расстались?

— Думаю, я ей надоел. Ей требуется частая смена впечатлений.

— Это, по-моему, и называется нимфоманией, — уточнила я.

— Да? Я не очень-то разбираюсь во всяких ваших женских болезнях. Короче, я поддался ее уловкам, но всерьез нашу связь никогда не воспринимал.

Я почувствовала легкое раздражение. Взрослый мужчина самодовольно сообщает, что поддался уловкам, и вообще повествует о своих похождениях таким языком, словно отчитывается на общем собрании! Однако я взяла себя в руки. Передо мной — будущий муж лучшей подруги, и я должна его любить.

— Через несколько месяцев она сменила меня на более молодого, — продолжил мой собеседник. — Это был Владик Капица.

Я во второй раз остановилась.

— Владик! Не может быть! Вы уверены?

— Вполне. Рита не афишировала связь ни со мной, ни с ним, но в данном случае я просто знаю. Мы столкнулись как-то… В общем, я знаю.

— А Галя? — ужаснулась я.

— Ну… Силой воли Владик не обладает, а Рита как женщина крайне привлекательна. В определенной ситуации мужчине трудно устоять. Вы уж мне поверьте, Таня, и не судите нас строго.

— А кто еще из наших… ну, у кого еще был с Ритой роман? — почему-то от этого вопроса сердце мое встало колом в груди.

— Еще? Не знаю. Ну, последний был Углов, так тут вы в курсе. Не знаю. Все, что знал, я вам рассказал.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Это как раз мой дом. Передавайте Лильке привет и поддержите ее, хорошо?

— Обязательно.

Дома я заперлась в своей комнате с целью наконец-то хорошенько поплакать. Не получилось. Слезы часто приносят облегчение, а тут они от меня бежали. Правда, я знала простой способ их добиться — дать себе волю и вспомнить, представить себе, как красивая, веселая Вика лежит на холодном полу, а сверху ее придавливает камень. Только как раз этого я больше всего боялась. Страшная картина и без того во всей своей правдивости и обнаженности стояла где-то на периферии моего сознания и постоянно, поминутно причиняла мне боль. А я эгоистка. Я не хочу боли. К тому же сосредоточиться мешали дурацкие телефонные звонки. Снова кто-то дышал в трубку и не желал говорить.

Тогда я вынула тетрадь, в которую когда-то — давным-давно, ровно неделю тому назад! — записывала свои мысли и подозрения. Что там у меня?

«1. Сергей Сергеевич Марченко, завотделом, 45 лет. Отношения с Угловым бесконфликтные. Способен убить ради своего положения.

2. Николай Андреевич Зубков, заведующий сектором, 55 лет. Отношения с Угловым взаимовыгодные. Способен убить ради сохранения своего покоя.

3. Андрей Глуховских, ведущий инженер, 30 лет. Отношения с Угловым дружеские.

4. Владимир Владимирович Середа, ведущий инженер, 40 лет. Отношения с Угловым внешне нейтральные.

5. Анна Геннадьевна Горбунова, конструктор, 52 года. Отношения с Угловым прагматичные. Способна убить ради своей семьи.

6. Иван Иванович Бойко, техник, 50 лет. Отношение со стороны Бойко откровенно осуждающее, со стороны Углова прагматическое.

7. Вика Бачурина, лаборант, 19 лет. С Угловым отношения легкого флирта. Способна убить ради выгоды.

8. Юрий Владимирович Германн, заведующий сектором, 37 лет. С Угловым нормальные рабочие отношения.

9. Даниил Абрамович Дольский, заместитель, 50 лет. Возможно, недолюбливает Углова. Способен убить из зависти.

10. Владик Капица, старший инженер, 27 лет. Отношения с Угловым натянутые.

11. Рита Крылова, бухгалтер, 35 лет. Отношения с Угловым любовные и неискренние. Способна убить ради собственной безопасности».

Вот он, список из одиннадцати подозреваемых. Что с тех пор изменилось?

Прежде всего, скажу самое страшное. Седьмую страницу я могу спокойно вырвать.

Вики Бачуриной больше нет в живых. Осталось десять. И кого-то я, кажется, отмела по психологическим соображениям? Ивана Ивановича Бойко. Да, согласна. Это ни в коем случае не он. Кстати, на время Викиной смерти у него алиби. Еще отмела Владика Капицу. У него не хватило бы выдержки вести себя после убийства, как ни в чем не бывало. Его терзала бы совесть. Правда, теперь я узнала про него нечто новое… Пожалуй, вычеркивать его нельзя. Зато можно — Владимира Владимировича Середу. Весь вчерашний вечер он провел у Лильки. И вообще, не убивал. Не настолько уж я слепа, честное слово!

Итак, осталось восемь человек. Надо подумать о каждом из них. По порядку. Сергей Сергеевич Марченко. Оказывается, положение его более шатко, чем я предполагала. Он явно опасается, что зарубежный заказчик не захочет больше с нами работать. Для Марченко это станет страшным ударом, как материальным, так и моральным. Причем проблемы наши разрастаются, как снежный ком, и то, что раньше прошло бы незаметно, теперь способно вызывать самые плачевные последствия. Неделю назад я полагала, что Сережка — слишком мелкая сошка, чтобы суметь затронуть интересы начальника отдела, а теперь вижу, как ошибалась. Даже бедная Вика сумела их затронуть. В положении неустойчивого равновесия любого толчка достаточно, чтобы произошел обвал. Так что Углов вполне мог стать опасным и лишиться за это жизни. Только… не знаю. Сегодняшнее поведение Марченко, откровенное в своем отвратительном эгоизме, меньше всего свидетельствует о притворстве и желании замести следы. Ни сочувствия, ни сожаления — сплошное возмущение несправедливостью судьбы, убивающей сотрудников в самое неудачное для него, начальника, время. Нет, чтобы месяцем раньше или позже, тогда пожалуйста, а чтоб сейчас… Хотя алиби у него нет. Более того, он просидел весь вечер на работе. Интересно, зачем? Тоже мне, трудоголик! Пожалуй, вычеркивать его не стоит. Возможно, он очень умен и разыграл меня с моей любовью к психологии, как последнюю дурочку.

Николай Андреевич Зубков. Есть ли у него алиби, не знаю. Он уверял, что провел вечер дома. Похоже ли его поведение на поведение убийцы? Трудно сказать. Он не ведет себя никак. Прячется, словно улитка в раковину, за свою перегородку. Хотя нет — сегодня он пытался уговорить меня поменьше болтать перед милиционерами. Впрочем, не он один. Этого хотят все без исключения, так что повода для обвинений тут не наскребешь. Да, еще он уверял, что Вику наверняка убил поклонник. Ну и что? Иван Иванович тоже так считает, а его я оправдала. И все-таки Зубков подозрителен мне необычайно. Вот смейтесь, сколько угодно, но когда его пальцы ласково сжимали мой локоть, я вполне могла представить, что в другой руке он держит орудие, заготовленное для удара. Вечная холодность, прорываемая редкими вспышками, — нехорошее сочетание. Я не вижу весомого мотива для преступления, а, если б он был, ахать: «Нет, Николай Андреевич на это не способен!» — не стала бы. Особенно живо я вижу, как, ударив пресс-папье, он стирает отпечатки — детективы ведь читаю не только я — и кладет камень не на пол, а туда, куда полегче, поудобнее — прямо на тело несчастной Вики. О господи!

Я застыла. Убийца наверняка вытер пресс-папье. Оно было чистым. Потом пришла я, взяла его в руки и переложила. Единственные отпечатки пальцев на нем теперь — мои. Господи, какая же я дура! Сказала ли я о том, что трогала камень, той длиннолицей женщине? Не помню. Скорее всего, нет. Я нашла тело. Я держала орудие преступления. Я задумала еще одно преступление — вернее, не еще одно, а первое. Все я. Юрий Владимирович прав. Только что я могу поделать? Я ведь не виновата. А правда не может навредить тому, кто не виноват. Невиновному вредит ложь. Или нет? Я не знаю. Не знаю и не хочу знать. Не хочу, чтобы посторонние соображения сбили меня с честного пути. Я решилась, а там будь, что будет. Не смей больше думать о себе и себя жалеть, у тебя есть дела поважнее! Кто там следующий в списке?

Андрей Глуховских, моя незаживающая рана, моя наивная ошибка. Предавший семью, предавший друга, предавший меня. Но Сережку он не убивал и в прошлую пятницу был со мною искренен, предлагая помощь, и откровенно рассказал все, что знал. А сейчас он не в себе, задерганный и молчаливый. Он не поддержал Ритину угрозу в отношении меня. Почему? Проснулась совесть? Или понял, что его шикарная штучка — преступница, и теперь он не знает, как поступить? Вчера вечером он якобы был дома, однако я в это не верю. Следил за Ритой? Видел что-то, ее компрометирующее? Бил ради нее Вику камнем по голове? Не знаю.

Анна Геннадьевна Горбунова. Утверждает, будто меня сглазили, и советует позвонить ворожее. Кстати, надо в выходные так и поступить. Из интереса — больно уж все это странно. Еще Анна Геннадьевна советует мне держать язык за зубами и ничего не предпринимать. Боится за себя? Или за кого-то другого? За кого? Кто из нас ей достаточно дорог? Да никто. По большому счету, ей на нас плевать. Вчера вечером была в Гостином. Сомнительное алиби, типа моего. Смерть Вики совершенно выбила ее из колеи. Ей действительно было худо. А для убийцы находка трупа неожиданностью стать не должна. Или я совершила эту находку гораздо раньше, чем предполагалось, и неожиданность заключалась в этом? Не знаю.

Юрий Владимирович Германн. Ну, какой же он преступник? Он очень хороший. Если б он не был женат, я б в него даже влюбиться могла. Однако стоит ли всерьез считаться с мнением такой идиотки, как я? Считаться следует с логикой. А логика говорит… По крайней мере, мотива, слава богу, я не вижу. Только Германн не относится к тем, кого видно насквозь. Он гораздо сложнее меня, и я могу совершенно не догадываться о его внутренних побуждениях. Что, например, побудило его дважды — нет, трижды! — проводить меня до дому? Хорошая погода? Искренняя симпатия? Или, быть может, желание что-то выведать? По нему не поймешь, он ведь умный. Если хотел что-то выведать, так сегодня ему это вполне удалось. У меня действительно язык без костей, и хранить тайны я не больно-то умею. Он спросил, я ответила. И Германн тоже, как все, уговаривал меня молчать! И смотрел так, словно рад бы придушить, да брезгует. И алиби у него нет. И не надо! Во всех детективах основное — мотив. Нет мотива, нет, и не собираюсь я его выдумывать! Кто хочет, пусть выдумывает, но не я. Пусть я его разочаровала, пусть он терпеть меня не может, он все равно похож на моего папу, а не на убийцу!

Даниил Абрамович Дольский. Влюблен в Риту. Влюблен достаточно сильно, чтобы, презрев порядочность, обратиться ко мне с угрозами. Кстати, что он имел в виду? Бледную поганку или нечто иное? Или, что называется, брал меня на пушку, готовый поддержать свой кумир в любых измышлениях и наговорах? А, возможно, его беспокойство было скорее о себе? Подслушал нас с Лилькой, обрадовался свежей идее и из ревности отравил несчастного Сережку. Но у Риты и раньше были любовники, так почему не их? Очень просто. Раньше она их скрывала, зато роман с Угловым носил почти демонстративный характер. Дольский терпел-терпел и не устоял перед искушением безнаказанно устранить соперника. А теперь я угрожаю сделать тайное явным. Разумеется, он пытается меня остановить. Впрочем, я забыла про алиби на время второго преступления. Даниил Абрамович был в гостях на глазах у десяти, как он выразился, жидов. Никогда бы не подумала, что у него комплексы на национальной почве. То, что он еврей, я, разумеется, знала — учитывая его имя и внешность, не знать было трудно, — однако никаких особых эмоций это у меня не вызывало. Вот Германн, например, из немцев, ну и что? Хотя я слышала, что у евреев необычайно развито чувство землячества. В смысле, что один стоит за другого горой. Интересно, способны ли они дать ложное алиби? Понятия не имею!

Владик Капица. Бывший любовник Риты. Ничего себе! Рита у нас — прямо-таки женщина-вамп. А, впрочем, Владимир Владимирович, наверное, прав. Мало кто из мужчин откажется от ни к чему не обязывающего романа с привлекательной особой, к тому же предоставляющей для свиданий отдельную квартиру. Итак, Середа, Капица, Углов, Глуховских — в такой вот последовательности. А между ними, возможно, кто-нибудь еще. Тот же Дольский или Зубков. Или Германн. Рита нуждается в смене впечатлений. В этом она похожа на бедного Сережку, только тому было проще. Он мог позволить себе ничего не скрывать. Владик Капица давно, хоть, оказывается, и не слишком верно, любит Галю. Удивительна ли его измена? Лишь на первый взгляд. Он слабый. Хороший, но слабый. А Рита сильная и умная. Она видела его насквозь и совершенно точно знала, как с наименьшими затратами добиться желаемого результата. Добилась. Вскоре они разбежались. Молчание о случившемся устраивало обоих. Как поступила бы Галя, узнав о неверности жениха? Я уверена, по большому счету она его не любит. Любила бы, обращалась бы с ним иначе. Однако не бросает. Он ей нравится, а его настойчивое предпочтение вызывает искреннюю благодарность. И вдруг выясняется, что никакого предпочтения нет, что параллельно он развлекается с другой. Унизительно и неприятно. А не пошел бы он, в таком случае? Не больно-то был нужен.

Капицу подобный поворот вряд ли бы устроил. Зато устроил бы Углова. Тот считал его недостойным единственной сестры. Предположим, Рита проговорилась Сережке не о секретах своего мужа, а о связи с Владиком. Сережка тут же отправился к неудачливому жениху и злорадно заявил: будешь у меня ходить по струнке, а то расскажу про твои шашни Галке, и она тебя бросит. Владику давно надоело под него прогибаться, поэтому он предпочел совершить преступление. Нет, не верю я в эту схему! Во-первых, из-за Капицы Рита не стала бы сильно переживать и валяться у Углова в ногах, а Андрей докладывал мне именно так. Впрочем, Сережка мог и прихвастнуть. Во-вторых, Владик — человек совестливый. Я бы заметила, если б с ним было что не так. Кстати, я и заметила. Сегодня. Галя сказала, что они весь вчерашний вечер были вместе, и он смутился. Кто кого покрывает? Она его или он ее? Хотя не могла же она отравить собственного горячо любимого брата и, следовательно, ей незачем было избавляться от бедной Вики.

Стоп! А с чего я взяла, что оба убийства совершил один человек? А с того, что не верю в совпадения. С промежутком в десяток дней погибают двое, работающие вместе и тесно друг с другом связанные… между прочим, я так и не выяснила истинный характер этой связи. Я имею в виду не былой роман, а нечто, что Вика делала для Сережки, простодушно полагая, будто за это он устроит ее в модели. Короче, между ними имелись загадочные и тесные взаимоотношения, и оба теперь мертвы. Возможно, я иду не по тому пути? Возможно, стоит выявить суть этих взаимоотношений, и убийца будет вычислен? Вдруг дело не в том, что Вика видела, кто брал банку в кофе, а в том, что у нее остались какие-то компрометирующие документы? На Марченко или Зубкова. Вот вам готовый мотив для обоих. Или… или на Германна. Он тоже начальник, и я должна подозревать его наравне с ними. Нет, не стану отвлекаться! Я думала о другом. Я думала, есть ли вероятность, что две смерти не связаны между собой. По мне, практически нет. Хорошо, пусть связаны. Есть ли вероятность, что при этом действовали разные люди? Один отравил Углова, другой ударил Бачурину. О господи! Я никак не примирюсь с мыслью, что среди моих коллег, с которыми я провожу столько времени и имею столько дел, есть убийца, а теперь требуется поверить, что убийц несколько? Не в паноптикуме же я работаю, правда? В нормальном мирном учреждении. Кандидатов в преступники осталось максимум девять. Мне и одного-то среди них жалко выбрать, не то что нескольких. Жалко, однако одного приходится. Сергея мог убить лишь кто-то из своих, это я уже проходила. Вику, в принципе, любой служащий нашего института, только зачем ему это было надо? А в африканские страсти ее парней я не верю. Переспали — разошлись. Если б кто-то стал настаивать, она бы переспала еще раз. Чтоб отстал. Для нее это не проблема. За что такую убивать? Убивать, и бросать одну на холодном полу, кинув сверху камень… Таня, перестань! Этого вспоминать не надо.

Кто там остался? Рита. Рита, наиболее подозрительная с самого начала. Произошло ли хоть что-нибудь, мои подозрения ослабившее? Наоборот. Она целенаправленно переманила на свою сторону Андрея. Стала бы она так поступать, будь она не при чем? Она отказалась ответить мне на вопрос об алиби. Она мне угрожала, наконец. И ее реакция на Викину смерть была столь же неестественной, как и на смерть Сережки. К тому же Рита оказалась чем-то вроде нимфоманки. Это ведь, по-моему, болезнь душевная, а не физическая? Удивительно! Рита настолько выдержанная, спокойная, лощеная. Вот Лилька. Ее пребывание в клинике неврозов никого не удивит. По человеку ведь обычно видно, правда? А по Рите нет. Значит, она вполне способна совершить два убийства и ничем себя не выдать.

Я нервно пробежала глазами список. Итак, снова Рита. К ней присоединю Марченко с Зубковым, поскольку очень хочется. Трое. Анна Геннадьевна, Дольский и Капица в некотором смысле тоже годятся, однако с большими оговорками. Еще трое. Остальные… Юрий Владимирович, например. Ну, если он преступник, мне, слепой дуре, остается только пойти и с горя выкинуться в окошко, потому что такие идиотки все равно на свете не выживают. И вообще, не стоит разбрасываться. Пусть будет трое. Возможно, у двоих из них стопроцентное алиби, и милиция завтра же вычислит убийцу. А возможно, она вычислит меня. Это уж как повезет. Боже мой! Что будет с папой, если меня и впрямь посадят в эту… как там? камеру предварительного заключения! Он с ума сойдет! И мама. Нет, я не буду об этом думать. Я должна верить в справедливость. Если я не буду в нее верить, то она и не наступит никогда. А она необходима. Без нее просто незачем жить.

Спала я плохо, а чувствовала себя утром и того хуже. Слава богу, у меня железное здоровье, и пара бессонных ночей загубить его не в силах. На работу я плелась еле-еле, по сторонам не смотрела, все думая и думая о своем. Не исключено, что случившееся было вызвано именно этим, а не какими-то хитрыми кознями. На эскалаторе метро я почувствовала сильный удар в спину и кубарем полетела вниз. Не буду утверждать, что ударили специально. В часы пик всякое случается. Хотя подобное, несомненно, произошло со мной впервые. Короче, это же время пик меня и спасло. Будь эскалатор пуст, я б прокатилась по всем его ступеням и сломала себе кучу костей. А когда на каждой ступеньке по два человека, не больно-то разлетишься. Я сбила одного, другого, третьего и вскоре нарвалась на крайне устойчивую женщину с огромнейшей телегой. Зацепившись за телегу, я и закончила свое бесславное падение. Моя спасительница сообщила свое беспристрастное мнение о молодежи, которая не умеет держаться на ногах и мешает нормальным людям ехать на дачу, я же встала живая и невредимая. Почти. Левая часть лица жутко болела. Кроме того, в голове жужжала неприятная мысль, заставившая меня прижаться к стенке и сделать попытку рассмотреть спустившихся вслед за мною пассажиров. Легко сказать! Там была такая толпа, что слона-то проглядишь, не то что знакомого, специально стремящегося от тебя скрыться. Поэтому никаких выводов я сделать не сумела.

В то утро к нам в институт опять приехала милиция, причем почему-то совершенно новая. В том смысле, что вчера их было много, а сегодня один, зато другой. Пожилой, лет пятидесяти, невысокий и весьма упитанный. Я считала, таких в органах не держат, требуя хорошей спортивной формы. Хотя его ведь не по крышам бегать прислали, а допрашивать. Он проявил большую вежливость, поздоровавшись с нами и представившись. Звали его Дмитрий Васильевич. Устроившись в кабинете секретарши Марченко, Дмитрий Васильевич принялся по очереди вызывать нас туда.

На сей раз побеседовать со мной не спешили. Я имела возможность долго сидеть за компьютером и время от времени наблюдать в услужливом зеркале, как расцветает под глазом огромный синяк. Синяк окончательно выбил меня из колеи. Если бы решался вопрос о том, стоит ли помещать подозреваемую в камеру предварительного заключения, так достаточно было б глянуть на мое нынешнее лицо, чтобы дать утвердительный ответ.

Коллегам я честно призналась, что упала на эскалаторе. В обычной ситуации это послужило бы поводом для длительной дискуссии, полной сочувствия и юмора, однако теперь всем оказалось не до того. Активнее всех среагировала Анна Геннадьевна. Она ахнула, подбежала ко мне и тихо спросила:

— А у ворожеи была?

— Нет, — ответила я. — Сами видите, других забот по горло.

— Срочно сходи! Срочно! — леденящим шепотом посоветовала она. — Ты видишь? Сглаз, он действует. Сегодня ударилась, а завтра совсем голову расшибешь. О родителях подумай!

— Схожу, — согласилась я. — В выходные.

Обещание мое слегка ее утешило. Больше всего я боялась, что мой синяк заметит Юрий Владимирович. Вот ведь, вчера он поинтересовался, способна ли такая идиотка, как я, добраться до дому, не попав под машину, а сегодня я продемонстрирую ему, что действительно неспособна. Только, слава богу, за целый день он так в нашем секторе и не появился.

Нас по одному выдергивали из-за столов и отправляли на допрос. Первым сподобился этого счастья Иван Иванович. Вернулся он довольно быстро и разочарованно сообщил, что его заставили повторить то же, что и вчера. Он повторил, подписал бумажку, вот и все кино.

Остальные пробыли у следователя подольше, но доложили в точности то же самое. Мне не верилось. Однако задать прямой вопрос я имела возможность лишь одному человеку — Середе. Пытать Андрея было бы глупо, Зубкова — смешно, а Анну Геннадьевну — совершенно бессмысленно. К соседям же я по некоторым причинам идти не хотела.

Словно специально для испытания моего терпения, Владимира Владимировича приберегли напоследок. Непосредственно перед ним страшный кабинет посетил Глуховских и возвратился еще более замученным, чем туда ушел. На подвиг его проводила Рита. Она просидела полдня рядом с ним, откровенно манкируя работой, и что-то нашептывала на ухо. Возможно, давала советы — ее ведь вызвали одной из первых. Меня она якобы не замечала.

Рита оказалась не единственной нашей гостьей. Вскоре после нее появилась Галя. Она пристроилась около Анны Геннадьевны и начала оживленно болтать. В принципе, ничего особенного здесь не было. Когда хотелось отвлечься, все мы нередко прибегали к подобной психотерапии. Легкие сплетни нам, женщинам, полезны до крайности. Тем не менее, я удивилась. Не тот был сегодня день, не та ситуация. Кроме того… Как бы объяснить? Я слышала Галин невинный щебет и видела напряженное, неестественное лицо. Она словно чего-то ждала. В ней было нечто от антенны, готовой принять невидимые людям сигналы. Или от цветка, незаметно тянущегося к солнцу. Это солнце располагалось в том углу комнаты, где шушукались Андрей и Рита.

Я терялась в догадках. Галя… я как-то совершенно упустила ее из виду. А ведь имелась у меня в ее отношении интересная мысль. Да, вспомнила! Давным-давно, на поминках Сережи, она кричала, что я хотела его смерти, что я его отравила. Ни о каком сознательном отравлении, вроде бы, тогда не шло и речи, случайность себе и случайность, а вот она почему-то заподозрила неладное. Почему? И что ее терзает сейчас? Рита и Андрей. Возможно, она, как и я, не доверяет Рите? Вот ведь, последние дни Галя постоянно кидалась на меня, а в данный момент я ей совершенно безразлична. Есть ли я, нет ли — ей глубоко плевать. Она устремлена в другую сторону. Андрей и Рита. С Андреем она знакома много лет. Да, тринадцать. На первом курсе института Сережка с ним подружился и привел домой. Гале в то время было четырнадцать. Он ей, словно второй брат. Словно мне Лилька, наверное? Тогда она должна за него переживать, уж больно он плохо выглядит последние дни. Глаза ввалились, вздрагивает от каждого шороха. Галя пришла оказать ему моральную поддержку, но стесняется Риты?

Андрей отсутствовал дольше всех. Возвратился он, как я уже сказала, еще более замученным, чем ушел. Галя успела кинуться к нему раньше Риты.

— Андрюша, — повиснув у него на локтях, выдохнула она, — ну, что? С тобой все в порядке, Андрюша?

Я не удержалась и кинула на них быстрый взгляд, а Андрей неожиданно его поймал. Возможно, его неприятно поразил мой вид с синяком. Не знаю. По крайней мере, черты его исказились, и он злобно бросил Гале, не сводящей с него умоляющих глаз:

— Да отстань ты! Надоела до чертиков!

Он отпихнул ее, увидел встающую Риту, раздраженно что-то буркнул и, круто повернувшись, выбежал вон. Галя вздрогнула… я всегда считала это словосочетание идиомой, а сейчас его следовало воспринимать буквально… она вздрогнула, как от удара, потом провела ладонью по лицу, словно сдирая с него липкую, грязную паутину, и ушла. За нею, сдержанно улыбаясь уголками губ, ушла и Рита.

«Бедная Галка, — подумала я, и сердце у меня защемило. — Неужели этот дурак не видит, как она его любит?»

Впрочем, до недавнего времени не видела и я. Или я действительно фантазирую, выдумываю, чего нет? Больно уж много кругом открылось всяких любвей. Считайте сами. Середа любит Лильку. Ну, тут уж я не виновата, тут уж несомненный факт. Дольский любит Риту. А почему нет? Она из тех женщин, через руки которых должен пройти каждый из находящихся в пределах досягаемости мужчин. Галя любит Андрея. Честное слово, меня это не удивляет. Скорее удивляет, как слепа я была раньше. Она вечно шпыняет Капицу и прислушивается к мнению Глуховских. Она познакомилась с Андреем в те годы, когда он казался взрослым — еще бы, студент! — и замечательным — друг боготворимого брата! — четырнадцатилетней школьнице. Он никогда не воспринимал ее всерьез, считая девчонкой. Рано женился, завел детей. Она подружилась с Владиком, тот ей нравится. Но любит она другого. Это мешает ей выйти замуж и быть счастливой. Бедная Галка!

Нет, удивительно, пожалуй, не количество любвей, а то, что они открылись именно сейчас. Хотя почему удивительно? Сейчас мы находимся в столь сложной и необычной ситуации, что волей-неволей приходится активно действовать, проявлять себя, выбирать, кто тебе дороже. Когда любимый человек в опасности, трудно сохранять равнодушный вид. К тому же… Вот, например, тот же Юрий Владимирович не догадался, ч т о испытывает Дольский к Рите, хотя видел то же, что и я. Просто в связи со своим самодеятельным расследованием я стала внимательнее смотреть на окружающих, поэтому замечаю больше, чем раньше. А, вообще говоря, разнообразные чувства к тем, с кем ты фактически проводишь огромную — восемь часов в день! — часть жизни, совершенно естественны. Не всем же быть такими холодными, как я.

За этими мыслями я чуть не умудрилась прозевать долгожданное возвращение Середы с допроса.

— Владимир Владимирович, — подозвала я, когда тот появился.

Он сел рядом, сочувственно покачал головой.

— Здорово ты навернулась, а? Наверное, больно?

— Не то, чтобы очень, — вздохнула я. — Только вот синяк.

— Ну, — махнул рукой мой собеседник, — синяк — это ерунда, до свадьбы заживет. У меня столько этих синяков в твоем возрасте было! Лиля передает тебе привет. Я не стал рассказывать ей про наше ЧП. Зачем ее расстраивать, правда? Узнает потом. А вообще, у нее явное улучшение. Так врачи говорят, да и я вижу. Надеюсь, скоро выпишут.

— Дай бог, — обрадовалась я. — Я хотела у вас узнать, Владимир Владимирович, как там на допросе? Милиционер очень строгий?

— Строгий? — удивился он. — Да нет, обычный.

— И о чем он спрашивал?

— Все о том же. Где был в тот вечер. Ну, мне вспоминать нечего, я теперь каждый вечер в больнице. Про Вику спрашивал. Какой у нее характер и были ли враги.

— И что вы сказали?

— Что характер легкомысленный, а про врагов не знаю. Да, про тебя спрашивал.

Я сцепила от ужаса пальцы:

— Про меня? Почему про меня?

— К слову пришлось. Спросил, вторая ваша девушка, она тоже такая же? Ну, я ответил, что совсем нет. Ты, наоборот, человек серьезный и работаешь качественно. Вот и все. Нет, еще про Углова спросил.

— И что про Углова?

— Отчего он умер да как мы про это узнали. Хотя уж Углов тут ни к селу ни к городу. Не повезло парню, так что тут поправишь? Хотя, наверное, в случае скоропалительной смерти они какое-то дело завести обязаны. Вот и всплыло, что у нас здесь еще и это было. Милиция, она копает.

— Больно надо ей копать, — возразила я. — У них, небось, дел по горло. Если верить телеведущим, кругом сплошной криминал. Парой трупов больше, парой меньше — это пустяки, дело житейское.

— Ты не права, — серьезно объяснил мне Середа. — Криминалу много, это факт, но в основном он хозяйственный. Хозяйственные преступления, понимаешь? А у нас здесь уголовное. Причем, скорее всего, не бытовое. И не заказное, с которым полная безнадежность. Наше дело самое для них раскрываемое. Для отчета. Наше раскрыть будет легко.

Последнее замечание обнадеживало, и, когда в конце дня меня вызвали-таки к следователю, я шла туда с робкой надеждой, что вовсе не обязательно вернусь обратно в наручниках.

Дмитрий Васильевич старательно что-то писал и, не поднимая головы, кивнул, чтобы я села. Я исподтишка принялась его рассматривать. Человек себе и человек. Не знай я, что из милиции, в жизни бы не догадалась. Тем более, он почему-то не в форме. Лицо у него довольно приветливое и даже открытое, хотя несколько хитроватое. Неужели он мне не поверит? А с чего ему верить? С того, что Середа назвал меня серьезной? Так зато я не знаю, как охарактеризовали меня остальные сослуживцы. Интересно, их тоже обо мне спрашивали? Значит, Юрий Владимирович поведал, что я — редкостная идиотка, Рита — что озлобленная врунья, Анна Геннадьевна — что я сглаженная, а Андрей… кто его разберет? Вряд ли пел дифирамбы.

— Это кто ж тебя так, заяц?

Я вздрогнула от неожиданности. Впрочем, тон был очень доброжелательный. А зайцем, кстати, меня называли в детстве. Вовсе не потому, что я была трусливая, не подумайте. Просто во внешности, вероятно, что-то такое есть. Глаза длинные.

— В метро, на эскалаторе толкнули.

— Сегодня?

— Да.

— И кто?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Наверное, случайно. Народу было много.

— А я решил, ваши барышни постарались, — улыбнулся милиционер. — Не больно-то они вас любят, а? Чем вы им так не угодили?

Я опешила. Не этих вопросов я ожидала. А он явно надеялся на ответ.

— Ну, — выдавила я, — а почему они должны меня любить? Имеют право и не любить, наверное?

— Интересный подход, — хмыкнул мой собеседник. — Необычный. Вот, к примеру, Крылова Маргарита Петровна. Не расскажете, что вы с ней не поделили?

Я пришла сюда именно за этим, но теперь вдруг онемела. Вот так, сразу, выкладывать про нее какие-то гадости, в которых я до конца не уверена… Не могу!

— Хорошо. Углова Галина Викторовна. За что она на вас так взъелась?

Я, подумав, произнесла:

— У нее недавно погиб брат. Ей плохо.

— Горбунова Анна Геннадьевна.

— Она просто… разговорчивая очень.

Дмитрий Васильевич удивленно поднял брови:

— Зато вы, похоже, не очень. Эти дамы с удовольствием и в подробностях обсудили со мною ваш характер. Правда, мнения их несколько расходятся, однако общий настрой одинаков. Вот я и хотел бы узнать, нет ли у них какой пристрастности. Не хочется оставаться при односторонней информации.

Мне стало тошно. Я догадывалась, что коллеги отзовутся обо мне не слишком одобрительно, однако догадываться и знать — совершенно разные вещи. Оказывается, общий настрой одинаков. Значит, заслужила. Так не бывает, чтобы одна я хорошая, а все плохие.

— Что скажете, Татьяна Дмитриевна?

Я откашлялась и сообщила:

— На пресс-папье, которым убили Вику Бачурину, мои отпечатки пальцев. Я его трогала.

— Когда, зачем?

— Когда ее нашла. Оно лежало сверху. В смысле, на шее, у плеча. А я его сняла и положила на пол.

— Почему?

— Не знаю. Не хотела, чтобы оно там лежало. Не знаю.

Мой собеседник меланхолически заметил:

— А вчера вы уверяли, будто положения тела не меняли.

— Я и не меняла. Это ведь не тело, а камень.

— Орудие убийства, — поправил он. — И что вам помешало признаться в этом сразу?

— Не знаю. Я забыла. Как-то вылетело из головы. А потом вспомнила. Уже дома.

— Домой-то одна ехали или проводил кто?

— Проводил. Середа Владимир Владимирович. Случайно.

— Понятно. А позавчера, значит, одна гуляли? Я правильно запомнил?

— Правильно, — мрачно согласилась я. — Одна. И никто из знакомых меня не видел. Только я все равно хочу все рассказать. Я еще вчера хотела.

— Все равно, говорите? — усмехнулся Дмитрий Васильевич. — Ну, рассказывайте, коли хотите. Я слушаю. Вы у меня последняя, так что время есть.

Я сосредоточилась и принялась осторожно подбирать слова:

— В позапрошлое воскресенье погиб наш сотрудник, Сергей Углов. Ходил в лес за грибами и отравился бледной поганкой. Такое ведь бывает редко, да?

— Нечасто, однако случается. Я в курсе.

— Но у меня есть основания считать, что его отравили специально. Мы с подругой — она уже неделю лежит в больнице — обсуждали, как можно убить человека. Нет, даже конкретно Сережку. В шутку! И придумали. Взять бледную поганку, высушить и подсыпать ему в банку с кофе. Он выпьет и умрет. Не обязательно сразу. Скрытый период действия очень длительный, вплоть до нескольких суток. Понимаете?

— Вполне. Странные шутки нынче у девушек. О вашей я уже наслышан.

— От кого? — не удержалась я.

— От ваших доброжелателей, — поведал мне собеседник. — Не отвлекайтесь, Татьяна Дмитриевна. Значит, подсыпать ему в банку с кофе. А не боялись, что другой кто по ошибке выпьет?

— Сережа любил кофе с перцем, а мы такой не пьем.

— Разумно. Удивляюсь, что еще не все граждане взяли на вооружение ваш метод. Дешево и практично.

— Не мой, — ужаснулась я. — Это не я сделала! Я только придумала. А через неделю он умер. Как раз так, как я сказала. Конечно, бывают совпадения, но не такие же, правда?

— В подобной ситуации, — заметил милиционер, — следовало позвонить к нам и отдать на исследование остатки кофе. Вы уже вполне взрослый, дееспособный гражданин России и несете ответственность за свои поступки.

— Так отдавать было нечего, — возразила я. — Банка исчезла. Я искала ее сразу же, как услышала о Сережиной смерти. Ее на месте не было, и вообще нигде не было. А она красивая и ценная, случайно выбросить ее не могли. Ее забрал убийца.

— Рисковый этот ваш убийца. Ну, а подействовал бы яд сразу, что тогда? Тогда концы в воду не спрячешь.

— Обвинил бы нас с подругой. Ну, не открыто бы обвинил, а само собой бы выяснилось. Мы бы рассказали. Если б мы точно знали, что Сережу отравили, мы б непременно рассказали. И стали бы самыми подозрительными, да?

— Для этого вам не мешало бы иметь какой-нибудь мотив.

— Ну… моя подруга с ним дружила, а потом он переметнулся к Рите Крыловой. Мы очень переживали. Только Лилька этого не делала, это точно. А во время Викиной смерти она была в больнице. У нее алиби.

— Ну, у вас в некотором роде тоже алиби, — неожиданно подмигнул Дмитрий Васильевич. — Вам повезло. Во время прогулки под дождем вас кое-кто видел. Германн Юрий Владимирович — есть такой?

— Есть, — пролепетала я.

Я знала, что он меня не видел. Он спрашивал у меня вчера, какой дорогой я шла. Зачем он это сделал? Он сошел с ума!

— Значит, вот такие у вас предположения, Татьяна Дмитриевна? Ими-то вы и хотели вчера поделиться?

— Да, и… Вика Бачурина сидела рядом с Сережей и могла видеть, кто брал из его стола банку. И вообще, у них последнее время были какие-то общие дела, связанные с работой, но тайные. Она сама мне сказала. Я ее расспрашивала, и она сказала. А еще сказала, что если что и видела, так бесплатно не скажет. Понимаете? Она захотела получить с того человека денег, он позвал ее под лестницу и убил.

— Вообще-то, — вставил милиционер, — все ваши коллеги полагают, что ее убил любовник.

— С любовниками под лестницу не ходят, — объяснила я. — Там грязно.

Он почему-то засмеялся:

— Железная у вас логика, Татьяна Дмитриевна. А все-таки, фамилий ее любовников вы не знаете?

— Мне кажется, сейчас у нее из наших и нет никого. В смысле, из институтских. Если есть, так случайно. У нее сейчас постоянный парень, он ее часто встречает после работы. Встречал. Только к нам ему не войти. У нас строгий пропускной режим. И они не ссорились, это видно.

— Режим у вас строгий, я заметил. Значит, вот такие у вас предположения. И кто же из ваших коллег, по-вашему, так постарался? Наверняка ведь обдумывали, а?

И он выжидающе на меня посмотрел. Выжидающе и почти простодушно. Словно не сомневался, что я отвечу честно и откровенно, будто болтаю с давним знакомым. Не ответить было бы как-то неловко.

— Я обдумывала, — согласилась я, — только я не очень умная, к сожалению.

Я могу придумать совершенно неправильно. Ошибиться и наговорить зря. Мне бы этого не хотелось.

— Ну, правильно или неправильно, это нам решать. Вы поделитесь своими идеями, а я сделаю поправку на то, что они принадлежат не очень умной девушке, которая может ошибаться. Кстати, некоторые ваши коллеги о вас в точности такого же мнения, так что по данному поводу можете не волноваться. Говорите смело, Татьяна Дмитриевна.

Мне было не собраться с мыслями, поэтому я вытащила из сумки тетрадь и положила на стол:

— Вот!

— Что это?

— Я записывала, что думала.

— Даже так? Что ж, прочтем.

«1. Сергей Сергеевич Марченко, завотделом, 45 лет. Отношения с Угловым бесконфликтные. Способен убить ради своего положения. Мог убить и Вику, хотя по его поведению после ее смерти не скажешь.

2. Николай Андреевич Зубков, заведующий сектором, 55 лет. Отношения с Угловым взаимовыгодные. Способен убить ради сохранения своего покоя. После смерти Вики просил меня не выносить сор из избы.

3. Андрей Глуховских, ведущий инженер, 30 лет. Отношения с Угловым дружеские. А после его смерти выгадал. Все равно не верю, что мог убить!

4. Владимир Владимирович Середа, ведущий инженер, 40 лет. Отношения с Угловым внешне нейтральные. Никого он не убивал, это точно.

5. Анна Геннадьевна Горбунова, конструктор, 52 года. Отношения с Угловым прагматичные. Способна убить ради своей семьи. Зачем-то хочет меня запугать.

6. Иван Иванович Бойко, техник, 50 лет. Отношение со стороны Бойко откровенно осуждающее, со стороны Углова прагматическое. Никакой он не убийца.

7. Вика Бачурина, лаборант, 19 лет. С Угловым отношения легкого флирта. Способна убить ради выгоды. А убили ее.

8. Юрий Владимирович Германн, заведующий сектором, 37 лет. С Угловым нормальные рабочие отношения. Не верю, что он мог убить!

9. Даниил Абрамович Дольский, заместитель, 50 лет. Возможно, недолюбливает Углова. Способен убить из зависти. Угрожал мне после смерти Вики.

10. Владик Капица, старший инженер, 27 лет. Отношения с Угловым натянутые. Неужели мог бы убить и быть таким спокойным? Вряд ли.

11. Рита Крылова, бухгалтер, 35 лет. Отношения с Угловым любовные и неискренние. Способна убить ради собственной безопасности. Угрожала мне после смерти Вики. И вообще…»

— И вообще, — вслух зачитал милиционер. — Это как надо понимать?

— А может, у кого-то из них есть алиби? — уклончиво поинтересовалась я.

— Может, и есть, — охотно подтвердил он. — Так что за «вообще»? И чем это они вам угрожали?

Я смутилась. Мои записи оказались совершенно дурацкими. Не надо было их отдавать. Я и не собиралась, просто растерялась очень. Ума нет, считай, калека. Юрий Владимирович был совершенно прав.

— Так что скажете, Татьяна Дмитриевна?

— Они угрожали, что если я расскажу вам про них, то они расскажут вам про меня. В смысле, про бледную поганку.

— Что ж, они свою часть выполнили. Теперь дело за вами. Ну, давайте конкретизируем, коли сами вы не можете. Крылова Маргарита. С Сергеем Угловым у нее были весьма тесные взаимоотношения. Что заставило вас предположить, что ей захочется от него избавиться?

А мне в голову тут же полезли сцены из какого-то детектива, где глава мафии собирается зверски убить жену, поведавшую о нем что-то почти невинное одному из знакомых. Правда, детектив не наш, американский, но вдруг у нас еще хуже?

— Рита замужем, — осторожно заметила я. — Ей не хотелось бы, чтобы муж узнал. А Сережа любил хвастаться своими победами.

— Ну, тогда следовало отравить пол-института, — резонно возразил следователь, и я вдруг поняла, что он знает куда больше, чем я предполагала. — Вы ведь все в курсе.

— Да, но мы не стали бы сообщать мужу. Впрочем, я предупреждала вас, что я не очень умная.

— Или не очень откровенная, а?

Я молчала и чувствовала, как все больше краснею. Через какое-то время Дмитрий Васильевич сжалился.

— Ладно. Еще вам явно не внушает доверия начальство. Это еще почему?

— Карьеристы они, — охотно ушла от неприятной темы я. — Оба. Карьера и деньги, а люди для них ничего не значат.

— Оба — это как? Зубков и… как там его? Германн?

Я вздрогнула:

— Нет, что вы! Зубков и Марченко. А Германн другой. Он нормальный.

Милиционер в очередной раз засмеялся:

— С вами, Татьяна Дмитриевна, не соскучишься. Нормальный, значит? Это хорошо. Это, так надо понимать, ему от вас комплимент. А что там у вас про Глуховских? Что это он после смерти друга выгадал?

— Должность, — разъяснила я. — И…

— Что — «и»?

— Все.

У меня язык не повернулся сказать про Риту. У обоих семьи, а будет ли Дмитрий Васильевич молчать?

— И любовницу, — неодобрительно докончил он. — Вы за дурака-та меня не считайте. До вас нашлись, поделились. Не все ж милиции врут. Вы бы уж решили — или все от нас скрываете, или правду говорите. А то позиция ваша получается довольно странная. Уязвимая позиция, я бы сказал. Даже, откровенно говоря, преступная.

Сердце мое замерло. Он совершенно прав. Я вела себя, как последняя дура. Вместо того, чтобы попытаться развеять естественные подозрения милиции, направленные против меня и поддержанные моими сослуживцами, я несла какую-то ахинею, то болтала, о чем не спрашивают, то, наоборот, отказывалась отвечать. И эти отпечатки на орудии убийства… Вот и зря бедный Германн взял грех на душу, соврав, будто меня видел.

— Можете идти, — довольно раздраженно сообщил мне вдруг следователь.

— Куда? — изумилась я.

— Домой, наверное. А вы куда предполагали?

Видимо, я смотрела, как баран на новые ворота. По крайней мере, он смягчился и не без ехидства добавил:

— А тюрьмы у нас, уважаемая Татьяна Дмитриевна, переполнены. И камеры предварительного заключения тоже. Так что придется вам пожить все-таки на домашних харчах. Только уж вы больше по эскалаторам в часы пик не скачите. Вот, Середа Владимир Владимирович, серьезный, достойный доверия человек. Опять же, подруги вашей жених. Вот пусть вас и проводит. Проследит, как вы через дорогу переходите. На всякий случай. Не думаю, что теперь что-нибудь случится, но береженого бог бережет.

— Да, — вырвалось у меня, — а то говорят, я и до дому сама добраться не сумею, а умудрюсь попасть под машину.

— Кто ж это такое говорит?

Я опустила голову и пожала плечами.

— Понятно. Правильно человек говорит. Он-то как раз человек нормальный. Надеюсь еще увидеться с вами, Татьяна Дмитриевна. Очень интересно было пообщаться. До свидания.

И я ушла. Без наручников.

Очутившись в коридоре, я немного приободрилась. Никто меня не арестовывает, никто в камеру не сажает. Кроме того, я вдруг с опозданием поняла, что половину времени собеседник откровенно надо мной издевался. Только это совершенно меня не обидело, скорее наоборот. Он издевался не зло, а я и впрямь утратила последнее чувство юмора. Это не годится. От этого портится характер.

Я заставила себя улыбнуться и выпрямить спину. Вот так. Я сделала то, что должна, самое неприятное позади, и мне стало легче. Я сняла с себя груз ответственности, переложив его на плечи милиции. Лишь теперь я осознала, насколько он меня тяготил. Честное слово, я почти счастлива! Разумеется, не очень приятно узнать, что твои коллеги плохо о тебе думают, однако я ведь узнала не только это. Юрий Владимирович, например, попытался мне помочь. Даже соврал. Какое ему, казалось бы, дело до такой глупой девчонки, как я? Он сегодня и зайти-то к нам не захотел, вот насколько я его не интересую. А ведь пожалел меня все-таки. Пусть он не станет больше со мной общаться, все равно приятно, что он такой хороший.

В этих размышлениях я завернула за угол и практически наткнулась на Галю Углову. Она стояла у окна, мрачно глядя куда-то в бесконечно удаленную точку. Мое смутное настроение распирало душу изнутри, чего-то от меня требовало, заставляло просто, и я с неожиданной легкостью сказала:

— Галя, извини меня, если я сделала что-то плохое тебе или Сереже. Я это не нарочно, честное слово.

Галя вздрогнула и повернулась ко мне.

— А я знаю, — с той же легкостью ответила она. — Это ты извини, что я на тебя кидалась. Это нервы. Мне казалось, его все, кроме тебя, любили. А теперь я вижу, что нет.

— Что — нет? — не поняла я.

— Не все. Ты что-то подозреваешь о его смерти, Таня? Иначе ты бы так себя не вела. Что? Мне надо знать, я его сестра. Я люблю его.

— Ты тоже что-то подозреваешь, — решилась я. — Помнишь, на поминках? Ты говорила, что я его отравила, помнишь? Откуда у тебя взялась такая мысль? Это неправда, разумеется, но откуда она у тебя взялась? Это очень важно.

— Погоди, — прервала она, — так ты тоже… ты тоже думаешь, что что-то здесь не так? Ты тоже так считаешь?

— Считаю.

Она нервно засмеялась и смеялась очень долго, так, что мне стало неуютно и страшновато. Когда ей удалось взять себя в руки, она заметила:

— Видишь, как все элементарно. Меня жутко раздражало, что ты, никогда его по-настоящему не любившая, вдруг так заинтересовалась им после смерти. Я не могла понять, зачем тебе это надо.

— Я, конечно, не любила его по-настоящему, — подтвердила я, — но я относилась к нему хорошо, и его смерть…

— Его смерть была очень мучительна, — горько усмехнулась Галя. — Врагу не пожелаешь. Ты не видела, ты не можешь понять. Я не представляла, что человек может так мучиться. Особенно он. Он ведь был баловнем судьбы, он не привык. Он так недоумевал перед смертью, Таня. Он не верил, не понимал, что с ним. А мы с мамой, две взрослые дуры, мы тоже надеялись на лучшее. Слабительное, марганцовка… Детский сад, доморощенные средства, а ведь надо было сразу вызывать скорую! Возможно, тогда бы его спасли.

— Вряд ли, Галя. От этого яда не лечат.

— Мы все вместе разбирали грибы. С Андреем. Там не могло быть поганки. Не могло, понимаешь? Сколько бы меня ни уверяли, не могло. Я перерыла кучу справочной литературы. Яд действует не сразу. Возможно, Сережу накормили раньше… в пятницу, например. Разумеется, не ты. На тебя я всерьез не думала. Ты еще маленькая, ты способна убить только словами. А вот молчальница Рита… Привела в гости, нажарила грибов. Совсем несложно. Я сказала это милиционеру. Не знаю, обратил ли он внимание. Он странный.

— А теперь Рита с Андреем, — вырвалось у меня. Я не умею держать язык за зубами, это точно.

— А теперь Рита с Андреем, — повторила моя собеседница с такой непередаваемой тоской, что я поспешно заверила:

— Но они скоро расстанутся.

— С чего ты взяла?

— Я знаю. Хочешь, поспорим? Две недели — крайний срок. На самом деле, меньше, но через две недели я тебе гарантирую.

Галя снова принялась смеяться — или плакать, разобрать было невозможно.

— Перестань! — испугалась я. — Не надо!

— А что, неужели так бросается в глаза? — она с трудом выговаривала слова. — Я-то думала, много лет храню страшную тайну… тринадцать лет… — от ее хохота так и хотелось заткнуть уши.

— Совсем ничего не заметно, что ты! Он даже не подозревает. И он к тебе очень хорошо относится. Очень. Рита — это затмение, эпизод. Он и сейчас-то ее уже видеть не хочет.

— Но на квартире с ней встречается.

Я быстро спросила:

— Когда?

— Именно тогда. Тогда, когда убили Вику. Я шла за ними до самого дома. Могу адрес назвать. Смешно, да?

— И во сколько?

— Сразу после работы. Они приехали туда без четверти шесть. Я постояла полчасика и ушла. Не ночь же стоять, правда? Под дождем.

«Полчасика», — подумала я. Рита вполне успела бы возвратиться в институт к Вике. Нет, это не то алиби.

— Кроме Риты, больше некому, — помолчав и немного успокоившись, вернулась к прежней теме Галя. — Марченко, к примеру, вряд ли стал бы угощать Сережу грибами. Это не в его духе.

Я собралась с силами.

— Все гораздо хуже. А виновата действительно я. Но я даже не подозревала, понимаешь!

Господи! Я проболталась Андрею, который передал все Рите. Я рассказала Юрию Владимировичу, потом милиционеру. Что-то, похоже, знает Дольский. Так неужели не имеет того же права Сережина сестра, человек, любивший его, как никто, человек, который никак не оправится после его смерти, который больше меня мучится мыслями о ней! Она мучится, роется в справочниках, перебирает варианты, но догадаться ни о чем без моего признания не может. И я, махнув рукой на осторожность, в невесть какой раз повторила свою нелепую историю об игре в психоанализ. Галя поставит мне второй синяк и будет совершенно права. Зато ей, наверное, станет легче, а мне… Мне, боюсь, уже ничто не повредит.

Она выслушала молча, сосредоточенно, потом черты лица ее изменились и словно поплыли, она резко повернулась и ушла. Благодаря последнему мой правый глаз остался цел. А также благодаря Середе, любезно проводившему меня до моей парадной.

Первое, что я совершила дома — позвонила по телефону, данному мне Анной Геннадьевной. Меня спросили, кем я рекомендована, и записали на субботу, три часа. Тогда я решила немного порассуждать о результатах сегодняшнего дня, однако мысли разбегались и поймать их не удалось. Я была недовольна своим поведением на допросе. После допроса, впрочем, тоже. Кроме того, меня очень волновало, вправду ли меня хотели спихнуть с эскалатора и если да, то кто. Кто-то из тех, кому не хотелось, чтобы я откровенничала с милицией, ведь так? Значит, Николай Андреевич, или Анна Геннадьевна, или Рита, или Дольский, или Андрей, или… или Юрий Владимирович. Кстати, соврав, он обеспечивал алиби не только мне, но и себе. Если это, конечно, можно считать алиби. Как бы там ни было, все коллеги теперь знают, что я сообщила известную мне информацию следователю, поэтому устранять меня смысла больше нет. Это весьма вдохновляло.

Ночь я спала крепко. Не тот у меня организм, чтобы неделю подряд ворочаться без сна. Я здоровая. В полдень меня разбудил очередной дурацкий звонок. Снова дышали в трубку и не желали разговаривать. Я по мере сил замазала свой замечательный синяк тональным кремом и отправилась к ворожее.

Та жила в самой обычной квартире. Правда, на стенах висели картинки религиозного содержания вперемешку с плакатами, уверяющими, что «потомственная белая колдунья Марья восстановит вашу семью» и «снимет с вас и вашего бизнеса порчу». Я хмыкнула про себя и подумала, что Анна Геннадьевна сваляла дурака, поскольку порчу и впрямь следует снимать не с меня, а с нашего бизнеса. Под него планомерно подкапываются злые силы, уничтожая то информацию на диске, то документацию, а то даже самих сотрудников.

Я не религиозна и не суеверна, однако знаю, что два эти направления совмещать нельзя. Или то, или то. Поэтому мешанина одного и другого вызывала у меня по меньшей мере скептицизм. Впрочем, я ведь пришла не за помощью, а за информацией. Мне требуется узнать, есть ли скрытый смысл в настойчивой просьбе коллеги или Анна Геннадьевна просто на старости лет… ммм… потеряла адекватное представление о реальности.

Ворожея оказалась женщиной лет пятидесяти, толстой и внушительной, одетой в бесформенный серый балахон, с серой же повязкой на волосах. Особого достатка кругом не наблюдалось. Видимо, дела шли неважно. А мне недавно премию дали. Поддержу человека, в конце концов!

— Танечка, — запричитала Марья, едва меня увидев. — Деточка моя! Нюся права. Твоя карма в опасности.

Я подавила желание прочесть лекцию о буддизме и лишь заметила:

— Да?

— Садись, деточка. Сейчас все узнаем.

Она принесла какую-то штучку типа шарика на веревке и долго ее вокруг меня носила. Шарик, разумеется, раскачивался, и хозяйка почему-то с торжеством и сочувствием обращала на это мое внимание.

— Ты видела? — резюмировала она, наконец-то отложив загадочное орудие.

Я честно признала, что да. Тогда она взяла бумагу и ручку и нарисовала контур человека, вокруг головы которого расплывается огромное пятно.

— Вот она, твоя карма, — ворожея продемонстрировала мне свое творение.

Я заинтересовалась:

— И что это значит?

— Это сглаз. Вот, смотри! Так показал магический шар. Он всегда глаголит истину.

— А почему сглаз на голове? — не утерпела я.

— Потому что голова — это работа. Обычно сглаз бывает здесь, — она указала на грудь. — Это по любовной линии. Соперница или кто. Бывает здесь, — она ткнула рисунок в руку. — Это семья. А у тебя — по работе. Теперь надо узнать точнее.

— И как?

— Ты сиди и старайся ни о чем не думать. Стихи какие-нибудь можешь вспоминать. А я буду колдовать. Ты не бойся, это магия белая. Видишь? Это святая вода из нашей церкви. Теперь я разобью туда яйцо и пойду посолонь.

Я закрыла глаза и вдруг вспомнила странные стихи про дождь, которые недавно сочинила. Резкий вскрик заставил меня очнуться.

— Смотри!

Я посмотрела. Яйцо в воде. Довольно противное зрелище.

— Оно свернулось! И вот… черные волокна! Черные волокна! Черные волокна!

Я чуть было сочувственно не сказала, что, должно быть, яйцо оказалось несвежим, но поняла, что замечание будет неуместным. Я лишь спросила:

— И что это значит?

— Твой враг очень силен. Его заклятие не снимаемо, — Марья слегка подвывала, вероятно, для устрашения.

— Значит, ничего не поделаешь? — уточнила я.

— Тебе надо менять место работы. Срочно, — на минуту перешла на деловой тон моя собеседница и вновь завыла:

— Иначе спасенья нет. Процесс уже запущен, и ты сама не понимаешь, как далеко он зашел. Еще немного, и ты зачахнешь. Тебя уже начали преследовать неприятности, ведь так? Все, к чему ты прикасаешься, чревато смертью. Вокруг тебя гибнут люди. Ты и сама чуть не погибла. Ты ссоришься с друзьями.

Возможно, длинный перечень произвел бы на меня большее впечатление, если б я не знала о знакомстве колдуньи с моей сослуживицей.

— А остаться на работе нельзя? — осведомилась я.

— Ни в коем случае! — вскричала Марья, хватаясь за голову. — Ни в коем случае! Каждый лишний день, проведенный там, — это лишний гвоздь, забиваемый в твой гроб. Пока ты там, ты должна быть осторожна, необычайно осторожна! Малейший шаг грозит смертью. Но, стоит тебе уволиться, и опасность моментально исчезнет.

Определенность совета ошеломляла. Уволиться, и все тут. Зачем Анне Геннадьевне это нужно? Ведь на мое место она претендовать никак не может, и вообще я ничем ей не мешаю. Так раздумывала я, шагая по бульвару в клинику к Лильке. Сегодня суббота, приемный день, а ворожея так меня насмешила, что я сочла себя вправе показаться любимой подруге, не боясь травмировать ее психику.

Лилька бросилась ко мне с криком:

— Таня! Откуда такой синяк? — и с горечью добавила: — Без него ты такая хорошенькая, а с ним…

Я поняла, что выздоровление идет быстрыми темпами. Мы немножко поболтали, и я решилась рассказать о смерти Вики. Мне показалось, что опасения Середы относительно Лилькиных о том возможных переживаниях не вполне обоснованны. Наоборот! Трагедия с Викой ее, разумеется, огорчит, но и отвлечет, а в какой-то мере даже успокоит. Болезнь началась с мысли, что моя подруга виновата в гибели Сергея, теперь же становится очевидным, что виноват кто-то другой.

Лилька в меру поахала и погоревала. Я смотрела на нее и удивлялась, насколько отдалились мы друг от друга за последние две недели. Совсем недавно важнее нее для меня вроде бы и не было ничего, а теперь… теперь это просто хорошая девочка, несколько излишне экзальтированная и культивирующая в себе эту черту, однако милая и добрая. Вскоре появился Середа. Его взгляд сиял таким неприкрытым восторгом, что на какой-то миг я решила, будто причина перемены в моих чувствах — элементарная, отвратительная зависть. Не знаю. Через какое-то время я осознала, что оказалась лишней, и ушла.

Вечером мне позвонила Галя.

— Ты не зайдешь ко мне завтра? — предложила она. — Я хотела бы кое-что с тобой обсудить, но это не телефонный разговор.

Удивленная, я согласилась.

За день Галя совершенно преобразилась. Из истерически хохочущего существа, которому не мешало бы занять место Лильки в клинике неврозов, она вновь превратилась в умную, воспитанную, сдержанную девушку.

— Наверное, мое поведение показалось тебе странным, — вежливо извинилась она. — В пятницу я убежала от тебя, не попрощавшись. А в субботу я много думала обо всем. По большому счету, ты ведь ни в чем не виновата. То, что ты сказала тогда… ты сказала это не нарочно, а назад ведь все равно не повернешь. Поэтому нет смысла над этим плакать. Что случилось, то случилось, понимаешь? Исправить ничего невозможно, плакать бессмысленно. Зато можно найти того мерзавца, который это сделал. В конце концов, если б не ваш с Лилей разговор, он бы наверняка нашел какой-нибудь другой способ. Или она. Потому что зря Сережа опасаться бы не стал. А он опасался, это точно.

— Кого? — замерла я.

— Если б я знала! Об этом я и хочу с тобой поговорить. Мы обе об этом думали, и если обсудим вместе, возможно, что-то прояснится.

Галя выглядела целеустремленной и деловитой, и я порадовалась, что хоть кому-то моя откровенность пошла на пользу.

— Кстати, Сережа очень высоко ценил твой ум, Таня.

— Серьезно? — удивилась я.

— Он сказал как-то: «Все бабы дуры, даже ты у меня полудурок, одна Танька умная, только по дурости своей этого не понимает».

Слова брата она передавала с каким-то благоговением и, начав о нем вспоминать, не могла сразу остановиться.

— Он, подозреваю, издевался, — заметила я.

— Нет, не совсем. Он считал, что ты хороший психолог, но не придаешь этому значения. «Танька сказала, пообещай кто Викусе протащить ее в модели, так из нее веревки можно будет вить, а Танька знает», — процитировала Галя.

Я ужаснулась:

— Неужели это мои слова? Разве что в шутку… Всерьез я не могла.

— Ты действительно, видимо, не замечаешь. Говоришь, что в голову взбредет. Вообще-то, это неправильно.

— Я знаю, — покаялась я.

— Ну, себя не переделаешь. Главное даже не то, ч т о ты говоришь, а то, что тебе это кажется пустяками, а для нас очень важно. Если б ты городила ерунду, тогда другое дело, а так… Всякому неприятно, когда его видят насквозь и раздевают на глазах всего мира.

— Галя, — опешила я, — ты что, обо мне? Кого я вижу насквозь? Кого я раздеваю? Вы что все, нарочно?

— Меня, например. Я и Андрей… я не понимаю, откуда ты могла узнать…

— Это случайность. Ты очень за него волновалась, и я увидела. Но никому, кроме тебя, я бы не сказала, честное слово! Уж здесь-то я поручусь!

— Я верю. Ладно, проехали. Только я ведь про это вспомнила не просто так. Последние недели… ну, когда я почувствовала, что с Сережей что-то неладно… я попыталась его спросить. Понимаешь, он был такой… напряженно веселый, что ли? Сдержанно самодовольный, напряженно веселый и вечно настороженный. Я спросила, что с ним. А он сказал…

— Что он сказал? — поторопила я.

— Я пытаюсь вспомнить точнее. Примерно так: «Скоро, Галка, будет у меня грудь в крестах или голова в кустах. Танька, ведьмочка наша, надоумила, а у нее чутье верное. Так что жди хороших перемен». Вот они и настали, перемены эти, — Галя вздохнула. — Хорошие.

— Так вот почему ты так на меня кидалась, — поняла я. — Значит, я надоумила. Но ты же сама видишь — я не помню. Я столько всего болтаю. Я ума не приложу, о чем он!

— Надо обсудить, вспомнить. Ради этого я тебя и позвала. Например, что ты могла сказать про Риту?

— Ну… ничего особенного, полагаю. Я до недавнего времени ничего о ней не знала. Знала, что муж богатый, вот и все. Ну, и видела, что она женщина опытная.

— Вампирша! — с ненавистью вставила Галя. — Ни один мужик не устоит!

— Ни один? — поинтересовалась я.

— Ну, разве что Германн, так у него жена того же типа внешности, только гораздо красивее.

— А я ее не видела, — призналась я.

— Воплощенная элегантность! — продолжала восхищаться моя собеседница. — Деловая женщина, умница. У нее собственный небольшой элитный клуб. Думаю, зарабатывает она побольше мужа. Впрочем, живут они душа в душу. Идеальная пара! Я всегда смотрю на них с восторгом. Правда, она редко бывает на наших посиделках. Наверное, ей у нас скучно. Мы по сравненью с нею просто валенки.

— Наверное, — согласилась я.

— Немудрено, что он не обращает внимания ни на одну другую женщину. Все они ему совершенно безразличны.

Я спросила:

— Правда?

— Ну, конечно. Нет, он человек воспитанный, и какая-нибудь дура, наверное, способна принять это за знак особого внимания, только на самом деле это не так. Он и со мной ведет себя очень доброжелательно, однако я чувствую, что мои качества как женщины тут не при чем.

— Да, наверное.

— А как его жена за ним ухаживает! — с упоением воскликнула Галя. — Ты обращала внимание, как Германн одет?

Я честно ответила:

— Нет, не обращала.

— А ты обрати. Все идеально подобрано, сидит, как влитое. Ни пятнышка, ни морщинки. Это при том, что он не слишком-то аккуратен, да и не слишком-то красив. А она умеет подать его по высшему разряду.

— По-твоему, сам он ничего собой не представляет? — обиделась я.

— Нет, что ты. Он, разумеется, личность и все такое, но имидж ему обеспечивает она. А как они любят своих детей! Ты подумай — у мужчины на рабочем столе стоят их фотографии. Это же феномен! Причем мужчины все хотят мальчиков, а он обожает дочку. Дочка для него — свет в окошке.

Я слушала, боясь дышать.

— Вот, кстати, Таня, я всегда приводила Германна Сереже в пример. Ведь можно сделать карьеру, оставаясь порядочным человеком! А он смеялся: «Можно даже построить социализм в отдельно взятой стране, но до поры до времени. Пока соседи не вмешаются».

Галя опустила глаза и добавила:

— Конечно, Сережа мог… в общем, он не всегда поступал правильно. Мы с мамой его избаловали, наверное. Но его было невозможно не баловать, понимаешь? Он такой…

— Обаятельный, — подсказала я.

— Да, именно. Причем его обаяние было не чисто внешним, оно шло изнутри.

Я полюбопытствовала:

— Как ты думаешь, а какие общие дела могли быть у Сережи с Викой? Я имею в виду последние недели. То, за что он обещал пристроить ее в модели.

— Не знаю. Да, ведь действительно были.

— Он не мог собирать компромат на наше начальство? Марченко, Зубкова, Германна.

Галя махнула рукой:

— Ну, Германн исключен. Во-первых, он честный, а во-вторых, его на кривой кобыле не объедешь. А эта парочка… кто знает? Наверное, мог и на обоих сразу. Они ведь друзья-приятели.

— Ага, — кивнула я, — из тех, кто так и стремится подставить другому ногу.

— Ты серьезно?

— Конечно.

— Вот уж, никогда бы не подумала. Но, если ты говоришь… — тут она хмыкнула:

— Ну, вот, ты опять!

— Что — опять?

— Говоришь важные вещи, будто семечки лузгаешь. А через пять минут забудешь, да?

— А что, цитатник заводить? — съязвила я.

Галя покачала головой:

— Говоришь, компромат? Вообще-то после Сережи осталась масса бумаг. Мы их еще не разбирали. Можем посмотреть.

Мы перешли в Сережкину комнату, и у меня защемило сердце. Там все дышало его присутствием, все упрашивало тебя расслабиться, забыться и поступать так, как тебе приятнее, а не так, как следует. Галя открыла ящик письменного стола и вытащила пачку фотографий. Мы обе вздрогнули. Там красовалась полураздетая Рита. Впрочем, вскоре мы увидели в том же состоянии Лильку и Вику, а также совершенно неизвестных мне девиц.

— У него такой характер, — жалобно заметила Галя. — Для него всегда очень важна внешняя сторона. Если он не может никому свою женщину показать, ему становится с ней скучно.

— Хотела бы я знать, как среагировал бы на это Ритин муж, — решив не сыпать соль на раны собеседницы, я не стала читать мораль.

— Сережа говорил, он не ревнивый и даже позволяет ей иметь любовников.

— Одно дело — тайные свидания, а другое — фотографии, — возразила я.

Галя вскинулась:

— Одно знаю точно — показывать эти фотографии мужу он бы не стал. Друзьям — да, несомненно, но не мужу. Не думай о нем слишком плохо!

Мы открыли второй ящик стола. Там находились разнообразные документы, связанные с нашей работой. Какие-то накладные, отчеты, рапортички. Я лично терпеть не могу оформления бумаг и вечно в них путаюсь.

— Как ты считаешь, — спросила я, — это он дома был вынужден столько работать? Или это для себя?

Сережина сестра пожала плечами:

— Столько не столько, а кое-что делать дома приходилось. С вашей-то лаборанткой! Когда наша заболела и я как-то попыталась к вашей лентяйке Вике подъехать, так все на свете прокляла! О господи! Что я несу! Бедная Вика. Я знаю, о мертвых ничего, кроме хорошего, но работник она была никудышный, тут спорить не приходится. Равно как и ваша Анна Геннадьевна. Та, правда, изображает усердие, а результат тот же.

— Точно, — кивнула я. — Я всегда удивлялась, почему у вас в секторе женщины работают, а у нас дурака валяют, — и, улыбнувшись, уточнила: — Я, разумеется, не имею в виду себя. Я-то специалист незаменимый.

— Да потому, что Германн с нами не спит, — равнодушно пояснила Галя.

Я остановилась на полном скаку, и она поспешила поправиться:

— Я тебя тоже не имею в виду. Ты что, обиделась?

— Погоди! — перебила ее я. — Ты о чем? То есть о ком?

— О Зубкове, о ком еще.

— Он же старый!

— Пятьдесят с хвостом, да? Не такой уж и старый. Некоторые в этом возрасте даже детей делают. А по молодости он был ходок. Говорят, ни одной юбки не пропускал. Он и сейчас еще… ты никогда не замечала?

— Ну… — промямлила я, — замечала немного, только думала, это так… возрастное.

— Ну, вот, — обрадовалась Галя, — не такая уж ты, оказывается, проницательная. А то со слишком проницательными чувствуешь себя неуютно. А про Зубкова всем известно, кто в институте много лет работает. Анна Геннадьевна — его давняя пассия, хотя, разумеется, не единственная.

— У нее внуки! — простонала я.

— Ну, я не утверждаю, что они спят вместе до сих пор. Может, и нет. А раньше — несомненно. Мне наша лаборантка рассказывала… ей ведь тоже за пятьдесят, и она здесь давно… он как стал завсектором, лет этак в сорок, так совсем разошелся. Заглянешь случайно за шкаф, а там — картина в красках. Причем то с одной теткой, то с другой. Зато уж он их не забывает. Кто хоть раз сподобился, может на него рассчитывать. Или к себе пристроит, или на другое хорошее место. У него связи большие, и с начальством умеет ладить. Правда, при перестройке вот Марченко его обогнал. Марченко моложе и… ну, он как-то динамичнее. Приспосабливается быстрее.

— А Вика? — ужаснулась я. — Вика-то молодая! Уж с ней-то быть ничего не могло!

— Сережа говорил, что могло, — твердо возразила Галя. — Правда, редко. У Зубкова действительно уже возраст, поэтому в основном бывало так, по мелочам. Сама понимаешь! И не говори, будто он тебя не пытается обжимать, не поверю. Ты, правда, как-то умеешь увиливать… Сережа говорил: «Танька строит с ним такую святую невинность, что у него руки опускаются, да все остальное тоже».

— Галя! — прервала собеседницу я.

— Извини, — смутилась она. — Это его точные слова. Я просто повторила. Как-то вдруг стало вспоминаться… А про Риту он знаешь, что говорил?

— Что?

— «Рита сидит на диете и питается исключительно мужчинами. Сотню уже съела, а мною, сто первым, подавится». Он очень любил такие шутки.

— А про Марченко?

— Называл его — «калиф на час». Считал, рано или поздно он заказ потеряет. И, похоже, так оно и будет.

Разумеется, сплетничать было легче и интереснее, чем заниматься делом, но мы заставили себя остановиться и перейти к разбору бумаг. Особой логики в них не наблюдалось, за исключением того факта, что большинство из них касались последней темы нашего разговора, а конкретно неприятностей с индийским заказом. Что довольно естественно — заказ этот составляет основу нашей работы и нашей зарплаты, и Углов, как замзавсектра, изучал, что именно мешало успешному его выполнению.

Единственной более-менее интригующей поживой второго ящика стал листок бумаги, вкривь и вкось исчерканный Сережкиной рукой. Понять в нем что-нибудь было практически невозможно, как мы ни старались. Не исключено, увенчайся наши старания успехом, и обнаружилось бы нечто вполне обыденное, однако нам пришлось довольствоваться тремя обрывками: «Фин. отч. 2 кв. Рита», «Док. Э-65 Вика», «инстр. Э-68 Андрей». Э-65 и Э-68 — названия конструируемых нами приборов. Сами понимаете, в таком виде записи допускали множество разнообразных толкований. Возможно, это был просто-напросто план работы на завтра, а возможно, и нет.

Короче, определенных выводов нам сделать не удалось. Снова всплыла Рита — фотографии ее были весьма откровенны. Всплыли Марченко с Зубковым — к ним относились фактически все найденные нами документы. Вот и все. В оставшихся ящиках стола валялись всякие пустяки.

Мы с Галей дали друг другу обещание хорошенько обдумать ситуацию и расстались. Дома мои размышления в очередной раз прервал телефонный звонок. В трубку снова громко дышали.

— Говорите, пожалуйста, — попросила я. — Ну, сколько можно!

— Таня, — раздался какой-то странный голос, — Таня…

— Да? Кто это?

— Это я. Я сволочь, Таня. Прости меня.

Лишь тут до меня дошло, что это Андрей и что он, скорее всего, вдребезги пьян.

— Я сволочь, — с чувством глубокого удовлетворения повторил он. — Ты должна это знать. Я сволочь.

— Я поняла, Андрей, — ответила я. — Успокойся, пожалуйста.

— Я не успокоюсь! — возразил он. — Ты должна знать. Я тебя оговорил. Да, именно! Я тебя оговорил! Вот такая я сволочь!

— Ну, что ж поделаешь, — дипломатично прокомментировала я. — Люди бывают разные.

— Но ты меня простишь? — язык у него заплетался, и я с трудом разбирала слова. — Я давно хотел спросить, да не решался. А сейчас вот выпил и спрошу. Ты меня простишь? Я помню твои слова, что порядочность не рукавица, которую можно сегодня снять, а завтра надеть. Я это знаю. Но ты — ты лично — меня простишь?

— Я постараюсь. Все зависит от того, что будет с тобой дальше, Андрей. А сейчас иди и ложись спать.

— Нет, — отрезал он, — я к ней пойду! Я ей скажу! Я ей все скажу!

— Ну, не сейчас же, — попыталась урезонить его я.

— Сейчас, — отрезал он и дал отбой.

Откровенно говоря, мне было приятно. Я очень не люблю разочаровываться в людях. Разумеется, пьяный звонок — не самое лучшее, что способен совершить мужчина, однако показатель, что не все потеряно и остатки совести удалось сохранить. Интересно, как именно Андрей меня оговорил? Следователь намекал, что сослуживцы охарактеризовали меня как не заслуживающую доверия. Это точка зрения Глуховских или кого-то другого? Ну, Середа отозвался обо мне хорошо. Бойко, несомненно, тоже. Владик Капица… разве что Галя на него надавила, а вообще он меня уважает. Юрий Владимирович… он ради меня соврал. Остаются Марченко, Зубков и Дольский. Первый наверняка крайне удивился бы вопросу о моем характере и ничего не сумел ответить. Полагаю, он не способен даже заподозрить у женщины такое качество, как характер. Второй… второй не хотел выносить сор из избы. Третий же ради Риты был готов выдумать любую гадость.

Наутро я глянула в зеркало и обомлела. Мой синяк за ночь поменял цвет! Точнее, он расцвел всеми цветами радуги. Там фигурировали и красный, и желтый, и зеленый, и фиолетовый. Душераздирающее зрелище! От тонального крема лучше не стало. Наоборот — я начала походить на избитую сутенером низкопробную проститутку. В таком вот виде мне и пришлось отправиться на работу.

Там все было кувырком. Приехала комиссия из Москвы, возглавляемая представителем нашего разлюбезного заказчика. Лучшего времени они выбрать не могли! Сережу убили, Вику убили, а мы должны срочно подводить итоги и кропать бумажки. Особенно вляпалась я, поскольку вирус слопал почти все, что я наработала за долгий срок. Да и вообще, чего греха таить, последние дни я трудилась без особого энтузиазма. Теперь же требовалось систематизировать хотя бы то, что сохранилось на дискетах.

Я сидела за компьютером, не поднимая головы. Остальные рыли землю с неменьшей энергией, хотя начальства рядом не было — оно ублажало высоких гостей. Включая Германна, который, кстати, к нам в сектор опять даже не заглянул. И слава богу, не хватало ему увидеть меня с радужным синяком! Зато Андрей при встрече мне улыбнулся, и я ему тоже.

Во второй половине дня ко мне неожиданно подсела Рита.

— Ты испортишь глаза, — заметила она. — Надо хоть иногда прерываться. Давай выйдем ненадолго.

Я согласилась. Мне было любопытно, что ей надо. Я ожидала от нее всего и ничему не собиралась удивляться. Однако не удивиться не удалось.

— Ты действительно считаешь, что я убила Сергея? — откровенно спросила она, едва мы остались наедине.

Тон ее был немного скучающий, даже меланхолический.

— Я не знаю, — ответила я.

— А не знаешь, так что лезешь!

Тут уже прорвалось раздражение, и я сказала:

— Неужели вам его не жаль? Его и Вику. Их ведь убили. Вы просто не хотите себе этого представить, поэтому так говорите!

— Почему я должна кого-то жалеть? — нервно скривила губы Рита. — Меня никто не жалел ни разу, и я тоже не намерена. И не советую тебе. Жалость унижает человека.

— Вы в это верите? — удивилась я. — Меня, например, не унижает.

— Тебя? — она скептически подняла брови. — А чего тебя жалеть? Это тебя-то? Живешь, как в стеклянной банке, отгороженная от всего мира, живешь, как хочешь, делаешь, что хочешь, словно ничто на тебя не давит, словно никто тебе не указ, и презираешь нас, грешных, барахтающихся в грязи. Только жизнь ткнет когда-нибудь в грязь и тебя, и тут-то мы все посмеется!

Под холодной иронией сквозила ярость. Мне стало грустно.

— Вы так меня ненавидите? За что, Рита?

Она вспыхнула и зашипела в уже ничем не сдерживаемой ярости:

— Ты сама дура и пытаешься сделать идиотов из нас! Думаешь, любого можешь окрутить вокруг пальца? Ну, поделись опытом? И как тебе удалось провести Андрея? Как тебе удалось убедить его, что ему выгодно то, что на самом деле принесет ему один вред? Чем ты так отвела ему глаза? Ни кожи ни рожи, чем ты их берешь, а?

— Рита, — попыталась успокоить ее я, — Рита, о чем вы? Просто у Андрея есть совесть, вот и все. Я тут не при чем. Ему важна не только выгода. Но ведь это не значит, что он сделает вам что-нибудь плохое. Если вы не виноваты, вы ведь не пострадаете, правда? Рита, ведь это сделали не вы? Вы ведь их не убивали?

Рита отшатнулась, словно обнаружила рядом с собой паука, однако быстро взяла себя в руки и холодно сообщила:

— Конечно, я их не убивала. Зачем мне? Я ведь любила Сережку.

Я пожала плечами:

— Разве любили? Так же, как остальных, наверное, да? Не очень сильно. А у вас муж.

— Остальных? — она вздрогнула. — И много ты знаешь об остальных?

— Да, — кивнула я, — много. Зачем это вам, Рита? Вы такая красивая.

— Тебе не понять, — невесело засмеялась она. — Вот будет у тебя муж импотент, извращенец и бандит, тогда поймешь.

— Так разведитесь с ним, — посоветовала я.

— Ты действительно совсем дура! От таких мужей жены не уходят, разве что вперед ногами. Мне жить не надоело. Я буду делать все, что он хочет, я буду сходить с ума от отвращения, я буду искать способы хоть ненадолго отвлечься, забыть, но спорить с ним я не стану. Я хочу жить!

Я глянула на свою собеседницу, и она ответила на невысказанный вопрос:

— Да, я добровольно вышла когда-то за него замуж. Я думала, что понимаю, на что иду. Я была жадной молодой идиоткой. Мне казалось, деньги компенсируют все. Так действительно кажется, пока их нет. И только когда их много, начинаешь что-то понимать…

Она говорила все громче и громче, не в силах остановиться. Наверное, у нее была истерика.

— Я желаю тебе того же самого! — кричала Рита, задыхаясь от ненависти. — Я желаю тебе много-много денег, а к ним и все, что полагается. Я посмотрю на тебя тогда, такую чистенькую! Я посмотрю, как ты будешь себя вести! Ты вспомнишь тогда меня!

Мне стало ее ужасно жаль, но я боялась это показать, поскольку жалость ее бы задела. Я действительно не хотела б оказаться на ее месте, и я не знала, чем ей можно помочь. Неожиданно она подняла руку и провела острыми длинными ногтями по моей шее. Я почувствовала боль не сразу, сперва успела отскочить. На шее выступила кровь. Рита просияла легкой короткой улыбкой, повернулась и ушла.

Вечером, после работы, все отправились по домам, а я продолжала сидеть. Не знаю, почему. Просто не удавалось заставить себя встать и пойти. Мне было грустно, и я вдруг подумала, что вопрос о существовании души сомнений у меня не вызывает. Ч т о у меня сейчас так болит, если не она?

Не знаю, сколько пробыла я в одиночестве, когда дверь открылась и на пороге показался Германн. Он посмотрел на меня, и вдруг лицо его совершенно переменилось. В один короткий миг черты исказились судорогой и выразили какой-то почти мистический ужас. Лишь тогда я вспомнила про свой замечательный синяк. Юрий Владимирович его еще не видел, даже о нем не подозревал, и вот теперь неожиданно лицезреет во всей красе. Тут всякий ужаснется!

Мне стало неловко, неприятно, я отвернулась и наклонила голову к столу. А потом я почувствовала, как к моему затылку прикасаются руки и губы, а потом… потом я, видимо, потеряла сознание. В детстве меня всегда восхищали героини книг, способные поступать так по любому поводу. Это казалось мне очень изысканным и романтичным. Однако до сего момента изведать на собственной шкуре, что представляет собой обморок, мне ни разу не удавалось. Здоровье не позволяет. Очень уж оно у меня крепкое. С Лилькой, с ней иногда случается, а со мной нет. И вот теперь, без всякого разумной причины, я взяла и это сделала. А когда я очнулась, все было иначе.

Есть такое выражение — пелена упала с глаз. Она у меня действительно упала, я ощутила это почти физически, и я поняла, что была слепа. Я любила Юрия Владимировича, любила давным-давно, это было бы ясно каждому, это было очевидно, несомненно — а я не замечала. Рассуждала о разных людях, кого-то якобы видела насквозь — а в отношении себя была слепа. Себя и его. Я люблю его! Когда я была маленькой, я часто приставала к маме: «Мама, а как я узнаю, что влюблюсь, раз до этого никогда не любила?» А мама смеялась: «Ничего, Танька, влюбишься — не ошибешься». Если бы!

Такие мысли вихрем пронеслись у меня в мозгу за считанные секунды — или даже за доли секунды, я не знаю. Если бывают откровение, озарение, значит, со мной произошли именно они. Озарение, вспышка света.

Я сидела на стуле, и Юрий Владимирович растерянно надо мной склонился.

— Живая, — словно бы с удивлением произнес он.

Да уж, трудно ответить, кого из нас двоих больше поразило мое странное поведение. Я решила извиниться, что-то сгладить, но не сумела. Я боялась отвести от него взгляд. Вдруг мне больше никогда не удастся на него наглядеться? Имею же я право поглядеть напоследок, хоть немного? Вдруг я сегодня ночью умру? Всякое случается. Значит, я должна, пока есть возможность, я…

— Танька, — не отрывая сосредоточенных глаз от моего лица, потрясенно спросил он, — Танька, неужели ты меня любишь?

— Ну, — выдавила я, — вас ведь это, наверное, не очень порочит, правда? Вы же не виноваты.

Он поднял меня со стула, все так же не отрывая глаз, он оказался совсем близко и напряженным, чужим голосом попросил:

— Нет, ты скажи словами. Пожалуйста!

— Я вас люблю, — сказала я.

Он почти холодно осведомился:

— Надеюсь, ты не стала бы говорить это просто так?

— Что значит — просто так? — не поняла я.

Мне хотелось убежать, спрятаться, я все время помнила про свой уродливый синяк, а Юрий Владимирович зачем-то держал, не отпускал, да еще и допытывался о чем-то. Мне было плохо, у меня не было сил.

— Просто, чтобы я успокоился, — напряженно объяснил он.

— О господи! — вырвалось у меня. — И за что вы меня так мучите?

В то же мгновение я почувствовала, как напряжение его исчезло, испарилось, жесткие руки, вцепившиеся в меня, стали мягкими, нежными. Он прижал меня к себе и стал целовать. Стыдно признаться, но меня никогда по-настоящему не целовали. У меня абсолютно не было опыта. Я, наверное, все делала неправильно.

Потом я села — у меня подкосились ноги, а падать второй раз было бы, наверное, совсем нелепо? Он сел рядом, не отпуская моей руки.

— Танька, — он засмеялся, — Танька. Этого не может быть. За что ж тебе любить-то меня, Танька? Если б ты знала, сколько я мучался из-за тебя…

Я спросила:

— Значит, я вам нравлюсь?

— Танька… не будешь же ты говорить, что не знала, как я люблю тебя, Танька? Этого нельзя было не знать, а ты у нас ведьма.

— Не знала, — возразила я. — Вы действительно любите меня? Это правда?

Вы не шутите?

— Господи, — голос Юрия Владимировича звучал очень молодо и как-то беззащитно, — наверное, я полюбил тебя сразу. Не знаю. Я боялся об этом думать.

Он осторожно провел пальцами по моему запястью, по внутренней стороне локтя, там, где сгиб. Потом наклонился и поцеловал этот сгиб.

— Вот, — сказал он, — вот об этом я мечтал с того дня, когда увидел тебя в летнем платье. Только я не понимал ничего. Я думал: «Что за невинные фантазии бывают иногда у стареющих мужчин».

— Вы мне это прекратите, — возмутилась я. — Нашли стареющего мужчину! Тридцать семь — это мужчина в полном расцвете сил. Моему любимому Карлсону с самого рождения и по сей день ровно тридцать семь.

— Сколько тебе лет, Танька? — грустно улыбнулся он.

— Стукнуло пять, а вам?

— А мне ровно сто.

— Самая подходящая разница! — восхитилась я. — За нами, которым пять, нужен глаз да глаз. У нас проблемы с выживанием. Мы до дому-то дойти не можем, не попав под машину. Если нас не возьмет на буксир подходящий столетний, нас ожидает страшное будущее.

— Запомнила! — он как будто смутился.

— Еще бы, — заметила я. — Обругали меня, на чем свет стоит, а потом два дня не показывались. А вы не боялись, что я без вас умру? От одиночества. Я б ведь запросто!

— Одиночество, по-моему, тебе не грозило, — Юрий Владимирович чуть нахмурился. — У тебя моментально возник другой провожатый.

— Да вы что! — прыснула я. — Вот уж! Владимир Владимирович, надеюсь, скоро женится на Лильке. Он меня провожал из-за нее.

— Трудно поверить, что есть такие дураки, — искренне и радостно удивился мой собеседник. — Но вообще, когда я видел, как эти старые сатиры хватают тебя за локти…

— И много их, старых сатиров? — уточнила я.

— Все, — улыбнулся он. — Все только и ищут повода.

— Издеваетесь? А сами взяли и перестали подходить.

Он пожал плечами и снова помрачнел:

— Я боялся за твои крылышки, Танька.

Я сперва опешила, а потом вспомнила балет про сильфиду.

— Ты так тогда сказала про эту чертову сильфиду, — продолжил он, — что я впервые стал думать. Стал думать, а чего же я добиваюсь.

— И — что?

— Я не смог ответить так, чтобы не почувствовать себя последней скотиной.

Он отвернулся, но руки моей не отпустил.

— Я ведь не собирался ничего говорить тебе сегодня, Танька. Я не думал, что ты можешь меня любить. Это так… неправдоподобно. Просто мне было тяжело прожить столько дней, видя тебя лишь со спины. Я хотел только глянуть тебе в лицо, вот и все. Но когда я увидел, какая ты у меня стала… страшненькая за эти дни, я не выдержал.

Слово «страшненькая» он произнес так, словно всех страшненьких на свете тут же записывают в красную книгу, и ставят под охрану, и холят и лелеют, как неведомую ценность, и восхищаются ими, и им завидуют. Потом он снова склонился и поцеловал мне сгиб руки, но не осторожно, как раньше, а много раз и с какой-то неистовой силой. И мне вдруг пришло в голову, что самое разумное, что я могу сделать — это тут же умереть, потому что ничего более прекрасного в моей жизни все равно не будет. Есть вещи, которые происходят только однажды. Дальше все пойдет на спад, поскольку второй раз подобное напряжение чувств испытать невозможно. Невозможно!

Когда Юрий Владимирович поднял голову, лицо его было напряженным.

— Я женат, Танька, — произнес он.

— Я знаю, — ответила я.

— У меня двое детей.

— Я знаю, — повторила я.

Его пальцы по-прежнему ко мне прикасались, однако взгляд куда-то уплывал.

— Все непросто, Танька. Я должен… должен понять, обдумать. Дай мне немного времени. Я должен понять, как поступить. Понять, что мне лучше сделать, понимаешь?

— Разумеется, — согласилась я.

— Что — разумеется? — его голос прозвучал неожиданно резко.

— Разумеется, вы должны поступить так, как вам удобнее и легче. Это ведь естественно, правда?

— Мне кажется, — пристально глядя на меня, почти серьезно заметил Юрий Владимирович, — что в скором времени я буду тебя бить. Ни один человек за мою жизнь не выводил меня из себя так, как это умеешь делать ты.

— Вы решили, я иронизирую? — догадалась я. — Да что вы! Я говорю, что думаю.

— В том-то и дело, — его губы дрогнули, и я поспешила шутя его успокоить:

— Не волнуйтесь! Бейте, если хочется. Я с легкостью сумею дать вам сдачи. Я очень сильная.

Он улыбнулся было, потом вновь стал серьезным и быстро, нервно добавил:

— Ну, хочешь, я поступлю так, как ты сейчас мне скажешь? Хочешь, я никогда больше не появлюсь дома? Я порву вот так, сразу и навсегда, хочешь?

И в этот миг я вдруг поняла, что он действительно сделает все, что я скажу. Долго подобное состояние не продлится, он скоро опомнится, он не из тех, кто теряет разум безвозвратно, но нынешняя минута — моя. Мне на нем легче играть, чем на флейте. Я могу вить из него веревки. Только к чему мне веревки вместо любимого человека? И я молчала.

— Мы пойдем к тебе, — продолжил он. — Правда, не представляю, как я посмотрю в глаза твоим родителям…

— Родителям ладно, — вздохнула я, — а вот брату Димке, с которым мы живем в одной комнате, разделенной фанерной перегородкой…

Юрий Владимирович остановился на полном скаку и уже спокойнее уточнил:

— Я сниму квартиру, и мы пойдем туда. Хочешь?

Я отрицательно покачала головой:

— Так ведь нельзя, правда?

Он кивнул:

— Правда. Самое смешное, что мне не в чем Аллу обвинить. Даже если б и хотел — не в чем. Она идеальная жена. Она знает, что я предпочитаю на обед, а что на ужин. Она знает, какие рубашки я ношу на работу, а какие в гости. Она знает и умеет все.

Мне стало стыдно. Мне вообще как-то не приходило в голову, что Юрий Владимирович, подобно обычным людям, обедает и ужинает.

— Она умница и красавица, — с отвращением проговорил он.

Я вспомнила Галины слова:

— Воплощенная элегантность, да?

Он вздрогнул:

— Элегантность — суррогат благородства для тех, кто им не обладает. Дело не в тебе, Танька, ты не должна себя винить. Это случилось несколько лет назад. Ты не представляешь, каково это — вдруг поднять глаза за завтраком и обнаружить рядом с собою женщину, в которой все, понимаешь, все противоположно тому, что ты любишь! Это страшно, Танька. Она красива, и каждый штрих в ее красоте мне чужой. Она умна, но не в силах понять очевидных вещей, как раз тех, которые ты всегда понимаешь без слов.

— Но ведь вы когда-то на ней женились, — вырвалось у меня. Господи, какой черт тянет меня за язык!

— Да, ты права. Я еще раз говорю — ее обвинить не в чем. Наоборот. Мне было двадцать, я серьезно болел, на мне фактически поставили крест. А она все равно меня любила. Сила ее воли была такова, что я должен был выздороветь. Она — удивительная женщина. Я не помню случая, чтобы она не получила того, чего хочет. Я был уверен, что люблю ее. Разумеется, виноват я сам и никто больше. Я был молод и слеп. Вероятно, я был слабее нее. Скорее всего, я и сейчас слабее. Она железная женщина, Танька. Мы живем в одной квартире, но я ни разу не видел ее без макияжа или в халате. Или чтобы вот так, — он нежно провел рукой по моим растрепавшимся волосам. — Она никогда не ест столько, сколько хочется. У нее фигура фотомодели.

— Вы полагаете, — недоверчиво усмехнулась я, — быть такой, как я, распустехой — хорошо?

— Нет, — ответил он, — просто я люблю тебя за это. Ты такая, какая есть, а Алла всегда рассчитывает, как ей вести себя, чтобы получить то, что ей надо. И, если надо, она не остановится ни перед чем. Она пойдет по трупам. Я знаю, я видел. Это страшно, Танька. Но я убедил себя, что женщины такие все. Стоит копнуть, и каждая будет такой. Нет смысла искать то, чего в природе существовать не может. А у нас с Аллой дети. Светка и Павлик.

— Да, конечно, — согласилась я. — Вы их очень любите, да?

— Когда ты у нас появилась, я сперва не верил. Ты ведь совсем другая, Танька. Твое благородство иногда меня просто ранило. Я знал, что так не бывает, так не надо. Это даже слишком, перебор.

Я возразила:

— Одновременно со мной появилась Лилька, а она куда добрее.

Юрий Владимирович нахмурился, словно пытаясь вспомнить, кто же это такая, потом отмахнулся:

— Добрее? Не знаю. Но благородства в ней нет в помине. Благородство — вообще удивительная черта. Я не уверен, что встречал кого-нибудь, кроме тебя, в ком она была бы основным жизненным стержнем. Слишком много оно требует от человека.

— Я обычная, — попыталась объяснить ему я. — Такая, как все. Вы должны знать это. Я не хочу, чтобы вы опять обнаружили, что были слепы.

— Хорошо, — вздохнул он, — скажи мне, ты обиделась на Галю, которая после смерти брата несправедливо и злобно тебя травила?

— Ну, — опешила я, — ей ведь было плохо, понимаете?

— Оправдываешься? — он коротко засмеялся и продолжил:

— А Рита? Ты знаешь, что она с удовольствием засадила бы тебя в тюрьму? Ей что, тоже плохо?

— Да уж, не больно-то хорошо, — вспомнив недавний разговор, честно ответила я. — Вы просто не знаете, но у нее очень тяжелая жизнь. Ее можно понять.

— Именно это и потрясает меня больше всего в твоем благородстве — вот эта странная его естественность. Иногда мне кажется, что ты в принципе не способна поступить плохо. Ни при каких обстоятельствах и никогда. Так нельзя, Танька. Это перебор. Никто не просит тебя идти по трупам, но портить себе жизнь ради тех, кто в помине тебя не стоит, ты не должна. Я не хочу, чтобы ты так делала, меня это возмущает.

— Я и не делаю, — поспешила уверить я. — Это вы от влюбленности видите не то, что на самом деле. Это у вас пройдет. Нет, я, в принципе, порядочная, конечно. И совесть у меня, я думаю, есть. Она у большинства есть. Конечно, я стараюсь поступать так, чтобы она не слишком болела. Если у человека ревматизм, он ведь постарается не сидеть в сырости, потому что знает, что будет потом мучиться. С совестью, наверное, то же самое. Зачем мне, чтобы она меня мучила? Значит, я забочусь в первую очередь о себе, ведь так?

Он снова засмеялся:

— Когда тебя слушаешь, почти начинаешь верить. Все так логично! Вот ведь, сумасшествие какое. Я всегда ценил в женщине ум. Дуры меня раздражают. Но с определенного времени умные стали меня пугать. Я увидел, к а к они используют ум, и ужаснулся. А судьба подсунула мне тебя, умную и дурочку сразу. Разве мог нормальный человек на это рассчитывать?

В этот момент раскрылась дверь, и на пороге показалась уборщица с ведром. Я уставилась на нее, потрясенная. Я вообще забыла, что в мире существуют подобные вещи. А она тоже уставилась на меня, причем с крайним неодобрением. Юрий Владимирович крепко взял меня за плечо и вывел на улицу. По пути мы в основном молчали. У самого моего дома он повернул меня к себе и опять спросил:

— Ты меня любишь, Танька?

— Я вас люблю. — Я помнила, что ему хотелось словами.

— А ты часто любила раньше?

Я удивилась:

— Нет, никогда.

Для меня это было таким очевидным, я не понимала, зачем спрашивать.

Его лицо просияло откровенным самодовольством, и он твердо заявил:

— И не полюбишь больше никого. Я тебе не позволю.

Я засмеялась:

— А вдруг, прождав двадцать три года, я теперь решу пуститься во все тяжкие?

— Только попробуй! Все равно ни один из них тебя не стоит.

— А вы, в таком случае? — съязвила я.

— И я, разумеется, — с достоинством согласился он. — Только в меня-то тебя уже угораздило влюбиться, и назад не повернешь. Так ты дашь мне время, Танька?

Я в отчаянье произнесла:

— Я не знаю, как сказать, чтобы вы снова не стали обижаться, но вы должны делать так, как лучше вам. Я ведь не знаю, к а к вам лучше, только вы это знаете! У вас дети. И вообще…

— Что — вообще?

Я поняла, что он все-таки разозлился, но меня понесло, и я добавила:

— Когда человек привык, что на обед и ужин ему подают то, что ему нравится, это кажется ему естественным, и хочется чего-то другого. А на самом деле комфорт значит очень много, только люди осознают это, когда его лишатся.

Он мрачно буркнул:

— Иди, а то мы поссоримся.

А сам держал за плечи. Я никогда не думала, что убедить в чем-то влюбленного мужчину насколько трудно. Он все истолковывал не так, и я начинала представляться себе хитрой лицемеркой и ханжой. А я лишь хотела объяснить ему, чего я хочу. Он же сам просил у меня этого!

— Ты сейчас уйдешь, — вдруг вырвалось у него, — и тебя не станет.

Он посмотрел на мои руки, и я почему-то решила, что он ищет кольцо, чтобы взять на память. Я впервые пожалела, что редко ношу украшения. Ни кольца, ни цепочки — ничего. Тогда я вытащила из волос заколку. Ничего особенного она собой не представляла, самая обычная, очень удобная. Только протянуть ее я не рискнула. Я никогда не слышала, чтобы женщины дарили любимым заколки. Юрий Владимирович разжал мои пальцы и забрал ее, потом повернул меня и легонько подтолкнул к дому. И я ушла.

Дома, случайно глянув в зеркало, я застыла перед ним, потрясенная. Я стала другой! Это трудно передать словами, но я себя не узнавала. Возможно, потому, что передо мной была не прежняя Танька, а женщина, полюбившая женатого мужчину и мечтающая разрушить его семью. Танька, неужели это ты?

Я села на диван. Я не была счастлива. Я наконец-то полюбила, и меня наконец-то полюбили, но счастлива я не была. Мне было плохо. «Наверное, это мне наказание за самоуверенность, — подумала я. — Я не сомневалась, что никогда не полюблю женатого. Я осуждала Андрея и Риту. А я еще хуже. Гораздо хуже!»

Действительно, между нами была страшная и принципиальная разница. Они просто и невинно обманывали, а я хотела лишить двух детей отца. И хотела лишить отца его детей. Если хотя бы половина того, что Юрий Владимирович говорил про жену, правда, она не позволит ему с ними видеться. А он их любит. Очень любит. Он полюбил их гораздо раньше, чем меня. Они имеют на него больше прав, они от него зависят, наконец!

С другой стороны, а как быть мне? Разве я от него не завишу? Его нет со мною сейчас, и я ощущаю это почти физически. Нет, не почти! Те места, к которым он прикасался, которые он целовал, они горят, они помнят и они счастливы, а все остальное тоскует. Это трудно передать… Я никогда не подозревала, что любовь — чувство, возникающее не только в душе. Оно во всем теле, оно везде! Почему я должна жертвовать им? Я впервые полюбила в двадцать три года. Очень поздно, правда? А если я — однолюб и не полюблю больше никогда, так что ж мне, умирать теперь? Или полюблю, когда пройдет еще столько же лет, и мне будет сорок шесть, совсем старая, и я даже уже ребенка родить не смогу! Юрий Владимирович сам сказал, я не должна жертвовать собой ради тех, кто этого не стоит! Хотя именно его дети для него, наверное, стоят многого?

Никто, кроме него самого, ответа дать не мог. Я не могла. Я не знала. Я любила его, но я не знала, к а к ему лучше. Я сидела и перебирала в памяти все происшедшее. Дурацкие убийства совершенно вылетели у меня из головы. Я про них забыла. Зато разговор с Юрием Владимировичем помнила почти дословно. Все мои глупые фразы, все мои странные финты так и стояли у меня перед глазами. Он прав — я дурочка. Я все делала неправильно. Зато он… он, видимо, понимает, он помнит, даже потеряв на время разум, что порядочность — не рукавица, которую можно сегодня снять, а завтра надеть. Мне не в чем его упрекнуть. Он ничего мне не обещал, ни в чем не обнадежил. Поцеловал несколько раз в руку — вот и все. Это для меня каждый его поцелуй — невиданная драгоценность, а для взрослого женатого мужчины — ничто, детский сад. Как там? «Невинная фантазия», да? А ведь он мог делать со мной все, что угодно. Он только прикасался ко мне, и у меня в голове все плыло, и я ни в чем не могла бы ему противостоять, это точно. Все произошло бы прямо там, на работе, и мне было бы сейчас еще стыднее и отвратительнее, потому что не так все должно происходить и не там, однако противостоять я бы не могла. Не так, говоришь, и не там? А как ты себе это представляла? Он поднимет тебя на руки и отнесет в роскошную кровать под балдахином, и твой бархатный шлейф будет волочиться по полу? Я не знаю, но то, что в его поведении не было ни одного изъяна, радовало меня и терзало. А то, что он думал обо мне неправильно и не видел, какая я обыкновенная, — терзало и радовало.

Он женат. Он живет с ней семнадцать лет, а со мной познакомился совсем недавно. Но он ее не любит, даже наоборот. Тут я убеждена. Он говорил о ней… возможно, она гораздо благороднее, чем ему кажется, однако он говорил о ней с брезгливостью. Она не может этого не чувствовать, зачем же она продолжает с ним быть? Я бы не выдержала. Хотя лучше с ним, чем без него. Она ведь его любит. Конечно, любит, иначе зачем он ей? У нее и так все есть.

Я заплакала. Недели две я к этому стремилась, но мне не удавалось, а тут заплакала наконец. И, заплакав, неожиданно всей полнотой сердца почувствовала, что случившегося у меня уже никто не отберет. Страшно представить, что произойдет дальше, возможно, ничего, и мучения мои будут тогда ужасны, только сегодняшний день все равно останется, и это лучше, чем если б его не было вовсе. Этот день мой, мой навсегда, мое сокровище, мое величайшее достояние, и я должна быть благодарна за него судьбе, как бы она ни обернулась. И, в слезах, я заснула.

Наутро на работе я еще в коридоре услышала непривычно оживленный голос Зубкова. Тот рассказывал какой-то анекдот, а сослуживцы мои смеялись. Подобное случалось чуть ли ни впервые, и я немного удивилась. А, войдя в комнату, удивилась еще больше. Николай Андреевич посмотрел на меня, потрясенно и радостно улыбнулся и сказал:

— Танюша, как вы у нас вдруг похорошели. Просто чудо!

— Вероятно, мне идет синяк под глазом, — предположила я. — Очень хочется передать свою благодарность тому, кто помог мне его получить.

Завсектором как-то моментально отринул в сторону, и смутная мысль забрезжила в моем мозгу, однако развиться ей не дали. Нас позвали на совещание.

На совещании присутствовали все, включая московскую комиссию, представителей заказчика и нашего Марченко. И Юрий Владимирович, разумеется. Выглядел он ужасно. За один вечер он осунулся и постарел, я даже заметила седину в его волосах. Я неуверенно посмотрела ему в глаза, и в тот же миг он преобразился, просиял, и я снова, как вчера, ощутила свою огромную, страшную власть. Если я буду продолжать смотреть ему в глаза, он забудет, где он и зачем, а поднимет меня на руки и унесет к той самой вымечтанной мною кровати под золотым балдахином, и увидит на мне бархатный шлейф, которого нет. Мне стало стыдно, я вздрогнула и отвернулась.

Новости поражали. Марченко отстранялся от заказа, а его место занимал Зубков. Я почему-то всегда полагала, что за наши грехи заказ просто-напросто отнимут, а вот подобный вариант совершенно не приходил мне в голову. Да, Николай Андреевич оказался в выигрыше, и существенном! Он поднимется на принципиально более высокую ступень. Над ним фактически не будет теперь власти. Он станет царем и богом в одном лице, и ему почти ни с кем не придется теперь считаться. Что касается Сергея Сергеевича, то список его просчетов весьма длинен, хотя, разумеется, не во всем виноват именно он. На нас навалилась куча случайностей, а теперь всех собак пытаются повесить на начальника отдела.

У Зубкова был странный вид. Он словно боялся спугнуть птицу удачи, севшую ему на плечо, и потому застыл, задеревенел, сковал даже выражение лица, однако сквозь жесткую маску я видела сияние непередаваемого восторга. У меня стеснило сердце, и я впервые со вчерашнего вечера вспомнила про убийства. И что-то вдруг перевернулось в моей душе, и разрозненные куски головоломки встали на свои места.

— Андрей, — спросила я, едва нас отпустили, — помнишь твой прибор Э-68, который Марченко возил в Индию?

— Еще бы! — засмеялся он.

— А ты писал к нему инструкцию?

— Конечно.

— Подробную?

Андрей пожал плечами:

— Да нет. Зубков сказал мне, чтоб я писал не для чайников, а для специалистов. Ну, я так и сделал.

— И поэтому Марченко не смог его включить, — кивнула я.

— Ну… в некотором роде.

Я вздохнула и подошла к Анне Геннадьевне.

— Анна Геннадьевна, — обратилась я, — тот человек, о котором говорила мне ворожея… из-за которого я должна уволиться, поскольку от него исходит угроза… Это что, Николай Андреевич? По ее описанию получается он.

Я врала, гадалка не говорила ни о каком конкретном человеке. Анна Геннадьевна заметно растерялась:

— Ну, Танечка, ну, зачем же она так… она должна была по-другому… я предупреждала ее… все не совсем… ты поняла ее неправильно… тебе просто надо беречься…

Ей было плохо, и я не стала больше ее пытать. В конце концов, она ведь заботилась обо мне, правда? Хорошо зная своего бывшего любовника, она догадывалась, что ради карьеры тот способен на все. Естественно, она не могла быть уверенной, что он совершил два убийства, но опасения ее терзали. Вот она и предостерегала меня, видя мой излишний пыл в расследовании. Конечно, примешивались и эгоистические соображения, поскольку крах Зубкова означал и ее крах, однако основное — нежелание, чтобы рядом появился третий труп. Как я была слепа, о господи! Вика… я сразу внушила себе, что Вика видела человека, трогавшего банку с кофе, и за это поплатилась. На деле все было сложнее. Сережка Углов, опираясь на мои случайные слова, сделал вывод, что Николай Андреевич мечтает подставить приятелю ножку. Вернее, не только мечтает, но и активно действует в данном направлении. Пользуясь полной некомпетентностью Марченко, Зубков нарочно запутывал документацию, под которой подписывался наш начальник отдела, нарочно толкал на неправильные поступки. Будучи лаборанткой, Вика имела выход на любую бумагу и собирала для Сережки сведения, не подозревая, зачем. Если б Сергей Сергеевич узнал, что друг пытается его подставить, скандал разразился бы страшный. Наш завсектором не отмылся бы никогда. Теперь стало ясно, почему он спокойно среагировал на вирус в компьютере — именно он его и подпустил. Он сделал многое, чтобы испортить наши результаты. Он подбивал Владика подать неправильные сведения. Он… вспоминать можно долго. Однако Николай Андреевич прикладывал усилия к тому, чтобы дискредитировать не столько нас, сколько Марченко. Сережка просек ситуацию и… трудно точно сказать. Не думаю, что он просил денег. Скорее требовал увольнения Зубкова, мечтая получить его место. А в случае отказа рассказал бы все начальнику отдела, и Зубкова так и так уволили бы. Уволили в тот момент, когда перед ним почти воочию замаячил предел желаний, когда хитрая осторожная политика стала давать плоды. Он не собирался этого допустить, предпочитая убийство.

Но одно убийство повлекло за собой второе. Я, снова я навела на мысль бедную Вику. Результат известен. Ужасно, просто ужасно! В секторе никого не было, все куда-то разбежались, я одна сидела, подперев руками голову, и думала. Сегодня я пойду в милицию и расскажу, что знаю. А что я знаю? Ничего. Моя уверенность для них пустой звук, а доказательств нет. Только я все равно расскажу, потому что должна. И даже если Зубкова не арестуют, карьера его будет загублена. Марченко мне поверит, для Марченко моих доказательств хватит. Да, он утратил сегодня часть власти, однако его связей достаточно, чтобы в подобных обстоятельствах свалить новоявленного врага. Предателей ведь никто не любит, им боятся доверять. В моей душе разлилось злорадство. Зубков не получит того, ради чего убил двоих, не получит в любом случае! И тогда… я вздрогнула… тогда единственным кандидатом на вожделенное место останется Юрий Владимирович. Если он не совершит чего-то вызывающего, что настроит комиссию против, блестящий взлет ему обеспечен. А если совершит…

— Танечка, — послышался радостный голос у меня над ухом, — мы все пьем чай с тортом в честь приезда комиссии, а вы, оказывается, тут. Идемте!

Пальцы Николая Андреевича легли мне на руку, как раз на то место, которое накануне целовал Германн. Я почувствовала боль и в ужасе отскочила. Моя кожа, избалованная касанием губ любимого человека, не в силах была выдержать прикосновения убийцы. Видимо, я смотрела с диким, нескрываемым ужасом.

— Вы что? — изумился Зубков и тоном ниже неохотно добавил:

— А, понятно. Значит, так?

— Зачем вы убили Вику? — в отчаянье спросила я. — От нее было бы так легко откупиться! И кинули сверху этот камень, прямо на нее… как вы могли?

— Она дура, она не смогла бы держать язык за зубами, — мрачно ответил он.

— А я не стану, — предупредила я.

Он задумчиво возразил:

— Станешь, — и, вдруг вцепившись в мои плечи, потащил меня к окну.

Лишь тут я поняла, как глупа и насколько прав был Германн.

— Если вы меня сейчас убьете, — сказала я, — все ведь поймут, что это сделали вы.

— Это сделала ты сама, — возразил он, — из раскаянья. Ты убила тех двоих ради своей подруги и теперь не выдержала.

Мне следовало закричать, а голоса не было. Впрочем, Зубков, подтащив меня к открытому окну, медлил. Ему не хотелось убивать меня, но он полагал, что я не оставляю ему выхода. Я почти читала его мысли. Лишь когда он стал валить меня на подоконник, я очнулась. Я вырывалась, и кричала, и впала в какое-то неистовство, пытаясь задушить этого человека, внушавшего мне такое непреодолимое отвращение, что не было даже страха. Только он был сильнее, и он побеждал, но тут вбежал Владимир Владимирович Середа, а за ним Андрей Глуховских, а потом я ничего не помню, очнувшись лишь у дверей своей квартиры. Владимир Владимирович осторожно меня поддерживал.

— Дома-то есть кто? — поинтересовался он. — А то могу отвезти тебя к себе. К моей маме. Она хорошая.

— Нет, спасибо. Папа должен быть дома.

— Валерианки надо.

— Со мной все в порядке.

Середа пожал плечами:

— Кто б мог подумать, что он такой мерзавец? Ладно, ты пока не бери в голову. Отдохни. Допрашивать тебя будут завтра, сегодня я им не разрешил. Так что набирайся пока сил. Слава богу, хоть жива!

Дома я коротко обрисовала ситуацию папе. Он ужаснулся, но я попросила его немного потерпеть. Я хотела побыть одна, а ему все объяснить потом. Привыкнув, что я часто лечу беды уединением, он, разумеется, не возражал.

Не знаю, сколько прошло времени, когда раздался телефонный звонок. Я с замиранием сердца сняла трубку. Мне казалось, Юрий Владимирович должен мне позвонить. Нет, не должен, а просто позвонит, если ему захочется. У меня ведь сегодня был тяжелый день, и он это знает, правда?

— Таня? — спросил красивый, хорошо модулированный женский голос.

— Да.

— Это говорит жена Юрия Владимировича. Нам с вами необходимо встретиться. У моего мужа оказалась одна ваша вещь, и я хочу ее вам вернуть. Вы не выйдите во двор?

— Хорошо, — ответила я. — Сейчас.

Наверное, не следовало этого делать, но отказаться я не могла. Она — его жена. Она имеет право. Не следует уходить от проблем, следует их решать — так, кажется, учил он когда-то?

На негнущихся ногах я спустилась вниз и огляделась.

— Вы — Татьяна Дмитриевна?

Я вздрогнула. Передо мной стояли дети. Вернее, девочка лет пятнадцати и мальчик лет восьми. Увидев девочку, я впервые поверила словам Гали, что Юрий Владимирович некрасив. Дочь была необычайно на него похожа и совершенно собой не хороша. Зато сын — чудо природы. Ресницы длинные и загнутые на концах, овал лица и очерк губ безупречны и индивидуальны. Удивительно обаятельный ребенок.

— Мама скоро подойдет, — деревянным голосом сообщила Света. — Она просила подождать.

Она смотрела на меня немигающим, ненавидящим взглядом, потом сухо осведомилась:

— Сколько вам лет?

— Двадцать три, Света.

— Вы выглядите намного младше.

— Ну, куда уж младше, — вздохнула я.

— А у вас синяк под глазом, — светским тоном добавила она.

Я согласилась:

— Я знаю.

— Вы дрались? — с уважением поинтересовался Павлик.

— Точно, — кивнула я. — Такой у меня характер, драчливый. Но не просто так, а только за справедливость. Так ведь и надо, да?

— Точно, — улыбнулся он. — Это вас папа научил?

Я опешила:

— Папа?

— Ну, да! Это правда, что вы у него работаете?

— Правда.

— Вот вам повезло, так повезло. Я, когда вырасту, тоже буду у него работать. Он тогда будет большим-пребольшим начальником. Я никому подчиняться не стану, а ему стану. Потому что я тоже драчливый и не люблю, когда мною командуют. А папе можно. Папа такой. Он всегда говорит правильно и не цепляется. Правда?

— Правда.

— Другие все цепляются. И мама цепляется. Поэтому я их не люблю слушаться. А если папа велит, всегда делаю. Вот такой у меня папа. А у вас есть папа?

— Да.

— Но он не такой мировой? — с надеждой уточнил Павлик.

— Ну, это вопрос спорный.

— Не знаю. Я вот своего так люблю, так люблю, что вашему и не снилось.

— Да?

— Ну, да. Мне все мальчишки завидуют, потому что у них такого нет.

Каждое его слово забивало следующий гвоздь в крышку моего гроба, и мне становилось все труднее дышать.

— А мама наша красивая, — отчеканивая каждое слово, вмешалась Света. — А вы нет.

— Я знаю, — кивнула я.

Она вскинула на меня удивленные глаза, и я сказала:

— Простите.

— И у вас жилья нет, — отчаянно добавила она. — Вообще ничего нет. Вы нищая. Вы ничего не можете дать мужчине. Вы только можете испортить человеку жизнь. А мама может все, что угодно.

Я повторила:

— Я знаю.

Они оба очень любили отца. Это было видно. Возможно, они любили его не меньше, чем я, только иначе. Не знаю, что меня дернуло, только страшный поток страдания, струящийся от Светы, заставил меня вдруг положить руку ей на плечо. Она вздрогнула и побежала прочь, словно за ней гнались все черти ада. В тот же миг из-за угла показалась женщина. Она шла ко мне, элегантно постукивая высоченными каблуками. Она была неизмеримо хороша. Я догадалась, что она специально, наблюдая за нами, дожидалась подходящего момента.

Приблизившись, она внимательно меня оглядела, и я вдруг вспомнила, что на мне простое ситцевое платье в горошек, сшитое когда-то Лилькой. По подолу моя подруга пустила наивную белую оборочку, а на рукава пришила белые пуговички. А голову я не мыла пять дней, и косметики на мне нет, зато есть синяк под глазом. Впрочем, я и без него не слишком-то привлекательна, разве что молода. Все это отразилось в глазах Аллы так четко, словно я услыхала ее мысли.

— Это ваше? — любезно осведомилась она, протягивая мне заколку.

Она изучала пластмассовую безделушку, как отвратительного, однако любопытного монстра. Я купила эту заколку в ларьке. Наверное, Алла много лет уже не покупает ничего в ларьках.

Я взяла свою вещь, оказавшуюся у ее мужа. Алла потрепала голову сына:

— Похож на меня, как вы находите?

— Да.

— А Света — вылитый отец. Впрочем, он обожает обоих. Жить без них не может. В наше время это для мужчины большая редкость.

— Да.

— Прощайте, деточка, — снисходительно, одними уголками губ улыбнулась Алла. — Вряд ли еще увидимся.

Я почему-то надеялась, что она закатит скандал, станет кричать, а она не делала этого, и мне было еще больнее. Впрочем, зачем ей скандал? Она просветила меня насквозь коротким взглядом, выставила баллы по шкале и теперь играет на мне, как на флейте. В чем-то она совершает ошибку. Она недооценивает мою власть над Германном. Она не знает, что происходит с ним, когда я на него смотрю. Не знает — и не узнает, наверное.

Я вернулась домой.

— Папа, — сказала я, — я не могу возвращаться на эту работу после того, что случилось.

— Разумеется, Танька, — обнял меня он. — Я найду тебе другую работу.

— Я вообще не могу туда возвращаться, — пояснила я. — Даже для того, чтобы уволиться. Я теперь не могу никого из них видеть.

— И правильно, родная, — согласился он. — Я все устрою сам. Господи, какой я дурак, как же я сразу не забрал тебя оттуда, когда это началось! А ведь ты говорила мне что-то, да я отмахнулся.

— Но ведь обошлось, правда, па? — поцеловала его я. — К завтрашнему дню я возьму себя в руки. А сейчас я пойду к себе, хорошо?

Я легла на диван и спрятала лицо в подушку. «Ну, вот и конец, — подумала я. — Все кончено». Все действительно было кончено. Я сделала так, чтобы мне нечего было больше ждать. Только я все равно ждала.

Content

Александра Авророва
Гадание на кофейной гуще
(Флейта Гамлета)