Энн Райс

Кровь и золото

Моему любимому мужу Стэну Райсу и обожаемой сестре Карен О’Брайен

СЛУШАТЕЛЬ

Глава 1

Его имя Торн. На древнем языке рун имя звучало длиннее: Торнвальд. Но, превратившись в того, кто пьет кровь, он стал называть себя Торном. И вот теперь, много веков спустя, Торн лежал в ледяной пещере и грезил.

Давным-давно, только попав на землю вечных льдов, он надеялся заснуть навсегда. Однако его то и дело начинала будоражить жажда крови – и тогда с помощью Заоблачного дара он поднимался в воздух и отправлялся на поиски Снежных Охотников.

Они служили ему пищей, но он всегда был очень осторожен и пил понемногу, чтобы ненароком не убить. В случае необходимости он прихватывал с собой меха и обувь и возвращался в убежище.

Снежные Охотники не принадлежали к его народу. Темнокожие, с раскосыми глазами, они говорили на другом языке. Но он был знаком с ними с давних пор – с тех далеких дней, когда вместе с дядей ездил торговать на Восток. Торговля Торна не привлекала: он предпочитал воевать. Но те путешествия многому его научили.

Покой его ледяного сна нарушали только видения, от которых никак не удавалось избавиться. Мысленный дар доносил до него голоса тех, кто пьет кровь.

Сам того не желая, Торн видел мир их глазами, и иногда это даже доставляло ему удовольствие. В современном мире было много интересного и забавного – электронная музыка, например, звуки которой нередко доносились откуда-то издалека. Мысленный дар помог ему узнать о появлении паровых моторов и железных дорог и даже понять, что такое компьютеры и автомобили. Города, в которых он когда-то бывал, и теперь казались ему знакомыми, хотя с тех пор, как он покинул их, прошли века.

Со временем пришло осознание, что он не умрет. Одиночество само по себе не убивает. Забвения тоже недостаточно. И Торн просто погрузился в сон.

Но однажды случилось нечто странное. На тех, кто пьет кровь, внезапно обрушилась беда.

Появился некий юный певец, сказитель, по имени Лестат, и в своих песнях под звуки электронной музыки поведал всему миру древние легенды, раскрыл тайны, о существовании которых Торн даже не подозревал.

А потом воскресла темная царица – злое, жестокое и честолюбивое создание. Она утверждала, что носит в себе Священную Сущность тех, кто пьет кровь, и с ее смертью погибнет вся их раса.

Торн пришел в изумление.

Он понятия не имел, что о его народе сложены подобные предания. И не знал, верить им или нет.

Но пока он дремал, грезил и наблюдал за миром из глубины своего сна, царица с помощью своего Огненного дара уничтожала тех, кто пьет кровь, – повсюду, не пропуская на земле ни одного уголка. Торн слышал крики соплеменников, отчаянно пытавшихся спастись бегством; глазами других видел, как они погибают.

Скитаясь по миру, царица однажды подошла очень близко к Торну, но проследовала мимо, не заметив его, затаившегося в пещере. Возможно, она не почувствовала его присутствия. Но Торн всем существом ощутил ее силу – впервые он столкнулся со столь древним существом, если не считать ту, что дала ему Кровь.

И он погрузился в воспоминания о ней – о своей создательнице, рыжеволосой ведьме с кровоточащими глазами.

Его народ постигло страшное несчастье, и положение становилось все ужаснее. Соплеменники погибали один за другим.

И тогда Торн увидел, как из своих убежищ вышли древнейшие, по возрасту и силам равные царице.

Последней появилась его рыжеволосая создательница – Торн увидел ее глазами других. В первое мгновение он отказывался верить, что это действительно она. Столько воды утекло с тех пор, как они расстались в той пещере далеко на юге, что он не смел и надеяться на новую встречу. Но чужие глаза и уши предоставили неоспоримые доказательства. И глядя на нее в своих видениях, Торн испытывал смешанное чувство нежности и злости.

Та, что дала ему Кровь, выжила и стала еще прекраснее. Она ненавидела жестокую царицу и хотела ее остановить. Их взаимная ненависть уходила корнями в тысячелетия.

Наконец все собрались в одном доме: древнейшие – Первое Поколение тех, кто пьет кровь, и близкие Лестата – те, кого он любил и кого пощадила темная царица.

Они разместились вокруг стола, словно отважные благородные рыцари, однако на этом совете женщин слушали наравне с мужчинами. До Торна, недвижимо лежавшего подо льдом и снегом, смутно доносились их странные речи.

Они спорили с царицей, пытались убедить ее отказаться от коварных планов правления миром, положить конец жестокосердию и злу.

Торн внимательно слушал, но многие слова тех, кто пьет кровь, оказались выше его понимания. Ясно было только одно: темную царицу нужно остановить.

Даже молодому кровопийце Лестату, которого полюбила царица, не удалось отвратить ее от злодеяний и безрассудных планов – столь глубоко помутился разум могущественной прародительницы.

Но неужели царица воистину хранит в себе Священную Сущность всех пьющих кровь? Если это правда, то как же ее уничтожить?

Ах, если бы его Мысленный дар был посильнее! Торн жалел, что пользовался им слишком редко и не сумел достаточно развить. За долгие века покоя мощь и способности его возросли, но не настолько, чтобы с легкостью преодолевать такое большое расстояние, – сейчас он чувствовал это особенно остро.

Торн наблюдал за происходящим с открытыми глазами, словно так мог видеть яснее. И тут в комнате появилась еще одна рыжеволосая женщина – сестра-близнец той, что когда-то любила его. Их сходство было поистине необыкновенным.

Оказывается, две тысячи лет тому назад сестры потеряли друг друга и с тех пор не виделись.

А виновницей их несчастий была темная царица, из ненависти разлучившая близнецов. И вот теперь пропавшая сестра вернулась, чтобы исполнить древнее проклятие, наложенное ею на ту, которая стала источником столь многих бед. Она думала только о мести, не намереваясь садиться за стол совета, не желая сдерживать кипевший внутри гнев и внимать доводам рассудка.

Лежа в сонном оцепенении среди снегов и льдов, в холодных объятиях вечной арктической ночи, Торн наблюдал, как рыжеволосая приближается к царице.

– Мы все умрем... – прошептал он.

Однако ему не пришло в голову встать и присоединиться к своим бессмертным спутникам. Нет. Он просто смотрел. И слушал. Он дослушает до конца. Ничего другого не остается.

Наконец сестра его создательницы добралась до цели и напала на царицу. Остальные в ужасе наблюдали, как две женщины, сойдясь в жестокой схватке, сражались, словно два воина на поле битвы.

И вдруг перед мысленным взором Торна поплыло странное видение – будто он лежал на снегу и смотрел в небо.

Он увидел огромную, замысловато сплетенную сеть, растянувшуюся во всех направлениях, и внутри ее множество пульсирующих огоньков. В самом центре этой сети трепетал один-единственный язык пламени. Торн знал, что это пламя и есть царица, а остальные огоньки – все прочие кровопийцы, в числе которых и он сам. Легенда о Священной Сущности оказалась правдой – теперь он убедился в этом собственными глазами. И понял, что наступает момент, когда ему вместе с соплеменниками предстоит погрузиться во тьму и покой. Еще немного – и все будет кончено.

Раскинувшаяся вдалеке запутанная сеть ярко засверкала, центральное пламя вспыхнуло и будто взорвалось... В следующее мгновение все потускнело...

Торн почувствовал приятную вибрацию в конечностях – такое же ощущение он нередко испытывал во сне.

«Что ж, значит, мы умираем, – подумал он. – Оказывается, это совсем не больно».

На память пришла ассоциация с днем Рагнарок – днем, когда великий бог Геймдал, Освещающий Мир, подует в свой рог, созывая асов[1] на последнюю битву между богами и чудовищами, во время которой погибнет существующий мир.

– И наша война подходит к концу, – прошептал в своей пещере Торн.

Но сознание его не покидало – напротив, в голове множились и роились мысли.

До недавнего времени истинная смерть представлялась Торну наилучшим выходом. Но теперь, когда он вспомнил о своей рыжеволосой создательнице, ему страстно захотелось встретиться с ней вновь.

Почему она никогда не рассказывала ему, что потеряла сестру? Почему не поверяла ему предания, о которых в своих песнях поведал миру Лестат? А ведь она, несомненно, знала тайну царицы и Священной Сущности.

Торн вздрогнул и пошевелился во сне. Огромная, раскинувшаяся над всей землей сеть потускнела, и он с поразительной ясностью увидел двух изумительных женщин – рыжеволосых сестер-близнецов.

Они стояли рука об руку, одна – в лохмотьях, другая – в блистательном наряде, но обе великолепные и величественные в своей красоте. Чужие разумы сообщили Торну, что сестра его возлюбленной убила царицу и вобрала в себя Священную Сущность.

– Перед вами Царица Проклятых, – сказала создательница, представляя остальным вторую рыжеволосую.

Торн увидел, как исказилось лицо возлюбленной, и понял, что она страдает.

А лицо Царицы Проклятых оставалось совершенно бесстрастным.

Те, кому посчастливилось пережить катастрофу, провели вместе еще несколько ночей. Они рассказывали друг другу о себе, и их голоса звенели в воздухе, как голоса древних бардов, звучавшие в пиршественном зале. А Лестат, забыв на время об электроинструментах и музыке, снова превратился в летописца и сочинил повествование, дабы беспрепятственно поведать о состоявшейся битве миру смертных.

Вскоре рыжеволосые сестры скрылись в поисках убежища, и Торн потерял их из виду: слишком велико было расстояние.

«Не двигайся, – приказал он себе. – Забудь все, что видел. Ничего не изменилось, и нет причин подниматься изо льда. Сон – твой друг. Видения – незваные гости.

Лежи смирно – и покой возвратится к тебе. Уподобься богу Геймдалу перед призывом к битве: веди себя так тихо, чтобы слышать, как шерсть растет на спинах овец и как вдалеке, там, где растаял снег, пробивается из земли трава».

Но видения продолжались.

Лестат опять нарушил покой смертного мира. Он принес с собой из христианского прошлого удивительную тайну и доверил ее смертной девушке.

Да, этот Лестат, похоже, никогда не успокоится. Такое впечатление, что он родом из страны Торна, что он один из воинов той древней эпохи, которую так хорошо помнит сам Торн.

Его рыжеволосая создательница вернулась – обворожительно оживленная, властная и могущественная, с покрасневшими от смертной крови глазами. На сей раз она заковала в цепи несчастного Лестата.

Какие цепи способны удержать существо, обладающее подобной мощью?

Торн задумался. Действительно – какие? Казалось, еще немного – и он найдет ответ на этот вопрос.

А пока он смотрел на рыжеволосую красавицу, терпеливо сидевшую рядом со скованным Лестатом, и видел, как тот беснуется, отчаянно пытаясь вырваться из плена, и как все усилия молодого кровопийцы пропадают даром.

Из чего же они все-таки сделаны, эти мягкие на вид звенья, если до сих пор удерживают столь сильное существо? Этот вопрос не давал Торну покоя. А почему его рыжеволосая создательница любит Лестата, почему оставляет ему жизнь? Почему она так спокойна, когда он рвет и мечет от бешенства? Каково это – быть закованным ею в цепи и находиться рядом с ней?

К Торну вернулись воспоминания – беспокойные грезы о создательнице, о том, как он, смертный воин, впервые обнаружил ее в пещере северной страны – своей родины.

Это случилось ночью. Сидя за прялкой, она вырывала один волосок за другим из своих длинных рыжих локонов и наматывала их на веретено, сплетая в нить. Она работала молча и быстро, словно не замечая его приближения. Торна поразили ее кровоточащие глаза.

Стояла суровая зима, огонь за ее спиной казался необыкновенно ярким, а он, стоя в снегу, наблюдал, как она вьет тонкую нить – точь-в-точь как любая из знакомых ему смертных женщин.

«Ведьма», – громко сказал он в тот момент.

Торн стер эту сцену из памяти.

И увидел создательницу такой, какой она стала сейчас, по-прежнему сидящей возле Лестата, который, несмотря на то что почти сравнялся с ней по силе и могуществу, смирился и уже не пытался сбросить с себя странные цепи.

Наконец Лестат вновь обрел свободу. Собрав волшебные цепи, рыжеволосая создательница удалилась.

Торн все еще видел остальных, но она исчезла из поля их зрения и тем самым исчезла из поля зрения Торна.

Он еще раз клятвенно пообещал себе не выходить из дремотного состояния и постарался заснуть покрепче. Но, по мере того как сменялись ночи в ледяной пещере, беспорядочный шум окружающего мира становился все более оглушительным.

Шло время, но он никак не мог забыть лицо той, которую давно потерял, не мог забыть, что она все так же полна энергии и бесконечно прекрасна.

К нему с обостренной горечью вернулись былые мысли.

Почему же они поссорились? Разве она отвернулась от него? Почему он так ненавидел других ее спутников? Почему таил на нее зло из-за бродяг, которые, однажды встретив ее, впоследствии с восхищением вспоминали и рассказывали друг другу о своих странствиях во Крови?

А легенды? Мифические истории о царице и Священной Сущности – так ли уж важно ему было бы их услышать? Ответа Торн не знал. Легенды его не интересовали. Он окончательно запутался. И не мог выбросить из головы Лестата, скованного загадочными цепями.

Воспоминания не давали ему покоя.

И в середине зимы, когда северное солнце окончательно перестало озарять льды, Торн понял, что сон оставил его и покоя больше не будет.

Тогда он вышел из пещеры и отправился в долгий путь сквозь снега к югу. Он двигался неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться к голосам и звукам смертного мира и попытаться хотя бы приблизительно понять, где именно вскоре окажется.

Ветер развевал его длинные густые рыжие волосы. Торн почти до глаз поднял меховой воротник и стряхнул лед с бровей. Сапоги скоро промокли. Он вытянул руки, безмолвно концентрируя силы, чтобы обрести Заоблачный дар, и начал подниматься кверху, стараясь не взлетать слишком высоко.

Торн плыл над землей в поисках себе подобных, особенно таких же древних, как он сам, надеясь, что кто-то примет его и будет рад его появлению.

Ему надоело пользоваться Мысленным даром, ловить обрывки чужих впечатлений и захотелось услышать наконец живую речь.

Глава 2

Торн странствовал несколько суток, не останавливаясь ни ночью, ни днем – ведь зимой солнце не показывалось, – и наконец услышал зов своего соплеменника. Один из тех, кто пьет кровь, значительно старше Торна во Крови, ожидал его в знакомом испокон веку городе.

Даже долгое забытье в ледяной тьме не смогло стереть из его памяти это место. Когда-то здесь стоял большой торговый город с красивым собором. Однако много лет назад, направляясь на север, Торн обнаружил, что город охвачен страшной чумой, и решил, что людям не выжить.

Тогда Торн даже подумал, что все народы мира падут жертвой кошмарной болезни – ужасной, не щадившей никого на своем пути.

На него снова нахлынули воспоминания.

Словно воочию предстала перед ним чума, повеяло запахом тех времен, когда по улицам растерянно бродили осиротевшие дети, то тут, то там вырастали горы трупов и повсюду воняло разлагающейся плотью. Торн не знал, как выразить и объяснить другим ту жалость ко всему человечеству, которую он испытывал при виде обрушившегося на людей несчастья.

Он не хотел видеть, как умирают города, пусть даже совсем ему чужие. Даже питаясь зараженной кровью, он не заболевал. Но и исцелить никого не мог. Удаляясь на север, он был почти уверен, что все прекрасные творения человечества вскоре будут преданы забвению и погребены под снегом, сорной травой или мягкой землей.

Но его опасения не оправдались: погибли далеко не все. Многие обитатели этого города выжили, и их потомки до сих пор селились на узеньких средневековых улочках. Ступая по чистым, вымощенным кирпичом тротуарам, Торн неожиданно для себя испытал радостное чувство умиротворения.

Что и говорить, приятно оказаться в городе, где царит порядок и жизнь бьет ключом.

В прочных и основательных старых деревянных домах гудят и пощелкивают современные механизмы. Наконец-то ему представится возможность собственными глазами увидеть и даже потрогать руками чудесные вещи, прежде лишь мелькавшие в неясных картинах, нарисованных Мысленным даром. На экранах телевизоров словно наяву оживали разноцветные сновидения. Люди научились строить невиданные укрытия от снега и льда и чувствовали себя в такой безопасности, о какой в прежние времена приходилось только мечтать.

Как ни удивительно, но Торну захотелось побольше узнать об этих чудесах: о железных дорогах и поездах, о морских судах и самолетах, об автомобилях, компьютерах, радиотелефонах.

Может быть, ему это удастся, ведь спешить некуда. Он вернулся к жизни с другой целью, но стоит ли торопиться? Никто даже не подозревает о его существовании, за исключением того соплеменника, чей голос он слышал, того, кто с готовностью открыл ему свой разум.

Где же он – тот, кто мысленно позвал Торна всего несколько часов назад, не сообщив своего имени и лишь предложив свою дружбу?

Ответ последовал почти мгновенно. Мысленный дар явил Торну незнакомого блондина, сидевшего в задней комнате какого-то бара – в тайном убежище тех, кто пьет кровь.

«Иди ко мне».

Получив столь четкое указание, Торн поспешил на зов. За последние сто лет он много слышал о подобных местах. В своих разговорах те, кто пьет кровь, часто упоминали о вампирских барах и клубах. Они составляли своего рода вампирскую сеть.

Возникшая ассоциация заставила Торна улыбнуться.

Перед его мысленным взором снова появилась волнующая галлюцинация – огромная сеть со множеством крохотных, пульсирующих огоньков. Все пьющие кровь соединены со Священной Сущностью зловещей царицы. И вампирская сеть – бледное подобие той паутины.

Может быть, современные кровопийцы полностью отказались от Мысленного дара и теперь связываются друг с другом с помощью компьютеров? Торн запретил себе чрезмерно удивляться чему бы то ни было.

Однако смутные воспоминания о недавнем несчастье заставили его содрогнуться, и он почувствовал, как по коже побежали мурашки.

Оставалось только надеяться, что новый друг окажется существом воистину древним, а не юным незрелым неумехой и подтвердит истинность видений, посетивших Торна во сне.

Он молился, чтобы призвавший его соплеменник обладал словесным даром, ибо больше всего на свете жаждал услышать человеческую речь. Самому Торну редко удавалось подобрать нужные слова. А сейчас ему как никогда прежде хотелось стать слушателем.

Падал легкий снег, когда он, добравшись почти до конца круто уходившей вниз улочки, увидел название бара: «Оборотень».

Смешно.

Значит, теперь кровопийцы вот так беспечно, безрассудно развлекаются, подумал он. В его времена все было иначе. Разве нашелся бы среди его народа хоть один человек, кто не поверил бы, что можно превратиться в волка? Люди были готовы на все, лишь бы отвратить от себя такую напасть.

И вот вам пожалуйста: игра, забава, размалеванная вывеска, болтающаяся на холодном ветру, ярко горящие огни в зарешеченных окнах.

Он потянул на себя ручку тяжелой двери и оказался в битком набитом жарком помещении, пропитанном запахами вина, пива и человеческой крови.

Потрясающе! По правде говоря, ему еще никогда не приходилось испытывать подобные ощущения. Жар разливался повсюду – ровный, восхитительный. Торну вдруг пришло в голову, что ни один смертный даже не представляет, как это на самом деле приятно.

Ибо в древние времена люди страдали от холода, а лютые зимы становились всеобщим проклятием.

Но предаваться размышлениям некогда.

«Ты не должен ничему удивляться», – напомнил себе Торн.

Однако не мог сдвинуться с места, парализованный присутствием неустанно болтающих смертных, запахом их крови. На мгновение все, кроме жажды, отошло на второй план. Окруженный шумной толпой равнодушных, ни о чем не подозревающих людей, он боялся, что вот-вот потеряет контроль над собой, схватит одного, потом другого – и тогда посетители бара, обнаружив присутствие монстра, набросятся на него и уничтожат.

Торн нашел свободное место в уголке и, прислонившись к стене, закрыл глаза.

Его вновь охватили воспоминания. На этот раз о том, как члены его клана тщетно носились по горам в поисках рыжеволосой ведьмы. Они не могли ее найти, ибо только он, Торн, знал, как выглядит ведьма. Только он видел, как она, вырвав глаза у мертвого воина, вложила их в собственные глазницы и как потом, едва различимая в неплотной снежной мгле, вернулась в свою пещеру, а там вновь села перед прялкой, взяла в руки веретено и принялась скручивать тонкую золотисто-рыжую нить.

Члены клана твердо решили ее уничтожить, и Торн, взяв топор, последовал за ними.

Теперь-то он понимал, каким оказался дураком. Ведь рыжеволосая красавица показалась ему по собственной воле, ибо специально пришла на север, чтобы найти себе такого могучего воина. Она выбрала Торна, полюбив его за молодость, за силу, за несгибаемое мужество.

Он открыл глаза.

Смертные не обращали на него внимания, не замечали изношенную одежду. Но долго ли будет так продолжаться? Денег у него нет – не на что купить место за столом или стакан вина.

Но тут снова зазвучал голос того, кто пьет кровь, – вкрадчивый, успокаивающий:

«Не обращай внимания на толпу. Они ничего не понимают, не подозревают ни о нашем существовании, ни о причинах нашего присутствия в этом баре. Они лишь пешки. Подойди к задней двери, толкни ее изо всех сил – и она откроется».

Торн не представлял, как пройти мимо смертных так, чтобы они не догадались, кто он такой.

Но он обязан преодолеть страх. Нужно наконец встретиться с таинственным кровопийцей, который пригласил его в этот бар.

Наклонив голову и подняв воротник, он пробрался сквозь скопище смертных, расталкивая в стороны их мягкие тела и стараясь не встречаться взглядом с теми, кто обращал на него внимание.

В дальнем конце бара он увидел дверь без ручки, толкнул ее, как было велено, и...

И оказался в большом, тускло освещенном помещении с несколькими деревянными столами, на каждом из которых стояли толстые свечи. В этом зале было так же тепло и уютно, как и в первом.

Тот, кто пьет кровь, был один.

Торн увидел высокого стройного мужчину со светлыми, почти белыми, волосами, чуть отливавшими желтизной, – длинными, густыми, тщательно расчесанными. Взгляд голубых глаз казался суровым, а лицо, поражавшее изяществом черт, на первый взгляд мало отличалось от лица смертного, ибо кожу его покрывал тончайший слой смеси из крови и пепла, придававший ей естественный цвет. Капюшон ярко-красного плаща был откинут назад.

Торн отметил про себя, что мужчина благороден, красив и, скорее всего, хорошо образован. Судя по внешности, он был более привычен к книгам, чем к мечу, о чем свидетельствовали и крупные, но узкие ладони с длинными пальцами.

И тут Торна осенило: этот мужчина вместе с другими пьющими кровь сидел за столом во время совета, на котором решалась участь темной царицы.

Да, благодаря Мысленному дару Торн видел, что именно этот древний кровопийца больше всех старался урезонить царицу, хотя время от времени в его глазах сверкали искры ярости и ненависти и было ясно, что он с трудом сдерживается, не позволяя клокотавшим внутри чувствам вырваться наружу.

Да, Торн видел, как во имя спасения остальных он старался тщательно подбирать и обдумывать каждое свое слово.

Тот, кто пьет кровь, указал Торну на место справа, у стены, и тот послушно опустился на длинную кожаную подушку. Прямо перед ним зловеще плясал огонек свечи, и отблески пламени игриво посверкивали в глазах хозяина. Торн ощутил запах чужой крови и догадался, что аромат исходит от собеседника.

«Да, я уже насытился, но составлю компанию и тебе. Ты нуждаешься в пище».

– Да, – согласно кивнул Торн. – Ты даже не представляешь, как давно я не охотился. Там, среди снега и льда, обходиться без крови было легко. Но теперь, когда вокруг, совсем рядом, столько этих слабых, хрупких созданий...

– Ясно, – сказал тот, кто пьет кровь. – Я тебя понимаю. Впервые за долгие годы Торн произнес слова вслух и прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Да, память – это проклятие, думал он, но одновременно и величайший дар. Потеряешь память – считай, потерял все на свете.

Ему вспомнился эпизод из древнего сказания его народа: бог Один пожертвовал глазом за позволение сделать всего один глоток из источника великой мудрости и девять дней провисел на священном дереве, чтобы обрести дар ясновидения. Нет, все было еще сложнее. Один получил не только мудрость и дар ясновидения. Испив священного меда, он обрел магические руны.

Однажды, много лет назад, жрецы священной рощи дали Торну выпить такого меда, и он, встав посреди отцовского дома, исполнил песнь о рыжеволосой ведьме, пьющей кровь, о прекрасной ведьме, которую ему довелось увидеть собственными глазами.

Все, кто слышал эту песнь, хохотали и насмехались над сочинителем. Но когда она принялась убивать членов клана, они перестали смеяться, а увидев бледные тела с вырванными глазами, провозгласили его героем.

Торн вздрогнул и встряхнулся. С плеч и волос посыпались остатки снега. Небрежным жестом он смахнул льдинки с бровей, и они мгновенно растаяли на пальцах.

Он огляделся в поисках камина, но открытого огня нигде не увидел. Тепло будто по волшебству проникало через маленькие оконца. Чудесно! Достаточно согреться – и забываешь обо всем на свете. Внезапно ему захотелось стянуть с себя одежду и всем своим существом погрузиться в благословенный жар.

«В моем доме есть камин. Я провожу тебя туда».

Словно вдруг очнувшись от транса, Торн виновато взглянул на незнакомца и отругал себя за непростительно долгое молчание. Как это бестактно с его стороны!

Тот, кто пьет кровь, наконец заговорил вслух:

– Не переживай. Это вполне естественно. Ты понимаешь мою речь?

– Да, это язык Мысленного дара. Он известен всему миру. – Торн пристально посмотрел на незнакомца. – Меня зовут Торн. Моим богом был Тор. – Он поспешно сунул руку за пазуху и извлек из-под изношенного меха золотой амулет на цепочке. – Такие вещи не ржавеют от старости, – сказал он. – Молот Тора.

Тот, кто пьет кровь, кивнул.

– А кто твои боги? – спросил Торн. – Кто они? Я не о вере, а о том, что утеряно безвозвратно, о том, что не удалось сохранить ни тебе, ни мне. Ты понимаешь, о чем я?

– Боги Древнего Рима. Такова моя утрата, – сказал незнакомец и добавил: – Меня зовут Мариус.

Торн кивнул. Какое счастье – говорить вслух и слышать в ответ чей-то голос. На мгновение он забыл о жажде крови – ему хотелось только внимать обращенным к нему словам.

– Поговори со мной, Мариус, – попросил он. – Расскажи о чудесах, которым был свидетелем, обо всем, о чем сочтешь нужным...

Он хотел замолчать, но не мог.

– Однажды я разговаривал с ветром и поверил ему свои мысли и все, что накопилось на сердце. Но когда я ушел на север, во льды, слова кончились. – Он умолк, глядя Мариусу прямо в глаза. – Душа слишком болит. У меня и мыслей-то не осталось.

– Понимаю, – ответил Мариус. – Сейчас мы отправимся в мой дом, где тебя ждет ванна, чистая одежда – все, что понадобится. Потом мы поохотимся, ты восстановишь силы, а тогда и поговорим. Мне есть что рассказать, говорить я могу долго и готов поведать тебе о многом.

С губ Торна сорвался долгий вздох. Глаза его увлажнились, руки задрожали. Не в силах сдержать чувства, он благодарно улыбнулся и вновь всмотрелся в лицо собеседника. Ни следа обмана или коварства – только мудрость и искренность.

– Друг мой!

Торн наклонился и поцеловал Мариуса в знак приветствия, а потом прокусил язык, наполнил рот кровью и раскрыл губы навстречу губам Мариуса.

Такой поцелуй не удивил Мариуса. Он и сам следовал старинному обычаю и принял кровь с явным наслаждением.

– Теперь мы не имеем права ссориться по мелочам, – сказал Торн.

Он устроился у стены и вдруг почувствовал, что смущен и растерян. Его одиночеству пришел конец, и эта мысль едва не заставила Торна расплакаться. Ему казалось, что у него не хватит сил выйти на щемящий холод и добраться до дома Мариуса.

– Идем, – сказал Мариус. – Я тебе помогу.

Они вместе поднялись из-за стола.

На сей раз, минуя толпу смертных и чувствуя на себе любопытные взгляды десятков ярких, сияющих глаз, Торн испытывал еще большие мучения.

К счастью, пытка длилась недолго, и вскоре они снова оказались на узкой улочке. В воздухе кружился мягкий снег.

Мариус крепко обнял Торна, а тот судорожно хватал ртом воздух – он задыхался, сердце бешено стучало в груди. Порыв ветра швырнул ему в лицо целую пригоршню снега – и зубы заныли от холода. Пришлось ненадолго остановиться и жестом попросить нового друга подождать.

– Мысленный дар показал мне так много нового, – сказал Торн. – Я ничего не понимаю.

– Думаю, что смогу все объяснить, – отозвался Мариус. – Во всяком случае, то, что знаю, а ты уж сам решай, что тебе делать с моими объяснениями. В последнее время от моих знаний мало проку. Я одинок.

– Я останусь с тобой, – сказал Торн.

Эта чудесная атмосфера товарищества разрывала ему душу.

Они шли долго, и к Торну постепенно возвращались силы. Теплый бар остался в прошлом и теперь казался не более чем миражом.

Наконец перед глазами Торна возник красивый дом с высокой остроконечной крышей и множеством окон. Мариус вложил ключ в замок, и они вошли в широкий холл.

Ветер и снег продолжали бесноваться за дверью.

Из комнат в холл падал мягкий свет. Стены и потолок, обшитые лакированным деревом, сияли, паркет на полу был уложен красиво и аккуратно.

– Этот дом построил для меня один современный гений, – объяснил Мариус. – Мне довелось жить во многих домах, созданных в различных стилях. Этот – лишь один из многих. Проходи.

В большой комнате Торн увидел прямоугольный каменный камин, встроенный в деревянную стену. На решетке аккуратной кучкой лежали дрова – оставалось лишь поднести спичку. За огромными стеклами сияли огни ночного города. Торн понял, что они находятся на вершине холма, а под ними раскинулась долина.

– Идем, – сказал Мариус. – Я должен представить тебя тому, с кем живу.

Торн встревожился, потому что не уловил признаков присутствия чужака, но все же проследовал за Мариусом налево, в другую комнату, где его глазам открылось странное, интригующее зрелище.

Комната была заставлена множеством столов – или то был один огромный широкий стол? Так или иначе, всю поверхность покрывал удивительный миниатюрный ландшафт: горы и равнины, города и деревни. Повсюду росли деревья, кое-где даже виднелись крохотные кустики, а местами лежал снег, как будто в один уголок пришла зима, а в другом стояла весна или осень.

В бесчисленных домах мерцали огоньки; озера, сделанные из какого-то твердого вещества, блестели, как будто наполненные настоящей водой. Горы были прорезаны туннелями, а по изогнутым стальным рельсам, в разных направлениях пересекавшим пустоши, бежали крохотные поезда, на вид металлические, как две капли воды похожие на настоящие, мчащиеся по огромному современному миру.

Над миниатюрной страной восседал один из тех, кто пьет кровь, – он и не подумал оторваться от своего занятия, чтобы взглянуть на вошедшего Торна. В момент перерождения он был молодым мужчиной – высоким, худощавым, с длинными изящными пальцами и блекло-светлыми волосами – такой оттенок характерен скорее для англичан, чем для скандинавов.

На небольшом расчищенном пространстве стола прямо перед ним лежали кисти и стояли несколько бутылочек с краской. Мужчина разрисовывал ствол деревца и, видимо, намеревался поместить его в один из уголков раскинувшегося на всю комнату мира, частью которого словно был и он сам.

При виде великолепного ландшафта, окружившего и практически поглотившего своего создателя, Торна охватило радостное чувство. Он подумал, что готов часами рассматривать крошечные здания. Этот мирок в корне отличался от грубой реальности за окном – его любили, защищали и было в нем нечто загадочное и пленительное.

Несколько поездов, бежавших по извилистым рельсам, негромко гудели, как пчелы в улье. Маленькие окошечки вагонов светились.

Все бесчисленные мелочи в стране чудес были тщательно продуманы.

– Я чувствую себя снежным гигантом, – прошептал Торн, желая тем самым выразить дружеские чувства молодому соплеменнику.

Но тот никак не отреагировал и молча продолжал наносить коричневую краску на ствол деревца, аккуратно удерживая его пальцами левой руки.

– Города и села просто очаровательны, – уже менее уверенно произнес Торн.

Однако мужчина будто не слышал. Быть может, у него нет ушей?

– Дэниел, – негромко обратился к нему Мариус, – ты не хочешь поздороваться с Торном? Сегодня он наш гость.

– Добро пожаловать, Торн, – сказал Дэниел, не поднимая глаз.

И, как будто в комнате не было ни Торна, ни Мариуса, он, закончив раскрашивать ствол, отложил в сторону кисть, взял другую, окунул ее в одну из бутылочек и коснулся кончиком кисти предназначенного для дерева места в своей стране. Затем он плотно прижал дерево к поверхности в намеченной точке, и оно осталось стоять, словно пустило корни.

– В доме много подобных комнат, – ровным голосом объяснил Мариус, спокойно взглянув на Торна. – Посмотри сюда. – Он указал на груды коробок, валяющихся под столом. – Такие деревья и дома можно покупать тысячами. Дэниел конструирует великолепные здания – видишь, какие они замысловатые? С некоторых пор он только этим и занимается.

Торн почувствовал в словах Мариуса легкий упрек, но молодой мужчина не обратил на это никакого внимания. Он уже взял в руки новое дерево, тщательно осмотрел плотную зеленую массу, изображавшую ветвистую крону, и снова взялся за кисть.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то из нас увлекался чем-либо с такой страстью? – спросил Мариус.

Торн покачал головой. Нет, он не видел. Но понимал, как такое случается.

– Иногда бывает, что кто-либо из пьющих кровь находит себе занятие и сам не замечает, как погружается в него с головой, забывая обо всем остальном, – снова заговорил Мариус. – Помню, много веков тому назад мне рассказали об одной нашей соплеменнице, жившей где-то на юге. Ее единственной страстью были красивые морские раковины, и она искала их на берегу ночи напролет, иногда до самого рассвета. Она охотилась, пила кровь, но всегда спешила вернуться к своему занятию. Причем, едва взглянув на очередную найденную раковину, она тут же отбрасывала ее в сторону и принималась искать новую. Больше ее ничто не интересовало. Так и Дэниел: он тоже в плену – у своих городов. И не желает заниматься чем-то другим. Я, можно сказать, за ним присматриваю.

Торн пришел в замешательство, но из уважения к хозяину дома промолчал. Он не понял, произвели ли слова Мариуса хоть какое-то впечатление на его друга, упорно продолжавшего свой кропотливый труд.

И вдруг Дэниел рассмеялся – негромко и добродушно.

– Пройдет еще какое-то время – и к нему вернутся прежние способности, – сказал Мариус.

– Ну, это ты так думаешь, – хмыкнул Дэниел.

Он произнес эти слова очень тихо, скорее пробормотал. А потом снова окунул кисть в бутылочку с пастой, заставлявшей деревья неподвижно стоять на зеленой траве, плотно прижал основание ствола к поверхности стола и вытащил из коробки следующий саженец.

Тем временем маленькие поезда с шумом мчались по равнине, мимо гор, мимо церкви с заснеженной крышей, мимо домов. Надо же, там были и люди – совсем маленькие, но выглядевшие вполне правдоподобно.

– Можно, я встану на колени и рассмотрю все как следует? – почтительно спросил Торн.

– Конечно, – разрешил Мариус. – Ему будет приятно.

Торн опустился на колени и приблизил лицо к деревеньке, состоявшей из сбившихся в кучку маленьких зданий. Он разглядел хрупкие вывески, но не сумел их прочитать.

Подумать только! Пробудившись от сна, чтобы вернуться в огромный мир, он попал сюда и увидел миниатюрную вселенную.

Мимо него с грохотом и ревом промчался поезд. Торну показалось, что он заметил в крошечных вагонах маленькие фигурки.

На секунду вообразив, будто этот рукотворный мир и есть реальность, он позабыл обо всем остальном и понял, в чем заключается его очарование. Это его испугало.

– Красота какая! – с благодарностью произнес он, вставая.

Молодой мужчина ни жестом, ни словом не отреагировал на слова Торна.

– Ты охотился, Дэниел? – спросил Мариус.

– Сегодня нет, Мариус.

Молодой человек неожиданно поднял взгляд на Торна, поразив того необычным фиолетовым оттенком глаз.

– Скандинав? – удивился Дэниел. – Рыжий, как близнецы. – Он негромко рассмеялся, но это был смех безумца. – Создание Маарет. Сильный!

Слова Дэниела застали Торна врасплох. Голова так закружилась, что он чуть не потерял равновесие и лишь усилием воли сумел удержаться на ногах.

Первым его желанием было ударить легкомысленного юнца, и он уже занес было кулак... Но Мариус твердо схватил его за руку.

Перед глазами Торна поплыли недавние видения. Он вновь явственно увидел близнецов – свою возлюбленную создательницу и ее пропавшую сестру. Царица Проклятых... Перед его мысленным взором возник беспомощный, плененный Лестат. Из чего же рыжеволосая создательница сделала столь прочные оковы? Ясно одно: металлические цепи не смогли бы удержать столь могущественного кровопийцу.

Торн поспешил прогнать тревожащие душу мысли и вернуться к реальности, уцепиться за происходящее в настоящий момент.

Мариус, крепко удерживая руку Торна, вновь обратился к Дэниелу:

– Если хочешь поохотиться, позволь мне пойти с тобой.

– Нет, не стоит, – отказался Дэниел.

Он вернулся к своему занятию. Вытащив из-под стола большой сверток, он поднял его повыше и показал Мариусу. На коробке был не то нарисован, не то напечатан – Торн не разобрал – трехэтажный дом с окнами.

– Хочу собрать такой дом, – сказал Дэниел. – Он очень сложный, такие мне еще не попадались, но благодаря своей вампирской крови я справлюсь с задачей – вот увидишь. Такому, как я, это не составит труда.

– Тогда мы оставим тебя на время, – сказал Мариус. – Только, пожалуйста, никуда не выходи без меня.

– Ни за что на свете, – ответил Дэниел, торопливо срывая крышку с коробки, внутри которой были аккуратно уложены деревянные детали различной формы. – Сходим на охоту завтра вечером. И ты сможешь вновь опекать меня, как малого ребенка, раз уж тебе так нравится.

Продолжая дружески, но по-прежнему крепко сжимать руку Торна, Мариус вывел его из комнаты и закрыл дверь.

– Когда Дэниел идет на охоту один, – объяснил он, – то обязательно попадает в какую-нибудь неприятную историю. Иногда он голодает слишком долго и доводит себя до такого состояния, что не в силах охотиться самостоятельно. А бывает, он не может найти дорогу домой, и тогда приходится его искать. Дэниел и смертным был таким же. Кровь почти не изменила его характер. А теперь вот он стал рабом своих маленьких миров. Ему нужно только свободное место и коробки с домами и деревьями – он их заказывает по компьютеру.

– Значит, у тебя есть эти странные мыслящие моторы? – заинтересовался Торн.

– Да, причем очень хорошие. В моем доме найдется все, что нужно, – сказал Мариус. – Но ты устал. Да и одежда износилась. Тебе пора освежиться. Поговорим позже.

По короткой деревянной лестнице он провел Торна наверх, в просторную спальню. Деревянные стены и двери были расписаны в желто-зеленой гамме, пол сверкал полировкой, а кровать стояла в огромной резной нише. Изысканно отделанная спальня – казалось, в ней не осталось ни одного уголка, которого бы не коснулась рука человека, – вызывала ощущение уюта и безопасности.

Широкая дверь вела в необъятных размеров ванную, где стены были обиты шершавыми деревянными панелями, пол выложен камнем и повсюду стояли зажженные свечи, в неярком сиянии которых дерево выглядело особенно красивым.

Торн почувствовал, что у него начинает кружиться голова.

Самое сильное впечатление производила огромная деревянная ванна в форме гигантской бочки, наполненная горячей водой. Она с легкостью могла бы вместить несколько человек одновременно. Поодаль на табурете стояли вазы с ароматными сухими цветами и травами. Были там и бутыли с маслами, и горшки – наверное, с притираниями.

Торну не верилось, что ему разрешат здесь помыться.

– Снимай грязную одежду, – велел Мариус. – Ее нужно выбросить. Оставить что-нибудь, кроме ожерелья?

– Нет, не надо, – ответил Торн. – Смогу ли я отплатить тебе за все?

– Уже отплатил, – сказал Мариус.

Он снял кожаную куртку и стянул через голову шерстяную тунику. Грудь его была гладкой, без единого волоска, а кожа поражала той особой бледностью, которая свойственна только самым древним из тех, кто пьет кровь. Но мощное тело отличалось природной красотой и свидетельствовало о том, что перерождение произошло, когда Мариус был в самом расцвете сил. Впрочем, угадать его возраст, будь то в смертной жизни или в бессмертии, Торн не мог.

Мариус снял кожаные ботинки и длинные шерстяные брюки и, не дожидаясь Торна, ступил в горячую воду, жестом пригласив последовать его примеру.

Торн так поспешно сбросил с себя отороченную мехом куртку, что она порвалась, потом дрожащими пальцами стянул превратившиеся в лохмотья штаны. Через мгновение он уже разделся донага и принялся торопливо собирать с пола остатки одежды. Скрутив лохмотья в небольшой сверток, он огляделся по сторонам.

– Ни о чем не беспокойся, – сказал Мариус, едва различимый в клубах поднимавшегося вверх пара. – Иди сюда, в ванну. Согрейся.

Торн послушно ступил в горячую воду, опустился сначала на колени, а потом еще ниже – так, чтобы погрузиться по шею, и почувствовал, как его охватывает полное, самозабвенное блаженство. Он мысленно произнес коротенькую благодарственную молитву, выученную еще в далеком детстве.

Взяв из вазы горсть сушеных лепестков и трав, Мариус рассыпал душистую смесь по поверхности воды.

Помещение мгновенно наполнилось ароматами летнего сада.

Торн закрыл глаза, с трудом веря, что все происходит на самом деле: его пробуждение, долгое путешествие, встреча с Мариусом и теперь вот это восхитительное купание в роскошной ванне прекрасного дома. Ему казалось, что еще немного – и он, жертва Мысленного дара, добровольный изгнанник, очнется в холодной и пустой пещере, обреченный лишь на горькие воспоминания и бесплодные мечты.

Он медленно наклонил голову и плеснул в лицо пригоршню горячей воды – раз, другой, а затем, словно собравшись с духом, с головой окунулся в воду.

Теперь Торн окончательно согрелся, словно и не мерз никогда. Взглянув сквозь пар в окно, он увидел кружащиеся в воздухе снежинки и несметное число огней. Сознание того, что зима так близко и одновременно так далеко, было восхитительным.

Он внезапно пожалел, что вернулся в мир ради столь мрачного замысла.

Почему нельзя служить только добру? Почему нельзя делать только приятные вещи? Нет, ему никогда не удавалось так жить.

Как бы то ни было, следует сохранить тайну: ни к чему обременять его нового друга признаниями и покаянием. Впрочем, не стоит омрачать печальными мыслями и собственное существование.

Он взглянул на своего спутника.

Мариус сидел, прислонившись к деревянной стенке ванны, положив руки на край. Мокрые волосы прилипли к шее и плечам. Он не смотрел на Торна, но всем своим видом давал понять, что не забыл о его присутствии.

Торн снова на миг окунулся с головой, потом вытянул вперед руки, лег на воду – и вдруг стремительно вскочил и обернулся вокруг своей оси, чтобы стекла вода. Восторженно рассмеявшись, он провел пальцами по волосам на груди, опять опустил голову и несколько раз помотал ею в воде, чтобы как следует промыть густые волосы. Наконец он выпрямился и сел с удовлетворенным видом, в точности скопировав позу Мариуса.

Они посмотрели друг на друга.

– Значит, ты живешь среди смертных и чувствуешь себя в безопасности? – спросил Торн.

– Никто не верит в реальность нашего существования, – ответил Мариус. – Что бы люди ни увидели, они все равно станут сомневаться. А за деньги можно купить что угодно.

Голубые глаза смотрят серьезно, лицо безмятежно, словно в душе нет ни одной зловещей тайны, ни следа ненависти. Но внешность обманчива.

– За чистотой в доме следят смертные, – сказал Мариус. – А я плачу им деньги за ту работу, которую они выполняют. Достаточно ли ты успел познакомиться с современным миром, чтобы понять, как такие места обогреваются, проветриваются, как обеспечивается безопасность?

– Да, наверное, – ответил Торн. – Но ведь никто из нас не может считать себя в безопасности, когда спит, – разве не так?

Мариус горько улыбнулся.

– До сих пор смертные не причиняли мне вреда.

– Ты говоришь о царице и о тех, кого она уничтожила?

– Об этом и не только. Всякое бывало.

Безмолвно, пользуясь лишь Мысленным даром, Мариус сообщил Торну, что сам он охотится только на преступников.

– Таким образом я остаюсь в мире с человечеством, – объяснил он уже вслух. – Только так и удается выжить. Мысленный дар позволяет мне без труда отыскать убийцу. В больших городах их хватает.

– А я предпочитаю отпивать всего по нескольку глотков, – сказал Торн. – Поверь, обжорство не в моем обычае. Я отпиваю от многих, но никто не умирает. Так я прожил несколько веков среди Снежного народа. В первые годы после перерождения я не обладал таким умением: стремился поскорее насытиться и часто вел себя слишком безрассудно. Но потом научился. На моей совести нет ни одной погубленной души. Обычно я заходил в переполненные таверны и отпивал то от одного, то от другого – как пчела, перелетающая с цветка на цветок.

Мариус улыбнулся.

– Хороший обычай. Ты проявлял удивительное для сына Тора милосердие. – Улыбка стала шире. – Истинное милосердие.

– Презираешь моего бога? – настороженно спросил Торн.

– Дело не в этом, – ответил Мариус. – Я говорил, что утратил веру в римских богов, но, по правде говоря, ее у меня и не было, ибо я слишком хладнокровен по натуре. Не поклоняясь богам, я отношусь к ним скорее как к героям эпических сказаний. О Торе, например, насколько мне известно, упоминают многие предания, повествующие о кровопролитных войнах, о бесконечных битвах, о громе небесном. Так?

Торн даже не пытался скрыть, какое удовольствие доставляет ему беседа. Мысленный дар не допускал столь тесного общения, к тому же речи Мариуса не только радовали Торна своим звучанием, но и заставляли его думать и рассуждать.

– Да, предания, поэтические сказания, – кивнул Торн, – но не было для меня ничего более ясного и реального, чем раскаты грома, раздающиеся в горах, когда Тор опускает молот. И по ночам, когда я один выходил из отцовского дома навстречу дождю и ветру, когда бесстрашно взбирался по сырому склону, чтобы услышать гром, я знал, что бог рядом. Но я был далек от поэзии.

Он помолчал, вспоминая родные места и свою юность, а потом тихо произнес, не глядя на Мариуса:

– Я слышал и других богов. Громче всех остальных звучал голос Одина, возглавлявшего неистовую охоту в небесах. Да, я видел, как они, словно бесплотные духи, проносились мимо, и никогда их не забывал.

– А сейчас видишь?

Мариус задал вопрос не из желания поддразнить Торна, а из неподдельного интереса и, быть может опасаясь, что тот неправильно истолкует его намерение, поспешил добавить:

– Надеюсь, что да.

– Не знаю, – ответил Торн. – Это было так давно. Никогда не думал, что смогу вновь обрести такую способность.

Но перед его мысленным взором они предстали словно наяву. Сидя в теплой ванне, успокоившей кровь, изгнавшей из тела жестокий холод, он видел перед собой морозную долину, слышал грозовые раскаты, взирал на пролетавших высоко над головой призраков – утраченных мертвых, спешащих по небу за богом Одином.

«Идите за мной, – велел тогда Торн своим спутникам, юнцам, тайком покинувшим вместе с ним зал. – Мы отправимся в рощу и постоим среди деревьев, пока грохочет гром».

Священная земля пугала их, но они не смели выказать страх.

– Ты истинное дитя викингов, – тихо сказал Мариус.

– Так называли нас бритты, – ответил Торн. – Насколько я помню, сами мы это слово не употребляли и узнали его только от врагов. О, как они кричали, когда мы взбирались на стены их укреплений, когда забирали золото с алтарей их храмов. Я и сейчас слышу эти вопли.

Он сделал паузу и пристально посмотрел на Мариуса.

– Поражаюсь твоему терпению. Тебе действительно интересно.

Мариус кивнул.

– Да, очень.

Он коротко вздохнул и взглянул сквозь толстую стеклянную стену на улицу.

– Одиночество тяготит меня, друг мой. Я не могу оставаться в обществе тех, кто мне особенно близок. А они не терпят моего присутствия, ибо не желают простить то, что я когда-то сделал.

Это неожиданное признание удивило Торна. Он вспомнил Лестата и его песни. Вспомнил тех, кто собрался на совет, когда восстала темная царица. Он знал, что все они выжили и что этот блондин, Мариус, вел себя куда благоразумнее остальных.

– Извини, я не хотел тебя перебивать, – сказал Мариус. – Ты как раз собирался перейти к главному.

– Я только хотел сказать, что успел многих убить еще до того, как стал пить кровь, – объяснил Торн. – Я размахивал направо и налево не только молотом Тора, но и мечом и топором. Мальчишкой я сражался бок о бок с отцом. Можешь не сомневаться, он умер не от болезни, но пал в бою, с оружием в руках, как и подобает настоящему воину.

Торн помолчал.

– А ты, мой друг? – после паузы спросил он. – Ты не был солдатом?

Мариус покачал головой.

– Нет. Я был сенатором, законотворцем, так сказать, и отчасти философом. Да, я участвовал в битвах – так хотела моя семья – и занимал в своем легионе высокое положение, но служил недолго и, как только представилась возможность, вернулся домой, к своей библиотеке. Я любил книги. И сейчас люблю. И в этом доме, и во всех других, которые мне принадлежат, много книг – им отведены специальные помещения. А вот духом сражения я так и не проникся.

Мариус наклонился и плеснул водой себе в лицо, как прежде Торн.

– Пора, – сказал он. – Покончим с одним удовольствием и позволим себе другое. Пойдем охотиться. Я чувствую, как ты голоден. Для тебя приготовлена одежда и все необходимое. Или ты хочешь подольше погреться в горячей воде?

– Нет, достаточно, – с готовностью откликнулся Торн, стыдясь признаться, что давно уже не ощущал во рту вкуса крови.

Он снова ополоснул лицо и волосы, окунулся напоследок с головой и встал, откидывая со лба мокрые пряди.

Мариус уже выбрался из ванны и протягивал Торну большое белое полотенце.

Толстое и достаточно жесткое, оно идеально подходило для того, чтобы вытереться насухо, ведь у тех, кто пьет кровь, кожа не впитывает жидкость. В первый момент Торна пробил озноб, но он быстро согрелся, яростно теребя волосы, чтобы выжать из них последние капли.

Мариус достал свежее полотенце, тщательно осушил им плечи и спину Торна, еще раз протер его спутанные волосы и начал расчесывать их, освобождая от колтунов.

– Друг мой, а где же рыжая борода? – спросил он. – Помнится, у скандинавов, которых я встречал в Византии, были рыжие бороды. Кстати, тебе что-нибудь говорит название Византия?

– Конечно, – ответил Торн. – Меня возили в этот удивительный город. – Он повернулся и взял полотенце из рук Мариуса. – У меня действительно была длинная густая борода, даже в ранней юности, но ее сбрили в ту ночь, когда я превратился в того, кто пьет кровь. Меня специально готовили к принятию волшебной крови. Так пожелала моя создательница.

Мариус кивнул. Неписаные правила не позволяли произнести вслух ее имя, хотя тот наглый юнец уже успел опрометчиво сообщить его всему миру.

– Сам знаешь, что это была Маарет, – продолжал Торн. – Ты не нуждался в подсказках своего молодого друга, ибо прочел имя в моих мыслях? – Торн на минуту задумался и заговорил вновь: – Знаешь, а ведь это ее образ заставил меня выбраться из-под снега и льда. Она выступила против жестокой царицы, а потом заковала в цепи того вампира, Лестата. Но я не могу о ней говорить – дыхание перехватывает. Не знаю, смогу ли когда-нибудь вспоминать ее без душевного трепета. Так что давай поохотимся, а потом по-настоящему побеседуем.

Торн умолк и, прижав к груди полотенце, погрузился в собственные мысли. Стоя с мрачным и одновременно величественным видом, он размышлял, прислушиваясь к собственному сердцу и пытаясь в самой сокровенной его глубине нащупать любовь к создательнице, стараясь мобилизовать всю накопленную за многие века мудрость и с ее помощью подавить клокочущую в душе ярость. Но сделать это ему никак не удавалось. Оставалось только хранить тайну и молча отправляться на охоту вместе с Мариусом.

Глава 3

Мариус привел Торна в большую, отделанную деревом комнату, заставленную ярко разрисованными сундуками и комодами, и предложил ему на выбор множество курток из тонкой кожи, подбитых по большей части серебристым мехом и украшенных маленькими костяными пуговицами, а также целую гору брюк, плотно облегающих бедра, сшитых из такой мягкой шерсти, что разглядеть переплетение нитей в ткани было невозможно.

Только ботинки оказались малы. Торна это не смутило – он решил, что вполне может перетерпеть неудобство. Однако Мариус с ним не согласился и перебрал почти всю обувь, пока наконец не нашел пару нужного размера. Надев ботинки, Торн почувствовал себя на вершине блаженства.

Современная одежда не слишком отличалась от с юности привычных Торну вещей: льняная рубашка, а поверх – шерсть и кожа. Торна заинтриговали крохотные пуговки на рубашке, а ровные швы и вовсе привели в восторг, хотя он понимал, что сделаны они не руками, а специальной машиной.

Внезапно пришедшая в голову мысль о том, сколько еще восхитительных открытий ждут его впереди, едва не заставила Торна забыть о его мрачной миссии.

Для себя Мариус выбрал куртку и плащ с капюшоном, вновь не изменив любимому красному цвету. Торна это удивило. Правда, приблизительно так же Мариус был одет и в вампирском баре, однако, по мнению Торна, эти оттенки были ярковатыми для охоты.

– Я привык носить красное, – ответил Мариус на немой вопрос Торна. – А ты поступай, как считаешь нужным. Лестат, мой бывший воспитанник, тоже любит красное – это безмерно меня раздражает, но я терплю. Должно быть, облачаясь в вещи одного и того же цвета, мы производим впечатление Учителя и Ученика.

– Значит, ты все-таки его любишь? – спросил Торн.

Мариус не ответил и лишь молча указал на одежду.

Торн выбрал темно-коричневую кожу, менее броскую, но тонкой выделки, шелковистую на ощупь, и надел на босу ногу отороченные мехом высокие ботинки. Плащ он не взял, дабы не стеснять движения.

На одном из шкафчиков стояло серебряное блюдо с пеплом. Мариус окунул в него кончики пальцев и, смешав пепел с кровью из собственного рта, нанес полученную пасту на лицо. На потемневшей коже проступили мелкие морщинки – напоминание о былом смертном существовании, – а глаза казались высеченными в камне. Новый облик Мариуса отлично скрыл его истинную сущность – от смертных, но не от Торна.

Мариус жестом предложил гостю последовать его примеру, но тот, сам не зная почему, отказался. Возможно, просто потому, что никогда прежде не прибегал к подобным ухищрениям.

Торн отказался и от предложенных Мариусом перчаток: они мешали ему ощущать вещи. А после столь долгого времени, проведенного во льдах, ему хотелось в полной мере насладиться ощущением любой мелочи.

– Люблю перчатки, – пояснил Мариус. – Никогда без них не выхожу. Смертных пугают наши руки. И перчатки, в отличие от пальцев, теплые на ощупь.

Он набил карманы бумажными деньгами и предложил пачку купюр Торну, но тот отклонил подарок, полагая, что брать у хозяина деньги неприлично – это проявление алчности.

– Как хочешь, – пожал плечами Мариус. – Я обо всем позабочусь. Но если мы вдруг разойдемся, возвращайся сюда. Обогни дом и найди черный ход – он будет открыт.

«Разойдемся? Как мы можем разойтись?» Торна интересовало все. Он находил удовольствие в каждой мелочи.

Они были уже практически готовы к выходу, когда на пороге возник юный Дэниел и молча уставился на них.

– Не хочешь пойти с нами? – спросил Мариус, натягивая перчатки, так плотно облегавшие ладонь, что под ними явственно проступал каждый сустав.

Дэниел не ответил. Он явно слышал вопрос, но не произнес ни слова. Его лицо производило обманчиво юное впечатление, а фиолетовые глаза выглядели очень необычно.

– Пойдем, если хочешь, – повторил приглашение Мариус.

Но Дэниел развернулся и ушел – по-видимому, вернулся к своему игрушечному королевству.

Через несколько минут Мариус и Торн уже шагали в вихре падающих с неба снежинок. Словно стремясь приободрить своего спутника, Мариус обнял его за плечи.

«Еще немного – и я вновь отведаю вкус крови», – думал Торн.

Наконец они спустились в подвал какой-то большой гостиницы.

В помещении, поразившем Торна своими размерами, толпились сотни смертных. Шум стоял невообразимый.

Смертные не только ели и пили. Некоторые, сбившись в группки, танцевали под звуки оркестра. Иные собрались у зеленых столиков на колесах и увлеченно играли в азартные игры, разражаясь то громкими хриплыми криками, то веселым смехом. Из динамиков слышался оглушительный грохот, мигающие огни раздражали, но все меркло перед запахом пищи и крови.

Никто не обратил внимания на появление Торна и Мариуса, за исключением официантки, без лишних вопросов проводившей их за столик, стоящий в самом центре зала. Отсюда можно было наблюдать за танцорами: казалось, каждый из них пляшет сам по себе, примитивно и неуклюже, извиваясь и изгибаясь под музыку в пьяном угаре.

Музыка Торну не понравилась: резкая, неприятная, она приводила его в замешательство. А разноцветные вспышки огней только усиливали неприятные ощущения.

Мариус наклонился и шепнул Торну на ухо:

– Торн, эти огни – наши союзники. Они мешают рассмотреть нас и понять, кто мы на самом деле. Постарайся к ним привыкнуть.

Мариус заказал горячие напитки.

Маленькая официантка окинула Торна кокетливым взглядом блестящих глаз, на миг задержав его на рыжих волосах.

Торн улыбнулся в ответ и тут же решил, что ни за что не станет пить от нее, даже если все остальные смертные иссохнут или вдруг исчезнут в неизвестном направлении. Он обвел глазами помещение, стараясь не обращать внимания на бьющий по ушам шум и запахи, от которых делалось дурно.

– Видишь вон тех женщин у стены? – спросил Мариус. – Они хотят потанцевать. Для этого и пришли. И теперь ждут, пока их пригласят. Сможешь пить во время танца?

– Конечно смогу, – отозвался Торн, всем своим видом и почти торжественным тоном словно желая сказать: «Ты еще спрашиваешь?»

Наблюдая за скопищем людей на танцевальной площадке, Торн вдруг рассмеялся – впервые с тех пор, как ушел на север, – но в баре было так шумно, что даже он сам не слышал собственного смеха.

– Но как мне танцевать? – в недоумении обернулся он к Мариусу. – Да, я могу насытиться так, что ни один смертный, даже жертва, этого не заметит, но я не умею кривляться, как эти люди. Странные у них танцы: бестолковая толкотня – и больше ничего.

Лицо Мариуса расплылось в улыбке. Сняв плащ и повесив его на спинку металлического стула, он невозмутимо взирал на происходящее. Какофония звуков и яркие вспышки света его, похоже, совершенно не раздражали.

– А ты делай то же, что и они, – посоветовал он. – А когда будешь пить, замедли темп. Прислушивайся к музыке и голосу крови.

Торн снова рассмеялся и, неожиданно осмелев, решительно направился мимо переполненной танцплощадки к женщинам, пожиравшим его взглядами. Он выбрал темноволосую, поскольку его всегда влекли женщины с темными глазами и волосами. Кроме того, она была старше остальных, и, скорее всего, мужчины пригласили бы ее в последнюю очередь, а он не хотел, чтобы она осталась без внимания.

Его избранница поспешно встала. Торн взял ее за маленькие мягкие ладони и повел на отполированную множеством ног площадку. Мелодии звучали одна за другой практически без перерыва – ритмичные, но однообразные и бессмысленные. Женщина неуклюже, но в такт застучала по полу изящными каблучками.

– Надо же, какие холодные руки! – воскликнула она.

– Ах, мне так совестно! – воскликнул он. – Вы уж меня простите. Я слишком много времени провел в снегах.

О боги, ему следует быть осторожнее, чтобы не причинить зла этому простодушному, доверчивому существу с небрежно накрашенными глазами и губами, нарумяненными щеками и торчащей вперед грудью, поддерживаемой узкими полосками ткани под туго обтягивающим тело черным шелковым платьем.

Женщина бесстыдно прильнула к Торну. А он, обняв ее как можно нежнее, наклонился и аккуратно, так, что она ничего не почувствовала, пронзил своими крошечными клыками тонную кожу шеи.

«Спи, любимая, и пусть тебе приснятся прекрасные сны. Запрещаю тебе бояться, запрещаю тебе вспоминать».

Кровь! Наконец-то! Он так долго ждал, и вот она льется, кровь, настойчиво подталкиваемая маленьким сердечком!

Торн отвлекся от впавшей в полуобморочное состояние партнерши и погрузился в собственные грезы. Перед его мысленным взором возникла рыжеволосая создательница. Забывшись, он приглушенно застонал и даже обратился вслух к той, которую держал в объятиях: «Отдай мне все». Но тут же спохватился, осознав, что совершил недопустимый промах.

Поспешно отстранившись от женщины, он почувствовал на своем плече чью-то руку.

Рядом стоял Мариус.

Женщина подняла на Торна затуманенный взгляд, и он закружил ее в быстром танце, смеясь и не обращая внимания на кровь, разливающуюся по венам, и на слабость, которую все еще ощущал, ибо одной жертвы, конечно, было недостаточно.

Они продолжали танцевать, двигаясь так же бестолково и неуклюже, как и остальные пары.

Но Торн хотел большего. Его мучила жажда.

Наконец женщина извинилась и попросила проводить ее обратно за столик. Странно, но ей вдруг захотелось спать, объяснила она.

Торн поклонился, кивнул и учтиво поцеловал ей руку.

За столиком осталась только одна женщина из той троицы. С другой уже танцевал Мариус. Торн предложил руку новой партнерше и поклялся себе, что на этот раз страж ему не понадобится.

Она оказалась сильнее подруги. Подведенные черной краской глаза и темная помада на губах делали ее похожей на египтянку, однако сходство разрушали светлые волосы, густо отливавшие серебром.

– Вы случайно не мужчина моей мечты? – смело спросила она, повышая голос, чтобы перекричать музыку. Чувствовалось, что она готова отправиться с ним наверх, в номер.

– Может быть, – отвечал он, – если позволите вас поцеловать.

Крепко, но ласково прижав женщину к себе, он мгновенно впился зубами в ее шею и стал торопливо и энергично глотать кровь.

Когда Торн наконец ослабил объятия, жертва чуть пошатнулась, но посмотрела на него с обольстительной, коварной, но в то же время чрезвычайно милой улыбкой, явно не сознавая, что произошло.

Нет, от этой троицы много крови не получишь. Слишком они славные. Торн еще долго кружил в танце партнершу, отчаянно желая, но так и не осмелившись отпить еще глоток.

Он чувствовал, как пульсирует кровь в венах, но сознавал, что ее недостаточно. Руки и ноги заледенели до боли.

Мариус уже вернулся за их столик и теперь обнимал за плечи какого-то разодетого увальня, сидевшего рядом. Они негромко разговаривали.

В конце концов Торну пришлось отвести красотку назад.

– Не уходи, – попросила она, окидывая его нежным взглядом. – Разве ты не можешь остаться?

– Нет, дорогая моя, – ответил он.

Чувствуя, как при одном только взгляде на нее внутри просыпается чудовищная жажда, он попятился, повернулся и направился к Мариусу.

Унылые, навязчивые звуки музыки вызывали у него головокружение и дрожь в ногах.

Со стороны казалось, что Мариус шепчет какие-то секреты на ухо склонившемуся к нему смертному. На самом деле он пил кровь, но вскоре отпустил жертву и усадил мужчину поровнее на стуле.

– Чтобы насытиться здесь, мне придется использовать слишком многих, – сказал Торн.

Его слова терялись в общем гуле и грохоте музыки, но он знал, что Мариус все слышит.

– Тогда пойдем поищем преступника, друг мой, и устроим пир.

Мариус кивнул и на несколько минут замер, незаметно обводя взглядом помещение и без труда читая мысли заполнявших его смертных.

Торн последовал его примеру, стараясь методично прощупать каждого Мысленным даром. Но шум, общая суета и отчаянное желание вернуться к той хорошенькой женщине не давали ему сосредоточиться. А светловолосая по-прежнему смотрела прямо на него. О, как было бы здорово полностью завладеть ею! Но нельзя убивать столь невинное существо. Если он позволит себе поддаться желанию, Мариус от него отречется, и мысль о подобном исходе действовала на Торна не менее отрезвляюще, чем муки совести.

– Идем, – сказал Мариус. – Есть другие места.

Они вновь оказались на улицах ночного города и через несколько минут вошли в большое здание. Это было казино, а точнее – настоящий притон, где на зеленых столах крутилась рулетка и вовсю шла игра в кости.

– Посмотри туда, – сказал Мариус, указывая затянутым в перчатку пальцем на высокого худощавого молодого брюнета со стаканом пива в руке, вышедшего из игры и теперь наблюдавшего за остальными. – Отведи его в угол. У стены сколько угодно места.

Торн так и сделал. Положив руку на плечо молодого человека, он заглянул ему в глаза и воспользовался старым добрым даром Очарования, столь редким среди тех, кто пьет кровь.

«Следуй за мной, – безмолвно приказал он. – Ты ждал меня».

Торну вспомнились былые битвы и охота.

Глаза молодого человека подернулись туманом, мысли в голове смешались, воспоминания куда-то исчезли. Он послушно прошел с Торном к стоявшей у стены скамье. Они сели рядом. «Теперь твоя жизнь станет моей», – подумал Торн, массируя пальцами шею юноши, а потом глубоко вонзил клыки в податливую плоть и беспрепятственно начал пить – медленно, с вожделением.

Поток крови хлынул прямо в душу. Перед внутренним взором Торна мелькали неясные картины преступлений, совершенных этим человеком, образы людей, чьи жизни были им отняты. Но Торн не намеревался брать на себя роль судьи. Он жаждал не возмездия, а крови. Ощутив наконец, как разорвалось смертное сердце, он отстранился и прислонил тело к стене. Потом поцеловал ранку и оставил на ней капельку собственной крови, чтобы на коже не осталось следа от укуса.

Очнувшись от грез, он оглядел сумрачный, дымный зал, заполненный незнакомцами – чужаками, обреченными на крах всех их надежд и устремлений. В своем проклятии он обрел вечность, а на человечестве лежит печать смерти.

Где Мариус? Торн не мог его найти! Он поднялся со скамьи, чтобы отойти подальше от грязного, уродливого трупа, и тут же наткнулся на какого-то мужчину. Тот мгновенно ухватился за возможность завязать драку, его грубое лицо исказилось от ярости.

– Ты что толкаешься? – спросил смертный, сощурив исполненные ненависти глаза.

– Ладно тебе, – ответил Торн, прощупывая его мысли, – неужели ты способен убить кого-то только за то, что тебя толкнули?

– Еще как! – Рот наглеца скривился в жестокой ухмылке. – И тебя укокошу, если сейчас же не уберешься отсюда.

– Ладно. Но сначала я тебя поцелую.

С этими словами Торн хватил человека за плечи, наклонился и впился в него зубами. Жадно сделав большой глоток, он незаметно провел языком по месту укуса. Собравшиеся вокруг зрители, не видевшие, конечно, проникших в плоть клыков, хохотали над этой загадочной интимной сценой. Им и в голову не могло прийти, что на самом деле только что произошло на их глазах.

К вящему удовольствию своих друзей, ошалевший, но все еще исполненный ненависти грубиян вдруг странно обмяк и пошатнулся.

Торн быстрым шагом пересек зал и выбрался на заснеженную улицу, где его поджидал Мариус. Ветер усилился, но снег уже прекратился.

– Жажда так сильна, что я не в силах ее утолить, – попытался оправдаться Торн. – Во льдах я держал ее на цепи, как зверя, но теперь она взяла верх. Не могу остановиться. Пью, пью, а мне все мало.

– Значит, пей еще. Только не убивай. Это непозволительно даже в таком большом городе. Иди за мной.

Торн кивнул. На его совести уже есть одно убийство. Он взглянул на Мариуса, молча признаваясь в преступлении. Но тот лишь пожал плечами и обнял Торна за плечи, увлекая его вперед.

– Нам предстоит побывать во многих местах.

Домой они вернулись почти к рассвету.

В облицованном деревом подвале Мариус провел Торна в небольшую спальню, обустроенную в каменной нише. От стен веяло прохладой, но в центре под полотняным пологом стояла огромная роскошная кровать. Сложенные стопкой искусно вышитые покрывала казались мягкими и теплыми, а матрас и многочисленные подушки – пышными и удобными.

Отсутствие у Мариуса настоящего склепа, единственно надежного укрытия, поразило Торна. Здесь его мог обнаружить кто угодно, как в свое время и Торна в далекой северной пещере. Правда, спальня выглядит намного роскошнее и привлекательнее. Торн так устал, что язык отказывался ему повиноваться. Но опасения заставляли его нервничать.

– Кто, по-твоему, нас здесь побеспокоит? – спросил Мариус. – Такие, как мы, точно так же отправляются отдыхать, уединяются во тьме. Ни один смертный сюда не войдет. Но если боишься, мы поищем другое убежище. Мне понятны твои сомнения.

– Ты тоже так спишь?

– Более того, я устроил себе спальню наверху, как у смертных, и ложусь в постель со всеми удобствами. За все долгие века существования я лишь однажды подвергся нападению врагов – стаи вампиров. Когда они набросились на меня, я бодрствовал и был во всеоружии. Если захочешь, когда-нибудь расскажу тебе эту жуткую историю.

Лицо Мариуса потемнело, как будто при одном только воспоминании о давней трагедии он почувствовал страшную боль.

И тут Торн понял, что Мариусу, видимо, самому хочется рассказать о себе, что его новому другу необходимо выговориться, излить душу в длинном потоке слов. Мариус нуждается в этом так же, как он, Торн, жаждет слушать чужую речь. Да, они поистине встретились в подходящий момент.

Но придется подождать до завтра. Ночь подошла к концу.

Мариус взял себя в руки и вновь принялся успокаивать Торна:

– Свет сюда не проникает, никто тебя не потревожит. Спи спокойно, отдыхай. Завтра поговорим. А сейчас извини, но я должен уйти. Мой друг Дэниел еще молод и часто валится с ног прямо посреди своей империи. Мне нужно проводить его в удобное и безопасное место, хотя иногда я сомневаюсь, что ему это необходимо.

– Прошу тебя, прежде чем ты уйдешь, ответь на последний вопрос, – попросил Торн.

– Если смогу, – негромко и словно бы нерешительно произнес Мариус, и на лице его неожиданно появилось выражение сильнейшей неуверенности. Как будто он хранил в своей душе какие-то сокровенные тайны и должен был непременно раскрыть их, но боялся.

– Та девушка, которая выходила на морской берег в поисках красивых раковин... Тебе известно, что с нею стало?

Мариус не смог скрыть облегчения. Он окинул Торна долгим взглядом и ответил, тщательно подбирая слова:

– Говорили, она отдалась на волю солнца. Она принадлежала к числу тех, кто не слишком давно стал пить кровь. Однажды вечером, когда в небе сияла луна, бедняжку нашли на берегу посреди большого круга, выложенного из раковин. Именно этот круг свидетельствовал о том, что смерть не была случайной. Фактически от нее осталась лишь кучка пепла, да и то уже частично развеянная морским бризом. Те, кто ее любил, долго стояли возле круга, наблюдая, как ветер довершает свое дело. К утру все было кончено.

– Жуткая история, – со вздохом отозвался Торн. – Разве ей не нравилось быть такой, как мы?

Вопрос Торна, казалось, застал Мариуса врасплох.

– А тебе нравится быть таким, как мы? – потрясенно спросил он.

– Кажется... Кажется, теперь да. Снова.

В голосе Торна, однако, не было уверенности.

Глава 4

Его разбудил приятный запах дубовых поленьев, потрескивавших в камине. В первое мгновение Торн не сообразил, где находится, но чувствовал, что опасность ему не грозит, и с удовольствием повернулся в мягкой постели, уверенный, что по-прежнему пребывает в одиночестве среди льдов. Однако в следующее мгновение он обнаружил, что на этот раз проснулся в другом, гораздо более приятном месте, и почувствовал, что его ждут, что достаточно просто встать на ноги и подняться по ступенькам.

Внезапно Торн все вспомнил. Он попал в красивый современный город, воздвигнутый на древних развалинах, а потом оказался в доме Мариуса, своего нового, немного странного, но гостеприимного друга. И теперь ему предстоит долгая приятная беседа.

Он потянулся, наслаждаясь разлившимся по комнате теплом, и огляделся. Единственным источником света служили две старинные стеклянные масляные лампы, красиво расписанные стены создавали ощущение уюта. Торн почувствовал себя в полной безопасности.

На стуле лежала чистая льняная рубашка. Торн надел ее, с трудом справившись с множеством крошечных пуговиц. Зато с брюками никаких проблем не возникло. Он натянул шерстяные носки, но обошелся без ботинок. От гладких полированных половиц веяло теплом.

Поднимаясь по лестнице, Торн постарался предупредить о своем присутствии звуком шагов, рассудив, что в противном случае его в этом доме могут счесть дерзким и невоспитанным нахалом.

Подойдя к двери в комнату, где строил чудесные города Дэниел, он остановился и очень осторожно заглянул внутрь. Юный блондин продолжал работу с таким видом, словно и не уходил отдыхать. Дэниел поднял голову, совершенно неожиданно расплылся в улыбке и поздоровался с Торном.

– Ах, это Торн, наш гость, – сказал он с легким налетом насмешки, но чувствовалось, что эта насмешка скорее наигранная.

– Дэниел, мой друг, – в тон ему ответил Торн.

Он вновь обвел взглядом миниатюрные города и села, быстро мчащиеся поезда с освещенными окнами и густые леса – похоже, в данный момент создателю всего этого великолепия больше всего нравилось сажать деревья.

Дэниел, словно и не было никакого обмена любезностями, вернулся к работе и принялся наносить на деревце зеленую краску.

Торн хотел уже потихоньку двинуться дальше, но тут странный молодой вампир вновь обратился к нему:

– Мариус говорит, это не искусство, а ловкость рук и умение.

Он поднял деревце.

Торн не знал, что сказать.

– Горы я делаю своими руками, – продолжал Дэниел. – А Мариус говорит, дома тоже нужно строить самому.

У Торна и на этот раз не нашлось ответа.

– Мне нравятся дома в коробках, – продолжал рассуждать Дэниел. – Их непросто собирать, даже мне. Кстати, я в жизни не придумал бы столько разных зданий. Не пойму, с чего это Мариус так пренебрежительно относится к моему занятию. Обидно.

Торн помолчал, задумавшись, и после паузы откровенно признался:

– Не знаю, как это объяснить.

Дэниел не произнес больше ни слова.

Торн еще немного подождал ради приличия и направился в центральную комнату.

В почерневшем прямоугольном очаге, сложенном из тяжелых камней, горел огонь. Рядом в большом кожаном кресле удобно устроился хозяин дома. В его непринужденной позе было что-то мальчишеское. Мариус жестом предложил Торну занять место на большом кожаном диване напротив.

– Садись там, если хочешь, – приветливо сказал он. – Или где тебе будет угодно. Если мешает огонь, его можно залить.

– А почему он должен мне мешать? – откликнулся Торн, усаживаясь на толстые мягкие подушки.

Обведя глазами комнату, он заметил, что все деревянные панели были расписаны в золотистых и синих тонах, а балки под потолком и над дверью украшала изысканная резьба, так широко распространенная в давно прошедшие годы его молодости. Но здесь работа была явно современная. Да и сам Мариус сказал, что дом построен недавно. Надо отдать должное, смертный строитель потрудился на совесть: все продумал, обо всем позаботился.

– Бывает, те, кто пьет кровь, боятся огня, – сказал Мариус, пристально вглядываясь в пламя, отбрасывающее тени на его спокойное бледное лицо. – Невозможно заранее предсказать, как отнесется к нему гость. Я всегда любил огонь, хотя однажды сильно от него пострадал. Да ты наверняка все знаешь.

– Нет, не знаю, – ответил Торн. – Мне никто не рассказывал. И если у тебя есть желание это сделать, я с удовольствием выслушаю твою историю.

– Но сначала ты хочешь получить ответы на свои вопросы. Тебе нужно знать, на самом ли деле произошло то, что ты увидел с помощью Мысленного дара.

– Да.

Торн вспомнил сеть, светящиеся точки, Священную Сущность. Вспомнил о жестокой царице. Почему он видел ее так ясно? Откуда ему было известно, как она выглядела? Скорее всего, образы в его сознании формировались благодаря тем, кто собрался за столом совета.

Он вдруг осознал, что смотрит прямо в глаза Мариусу и что тому известны все его мысли.

Мариус отвел взгляд и вновь обратил его на огонь, а потом без лишних церемоний предложил:

– Клади ноги на стол. Самое главное – чтобы было удобно.

По примеру Мариуса Торн тоже вытянул ноги и скрестил лодыжки.

– Итак, давай поговорим. Для начала, если не возражаешь, скажи, что тебе известно и о чем ты хотел бы узнать.

В голосе древнего вампира Торн уловил легкое раздражение, но отчего-то был уверен, что не он тому причиной. Несколько мгновений Мариус задумчиво всматривался в лицо собеседника и наконец продолжил:

– Мне нечего скрывать. Таких, как мы, много. Некоторых ты видел за столом совета. Но есть и другие – они разбросаны по всему миру.

Он едва заметно вздохнул и покачал головой:

– Но я одинок. И страдаю от этого. Мне хочется быть с теми, кого я люблю, но ничего не выходит. – Он вновь перевел взгляд на огонь. – Я встречаюсь с ними, остаюсь рядом на какое-то время, а после снова ухожу.

Дэниела я забрал с собой, потому что он нуждается в моей помощи. Но еще и потому, что полное одиночество для меня невыносимо. Устав от прекрасных южных земель, даже от родной Италии, я перебрался в северные края. Раньше мне казалось, что восхитительная, щедрая Италия никогда не покажется утомительной или скучной – будь то смертному или кому-то из наших соплеменников. Однако в конце концов я сам пресытился ее великолепием и теперь предпочитаю любоваться девственно-чистыми снегами.

– Понятно, – отозвался Торн.

Он помолчал, но затянувшаяся пауза заставила его заговорить снова:

– Сделав тем, кто пьет кровь, меня увезли на юг. Казалось, я неожиданно попал в Валгаллу. Я жил в римском дворце и каждую ночь любовался открывавшейся из его окон панорамой семи холмов. Это было как в чудесном сне: дул теплый ветерок, цвели фруктовые деревья, я смотрел с высоты на море и видел, как волны разбиваются о камни, а когда спускался на берег, ощущал тепло, исходившее от поверхности воды.

Мариус улыбнулся – по-доброму, понимающе и грустно. Он кивнул и тихо, со вздохом прошептал:

– Италия... Моя Италия...

Торну хотелось, чтобы с губ Мариуса не уходила эта улыбка, чтобы лицо его подольше сохраняло столь удивительное выражение, однако через мгновение оно вновь стало невозмутимым, а взгляд, устремленный в огонь, – отстраненным. Похоже, он с головой погрузился в печальные воспоминания. Освещенные пламенем волосы казались совсем белыми.

– Поговори со мной, Мариус, – попросил Торн. – Мои вопросы подождут. Я хочу слушать твой голос, твои речи... – Он запнулся. – Я знаю, ты можешь рассказать о многом.

Мариус взглянул на него, словно пробудившись от сна, согретый словами Торна.

И наконец заговорил:

– Друг мой, я очень стар. Я истинное Дитя Тысячелетий. Мое перерождение состоялось во времена Цезаря Августа. На столь необычную смерть меня обрек друид, жрец по имени Маэл. Тогда сам он был еще смертным, но вскоре тоже стал тем, кто пьет кровь. Он до сих пор скитается по миру, хотя не так давно в припадке непонятного религиозного безумия пытался принести себя в жертву. Какая глупость!

Судьба нередко сводила нас вместе, и наши отношения складывались весьма... я бы сказал, странно. Считается, будто я сильно к нему привязан, но это ложь. В моей жизни сплошь и рядом обман. Не знаю, смогу ли я простить его – ведь он похитил меня, приволок в далекую галльскую рощу, где древний вампир, страшно обожженный, но мнивший себя Богом Рощи, дал мне Темную Кровь.

Мариус прервал рассказ.

– Понимаешь, о чем я? – спросил он.

– Да, – кивнул Торн. – Я помню те рощи и перешептывания сородичей о богах, что когда-то там обитали. Ты говоришь, что в священной роще жил Тот, Кто Пьет Кровь.

Мариус кивнул и продолжил:

– «Отправляйся в Египет, – наказал мне обгоревший Бог Рощи, – и найди Мать. Узнай, кто наслал на нас ужасный огонь, почему мы все сгорели».

– А Мать, – догадался Торн, – оказалась той самой темной царицей, что несла в себе Священную Сущность.

– Да. – Мариус обратил на Торна безмятежный взгляд голубых глаз. – Конечно же, она оказалась той самой темной царицей.

Но в те времена, о которых я рассказываю, два тысячелетия тому назад, неподвижная и немая, она казалась несчастнейшей из жертв. Ей и ее супругу Энкилу было четыре тысячи лет. Она, несомненно, обладала Священной Сущностью, ибо, когда отчаявшийся древний вампир оставил царя и царицу под палящими лучами ярко светившего над пустыней солнца, смертоносный огонь добрался до каждого из тех, кто пьет кровь.

Мучения ожидали всех, как бы они себя ни называли: боги, создания ночи, ламии... В пламени погибли очень и очень многие. Но не все. Те, кто выжил, потемнели и испытывали невыносимые страдания. Старейшие пострадали меньше всего, самые молодые превратились в пепел.

А что же сделали Священные Прародители – так их положено называть, – когда встало солнце? Да ничего. Старейший изрядно обгорел, стараясь заставить их пробудиться, заговорить или укрыться в убежище, а вечером обнаружил обоих по-прежнему безразличными и недвижимыми. Опасаясь новых страданий, он вернул их в погруженные во тьму покои, на самом деле представлявшие собой убогую камеру в подземной тюрьме.

Мариус замолчал. Повисла звенящая тишина – должно быть, воспоминания оказались для него слишком тяжелыми.

;Он смотрел на пламя, исполнявшее свой вечный трепетный танец.

– Пожалуйста, продолжай, – взмолился Торн. – Значит, ты нашел ту царицу, увидел ее собственными глазами?

– Нашел, – подтвердил Мариус серьезно, но без горечи. – Я стал ее хранителем. «Увези нас из Египта, Мариус», – безмолвно просила она, не шевеля губами, – с помощью, как ты выражаешься, Торн, Мысленного дара.

В общем, я увез царицу вместе с ее возлюбленным Энкилом и две тысячи лет заботился о них – неподвижных и бессловесных, как статуи, – оберегал от любых опасностей.

Я укрывал их в особом святилище. Они стали моей жизнью, моим священным долгом.

Я приносил им цветы и воскурял благовония. Менял им одежду. Я стирал пыль с безжизненных лиц. И все это время хранил место их пребывания в тайне, не позволяя приблизиться к ним никому, дабы ни один вампир не смог испить Могущественной Крови Матери и Отца или даже попытаться похитить их.

Мариус не сводил глаз с огня, но мускулы шеи непроизвольно напряглись и на гладких висках на секунду проступили вены.

– Все это время, – продолжал он, – я любил то божественное создание, которое ты справедливо назвал темной царицей. Наверное, это и есть самая главная ложь моей жизни. Я любил ее.

– Как можно не полюбить такое существо? – спросил Торн. – Даже сквозь сон я разглядел ее лицо. И ощутил скрытую в ней тайну. Темная царица... Да, я на себе испытал ее чары. А безмолвие... Быть может, таково было предначертание высших сил. Наверное, когда она ожила, тебе показалось, что проклятие снято и она наконец стала свободной.

Эти слова произвели на Мариуса странное впечатление. Он бросил холодный взгляд на Торна и снова повернулся к огню.

– Прости, если я что-то не то сказал, – сказал Торн. – Я просто стараюсь понять.

– Да, она была все равно что богиня, – подтвердил Мариус. – Я считал ее богиней и мечтал о ней, хотя убеждал и себя, и остальных в обратном. Так и плелась моя паутина обмана.

– Неужели нужно перед первым встречным признаваться в своей любви? – тихо спросил Торн. – Разве нельзя иметь свои секреты?

С глухой болью в сердце вспомнил он о создательнице. И при этом даже не пытался скрыть свои мысли от Мариуса. Торн вновь увидел ее сидящей в пещере, на фоне ярко пылающего пламени. Она выдергивала из головы волос за волосом, наматывала их на веретено и свивала в нити. Кровавые ободки вокруг глаз были особенно заметны...

Он прогнал воспоминания прочь, запрятал их поглубже в сердце. И посмотрел на Мариуса.

Но тот так и не ответил на его вопрос.

Торна охватило волнение. Он понимал, что лучше помолчать и дать Мариусу возможность выговориться. Но на языке вертелись вопросы.

– Как же произошло такое несчастье? – спросил Торн. – Почему темная царица встала со своего трона? Неужели ее разбудили песни вампира Лестата? Я видел, как он, притворяясь человеком, танцует перед смертными. И даже улыбнулся во сне, глядя, как спокойно чувствует он себя в современном мире: люди не желают верить своим глазам и веселятся под его музыку.

– Именно так все и было, друг мой, – сказал Мариус. – По крайней мере в отношении людей. А она... Да, песни тоже помогли ей очнуться от сна.

Не следует забывать, что она прожила в тишине несколько тысяч лет. Цветы и благовония я предоставлял ей в изобилии. Но музыку... Никогда. Только современный мир дал ей такую возможность, и песни Лестата ворвались прямо в тот зал, где сидела царица, окутанная мерцающими одеяниями. Причем музыка будила ее не один раз, а целых два.

Первое пробуждение потрясло меня не меньше, чем второе, хотя тогда все быстро вернулось на круги своя. Оно случилось двести лет назад на одном из маленьких островков в Эгейском море. Мне следовало извлечь для себя хороший урок. Если бы не моя гордыня...

– Но что же все-таки произошло?

– Лестат, в то время еще относительно молодой вампир, услышав обо мне, решил со мной встретиться. Его намерения были чисты. Он хотел, чтобы я поделился с ним знаниями, и искал меня по всему миру. В конце концов наступил момент, когда он ослаб и дар бессмертия превратился для него в тягостное бремя. Он готов был покинуть мир и скрыться под землей. Вспомни, как сам ты ушел в северные земли и уснул во льдах.

Я привез его к себе. Мы долго беседовали – так же, как сейчас с тобой. Но что-то произошло, и у меня вдруг возникло любопытное ощущение: я испытал прилив глубокой привязанности к Лестату и непреодолимое желание довериться ему.

Несмотря на свою молодость, он отнюдь не был наивным невеждой. И оказался идеальным слушателем. Когда я брал на себя роль учителя, он не возражал и воспринимал это как должное. Мне отчаянно захотелось раскрыть ему секрет наших царя и царицы, поведать свои самые сокровенные тайны.

С тех пор как я делился ими с кем-либо, прошло целое столетие, и все эти долгие годы я провел в одиночестве среди смертных. Быть может, поэтому Лестат в своей беззаветной преданности показался мне достойным доверия.

Я проводил его в подземное святилище, открыл дверь и показал две сидящие фигуры.

В первые секунды он решил, что Мать и Отец – просто статуи, но вскоре понял, что они живые, что они такие же, как мы, только гораздо древнее. А главное, он увидел в них собственное будущее – то, что ждет впереди всех тех из нас, кому доведется провести в этом мире несколько тысячелетий.

Устрашающее открытие. Даже глядя на меня, юным вампирам непросто смириться с тем, что со временем и их тела станут такими же твердыми, а кожа – такой же бледной. Мать и Отец поистине внушали ужас – не удивительно, что Лестат перепугался.

Тем не менее он, обуздав страх, приблизился к царице и поцеловал ее в губы. Неслыханная дерзость! Однако, наблюдая за Лестатом, я понял, что для него такое поведение вполне естественно. Отстранившись от нее, он признался, что знает ее имя: Акаша.

Она сама назвала ему свое имя! Я не мог отрицать столь очевидный факт. Да, из глубины веков до его слуха донесся безмолвный голос, шепчущий соблазнительные признания.

Ты только представь, как молод был тогда Лестат. Он получил Темную Кровь в двадцать лет. И с момента его перерождения прошло еще лет десять, не больше.

Как я должен был поступить? Как относиться к тому поцелую и тайным откровениям?

Я полностью отрицал как свою любовь, так и ревность. Не желал признаваться в том, что испытываю горькое разочарование. «Ты слишком опытен и мудр, чтобы поддаваться слабости, – убеждал я себя. – Так извлеки урок из произошедшего. Может быть, этот юноша узнает благодаря ей нечто поистине важное и ценное. Разве она не богиня?»

Я повел Лестата в гостиную, в удобную комнату, похожую на ту, где сидим сейчас мы с тобой, но обставленную в другом стиле, и мы проговорили до рассвета. Я поведал ему повесть своей жизни, рассказал о том, как родился во Тьму, о путешествии в Египет. Всерьез приняв на себя роль учителя, я играл ее с великодушием и полной самоотдачей. Сам не пойму, ради кого я все рассказывал – ради Лестата или ради себя? Но те часы я вспоминаю с удовольствием.

Однако когда настала следующая ночь и я уехал, чтобы на другом острове встретиться со своими смертными подданными и отдать необходимые распоряжения, Лестат совершил нечто ужасное.

Достав из своего багажа скрипку – дорогой его сердцу инструмент, обладавший поразительной силой, – он спустился в святилище.

Теперь я абсолютно уверен – впрочем, я и тогда в этом не сомневался, – что он не смог бы проникнуть туда без помощи царицы. Это она, воспользовавшись своим невероятно мощным Мысленным даром, открыла все разделявшие их двери.

Лестат утверждает, что именно царица внушила ему желание сыграть ей на скрипке. Но я так не думаю. Мне кажется, она просто позвала его и убрала с дороги все преграды. А инструмент он взял с собой по собственной воле.

Решив, что дотоле незнакомое царице звучание скрипки должно непременно ей понравиться, он принялся подражать скрипачам, чьи выступления когда-то видел, ибо играть не умел.

И моя прекрасная царица поднялась с трона и направилась к Лестату, раздавив ногой скрипку, которую тот в ужасе уронил. Но судьба драгоценного инструмента в тот момент уже никого не волновала. Акаша заключила Лестата в объятия и предложила ему свою кровь. А потом... Потом случилось событие, которое потрясло меня настолько, что мне до сих пор больно о нем вспоминать: царица не только позволила моему юному подопечному пить свою кровь, но и сама отведала его крови.

Скажешь, ничего особенного? Неправда. Я ходил к ней На протяжении долгих веков я ухаживал за ней, пил ее кровь, но ее зубы ни разу не коснулись моей кожи.

Мне не довелось слышать ни об одном просителе, чью кровь царица захотела бы выпить. Да, однажды я привел для нее жертву. Царица выпила ее кровь, и жертва погибла. Но чтобы Мать брала кровь от тех, кто приходил ей поклониться? Никогда. Она была священным источником, даровала исцеление кровавым богам и своим обгоревшим детям, но сама никогда не пила.

А кровь Лестата выпила.

Что увидела она в те минуты? Не могу даже представить. Возможно, ей открылись картины жизни Лестата, тайники его души. Так или иначе, все быстро закончилось, поскольку со своего трона восстал супруг царицы Энкил – восстал, чтобы прекратить святотатство. Тут подоспел я и предпринял отчаянную – к счастью, увенчавшуюся успехом – попытку спасти Лестата, ибо Энкил хотел его уничтожить.

В испачканных кровью одеждах царь и царица вернулись на свои места и вновь погрузились в безмолвие. Однако после Энкил вновь разбушевался и до самого рассвета громил жаровни для благовоний и вазы.

То была устрашающая демонстрация силы царя. И я понял, что мне придется проститься с Лестатом – ради его же безопасности. Да и ради моей собственной. На следующую ночь мы расстались. Разлука была для меня мучительной, но другого выхода я не видел.

Мариус снова замолчал.

Торн терпеливо ждал продолжения.

– Не знаю, что было для меня больнее – потеря Лестата или ревность, – снова заговорил Мариус. – Я сам себя не понимаю. Я считал ее своей собственностью. Своей царицей. – Он понизил голос. – Показывая ему Акашу, я словно хвастался ценным приобретением! Видишь, какой я лжец! А потерять юное существо, столь близкое мне по духу... Невероятно больно. Такую пронзительную боль испытываешь иногда, слушая, как поет скрипка.

– Чем я могу помочь? Как облегчить твою печаль? – спросил Торн. – Ты так переживаешь, как будто она до сих пор здесь.

Мариус поднял взгляд, и на лице его вдруг появилось удивленное выражение.

– А знаешь, ты прав, – сказал он. – Я до сих пор ощущаю бремя своих обязательств. Порой у меня возникает такое чувство, что она по-прежнему рядом со мной и я должен идти к ней в святилище.

– Разве ты не обрадовался, что все кончилось? – спросил Торн. – Когда из своей ледяной пещеры я наблюдал за тем, что происходило на совете, мне показалось, что многие испытали облегчение. Даже рыжеволосые близнецы, по-моему, понимали, что все уже позади.

Мариус задумчиво взглянул на Торна.

– Да, пожалуй, все были в этом единодушны, – сказал он. – За исключением разве что Лестата.

– Расскажи мне, как пробудилась царица, – попросил Торн. – И как случилось, что наша Мать превратилась в убийцу собственных детей. В своих скитаниях по миру она однажды прошла совсем близко от пещеры, где я спал. Я чувствовал ее, знал, что она ищет нам подобных. Но меня она почему-то не нашла.

– Некоторым тоже посчастливилось спастись, – кивнул Мариус. – Но никто не знает, сколько именно уцелело. Акаша устала убивать и пришла к нам, полагая, думаю, что у нее еще будет время завершить начатое. Но все закончилось слишком быстро, намного раньше, чем она рассчитывала.

Что касается ее второго пробуждения... Причиной вновь послужил Лестат. Но с тем же успехом я могу винить и себя.

А произошло, судя по всему, вот что. В качестве даров я приносил к ее трону изобретения современного мира. В том числе и различные приборы и механизмы. Сначала это были музыкальные устройства, потом те, что воспроизводят изображение.

Наконец я принес мощный телевизор, установил его в святилище и настроил на непрерывную работу. Таково было мое очередное необыкновенное жертвоприношение, и...

– И она, по обычаю богов, приняла жертву, – закончил за Мариуса Торн.

– Да, приняла. И впитала в себя исходившую от телевизора мощь. На экране сменяли одна другую картины жестокости и насилия, отбрасывая на лицо царицы мрачные блики. Я уже не говорю о шуме, криках и громких разговорах! Уж не бесконечные ли общественные дебаты пробудили в ней подобие разума?

– Подобие разума?

– Она пробудилась, видя перед собой одну-единственную цель: править миром.

Мариус с глубочайшей грустью покачал головой.

– Акаша хотела перехитрить и обмануть мудрейших из людей, – печально сказал он. – Намеревалась уничтожить подавляющее большинство мужского населения, создать женский рай и таким образом установить всеобщий мир. Полный абсурд – концепция, построенная на насилии и крови.

Пытаясь ее переубедить, мы очень старательно выбирали слова, чтобы не нанести ей оскорбления. Откуда она могла почерпнуть столь бредовые идеи? Только из обрывков видений, мелькавших на гигантском экране, из безумных выдумок и так называемых новостей. Это я открыл путь потоку, который захлестнул ее с головой.

В глазах Мариуса сверкнули гневные вспышки.

– Конечно, она увидела и яркие, динамичные видеоклипы «Вампира Лестата», в которых появлялся и образ царицы, восседавшей на троне, – то есть ее самой. Лестат показал ее такой, какой увидел двести лет назад. Он нарушил данное мне когда-то слово и раскрыл все тайны, которые я ему доверил.

По губам Мариуса скользнула горькая усмешка, и лицо его словно осветилось изнутри, но так, как озаряется лицо человека, исполняющего печальную песню.

– Что же ты его не уничтожил? – не сдержался Торн. – Я бы убил.

Мариус только покачал головой.

– Я предпочел уничтожить самого себя. Решил, что будет лучше, если разорвется мое сердце.

– Но почему?

– Не могу объяснить. Сам не нахожу ответа на этот вопрос. Наверное, я слишком хорошо понимал Лестата. Клятва молчания оказалась чересчур тяжким бременем. Особенно сейчас, когда мир полон невероятных чудес. Соблазн раскрыть нашу историю был непомерно велик. Лестат разорвал все связи, соединявшие нас – двух друзей, учителя и ученика, юношу и старика, наблюдателя и искателя.

К лицу Мариуса прилила краска. Волнение выдавали и пальцы, с силой сжавшие ручки кресла.

– Вот негодник! – воскликнул Торн. – Естественно, ты впал в ярость – как же иначе?

– В глубине души – да. Но, видишь ли, мне пришлось обмануть наших братьев и сестер. Ведь они не могли обойтись без меня, после того как царица оказалась на свободе.

– Понимаю, – кивнул Торн. – Я видел.

– Им нужен был кто-то достаточно мудрый, чтобы поспорить с ней, заставить ее отказаться от прежних намерений. На ссоры и выяснение отношений времени не оставалось. Песни Лестата породили чудовище. Я сказал, что не держу зла на Лестата, и при всех заключил его в объятия. А что до царицы... До моей царицы... Как яростно я отрицал, что когда-либо любил ее... И все ради того, чтобы остаться в обществе небольшой группы бессмертных. А тебе я говорю правду.

– И тебе приятно говорить правду?

– О да, приятно, – ответил Мариус.

– Как же ее уничтожили?

– Несколько тысяч лет назад та, с кем царица обошлась чрезвычайно жестоко, наложила на нее страшное проклятие и теперь пришла свести счеты. Одним ударом мстительница обезглавила нашу прелестную царицу и, не медля ни минуты, приняла в себя Священную Сущность всех пьющих кровь – из сердца или из мозга, не знаю. В те роковые минуты я был, как и все, ослеплен.

Мне доподлинно известно лишь одно: та, что убила царицу, отныне хранит в себе Священную Сущность. Но куда удалилась наша новая повелительница, сказать не могу.

– Я видел рыжеволосых близнецов, – сказал Торн. – Они стояли возле тела Акаши. Царица Проклятых – именно эти слова произнесла, обнимая сестру, моя Маарет. Я слышал их очень отчетливо.

Мариус ничего не ответил.

Торн снова заволновался. Страдание вновь охватило измученную душу. Память вернула ему образ создательницы, шагающей навстречу по снегу. Чего было бояться смертному воину, оказавшемуся лицом к лицу с одинокой ведьмой, которую он мог запросто уничтожить ударом меча или топора? Высокая, тонкая, удивительно хрупкая и прекрасная, в темно-фиолетовом шерстяном платье, она манящим жестом протягивала к нему руки.

«Я пришла за тобой. И жду только тебя».

Он всеми силами сопротивлялся ее чарам. Нет, его не постигнет судьба тех многих, кого находили в снегу бездыханными, с вырванными глазами.

Торн постарался отогнать воспоминания прочь и, взглянув на Мариуса, заговорил:

– Одна из рыжеволосых – сестра той, которая приняла в себя Священную Сущность, – моя создательница, Маарет.

Он замолчал, внезапно ощутив такую боль, что стало трудно дышать.

Мариус не сводил с Торна напряженного взгляда.

– Она хотела найти себе достойного возлюбленного и потому пришла на север, на земли моего народа... – начал было Торн, но запнулся, словно внезапно утратив уверенность, и лишь после небольшой паузы нашел в себе силы продолжить: – Она охотилась на моих сородичей и других жителей долины. И у всех жертв отбирала глаза.

– Глаза и кровь, – тихо добавил Мариус. – А когда она сделала тебя одним из нас, ты понял, зачем ей глаза.

– Да, но истинную историю своей жизни она не рассказала, и я не знал, кто лишил ее смертных глаз. А о существовании сестры-близнеца даже не подозревал. Я любил ее всем сердцем и редко задавал вопросы. Видя ее в обществе других, я сходил с ума.

– Глаза отняла у нее темная царица, – сказал Мариус. – Маарет тогда еще была смертной женщиной. А у сестры Акаша вырвала язык. Жестокое, бесчеловечное деяние. Но среди пьющих кровь нашелся тот, кто не пожелал смириться с такой несправедливостью и подарил близнецам бессмертие, прежде чем царица разлучила их и отправила в противоположные концы земли.

У Торна захватило дух. Он попытался возродить в сердце былую любовь. И снова перед его глазами возникла создательница, сидящая за прялкой в ярко освещенной пещере. Он увидел ее роскошные рыжие волосы.

– Значит, теперь все закончилось, – сказал Торн. – Бедствие, за которым мне довелось лишь мысленно наблюдать издалека, пока я спал во льдах, больше не повторится. Темной царицы нет, она получила по заслугам, а хранительницей Священной Сущности стала одна из рыжеволосых сестер. Но я по всему миру ищу близнецов, пытаюсь уловить их голоса, увидеть их лица – и не могу. О них ничего не слышно, хотя мне нужно узнать, где они.

– Они удалились от мира, – сказал Мариус, – ибо понимают, что должны скрываться, иначе кто-нибудь может похитить Священную Сущность. Ведь не исключено, что кто-нибудь, исполненный горечи и желания покончить с этим миром, захочет всех нас уничтожить.

– Вот именно.

Торн почувствовал, как по телу пробежала дрожь, и внезапно пожалел, что в его венах так мало крови, а выйти на улицу и найти новую жертву нельзя. Правда, ему не хотелось покидать теплый дом и отказываться от удовольствия слушать рассказ Мариуса. Слишком рано.

Ему стало стыдно, что он не рассказал всю правду о своих мучениях и намерениях. Он не знал, достанет ли у него сил и мужества для этого. Но в таком случае имеет ли он право оставаться под этой крышей?

И все же Торн не двинулся с места.

– Мне все известно, – негромко произнес Мариус. – Ты вернулся в мир с одной-единственной целью: найти Маарет и причинить ей зло. Такова данная тобой клятва.

Торна передернуло, как от сильного удара в грудь. Он ничего не ответил.

– Твой замысел невыполним, – продолжил Мариус. – Ты понимал это еще тогда, когда оставил ее, чтобы укрыться во льдах. Однако ты и представить себе не можешь, насколько велико ее могущество. И поверь, сестра никогда не оставляет ее одну.

Торн не находил слов. Наконец он заговорил напряженным шепотом:

– Почему я ненавижу ее за ту форму жизни, что она дала мне, если никогда не испытывал ненависти к своим смертным родителям?

Мариус кивнул и горько улыбнулся.

– Мудрый вопрос. Отринь надежду нанести ей удар. Забудь о цепях, которыми она сковала Лестата, если не хочешь ощутить их на себе.

Теперь закивал Торн.

– Но что это за цепи? – все так же напряженно и горько спросил он. – И почему я так страстно желаю стать ее исполненным ненависти пленником? Неужели из стремления вновь и вновь демонстрировать свою ярость – каждую ночь, когда она будет приходить ко мне?

– Ты говоришь о цепях, сплетенных из ее рыжих волос? – спросил Мариус, слегка пожимая плечами. – Скрепленных сталью и ее кровью? – Он задумался. – Да, скрепленных сталью, кровью и, быть может, золотом. Я их ни разу не видел. Только слышал о них. И знаю, что Лестата, несмотря на его бешеный гнев, те цепи держали крепко.

– Хочу узнать о них все, – заявил Торн. – Я должен ее найти.

– Откажись от этой затеи, Торн, – попытался отговорить его Мариус. – Я не могу отвести тебя к ней. А что будет, если она призовет тебя, как прежде, а после, увидев твою ненависть, уничтожит?

– Она знала о моей ненависти, когда я уходил, – сказал Торн.

– А почему ты ушел? – спросил Мариус. – Просто из ревности к тем, кого я увидел в твоих мыслях?

– Один любимчик за другим. Я так жить не мог. Ты говоришь о жреце-друиде, превратившемся в того, кто пьет кровь. Я одного такого знаю. Его имя Маэл – то самое, что упомянул и ты. Она приняла его в свой круг как желанного любовника! Он принял Кровь давно, ему было что рассказать, а ей большего и не надо. Вот тогда я и отвернулся от нее. Вряд ли она вообще заметила, как я отошел в тень. И едва ли моя ненависть ее задела.

Мариус внимательно слушал.

– Маэл... – негромко произнес наконец он. – Высокий, сухощавый, крупный нос с горбинкой, глубоко посаженные голубые глаза и длинные волосы – память о тех временах, когда он оказался пленником священной рощи. Так выглядел Маэл, который увел у тебя прелестную Маарет?

– Да, – ответил Торн. Боль в груди отпустила. – Не стану отрицать, она была нежна со мной. Не скажу, что она меня бросила. Это я ушел от нее на север. Это я возненавидел его за льстивые речи и заумные истории.

– Не ищи с ней ссоры, – посоветовал Мариус. – Останься со мной. Со временем она узнает, что ты здесь, и, возможно, сама призовет тебя. Умоляю, прояви мудрость.

Торн снова кивнул, испытывая приблизительно такое же чувство, какое охватывает воина после завершения жестокой битвы. Он признался в своем гневе – и тот исчез. А он, Торн, остался спокойно сидеть у огня: боевой настрой пропал. Вот она, магия слов, подумал он.

Память открыла перед ним новую страницу. Шесть веков назад. Он в пещере, связанный, не имеющий возможности шевельнуть даже пальцем. Отблески дрожащего пламени слепят глаза. Она лежит рядом и, заглядывая ему в глаза, нашептывает какие-то слова. Он их не запомнил, поскольку слова эти составляли лишь часть чего-то значительного, ужасного, неотвратимого, такого же непреодолимо мощного, как державшие его путы.

Но сейчас он может разорвать эти путы. Может избавиться от воспоминаний и навсегда остаться здесь, в этой комнате. И смотреть на Мариуса.

Он вздохнул – медленно, тяжело.

– Давай продолжим, – попросил он. – Почему после гибели царицы и исчезновения близнецов ты не излил свой гнев на Лестата, почему отказался от мести? Он же предал тебя! Навлек на всех несчастье!

– Потому что я все равно хотел его любить, – объяснил Мариус, как будто нашел этот ответ давным-давно. – Я жаждал быть любимым и сохранить за собой роль терпеливого и мудрого учителя. Гнев принес мне немало боли. Гнев способен вызвать в ответ только презрение. Я не могу действовать под влиянием гнева.

– Подожди-ка, – произнес Торн. – Повтори еще раз, что сейчас сказал.

– Гнев достоин только презрения, – повторил Мариус. – Он всегда ставит в невыигрышное положение. Я стараюсь не поддаваться гневу. Это чувство мне чуждо.

Торн жестом попросил его помолчать, откинулся на спинку дивана и задумался. Он словно застыл под порывом ледяного ветра, хотя в очаге по-прежнему жарко пылал огонь.

– Гнев – проявление слабости... – прошептал Торн.

Такая мысль, похоже, никогда не приходила ему в голову. Гнев и ярость казались ему чувствами почти идентичными. А ярость представлялась сродни неистовству Одина. Собираясь на битву, воины специально возбуждали ее в своих душах. Впускали ее в сердца. Именно ярость разбудила Торна и заставила его покинуть ледяную пещеру.

– Гнев – такое же свидетельство слабости, как и страх, – заметил Мариус. – Разве мы с тобой признаем страх?

– Нет, – ответил Торн. – Но ты говоришь о чем-то сильном, сжигающем тебя изнутри.

– Да, в моей душе есть ожесточение и боль, я живу в одиночестве, но отказываюсь испить чашу гнева и предпочитаю молчание злобным словам. Тебя я нашел в северной стране, мы никогда прежде не встречались, и потому я могу обнажить перед тобой душу.

– Да, конечно, – согласился Торн. – Проявленное по отношению ко мне гостеприимство дает тебе право рассказать что угодно. Обещаю, что никогда не предам твоего доверия. Ни в песнях, ни в разговоре с кем бы то ни было. Ни за что на свете.

Голос Торна звучал все увереннее, ибо каждое сказанное слово было искренним и шло от сердца.

– Скажи, а что стало с Лестатом? – спросил он. – Почему не слышно больше ни песен, ни саг в его исполнении?

– Ах да, саги... Пожалуй, именно так следует назвать то, что он сочинил о нашем народе. – Мариус улыбнулся, на этот раз едва ли не весело. – Его мучают ужасные раны, – объяснил он. – Лестат встретился с ангелами – во всяком случае с теми, кто считает себя таковыми, – и побывал вместе с ними на Небесах и в преисподней.

– Ты в это веришь?

– Не знаю. Могу только сказать, что в то время, когда он, как утверждают эти существа, находился в их власти, в нашем мире его не было. И еще: он принес с собой окровавленный плат с запечатленным на нем пылающим ликом Христа.

– Значит, ты сам видел этот плат?

– Видел, – сказал Мариус, – не только его, но и другие реликвии. Едва наш жрец-друид Маэл взглянул на плат, он испытал такое потрясение, что ушел и предал себя солнцу. Мы его чуть не потеряли.

– И почему же он не умер? – спросил Торн, не в силах скрыть эмоции, охватившие его при звуках имени врага.

– Маэл слишком стар, – объяснил Мариус. – Он пролежал целый день под палящими лучами солнца и, как это обычно бывает с древнейшими из нас, ослаб и страшно обгорел. Но на новые страдания у него не хватило мужества. Он вернулся к своим спутникам и по сей день остается рядом с ними.

– А ты? Скажи мне от чистого сердца, ты ненавидишь его за то, что он с тобой сделал? Или в своей неприязни к гневу ты не приемлешь и ненависть?

– Не знаю. Подчас я даже видеть Маэла не могу. А иногда сам ищу его общества. Бывает, я ни с кем из них не хочу встречаться. Я принял в своем доме только Дэниела. За ним необходимо все время кому-то присматривать. В его компании я чувствую себя прекрасно. Ему совсем не обязательно разговаривать со мной. Достаточно того, что он рядом.

– Я тебя понимаю, – сказал Торн.

– Тогда пойми и кое-что еще. Знаешь, я не хочу умирать. Я не из тех, кто выходит на солнце или ищет иной путь к самоуничтожению и забвению. Если ты покинул свое ледяное убежище только для того, чтобы причинить зло Маарет и разозлить ее сестру...

Торн поднял правую руку, призывая собеседника к молчанию, и после небольшой паузы заговорил сам:

– Нет. То были всего лишь мечты. Они умерли в твоем доме. Но чтобы избавиться от воспоминаний, потребуется время...

– Так вспоминай ее красоту и силу, – прервал его Мариус. – Однажды я спросил Маарет, почему она не воспользуется глазами тех, кто пьет кровь, а предпочитает недолговечные, кровоточащие глаза смертных. И тогда она ответила, что никогда не испытывала желания уничтожить или хотя бы обидеть кого-либо из своих соплеменников. За исключением, конечно, Акаши. Но ненависть, кипящая в душе Маарет, настолько велика, что смотреть на мир глазами царицы она не стала бы ни при каких обстоятельствах.

Торн надолго задумался.

– Только глаза смертных... – в конце концов прошептал он.

– И любой парой смертных глаз, – подхватил Мариус, – она видит куда больше, чем мы с тобой.

– Да, – сказал Торн. – Я понял.

– Мне нужны силы, чтобы продолжать свое существование, становиться старше и мудрее, – сказал Мариус. – Хочу, как прежде, наслаждаться красотой, которая меня окружает, и радоваться чудесам. Утратив эту способность, я потеряю волю и интерес к жизни – вот что не дает мне покоя. Смерть положила руку мне на плечо. Смерть пришла под видом разочарования и боязни презрения.

– Разочарование и боязнь презрения – мои старые спутники, – откликнулся Торн. – Именно от них я и попытался укрыться в северных снегах, надеясь, что замерзну там и останусь навеки. Так бывает с людьми: они вроде бы умирают, но не на самом деле. Я думал, что недолго протяну в холоде, что он поглотит меня, превратит в льдину, как смертного. Однако не тут-то было. Нескончаемая стужа стала моим ежедневным уделом, я привык к ней, уверенный в том, что заслужил такие мучения. Но во льды меня загнала душевная боль, и я тебя понимаю, очень хорошо понимаю. Но ты предпочитаешь противостоять боли и не намерен сдаваться.

– Именно так, – подтвердил Мариус. – Восстав с подземного трона, царица бросила меня под глыбами льда и обрекла на одиночество. Но на помощь мне пришли другие. Они и привели меня за стол совета, дабы я вместе с ними попытался переубедить Акашу. Но до того я и представить себе не мог всю меру презрения, которое она ко мне испытывает. Разве мог я ожидать такой несправедливости с ее стороны, такой ужасной обиды? И разве мог я предположить, что сумею проявить безмерное терпение и лицемерно создать видимость всепрощения?

Но во время совета Акаша нашла свой конец. За нанесенное мне оскорбление было отплачено сторицей. Та, кого я оберегал на протяжении двух тысяч лет, ушла навсегда. Я потерял свою царицу...

И теперь я словно вновь пересматриваю собственную жизнь, но уже всю, целиком. Ведь прекрасная, но так жестоко поступившая со мной царица была лишь ее частью. Я вспоминаю разные эпизоды своего существования – выбор велик.

– Расскажи мне историю своей жизни, – попросил Торн. – Поверь, я буквально купаюсь в твоих словах, они омывают меня, будто теплая вода. Я чувствую себя рядом с тобой так уютно. Пожалуйста, Мариус. Я очень хочу выслушать твой рассказ и мысленно увидеть то, что ты пожелаешь мне показать.

Мариус задумался.

– Что ж, – наконец ответил он. – Пусть моя история послужит тебе на пользу. Пусть она отвлечет тебя от мрачных мыслей и тяжких переживаний. Пусть она заставит тебя остаться в этом доме.

Торн улыбнулся.

– Да, конечно. Я готов полностью довериться тебе. Так начинай же...

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ МАРИУСА

Глава 5

Как тебе уже известно, я родился в эпоху Древнего Рима, во времена Августа Цезаря, когда сила империи была велика, а владения необъятны, хотя на северных границах давно уже шли сражения с племенами варваров, которые впоследствии все-таки сумели захватить великое государство.

В Европе тогда, как и сейчас, насчитывалось множество крупных, густонаселенных городов.

Я, как уже говорил, был человеком книжным. Но однажды судьба неожиданно преподнесла мне печальный сюрприз: меня похитили, отвезли в земли друидов и отдали во власть Того, Кто Пьет Кровь. Он называл себя священным Богом Рощи и вместе с Темной Кровью передал мне весьма необычные знания.

В Египет на поиски Матери я отправился прежде всего ради себя, из опасения, что пожар, описанный почерневшим, корчащимся в муках богом, когда-нибудь повторится.

Итак, я нашел Мать и Отца и похитил их у хранителей. Не только для того, чтобы завладеть Священной Сущностью божественной царицы, но и из любви к Акаше: не знаю почему, но я был уверен, что это она приказала мне спасти их. К тому же она дала мне Могущественную Кровь.

Видишь ли, крови, равной по силе той, что содержалась в первозданном источнике, просто не существует. Кровь Акаши подарила мне огромное преимущество – я мог справиться с любым из преследовавших меня древних обожженных богов.

Пойми правильно: я действовал не под влиянием религиозного импульса, ибо считал бога, обитавшего в лесу друидов, не кем иным, как чудовищем. Я понимал, что Акаша тоже своего рода чудовище. Как, впрочем, и я сам. У меня не было намерения делать царицу объектом поклонения – напротив, я стремился сохранить ее существование в тайне. И с того момента, когда Акаша и ее супруг попали под мое покровительство, они воистину стали Теми, Кого Следует Оберегать.

Тем не менее в глубине души я ее боготворил. Я создал для нее роскошное святилище и мечтал, что настанет час – и она, как прежде, мысленно заговорит со мной.

Сначала я тайно перевез царственную чету в Антиохию – чудесный, интереснейший город, находившийся, по понятиям тех времен, на Востоке, но в действительности являвшийся частью Римской империи. Антиохия строилась и развивалась под сильным эллинским влиянием – то есть под влиянием греческой философии и культуры. Это был город великолепных зданий, огромных библиотек и философских школ, где даже мне, ночному гостю, тени собственного «я», нередко доводилось встречать выдающихся людей и слышать восхитительные речи.

Тем не менее в первые годы, проведенные рядом с Матерью и Отцом, я испытывал горькое чувство одиночества, а безмолвие божественной четы действовало на меня угнетающе. Я был жалок в своем непонимании собственной природы и постоянно предавался мрачным размышлениям относительно своей судьбы и вечности.

Молчание Акаши и страшило, и смущало меня. В конце концов, зачем она просила вывезти ее из Египта, если хотела всего лишь восседать на троне в вечной тишине? Временами я готов был предпочесть самоуничтожение подобному существованию.

Потом рядом возникла Пандора – воплощение совершенства, женщина, которую я знал, еще когда она была ребенком. Однажды я даже ходил к отцу Пандоры просить ее руки.

И вот Пандора появилась в Антиохии – столь же прелестная в расцвете лет, как и в юности. При виде ее меня охватило непреодолимое желание.

Наши судьбы роковым образом переплелись. Должен признаться, что создание Пандоры произошло так быстро, в таком сильном порыве чувств, что я погрузился в пучину слабости, чувства вины и смятения. Но Пандора считала, что сама Акаша прислушалась к голосу моего одиночества и повелела нам соединиться. Пандора не сомневалась, что именно Акаша привела ее ко мне.

Если ты видел нас во время совета, на котором мы обсуждали дальнейшую судьбу Акаши, а следовательно, и всех, кто пьет кровь, то непременно вспомнишь Пандору: высокую белокожую красавицу с прекрасными волнистыми темными волосами. Теперь она, как и мы с тобой, принадлежит к числу тех, кого называют Детьми Тысячелетий.

Ты можешь спросить: почему я не с нею? Почему не могу признаться в преклонении перед ее умом, красотой и глубочайшим пониманием всего, что происходит вокруг?

Не знаю. Знаю только, что сейчас, как много лет назад, нас разделяют злость и боль. Я не могу признаться, что поступал с ней дурно. Не могу признаться, что лгал о своей любви и о необходимости быть с ней рядом. А именно эта необходимость, возможно, и заставляет меня держаться на безопасном расстоянии от испытующего взгляда ее нежных и мудрых карих глаз.

Должен признаться, что она резко осуждает меня за некоторые поступки, совершенные в последнее время. Но это слишком сложно объяснить.

В те давние времена, прожив вместе с ней едва ли пару столетий, я разорвал наш союз – разрушил его по чистейшей глупости. Мы ссорились почти каждую ночь. Я не желал признавать ее превосходство, не мог смириться с ее победами и в результате повел себя безрассудно: по собственной глупости и слабости ушел от Пандоры.

За всю свою долгую жизнь я не совершил худшей ошибки.

Но позволь мне сначала вкратце рассказать о том, как разлучили нас моя гордыня и горечь.

За то время, что мы оставались хранителями Матери и Отца, древние боги густых северных лесов практически вымерли. Тем не менее время от времени кому-нибудь из пьющих кровь удавалось обнаружить наше убежище, и тогда они заявлялись с требованием позволить им испить крови Тех, Кого Следует Оберегать.

Чаще всего незваные гости вели себя дерзко и вызывающе, но мы с легкостью выдворяли их за порог, и постепенно все возвращалось на круги своя.

Однако однажды вечером к нашей вилле, расположенной в предместье Антиохии, приблизилась небольшая группа новообращенных вампиров, одетых в простые балахоны. Кажется, их было пятеро.

Вскоре, к моему вящему изумлению, выяснилось, что они мнят себя служителями сатаны, исполнителями божественного замысла, заключавшегося в том, чтобы дать дьяволу возможность сравняться силой с христианским Богом.

О Матери и Отце юные кровопийцы ничего не знали и, несмотря на то что святилище находилось в подземелье нашего дома, не уловили признаков присутствия царственной четы. Слишком они были молоды, слишком невинны. Их пыл и неподдельная искренность разрывали мне сердце.

Их головы были забиты фантастической мешаниной из христианских идей, религиозных постулатов Востока и верований дикарей и язычников, и при этом наивность юнцов не знала границ. Вот почему, узнав, что среди тех, кто пьет кровь, появилась новая религия, что у нее много адептов и речь уже идет даже о культе, я пришел в неописуемый ужас.

Все человеческое во мне воспротивилось, а рациональный римлянин, коим я по-прежнему оставался в душе, почувствовал опасность и крайне встревожился.

Правда, Пандора быстро привела меня в чувство и убедила в необходимости истребить всю стаю. Если их отпустить, объяснила она, придут другие – и очень скоро Мать и Отец попадут в их руки.

Мне, с легкостью убивавшему древних языческих богов, непросто было с ней согласиться. Возможно, потому, что именно тогда я впервые отчетливо осознал, что, останься мы в Антиохии, продолжай мы вести прежний образ жизни, к нам вновь и вновь будут непрошено являться те, кто пьет кровь, и тогда убийствам не будет конца. А моя душа не могла смириться с такими последствиями. Меня снова посетила мысль о собственной смерти и даже о смерти Тех, Кого Следует Оберегать.

Мы истребили фанатиков. Учитывая их молодость, ничего сложного в этом не было. Минутное дело. Мы сожгли их дотла, а потом, как положено, развеяли пепел.

Но когда все закончилось, я погрузился в гнетущее молчание и месяцами не выходил из святилища. Погруженный в собственные страдания, я перестал замечать Пандору и даже не вспоминал о ней.

Я не мог объяснить своей прекрасной спутнице, что провидел мрачное будущее, и, когда она уходила в город охотиться или развлекаться, отправлялся к Акаше.

Я шел к моей царице, вставал перед ней на колени и просил подсказать, как жить дальше, что делать.

– В конце концов, – говорил я, – они же твои дети! Их целые легионы, но они никогда не слышали твоего имени. Они уподобляют свои клыки змеиным зубам и твердят что-то об иудейском пророке Моисее и об изображении змеи, вознесенном им в пустыне[2]. Они говорили, что на их место придут другие.

Акаша безмолвствовала. Должен заметить, что за две тысячи лет я не получил от нее ни одного внятного ответа.

Но тогда я находился в самом начале своего страшного пути и в те беспокойные минуты понимал лишь, что нужно молиться втайне. Пандора не должна видеть меня, философа Мариуса, преклонившим колено. Я продолжал предаваться экстазу бредового культа и обращаться с мольбами к царице. Иногда мне казалось, что на лице Акаши появляется некое подобие жизни, однако это было лишь замысловатой игрой световых бликов.

Тем временем Пандора, обозленная моим молчанием не меньше, чем я был зол на безмолвие Акаши, пришла в полное смятение и, словно обезумев от обиды, однажды ночью заявила:

– Как бы я хотела от всех вас избавиться!

Я не придал большого значения этим словам, ибо счел их обычными для любой семейной ссоры. Однако Пандора ушла из дома и не вернулась – ни к утру, ни позже.

Как видишь, она просто играла со мной в ту же игру, что и я с ней. Она отказывалась становиться свидетелем моих неприятностей и не могла понять, как отчаянно я нуждался в ее присутствии и даже в ее бесплодных мольбах.

Сейчас мне стыдно признаваться в своем безграничном эгоизме. Я не имел права так поступать. Но, ужасно разозлившись на Пандору, я совершил непоправимое: подготовил все необходимое к отъезду из Антиохии и назначил его на ближайший же день.

При тусклом свете лампы, чтобы не возбудить подозрений смертных посредников, я распорядился, чтобы меня и Тех, Кого Следует Оберегать, в трех гигантских саркофагах морем перевезли в Рим. Забрав все, что принадлежало мне, я покинул мою Пандору и оставил ее вещи валяться в пустой вилле. Я расстался с единственным существом в мире, согласным меня терпеть и проявлять понимание, – не все ли равно, ссорились мы или нет?

Я бросил на произвол судьбы единственную в мире женщину, которой была известна моя истинная сущность!

Конечно, тогда я даже не задумывался о последствиях, не подозревал, что столетиями буду безрезультатно искать Пандору. Я не знал, что возведу ее в ранг богини, столь же всемогущей в чертогах памяти, как Акаша в реальности.

Вот видишь, как много я лгал. Сплошной обман, как и в отношении Акаши. Я любил Пандору и нуждался в ее обществе. Но в словесных битвах, даже в самых эмоциональных, я всегда играл роль высшего существа, не нуждавшегося в иррациональных, на первый взгляд, беседах и внешних проявлениях любви и привязанности.

Я помню, как Пандора спорила со мной в ту ночь, когда я дал ей Темную Кровь.

– Не делай культа из разума и логики, – говорила она, – ибо по прошествии времени разум подведет тебя и ты станешь искать прибежища в безумии.

Меня ужасно оскорбили эти слова, слетевшие с губ прекрасной женщины, чьи глаза завораживали меня настолько, что я едва успевал следить за ходом ее мыслей.

А ведь ее предсказание в точности сбылось, после того как мы убили стаю новообращенных: я погрузился в мрачное безумие и отказывался разговаривать.

И только сейчас я смог признать всю степень своего безрассудства: собственная слабость оказалась слишком тяжела для меня, и я не в состоянии был выносить присутствие очевидца того, как меланхолия окутала мою душу.

Даже сейчас я не желаю, чтобы она видела мои страдания. Я живу здесь с Дэниелом и беседую с тобой, поскольку ты новый друг, твои впечатления свежи, а суждения беспристрастны. Ты смотришь на меня без привычного страха.

Ладно, продолжу свой рассказ.

Корабль без приключений добрался до Остии, откуда нас в трех саркофагах перевезли в Рим. Поднявшись из «могилы», я приобрел дорогую виллу, располагавшуюся сразу за городской стеной, а в холмах, вдали от дома, устроил подземный храм для Тех, Кого Следует Оберегать.

Меня, однако, не покидало чувство вины: я разместил своих подопечных на расстоянии нескольких миль от собственного жилища, где вечерами читал книги, а под утро укладывался спать. А ведь в Антиохии все было иначе: они постоянно оставались рядом со мной.

Но мне хотелось жить поближе к великому городу, а через несколько лет, пробежавших совсем незаметно, стены Рима раздвинулись и моя вилла оказалась на городской территории.

Согласись, такое место нельзя было считать подходящим для Тех, Кого Следует Оберегать, а значит, я поступил мудро, устроив убежище для них в стороне от быстро развивающегося города. Сам же я на вилле разыгрывал перед окружающими роль знатного римлянина, гостеприимного хозяина великолепной, богато украшенной виллы, заботливого господина простодушных и легковерных слуг.

Видишь ли, я провел вдали от Рима более двухсот лет.

Да, я упивался культурными дарами Антиохии – города пусть и римского, но со спецификой Востока, внимал на форуме поэтам и учителям, бродил при свете факела по залам и хранилищам библиотек. И каждый раз приходил в ужас, если доводилось услышать или прочесть о ком-либо из последних римских императоров. Правители великой империи позорили титул своими выходками, и многие из них в конце концов принимали смерть от рук собственных телохранителей и солдат.

Но, считая, что Вечный город пришел в упадок, я глубоко заблуждался.

Римом правили и великие императоры: Адриан, Марк Аврелий, Септимий Север. В столице воздвигли огромное число монументальных зданий, значительно увеличилось население города. Даже мне не удалось бы подробно осмотреть все римские храмы, амфитеатры и бани.

Вероятнее всего, Рим превратился в крупнейший и самый впечатляющий город мира. В нем насчитывалось около двух миллионов жителей, причем многие плебеи – как тогда называли бедняков и простолюдинов – ежедневно получали кукурузу и вино.

Я был мгновенно очарован необыкновенным городом и, отрешившись от ужасов имперских свар и бесконечных войн на границах, предавался изучению интеллектуальных и эстетических творений человечества.

Конечно, я поспешил к домам своих потомков и подолгу слонялся возле них, словно призрак. Дело в том, что на протяжении всех долгих лет моих скитаний я втайне от Пандоры следил, пусть издалека, за судьбами родственников и знал, что они остались добропорядочными гражданами, что мужчины нашего рода были сенаторами и отчаянно старались навести хоть какой-то порядок в правительстве, пока армия возвышала одного императора за другим в отчаянных попытках установить и сохранить власть империи на той или иной отдаленной территории.

Сердце мое разрывалось при виде юных потомков многих поколений моих кровных родственников, и я тогда же – сам не знаю почему – навсегда прекратил интересоваться ими и вести о них какие-либо записи.

Наверное, пришло время разорвать абсолютно все старые связи. Я покинул Пандору. Я укрыл подальше от дома Тех, Кого Следует Оберегать. И однажды ночью, понаблюдав за праздничным ужином в доме одного из моих потомков, я вернулся к себе, вытащил из деревянного сундука все свитки с именами родственников, тщательно скопированными мною из писем к различным агентам, и сжег их, считая сей чудовищный поступок чрезвычайно мудрым, словно этот жест мог избавить меня от дальнейших страданий и мирской суеты.

С тех пор я предпочитал проникать в жилища незнакомцев и от них узнавать обо всем, что происходило в современном мире. С вампирской гибкостью проскальзывал я в затененные сады и, стоя у открытой двери какой-нибудь тускло освещенной виллы, слушал тихие беседы за обедом или нежные песни мальчиков, аккомпанирующих себе на лире.

Особенно трогательными я находил пожилых римлян, приверженных к старым порядкам. Нашлось для меня и немало интересных книг, хотя библиотеки в Антиохии были намного богаче. Конечно, в Риме имелись и философские школы, пусть не столь впечатляющие, как в Антиохии, но мне было интересно иногда послушать учителей.

Должен сказать, однако, что я никогда не заводил дружбу с людьми и даже не разговаривал с ними. Следуя давно установленному правилу, я только наблюдал, ибо не верил, что более тесные контакты с миром смертных будут успешными и принесут мне ощутимую пользу.

Что до жажды крови, то я стал неистовым охотником, хотя по-прежнему придерживался правила убивать только преступников. Выполнять такое обязательство, смею тебя уверить, было несложно, но я пил гораздо больше крови, чем требовалось. И умирали мои жертвы в муках. Благодаря огромной численности горожан я никогда не оставался голодным и в тот период в большей степени, чем когда-либо, оправдывал свое тайное звание: тот, кто пьет кровь.

Делать все как положено: мгновенно вонзать клыки и насыщаться, не проливая ни капли, – оказалось не так-то просто. Но я справлялся и вместе с кровью с наслаждением вливал в себя чужие жизни.

В Древнем Риме не было необходимости прятать трупы. Иногда я сбрасывал их в Тибр, а иногда просто оставлял на улице. Особенно мне нравилось убивать в тавернах. Впрочем, как ты мог убедиться, я и сейчас предпочитаю такие места.

Ничто не сравнится с тем приятным ощущением, которое испытываешь, когда после долгой прогулки по сырому и темному ночному городу перед тобой вдруг распахивается дверь и глазам предстает совсем иной мир – теплый, светлый, полный людского смеха и песен. Таверны, бары и им подобные заведения обладают особой притягательностью.

Разумеется, столь безудержный разгул, неуемная жажда и бесконечные убийства стали следствием моего расставания с Пандорой: я горевал и страдал от одиночества. Кто мог меня остановить? Кто мог меня переспорить? Да никто.

Конечно, в первые месяцы после разлуки я еще мог написать ей, ибо она, скорее всего, по-прежнему жила в нашем доме в Антиохии и ждала, надеясь, что я наконец образумлюсь. Однако этого не случилось.

Меня обуревал гнев, тот самый гнев, который я и сейчас пытаюсь преодолеть. А гнев, как я уже говорил, подавляет волю. Я не смог сделать то, что должен был сделать: не вернул Пандору. Иногда одиночество заставляло меня убивать за ночь троих или четверых, пока я не начинал проливать кровь на землю, не в силах проглотить больше ни капли.

Иногда под утро гнев во мне утихал, и тогда я возвращался к своим историческим запискам. Я начал составлять их еще в Антиохии, но никому об этом не рассказывал.

Я делал записи обо всем, что видел в Риме, будь то достижения или, напротив, свидетельства упадка. Я до мельчайших подробностей описывал каждое здание. Но потом наступила ночь, когда я решил, что все мои труды бессмысленны. Кому нужны мои наблюдения, стихи и сочинения, если я не могу передать их смертному миру?

Все, что пишет монстр, убивающий людей ради собственного выживания, изначально отравлено и порочно. Ни поэзии, ни истории, берущим начало в жадном уме и алчном сердце, нет места в этом мире.

Рассудив так, я принялся уничтожать не только свежие записи, но и все, что сочинил в Антиохии. Один за одним вынимал я свитки из сундуков и предавал их огню, как недавно историю собственной семьи. А некоторые просто убирал с глаз долой, запирал под замок, чтобы старые бумаги не вдохновили меня на дальнейшее творчество.

Я переживал величайший душевный кризис.

А потом случилось непредвиденное.

Спускаясь с холма по темным улицам ночного города, я встретил себе подобного – точнее, двоих.

Луна зашла за облака, но я обладал сверхъестественным зрением и все прекрасно видел.

Два неизвестных существа быстро шли в мою сторону, пока еще не подозревая о том, что я стою у стены, уступая им дорогу.

Наконец тот, кто шел первым, поднял голову, и я сразу же его узнал – по ястребиному носу и глубоко посаженным глазам, по впалым щекам и развороту плеч, по длинным светлым волосам и даже по руке, придерживавшей плащ у горла.

Это был Маэл, друид, который когда-то давным-давно похитил меня и отдал во власть обожженного, умирающего Бога Рощи. Маэл, много месяцев державший меня в плену, чтобы подготовить к Темному Ритуалу. Маэл, старый знакомый, бесстрашный и чистый сердцем.

Кто превратил друида Маэла в того, кто пьет кровь? В какой роще Маэла посвятили в обряды древней религии его народа? И почему он не заперт в каком-нибудь старом дубе в Галлии и не сидит во главе пиршественных столов на празднествах друидов?

Наши глаза встретились, но я не почувствовал тревоги. Оценив силу Маэла, я счел ее недостаточной. Да, мы с ним были приблизительно одного возраста, но в отличие от меня он не испил крови Акаши. Я намного превосходил его по силе, а потому он не представлял для меня никакой опасности.

Я перевел взгляд на спутника Маэла. Тот оказался значительно выше и бесконечно сильнее, а темно-коричневая кожа явно свидетельствовала о том, что ему довелось пережить Великий Огонь.

Большие пытливые черные глаза незнакомца смотрели на меня открыто и доброжелательно. Волнистые черные волосы обрамляли широкое, довольно приятное лицо, на котором особенно выделялся красиво очерченный, с пухлыми губами рот.

Я снова посмотрел на блондина, который когда-то в порыве религиозного рвения отобрал у меня смертную жизнь.

Мне вдруг пришло на ум, что его можно уничтожить: оторвать, например, голову, унести ее с собой, а перед рассветом положить в саду моего дома, где древнюю плоть неминуемо спалит дотла жаркое дневное солнце. Я подумал, что так, наверное, и следует поступить, ибо подобное существо не заслуживает лучшей участи.

Но тут же появились и другие мысли. Мне захотелось поговорить с Маэлом, узнать его получше. Захотелось познакомиться с его темнокожим спутником, уставившимся на меня во все глаза со смешанным выражением сердечной симпатии и наивного простодушия. Это был очень древний вампир, намного старше меня и Маэла. Среди тех, кто приходил в мой дом в Антиохии и умолял о встрече с Отцом и Матерью, я подобных ему не встречал. Точнее, с такими, как он, мне не приходилось сталкиваться никогда.

И тогда я впервые отчетливо осознал, что гнев – это проявление слабости. Именно гнев похитил у меня Пандору – хватило одной короткой фразы. Гнев лишит меня и общества Маэла, если я уничтожу друида. «Убить всегда успею, – подумал я. – Почему бы нам с ним не поговорить? Сейчас я имею возможность провести какое-то время в компании себе подобных, которой мне так не хватает, а там видно будет».

Уверен, ты понимаешь, что, рассуждая так, я лицемерил, ибо привязанность к кому-то не позволяет нам желать ему смерти.

Пока в голове проносились противоречивые мысли, с языка моего неожиданно слетели довольно резкие слова:

– Я Мариус. Разве ты меня не помнишь? Я тот, кого ты привел к Богу Рощи и кому удалось сбежать.

Меня неприятно поразила собственная враждебность.

Маэл полностью закрыл свой разум, и я не смог понять, узнал он меня или нет. А друид быстро заговорил на латыни:

– Да, ты бросил рощу. Бросил всех, кто тебя боготворил. Ты обрел могущество, а что осталось обитателям леса? Что ты отдал взамен?

– А ты, любезный друид? Ты продолжаешь оставаться жрецом старых богов? Это служение им привело тебя в Рим?

Голос мой звенел и срывался от гнева. Я чувствовал, что веду себя не так, как нужно, поэтому постарался взять себя в руки и заговорил более решительно и отчетливо:

– Помнится, ты был чист сердцем. Я редко встречал человека более склонного к самообману и приверженного к религиозным иллюзиям, чем ты.

Я замолчал. Нужно было вновь собраться с силами.

– Старой религии больше нет, – ответил он с яростью. – Римляне добрались до самых потаенных мест. Они захватили все наши территории и построили там свои города. Из-за Дуная на нас обрушились варвары-расхитители. А уж христиане... Христиане лезут туда, куда не проникли даже римляне. Христиан ничем не остановишь.

Голос Маэла зазвучал громче, хотя говорил он шепотом:

– Но виноваты не они, а ты, Мариус! Это ты меня развратил, ты заставил меня покинуть приверженцев Бога Рощи, ты вбил мне в голову крамольные мысли и несбыточные мечты!

Он так же злился, как и я. Его буквально трясло от ярости. И, как часто происходит во время ссоры, гнев Маэла меня успокоил. Я в очередной раз повторил себе, что всегда успею его убить, и смог изгнать из сердца враждебность.

Спутник друида не скрывал удивления и следил за нами с выражением почти детского восторга на лице.

– Все это сущая чепуха, – возразил я. – Тебя следует уничтожить, и мне не составит труда убить тебя сейчас же.

– Ну так давай! Попробуй! – вскинулся он.

Темнокожий спутник взял Маэла за руку.

– Нет, послушайте меня, – примирительно сказал он глубоким голосом, – хватит ссориться. Каким бы путем ни досталась нам Темная Кровь – через ложь или через насилие, – теперь мы бессмертны. И не имеем права быть столь неблагодарными.

– При чем здесь неблагодарность? – возмутился я. – Своим бессмертием я обязан судьбе, а не Маэлу. Тем не менее я одинок и рад встрече, ибо ваше общество мне приятно. Я говорю правду и приглашаю вас в свой дом. Поверьте, я никогда не обижу гостя, находящегося под моей крышей.

Я сам удивился своей речи, но она была искренней.

– У тебя в городе дом? – спросил Маэл. – Что ты имеешь в виду?

– Настоящий дом, очень удобный. Я предлагаю вам зайти и побеседовать. Там есть чудесный сад с красивыми фонтанами. И рабы – туповатые смертные. Повсюду горят огни, а в саду полно ночных цветов. Пойдемте.

Черноволосый снова удивился.

– Я хочу все это увидеть, – сказал он, взглянув на Маэла, но по-прежнему держась за спиной друида. Голос древнего вампира звучал мягко, но властно и весьма убедительно. В нем явственно ощущалась внутренняя сила.

Кипевшая в душе Маэла ярость буквально парализовала его, заставив беспомощно застыть на месте. Только глаза метали молнии и вместе с ястребиным носом делали его похожим на хищную птицу. Мужчин, обладающих носами такой формы, почему-то всегда сравнивают с птицами. Но чистый высокий лоб и волевой рот придавали облику Маэла весьма своеобразную красоту.

Однако позволь мне продолжить рассказ. Только в тот момент я обратил внимание на одежду своих соплеменников и заметил, что оба они в обносках и босиком – настоящие нищие бродяги. Грязь к нашей коже не пристает, но, несмотря на это, вид у них был неряшливый.

Что ж, это легко исправить, если с их стороны не будет возражений. Сундуки в моем доме поистине ломились от самых разнообразных нарядов. Выходя на улицу, чтобы поохотиться или полюбоваться фреской в каком-нибудь пустующем здании, я одевался как богатый римлянин и часто пристегивал к поясу кинжал и меч.

В конце концов они согласились принять предложение. Откровенно говоря, мне понадобилось немалое усилие воли, чтобы повернуться спиной к неожиданным спутникам. Но, взяв себя в руки, я пошел впереди, хотя ни на минуту не ослаблял внимание и заставлял Мысленный дар постоянно быть начеку и следить, чтобы никто на меня не напал.

Конечно, сознание того, что Те, Кого Следует Оберегать, укрыты вдали от виллы, позволяло мне чувствовать себя достаточно спокойно. В противном случае любой из этих бессмертных мог бы услышать биение могущественных сердец. Моей важнейшей задачей было изгнать образы Отца и Матери из собственного разума.

Мы шли довольно долго.

Оказавшись в моем доме, они огляделись, словно попали в Страну чудес, хотя такую обстановку можно было увидеть в жилище любого богатого смертного. Гости с величайшим интересом рассматривали бронзовые масляные лампы, заливавшие ярким светом комнаты с мраморными полами, кушетки и кресла. Чувствовалось, что обоим хотелось потрогать все своими руками, но они не смели.

Не могу сосчитать, сколько раз за долгие века попадали в мой дом бродячие вампиры, лишенные какой бы то ни было связи с человеческим миром, и дивились самым простым вещам.

Так что нет ничего удивительного в том, что к твоему приходу у меня уже были наготове и постель, и одежда.

– Садитесь, – пригласил я. – Если вам что-то не нравится, все немедленно будет убрано. Я хочу устроить вас со всеми удобствами. К сожалению, у нас нет ритуала приветствия – смертные в таких случаях подносят гостям чашу вина.

Высокий спутник Маэла сел первым, выбрав для себя не кушетку, а кресло. Я последовал его примеру и жестом предложил Маэлу устроиться справа от меня.

Теперь я отчетливо видел, что мой второй гость бесконечно сильнее Маэла. И намного старше нас обоих. Поэтому он исцелился после Великого Огня – правда, прошло уже более двухсот лет. Я не чувствовал от него никакой угрозы. Более того, совершенно неожиданно он мысленно сообщил мне свое имя:

«Авикус».

Маэл сверкал глазами, сохраняя на лице самое ядовитое выражение. Усевшись в кресло, он не расслабился, а наоборот, напряженно выпрямился, словно готовясь к схватке.

Я попробовал прочесть его мысли. Тщетно.

Я, в свою очередь, мнил себя виртуозным мастером самообладания, успешно сдерживавшим ненависть и злобу, но, взглянув на озабоченное лицо Авикуса, понял, что переоценил свое умение.

Внезапно спутник Маэла нарушил молчание.

– Умерьте свою взаимную ненависть и попробуйте выяснить отношения в словесной битве.

Авикус произнес эти слова на латыни, правда говорил он на этом языке с легким акцентом.

Маэл не стал дожидаться моего согласия.

– Мы отвели тебя в рощу, – обратился он ко мне, – потому что так повелел наш Бог Рощи. Он обгорел и пребывал на грани смерти, хотя не пожелал объяснить, почему так вышло. Бог хотел, чтобы ты поехал в Египет, но не говорил нам зачем. В общем, не сообщив нам никаких причин, он заявил только, что нужен новый Бог Рощи...

– Успокойся, – прервал его Авикус. – Просто расскажи, что у тебя на душе.

Голос древнего вампира звучал негромко, но внушительно. Даже в обносках Авикус сохранял достоинство. Чувствовалось, что ему любопытно выслушать нас обоих.

Маэл буквально вцепился пальцами в ручки кресла и бросил на меня исполненный ярости взгляд. Длинные светлые волосы упали на его лицо.

– «Для совершения древнего ритуала нужно найти идеального человека», – сказал нам Бог Рощи. Мы знали, что так гласили легенды: когда старый бог слабеет, пора возвести нового, но занять место Бога Рощи может только идеальный мужчина...

– И ты нашел римлянина! – вмешался я. – Римлянина во цвете лет, счастливого, богатого! И обманом, насильно притащил его к Богу Рощи. Неужели среди твоих соплеменников не нашлось подходящего человека, отвечавшего всем требованиям вашей религии? Почему ты явился ко мне со своими жалкими верованиями?

Маэл и не думал уступать.

– «Приведите мне достойного человека, знающего наречия разных земель!» Вот что повелел Бог Рощи. Ты даже не представляешь, как долго пришлось нам скитаться, пока мы не нашли тебя.

– Я что, должен испытать к тебе сочувствие? Может, еще и пожалеть? – вырвался у меня язвительный вопрос.

Маэл, словно не услышав, продолжал:

– Как и было велено, мы оставили тебя перед дубом и ты вошел внутрь его ствола. А когда перед совершением главного обряда жертвоприношения ты появился вновь, мы увидели перед собой сияющего бога с мерцающими глазами и волосами и пришли в смятение.

А ты, ни словом не выразив протеста или неудовольствия, поднял руки, подавая знак начать великий праздник Самайн. Ты выпил жертвенную кровь. Мы сами видели! К тебе перешла божественная сила. И мы, вообразив, что впереди нас ждет эпоха процветания, собрались сжечь старого Бога Рощи, ибо так предписывали поступить легенды.

А ты сбежал...

Утомленный столь длинной речью, Маэл откинулся на спинку кресла.

– Сбежал и не вернулся, – после паузы с отвращением произнес он. – Ты узнал все наши тайны. И не вернулся.

Наступила тишина.

Они ничего не знали о Матери и об Отце. Не знали о древних египетских верованиях. Я почувствовал такое великое облегчение, что долго еще не мог заставить себя произнести хоть слово. Внутри разлилось удивительное спокойствие. Действительно, о чем мы спорим? Наши разногласия и ссоры – полный абсурд, ибо, как справедливо заметил Авикус, главное, что мы бессмертны.

Но в каждом из нас по-прежнему оставалось что-то человеческое.

Наконец я вернулся к действительности и увидел, что Маэл продолжает смотреть на меня потемневшими от злости глазами. Он выглядел бледным, голодным, обуреваемым страстями.

Оба гостя явно ожидали от меня каких-то слов или действий. Понимая, что придется выполнять тяжкую обязанность, я наконец принял решение, показавшееся мне неплохим способом расплаты и возможностью восторжествовать.

– Ты прав, я не вернулся, – заявил я. – Потому что не хотел становиться Богом Рощи. Мне не было дела до его почитателей. Я не верил в ваших богов и считал бессмысленными жестокие жертвоприношения. Меня больше привлекало путешествие сквозь века. А ты чего ожидал?

– Ты унес с собой магическую силу нашего бога.

– У меня не было выбора, – сказал я. – Если бы я ушел от старого бога, не получив от него магическую силу, вы бы меня убили, а я не хотел умирать. Чего ради было мне умирать? Да, я принял дарованное им могущество, да, я присутствовал при совершении ритуала жертвоприношения, а потом сбежал – но так поступил бы любой на моем месте.

Он долго смотрел на меня, словно пытаясь понять, хочу ли я продолжать спор.

– И что я вижу теперь? – спросил я. – Разве ты сам не сбежал от приверженцев своей религии? Скажи, как ты оказался в Риме?

Маэл помолчал, прежде чем ответить.

– Наш бог, – наконец заговорил он, – наш старый сгоревший бог говорил о Египте. Он просил привести к нему того, кто сможет отправиться в Египет. Ты исполнил его просьбу? Нашел Добрую Мать?

Я постарался как можно надежнее запереть свой разум и с напускным выражением строгости на лице принялся размышлять, стоит ли открывать гостям правду и насколько я могу быть с ними откровенным.

– Да, я поехал в Египет, – после небольшой паузы ответил я. – Поехал, чтобы отыскать источник огня, уничтожившего богов в северных землях.

– И как? Нашел что-нибудь? – напряженным тоном поинтересовался Маэл.

Я перевел взгляд на Авикуса и увидел, что тот тоже с нетерпением ожидает моего ответа.

– Ничего я не нашел, – отвечал я. – Ничего, кроме обгоревших богов, размышляющих над той же загадкой. Услышал древнее предание о Доброй Матери. И все. Добавить мне нечего.

Поверили ли они мне? Я не мог понять. Каждый, казалось, хранил в душе какую-то тайну и давным-давно решил для себя проблему выбора.

Я заметил, что Авикус чуть-чуть волнуется за своего спутника.

Маэл медленно поднял глаза и гневно произнес:

– Глаза бы мои тебя не видели! Лучше бы мне никогда не встретить тебя, мерзкий римлянин, сладкоречивый богач, купающийся в роскоши.

Он обвел взглядом картины, кушетки, столы, мраморный пол.

– О чем ты?

Несмотря на все мое презрение, я искренне пытался понять его, но ненависть застилала мне глаза.

– Когда я взял тебя в плен, – снова заговорил Маэл, – когда я старался научить тебя нашим стихам и песням, ты хотел меня подкупить. Что, забыл? Ты говорил о красивой вилле на берегу Неаполитанского залива. Обещал отвезти меня туда, если я помогу тебе бежать. Помнишь свои поганые речи?

– Помню, – холодно ответил я. – Но что в том удивительного? Ты же силой увез меня в свои леса, к друидам, и держал там в плену! А если бы ты дал мне возможность вернуться в родные края, я отвез бы тебя в дом на берегу Неаполитанского залива и заплатил бы выкуп. Семья заплатила бы. Впрочем, какой смысл обсуждать все это теперь? Глупо!

Я покачал головой, чувствуя, что чересчур взвинчен. Мне вдруг захотелось вновь оказаться в одиночестве. «Скорее бы в комнате воцарилась привычная тишина! – мелькнула в голове мысль. – Зачем мне эта парочка?»

Но тот, кого звали Авикус, безмолвно, одними лишь глазами и выражением лица, молил меня потерпеть еще немного.

Кто же он все-таки – этот странный вампир? Я снова терялся в догадках.

– Пожалуйста, успокойся, – уже вслух обратился ко мне Авикус. – В его мучениях виноват только я.

– Нет, – поспешно возразил Маэл, бросая мимолетный взгляд на своего спутника. – Неправда.

– Правда. Истинная правда. Твои мучения начались с той самой ночи, когда я передал тебе Темную Кровь. Найди же наконец в себе силы решить, остаешься ли ты со мной или уходишь. Так дальше продолжаться не может.

Авикус чуть подался вперед и положил ладонь на руку Маэла.

– Ты встретился с нашим странным соплеменником – Мариусом, ты рассказал ему о последних годах своего служения старым богам и о том, как утратил веру, и тем самым облегчил свои страдания. Но не стоит совершать новые глупости. Ты не должен ненавидеть Мариуса, обвиняя его в том, что произошло. Он был вправе искать свободы. А что до нашей прежней веры... Она умерла. Ее уничтожил Великий Огонь – и здесь ничего уже не поделаешь.

Маэл выглядел чрезвычайно удрученным.

А я тем временем размышлял, и мое сердце билось все чаще, пытаясь поспеть за рассудком.

«У меня в гостях двое бессмертных, но мы не можем предложить друг другу ни утешения, ни дружбы. Можем только наговорить гадостей и разойтись. И я опять окажусь в одиночестве. Останусь гордым Мариусом, который покинул Пандору. Буду сидеть в красивом доме и наслаждаться изысканной обстановкой – один, всегда один...»

Авикус не сводил с меня пристального взгляда, явно стараясь проникнуть в мой разум. Но, несмотря на поразительную силу Мысленного дара, он не смог прочесть мои мысли.

– Почему вы живете как бродяги?

– Потому что не можем иначе, – ответил Авикус. – Мы никогда не пробовали жить по-другому. Мы сторонимся общества смертных и приближаемся к ним только в часы охоты. Мы боимся, что нас обнаружат. Боимся огня.

Я кивнул.

– А в чем вы нуждаетесь, кроме крови? К чему стремитесь?

На лицо Авикуса набежала мрачная тень. Он страдал от боли, но всеми силами старался скрыть свои мучения – а может быть, заставить боль уйти.

– Похоже, мы не хотим ничего больше, – ответил он. – И ни к чему не стремимся. Просто потому, что слишком мало знаем.

– Хотите остаться со мной? – спросил я. – И многому научиться? – Я понимал, что мой вопрос прозвучал самонадеянно и дерзко. Но сказанного не воротишь, и потому я продолжил: – Вы увидите римские храмы: огромные сооружения, дворцы, в сравнении с которыми моя вилла покажется весьма скромным жилищем. Я могу показать, как держаться в тени, чтобы смертные вас не заметили; как быстро и бесшумно взбираться по стенам; как обойти весь город по крышам, ни разу не коснувшись земли.

Авикус пришел в изумление и бросил взгляд на Маэла.

Тот сидел сгорбившись, не говоря ни слова. Потом выпрямился и негромко, без прежнего напора, продолжил обвинительную речь:

– Если бы ты не рассказывал мне про всякие чудеса, я был бы сильнее. А теперь ты снова предлагаешь нам вкусить тех же удовольствий – сладкой жизни римлянина?

– Мне больше нечего предложить, – ответил я. – Впрочем, решать тебе. Поступай как знаешь.

Маэл покачал головой и заговорил снова, хотя трудно судить, кому он на этот раз пытался что-то объяснить – мне или в большей степени себе самому:

– Когда стало ясно, что ты не вернешься, выбрали меня. Я должен был стать новым богом. Но прежде всего следовало найти Бога Рощи, не погибшего в Великом Огне. Ведь мы по глупости уничтожили нашего доброго бога! Того, кто передал тебе силу.

Я сделал жест, означавший: да, действительно очень обидно.

– Мы бросились на поиски и известили о случившемся всех, кого могли, – продолжал Маэл. – Наконец пришел ответ из Британии. Там выжил один бог, очень древний, очень сильный.

Я взглянул на Авикуса, но в его лице ничто не дрогнуло.

– Однако нас предупредили, что обращаться к нему не следует, и советовали вообще отказаться от задуманного. Послания сбили нас с толку, но в конце концов мы решили, что стоит все-таки попытаться.

– И что ты почувствовал, узнав о своем избрании? – задал я жестокий вопрос. – Ведь ты знал, что будешь навеки заперт под корнями дуба, что больше не увидишь солнца, что будешь пить кровь только на великих празднествах в полнолуние.

Маэл долго смотрел прямо перед собой, словно не мог придумать достойного ответа, а потом заметил:

– Я же объяснил: ты меня развратил, перевернул мою душу.

– Ах вот как? – усмехнулся я. – Значит, ты испугался, почитатели культа вечных богов священной рощи тебя разочаровали, а я виноват.

– Не испугался, – возразил он сквозь зубы. – Я же говорю, ты меня развратил. – Маленькие, глубоко посаженные глазки яростно сверкнули. – Ты хоть знаешь, что значит ни во что не верить, не иметь бога, не знать истины?!

– Конечно знаю, – ответил я. – Я сам ни во что не верю. Считаю, это мудро. Я и в смертной жизни ни во что не верил. А тем более сейчас.

Авикуса передернуло.

Я был готов наговорить еще много грубых слов, но заметил, что Маэл собирается продолжать.

Уставившись, как и раньше, прямо перед собой, он вновь приступил к рассказу:

– Мы отправились в путешествие. Пересекли узкий пролив и поехали на север Британии, в зеленые леса, где встретились со жрецами. Они распевали наши гимны, соблюдали наши законы, знали нашу поэзию – в общем, были такими же друидами, как и мы, приверженцами Бога Рощи. Мы заключили друг друга в объятия.

Авикус внимательно следил за Маэлом.

Должен признаться, я с интересом слушал бесхитростное повествование Маэла, хотя на лице моем, уверен, застыло выражение безразличия.

– Я пошел в рощу, – рассказывал Маэл. – Деревья там были огромными и очень древними. Любое из них могло оказаться Великим Дубом. Наконец меня привели к цели. Я увидел дверцу, запертую на множество железных засовов, и догадался, что именно за ней живет бог.

Внезапно Маэл с тревогой взглянул на Авикуса, но тот жестом велел ему продолжать.

– Расскажи Мариусу, – мягко добавил он. – А вместе с ним узнаю обо всем и я.

Его тон был необыкновенно доброжелательным, и я почувствовал, как по моей безупречной коже пробежали мурашки.

– Жрецы предупредили, – сказал Маэл, – что если он заметит неискренность или какой-либо изъян, то просто убьет меня, сделав обычной жертвой. «Подумай хорошенько, – предостерегали они, – ибо бог видит все. Бог силен, но поклонению предпочитает страх и мстит, если видит в том необходимость, с величайшим наслаждением».

Готов ли был я увидеть столь странное чудо? – Глаза Маэла метали молнии. – Я все обдумал. Вспомнил твои слова, красочные описания: прекрасная вилла на берегу Неаполитанского залива, богато украшенные комнаты, теплый ветерок, шум разбивающихся о берег волн, великолепные сады... Помнишь, ты рассказывал про сады! «Смогу ли я выдержать вечную темноту, пить кровь, голодать между жертвоприношениями?» – спрашивал я себя.

Он сделал паузу и взглянул на Авикуса.

– Продолжай, – спокойно велел Авикус. Голос его звучал глухо.

Маэл повиновался.

– Потом ко мне обратился один жрец. Он отвел меня в сторону и сказал: «Маэл, наш бог зол. Наш бог просит крови даже тогда, когда не положено. У тебя хватит мужества предстать перед ним?»

Возможности ответить не представилось. Солнце садилось. Повсюду зажглись факелы. Вокруг собрались приверженцы Бога Рощи и жрецы, прибывшие вместе со мной из Галлии. Все подталкивали меня к дубу.

Уже возле самого дерева я потребовал, чтобы меня отпустили. Я прижал руки к стволу, закрыл глаза и, как в родной роще, начал молча молиться этому богу: «Я почитатель единственного истинного культа вечных богов священной рощи. Дашь ли ты мне Священную Кровь, дабы я смог вернуться домой и исполнить волю моего народа?»

Маэл снова замолчал. Как будто увидел нечто ужасное, сокрытое от моих глаз.

Авикус еще раз повторил:

– Продолжай. Маэл вздохнул.

– Из недр дуба до меня донесся безмолвный смех. А потом в мою голову проник исполненный злобы голос: «Сначала принеси мне кровавую жертву. Только тогда у меня хватит сил превратить тебя в бога».

Маэл опять умолк.

– Конечно, ты помнишь, Мариус, – через некоторое время заговорил он, – как добр был наш бог. Передавая тебе свое могущество, беседуя с тобой, он не испытывал ни гнева, ни ненависти.

Я кивнул.

– Но этот бог пылал злобой. – Маэл тяжело вздохнул. – Я передал жрецам его слова, и они в испуге отпрянули, неодобрительно качая головами.

«Нет, – сказали они, – он и так просит слишком много крови. Ему столько не положено. Он должен голодать между полнолуниями, ждать ритуалов и выйти из чрева дуба истощенным, ненасытным, как мертвые поля, дабы напитаться жертвенной кровью и набухнуть, как почки в весеннем лесу».

Что я мог сказать? Я попробовал переубедить их: «Чтобы сотворить бога, нужна сила. А ваш Бог Рощи обожжен Великим Огнем. Кровь помогает ему исцелиться. Почему бы не даровать ему еще одну жертву? Уверен, в ваших поселениях есть те, кто нарушил закон, – выберите кого-нибудь и приведите к дубу».

Они отступили еще дальше и в страхе молча уставились на дерево, на дверь и запоры.

Потом случилось ужасное. Из-за двери повеяло такой враждебностью, что я физически почувствовал на себе взгляд чьих-то злобных глаз.

Бог, обитавший внутри дуба, вложил в этот взгляд столько ожесточения, что мне показалось, будто он поднял меч, чтобы сразить меня наповал. Конечно, он использовал все свое могущество, чтобы я в полной мере ощутил силу его ненависти. И бог добился своего: он окутал меня такой яростью, что я напрочь утратил способность думать и действовать.

Жрецы тоже ощутили исходившие из дуба ненависть и злобу и убежали. Но я словно прирос к месту, не в силах пошевелиться и сделать хоть шаг. Завороженный древним волшебством, я не сводил взгляда с дерева. Бог, стихи, песни, жертвоприношения вдруг стали пустыми словами. Я твердо знал лишь одно: внутри дуба скрывается могущественное существо. И не пожелал убежать от него прочь. Вот тогда-то и родилась моя коварная заговорщицкая душонка!

Маэл умолк, тяжело вздохнул и обратил на меня пристальный взгляд.

– О чем ты? – спросил я. – Какие заговоры? Ты и раньше беседовал с добрым богом вашей рощи! Ты видел, как он каждое полнолуние принимает жертву – и до Великого Огня, и после. Ты видел меня после перерождения. Ты же сам говорил. Чем же тебя так потряс тот бог?

Маэл выглядел растерянным, чувствовалось, что он необычайно взволнован. Наконец, все так же глядя прямо перед собой, он заговорил:

– Бог не просто злился, Мариус. У него был собственный замысел!

– Тогда почему ты не испугался?

В комнате повисла тишина. Я действительно пребывал в недоумении.

Я взглянул на Авикуса в надежде получить подтверждение своей догадке: тем богом был Авикус? Но задать вопрос напрямую казалось мне непозволительным. Но ведь именно Авикус, как было сказано раньше, передал Маэлу Темную Кровь. Оставалось одно – ждать.

Наконец Маэл хитро посмотрел на меня и ядовито усмехнулся.

– Бог хотел выбраться из дуба. И я знал, что в обмен на помощь он передаст мне Темную Кровь!

– Вот как? – Я не смог сдержать улыбку. – Хотел выбраться? Ну конечно.

– Я вспомнил, как сбежал ты, – сказал Маэл, сверкая глазами, – всемогущий Мариус, цветущий, переполненный жертвенной кровью. Я вспомнил, как быстро ты умчался! И подумал, что смог бы сбежать так же, как ты! Да-да, именно так. Пока я размышлял, из глубины дуба снова донесся голос – он обращался только ко мне, тихо и вкрадчиво: «Подойди поближе...» Я прижался лбом к дереву. «Расскажи мне о Мариусе, – продолжил голос, – о том, как он сбежал. Расскажи. А взамен я передам тебе Темную Кровь, и тогда мы уйдем вместе».

Маэл задрожал.

Но Авикус, казалось, смирился с неизбежным – видимо, он много об этом размышлял.

– Теперь ясно, – сказал я.

– Все так или иначе связано с тобой, – ответил Маэл. Он совсем по-детски погрозил мне кулаком.

– Сам виноват, – сказал я. – Ты похитил меня из прибрежной таверны в Галлии. Ты связал наши судьбы. Не забывай, это ты держал меня в плену. Но рассказ помогает тебе успокоиться. Тебе нужно выговориться. Продолжай.

Мне показалось, что еще секунда – и он в припадке гнева набросится на меня. Но Маэл лишь еще больше нахмурился, покачал головой и заговорил:

– Предложение, сделанное богом, предрешило мою судьбу. Я тотчас велел жрецам привести жертву. Времени на споры не оставалось. Нужно было проследить, чтобы приговоренного преступника передали богу. А я должен был войти вместе с жертвой внутрь дерева. Я не боялся. И велел всем поторопиться, поскольку нам с богом понадобится вся ночь.

Они потратили чуть ли не час в поисках обреченного, но в конце концов привели его ко мне, связанного и рыдающего, и с превеликим опасением отперли дверь.

Я всем существом ощущал гнев, переполнявший бога. Я ощущал, насколько он голоден. Сжав в руке факел, я подтолкнул вперед приговоренного к смерти беднягу и переступил порог. Мы очутились в полом стволе.

Маэл перевел взгляд на Авикуса.

А я кивнул, слегка улыбнувшись, показывая тем, что мне известно, как мог выглядеть дуб изнутри.

– Передо мной стоял Авикус. – Маэл по-прежнему смотрел на своего спутника. – Должен признать, с тех пор он внешне почти не изменился. Бог, точнее Авикус, стремительно бросился на смертника и быстро, тем самым проявив своего рода милосердие по отношению к жертве, выпил всю его кровь и отбросил труп в сторону.

Потом Авикус выхватил из моих рук факел и повесил его на стену в опасной близости от деревянной стенки. Крепко держа меня за плечи, он приказал: «Расскажи мне о Мариусе, расскажи, как он сбежал из священного дуба. Рассказывай! Или я тебя убью!»

Маэл невидящим взглядом уставился в пространство.

Но в лице Авикуса не дрогнул ни один мускул. Он лишь кивнул, подтверждая, что именно так все и было.

– Мне было больно, – сказал Маэл. – Уверенный, что еще немного – и бог сломает мне плечо, и зная, что он может прочесть мои мысли, я заговорил: «Дай мне Темную Кровь, и мы с тобой сбежим, как ты обещал. Никакой тайны я не знаю. Мы убежим по кронам деревьев».

«Но ты повидал мир, – ответил он. – Я же ничего не знаю, ибо веками сидел взаперти. Египет я помню смутно. И смутно помню Великую Мать. Ты должен меня направлять. Поэтому я поделюсь с тобой своей силой».

Он выполнил обещание: сделал меня могущественным. Потом мы прислушались к звукам, доносившимся снаружи, где собрались жрецы и почитатели Бога Рощи. Обнаружив, что они не ожидают никакого подвоха и совершенно не готовы к нашему побегу, мы объединили усилия и выбили дверь.

Вспомнив о тебе, Мариус, мы взобрались на верхушки деревьев. Преследователи остались вдалеке, и перед рассветом мы уже охотились в поселении, расположенном за много миль от священной рощи.

Маэл откинулся на спинку кресла, как будто исповедь оставила его совершенно без сил.

Ни терпение мое, ни гордыня не позволяли мне уничтожить его на месте, но я подивился, как ловко он приплел меня к своей истории. Я посмотрел на Авикуса, бога, веками обитавшего в дереве, и тот ответил мне спокойным взглядом.

– С тех пор мы не расстаемся, – понизив голос, продолжил свою повесть Маэл. – Мы охотимся в крупных городах, потому что так проще и потому что гибель римлян, которые пришли завоевывать наши земли, не вызывает у нас сочувствия. Мы охотимся в Риме, потому что это самый большой город.

Я ничего не ответил.

– Иногда мы встречаем себе подобных. – Маэл стрельнул в меня взглядом. – Бывает, и драться приходится – иначе они не оставляют нас в покое.

– Отчего же? – спросил я.

– Они были Богами Рощи, так же как Авикус. Они обгорели, но выжили и теперь жаждут получить сильную кровь. Ты, конечно, тоже с ними сталкивался. Они наверняка к тебе приходили. Не думаю, что тебе удавалось столько лет от них скрываться.

Я вновь промолчал.

– Но мы умеем защищаться, – продолжал он. – У нас есть укрытия, а охота на смертных – увлекательное развлечение. Что еще сказать?

И в самом деле, добавить ему было нечего.

Я подумал о своем существовании, о жизни, заполненной чтением, странствиями, поисками ответов на множество вопросов, и испытал по отношению к Маэлу жалость, смешанную с презрением.

Покосившись на Авикуса, я был удивлен и тронут выражением его лица. На Маэла бывший кровавый бог смотрел с задумчивым состраданием, но при взгляде на меня его лицо оживилось.

– А ты, Авикус, каким ты видишь мир? – спросил я. Маэл вскипел от злости, вскочил с кресла и бросился ко мне, выставив вперед руку, словно собрался ударить.

– И это все, что ты можешь сказать, выслушав мою историю? – вопросил он. – Ты обращаешься к нему и спрашиваешь, каким он видит мир?

Я не ответил. Я сознавал, что совершил ошибку, но сделал это непреднамеренно, хотя в душе, несомненно, мечтал его оскорбить. И вот, добился своего.

Авикус поднялся на ноги и отвел Маэла в сторону.

– Успокойся, мой дорогой, – ласково произнес он, усаживая своего младшего соплеменника в кресло. – Давай еще поговорим, прежде чем расстанемся с Мариусом. До утра далеко. Прошу тебя, уйми свой гнев.

И тогда я понял, почему Маэл так разъярился. Отнюдь не из-за отсутствия, по его мнению, внимания и интереса с моей стороны. Маэла не проведешь. В нем говорила ревность. Он решил, что я хочу увести у него спутника.

Как только Маэл опустился в кресло, Авикус посмотрел на меня почти с теплотой.

– Мир полон чудес, Мариус, – безмятежно сказал он. – Я чувствую себя как внезапно прозревший слепой. Я ничего не помню из смертной жизни – знаю только, что провел ее в Египте. Но родом я из других стран. Я боюсь туда возвращаться. Боюсь, что там затаились старые боги. Мы путешествуем по всей империи, но в Египет не заглядываем. А там столько интересного!

Маэл еще не избавился от подозрений. Он завернулся в грязный, разорванный плащ, всем своим видом показывая, что в любой момент готов встать и уйти.

В отличие от него Авикус, такой же босой оборванец, чувствовал себя, казалось, совершенно комфортно.

– Мы редко сталкиваемся с теми, кто пьет кровь, – сказал Авикус, – но каждый раз, когда это случается, я опасаюсь, что они узнают во мне бога-отступника, покинувшего тех, кто в него верил. – Он говорил с такой силой и уверенностью, что я даже удивился. – Однако этого не происходит. Иногда они упоминают о Великой Матери и древних верованиях, о далеких временах, когда боги пили только кровь преступников. Но на самом деле им известно меньше, чем мне.

– А что известно тебе, Авикус? – напрямую спросил я. Он поразмыслил, словно не был до конца уверен, стоит ли говорить правду. И все же сказал, обратив на меня невинный взгляд широко раскрытых глаз:

– Кажется, меня к ней водили.

Маэл резко повернулся, как будто собирался ударить его за откровенность, но Авикус продолжал:

– Она была красавицей. Но я не смел поднять глаза и плохо ее рассмотрел. Кто-то произносил речи, слышались жутковатые распевы. Я точно знаю, что был уже взрослым мужчиной и подвергся унижениям. Обещанные почести обернулись оскорблениями. Остальное мне, должно быть, приснилось.

– По-моему, мы засиделись в гостях, – неожиданно сказал Маэл. – Я пошел.

Он поднялся, и Авикус неохотно последовал его примеру. Между мной и Авикусом неожиданно возникла безмолвная тайная связь, и Маэл ничего не мог с этим поделать. Думаю, Маэл все понимал и едва сдерживал бешенство, но что сделано, то сделано.

– Благодарю за гостеприимство, – сказал Авикус, протягивая руку с почти веселым выражением лица. – Иногда я припоминаю смертные обычаи. Кажется, люди пожимают друг другу руки?

Маэл побледнел от гнева.

Конечно, мне многое хотелось сказать Авикусу, но я понимал, что в данный момент беседа совершенно невозможна.

– Как вы могли видеть, – обратился я к обоим гостям, – я веду образ жизни, присущий смертному, и пользуюсь всеми удобствами. В моем доме всегда есть книги, я занимаюсь исследованиями. Когда-нибудь я отправлюсь в путешествие по империи, но сейчас предпочитаю оставаться в Риме, моем родном городе. Меня интересуют только знания и то, что я вижу своими глазами.

Я перевел взгляд с одного на другого.

– Если хотите, можете жить точно так же, – сказал я. – И непременно возьмите у меня чистую одежду. Я с удовольствием обеспечу вас всем необходимым. И наденьте удобные сандалии. Если захотите найти дом, уютное жилье, где можно проводить часы досуга, я помогу его купить. Прошу вас, не отказывайтесь.

В глазах Маэла сверкала ненависть.

– Еще бы! – От злости его голос не поднимался выше свистящего шепота. – Что же ты не предложишь нам виллу на берегу Неаполитанского залива, с мраморными балюстрадами и видом на синее море?

Авикус посмотрел мне в глаза. Было видно, что в его сердце нет зла и он искренне тронут моими словами.

Но что это могло изменить?

Я замолчал.

Спокойствие, порожденное гордостью, дрогнуло. Вернулся гнев, а с ним и слабость. Я вспомнил гимны друидов, и мне вдруг нестерпимо захотелось наброситься на Маэла и разорвать его, как это ни противно, в клочья.

Придет ли Авикус ему на помощь? Скорее всего. А если нет? А если я, испивший крови царицы, окажусь сильнее их обоих?

Я взглянул на Маэла. Самое интересное, что он меня не боялся.

И ко мне вернулась гордость. Я не мог опуститься до заурядной драки, особенно такой, которая станет зрелищем чудовищным и отвратительным и в которой я могу проиграть.

«Нет, я слишком мудр, слишком добросердечен, – убеждал я себя. – Я Мариус, наказывающий злодеев, а он всего лишь глупый Маэл».

Гости направились к выходу в сад, а я все не мог найти нужные слова.

Авикус обернулся и сказал:

– Прощай, Мариус. Прими мою благодарность, я тебя не забуду.

Его слова потрясли меня до глубины души.

– Прощай, Авикус.

Они исчезли в ночи. Постепенно замер вдали и звук их шагов, уловить который мог только сверхъестественный слух вампира.

Я сел, раздавленный одиночеством, скользя взглядом по полкам бесчисленных книжных шкафов, по бумагам, разложенным на письменном столе, по чернильнице, стоявшей рядом, по картинам на стенах... Да, нужно непременно помириться с Маэлом, чтобы Авикус стал моим другом.

Я должен пойти за ними и умолять их остаться. Нам есть о чем поговорить! Они нужны мне не меньше, чем друг другу. Не меньше, чем Пандора.

Но я вновь поддался самообману. И виной тому был гнев. Я хочу, чтобы ты это понял. Я лгал самому себе, неоднократно повторяя одну и ту же ошибку. Я жил во лжи, потому что не в силах вынести слабость гнева и признать безрассудность любви.

Я продолжал обманывать себя и других. В глубине души я сознавал это, однако не желал признаваться даже самому себе.

Глава 6

Целый месяц я не осмеливался приближаться к святилищу Тех, Кого Следует Оберегать. Я знал, что Маэл и Авикус все еще в Риме. Мысленный дар давал мне возможность урывками наблюдать за их скитаниями, а иногда я даже ухитрялся проникнуть в их мысли. Время от времени я улавливал звук их шагов.

Мне даже казалось, что Маэл специально мучает меня своим присутствием, пытаясь отравить мое существование и заставить отказаться от жизни в большом городе, и мне становилось обидно.

Я ломал голову, придумывая способы прогнать их с Авикусом из Рима.

Правда, мысли об Авикусе не шли у меня из головы. Я не мог забыть его лицо. «Каков нрав у этого странного существа, – гадал я, – что у него на душе? Как он отнесся бы к предложению остаться со мной, сделаться моим спутником?» Я боялся, что никогда этого не узнаю.

Тем временем в город то и дело забредали чужаки. Я безошибочно ощущал их присутствие. А однажды ночью между сильным, враждебно настроенным пришельцем и моими бывшими гостями – Авикусом и Маэлом – произошла жестокая стычка. Благодаря Мысленному дару я увидел полную картину произошедшего. Авикус и Маэл так напугали незнакомца, что тот исчез до наступления рассвета и дал себе слово никогда не возвращаться в Рим.

Я задумался. А что, если Авикус и Маэл взяли на себя миссию охранять город от посторонних и теперь оставят меня в покое?

Шли месяцы, и я все больше убеждался, что так оно и есть. В наши охотничьи угодья попыталась вторгнуться небольшая группа христиан. Они принадлежали к тому самому племени змеепоклонников, которое приходило ко мне в Антиохию с требованием открыть им древние тайны. Мысленный дар показал мне, с каким рвением они возводят храм, в котором намереваются приносить человеческие жертвы, и я испытал глубокое отвращение.

Но Авикус и Маэл не поддались безрассудной идее служения сатане – впрочем, нашим язычникам это имя ничего не говорило – и быстро обратили безумцев в бегство. Город снова принадлежал нам.

Наблюдая за ними издали, я отметил, что ни тот ни другой не осознают всю мощь собственной силы. Сверхъестественные способности помогли им сбежать от друидов, но пока не раскрыли уже известный мне секрет: наши силы возрастают с течением времени.

Я считал себя намного сильнее любого из них, потому что испил крови Матери. Однако со временем моя сила увеличивалась сама по себе. Я с относительной легкостью мог вспрыгнуть на крышу четырехэтажного строения – а в Риме таких домов было немало. И никаким смертным солдатам в жизни не удалось бы взять меня в плен: слишком быстро я передвигался.

Осваивая искусство убивать, я столкнулся с проблемой древнейших: необходимостью управлять собственными силами, так чтобы могучими руками не выдавить из тела жизнь, накачивающую кровь в мой рот. А крови мне хотелось все больше и больше!

Однако, увлеченный тайными наблюдениями за происходящими в городе событиями – например, за отступлением приверженцев сатаны, – я совсем забросил святилище Акаши и Энкила.

Наконец как-то вечером, самым тщательным образом замаскировавшись, я решился отправиться к холмам, ибо чувствовал, что пора навестить царственную чету. Я никогда не оставлял их без присмотра так надолго и не знал, насколько серьезны будут последствия подобного пренебрежения.

Теперь-то я понимаю всю абсурдность моих опасений. С годами стало очевидно, что я могу не приходить в святилище столетиями. Ничего не случится. Но в то время я многого не знал.

Итак, я пришел в новый храм и оглядел пустые стены. Я принес с собой все необходимое: цветы, благовония, несколько бутылей с духами, чтобы разбрызгивать их на одежды Акаши. Но едва я зажег лампы и воскурил благовония, как почувствовал жуткую слабость, заставившую меня опуститься на колени.

Пока я жил с Пандорой, мне практически никогда не доводилось молиться в такой позе. Но теперь Акаша принадлежала только мне.

Я поднял глаза, чтобы взглянуть на неподвижные лица, на длинные черные волосы, заплетенные в косы, на свежие льняные одеяния в египетском стиле: плиссированное длинное платье Акаши и короткую юбку Энкила. Вокруг глаз Акаши до сих пор сохранилась черная краска, умело наложенная Пандорой. А на голове царицы поблескивала золотая диадема, надетая любящими руками моей спутницы. Даже золотые змейки на предплечьях нашей Матери были даром Пандоры. И сандалии на ноги царя и царицы тоже надела она.

В сияющем свете мне показалось, что кожа моих царственных подопечных стала бледнее. Теперь, спустя столетия, я понимаю, что был прав: они быстро исцелялись от страшных солнечных ожогов.

В тот раз я очень пристально следил за выражением лица Энкила, ибо слишком хорошо сознавал, что не испытываю по отношению к нему особой преданности, и понимал всю неразумность такого поведения.

Когда я – в то время юное, пылкое создание, воспламененное просьбой Акаши вывезти их из Египта, – впервые увидел их, Энкил преградил мне путь к царице.

Потребовалось немало усилий, чтобы заставить его вернуться на место и принять прежнюю позу. В тот решающий момент мне помогла Акаша, но оба они двигались неестественно медленно, отчего мне даже стало жутковато.

Это случилось триста лет назад, и с тех пор Акаша пошевелилась при мне только однажды: она протянула руку, чтобы призвать к себе Пандору.

Благословенна Пандора, удостоенная царственного жеста! Я помнил его все эти долгие годы.

Интересно, а что на уме у Энкила? Ревнует ли он, когда я обращаю свои молитвы к Акаше? Или, может быть, он вообще ничего не сознает?

Как бы то ни было, я безмолвно поклялся царю в вечной преданности и пообещал, что бы ни случилось, всеми силами защищать его и царицу.

Я не сводил с них глаз и в конце концов окончательно утратил способность рассуждать.

Я дал Акаше понять, как почитаю ее и какими опасностями чреват каждый мой приход, объяснил, что никогда я не оставил бы святилище в запустении по собственной воле и только из соображений безопасности так долго держался в стороне. Давно нужно было прийти и начать расписывать стены или выкладывать их мозаикой. Надо сказать, что в смертной жизни я не обладал художественными талантами, но благодаря вампирским способностям вполне сносно сумел украсить святилище царственной четы в Антиохии.

Но здесь Акашу и Энкила окружали лишь голые побеленные стены, и только цветы, которые я в изобилии принес с собой, хоть как-то оживляли обстановку.

– Помоги мне, царица, – молился я.

И тут, пока я объяснял, что рядом с теми, кого случайно встретил на своем пути, чувствовал себя абсолютно несчастным, мне в голову вползла ужасная, но вполне очевидная мысль: «Авикус никогда не станет моим спутником. Просто потому, что я не имею права иметь таковых. Ибо любой, кто умеет читать мысли, вскоре узнает тайну Тех, Кого Следует Оберегать. А потому глупо и бессмысленно было предлагать кров Авикусу и Маэлу. Я обречен на одиночество».

Меня бросило в холод. Я смотрел на царицу и долго не мог облечь молитвы в слова, однако в конце концов нашел в себе силы обратиться к своей повелительнице:

– Верни мне Пандору. Если ты дала мне Пандору однажды, молю, верни ее вновь. Поверь, я никогда больше не буду с ней ссориться. И никогда ее не обижу. Одиночество невыносимо. Мне необходимо слышать ее голос. Необходимо ее видеть...

Я мог бы бесконечно изливать свои горести и неустанно просить царицу о помощи, но мольбы мои прервала мысль о том, что Авикус и Маэл могут оказаться поблизости. Я поднялся, расправил одежды и направился к выходу.

– Я вернусь, – пообещал я Матери и Отцу. – Ваше святилище станет еще прекраснее, чем в Антиохии. Нужно только подождать, пока они уйдут.

На выходе я резко обернулся, решив вдруг, что должен вкусить Могущественной Крови Акаши, дабы стать еще сильнее и смело противостоять врагам. Кто знает, какие испытания ждут меня впереди.

Видишь ли, до тех пор мне только один раз довелось попробовать кровь Акаши. Это случилось в Египте, когда она приказала мне увезти ее из страны. Больше мне такой возможности не представилось.

Даже в ночь перерождения Пандоры, когда она пила кровь нашей Матери, я не осмелился подойти и последовать ее примеру, поскольку знал, что Мать сразит любого, кто захочет получить первородную кровь без приглашения.

И теперь, стоя перед возвышением, на котором восседала царственная чета, я возжаждал Могущественной Крови.

Я безмолвно испросил разрешения и замер в ожидании хоть какого-то знака. После создания Пандоры Акаша подняла руку в призывном жесте. И сейчас я надеялся на повторение чуда.

Никакого знака не последовало. Однако наваждение не отпускало меня, и я двинулся вперед, исполненный твердой решимости испить Могущественной Крови или умереть.

Наконец я одной рукой обнял холодную, но прекрасную Акашу, а другую положил ей на затылок.

Я придвигался к шее все ближе и ближе и в конце концов прижался губами к ледяной, лишенной жизни плоти. Царица даже не шевельнулась, чтобы помешать мне. Я каждое мгновение ожидал рокового удара, но ничего не случилось. Я держал ее в объятиях – молчаливую и недвижимую.

Наконец зубы мои пронзили кожу царицы, и в рот мне потекла густая, ни с какой другой не сравнимая кровь. Я погрузился в грезы и оказался в небывалом райском саду, залитом солнцем. Зеленела трава, деревья стояли в цвету. Картина, представшая моим глазам, бальзамом пролилась на мои душевные раны. Я словно вновь вернулся в легендарные времена Древнего Рима, в знакомый с детства сад, не ведающий зимы, благоухающий прекраснейшими бутонами...

Кровь накладывала на мою плоть свой отпечаток: я чувствовал, что тело становится жестче, как в самый первый раз. Солнце в саду светило все ярче и ярче, пока цветущие деревья не начали исчезать в ослепительном сиянии лучей. Какая-то часть меня, мелкая и слабая, побаивалась солнца, но в целом я наслаждался теплом и покоем...

И вдруг ни с того ни с сего сон закончился.

Я лежал на холодном жестком полу на расстоянии нескольких ярдов от подножия трона. Лежал на спине.

Я не сразу понял, что произошло. Я ранен? Меня ожидает ужасное возмездие? Но через несколько секунд я осознал, что цел и невредим, а кровь, как я и надеялся, вселила в меня новые силы.

Я встал на колени и внимательно оглядел царственную чету. В их облике ничто не изменилось. Какая же сила отбросила меня от Акаши?

Потом я долго изливался в немых благодарностях. Только окончательно уверившись, что все в порядке, я встал и, вновь клятвенно пообещав вскоре вернуться и достойно украсить святилище, ушел.

Домой я вернулся в состоянии невероятного возбуждения, не переставая радоваться новой гибкости тела и остроте ума.

Ради испытания я взял кинжал и вонзил его в левую руку, а когда вытащил, рана немедленно затянулась.

Разложив перед собой свиток тончайшего пергамента, я подробно изложил все события прошедшей ночи, воспользовавшись для этого своей личной тайнописью, дабы никто не смог прочесть написанное. Однако я так и не понял, почему, испив Могущественной Крови, очнулся на полу святилища.

«Царица даровала мне свою кровь, – размышлял я. – Если это будет случаться часто, если моя божественная повелительница позволит мне и впредь питаться ее священной кровью, я обрету поистине невероятное могущество. Даже Авикус со мной не сравнится, хотя до сегодняшней ночи наши силы были равны».

Как выяснилось впоследствии, я был совершенно прав, и в грядущие столетия мне не раз приходилось молить Акашу о крови.

Молить не только ради исцеления глубочайших ран – ту историю я расскажу тебе позже, – но и из прихоти, словно я вдруг оказывался во власти желания, охватившего меня по воле самой царицы. Но ни разу, ни разу, как ни горько мне в том признаться, не коснулась она меня своими зубами и не пила мою кровь.

Эту почесть она приберегла для вампира Лестата.

В последующие месяцы я успешно пользовался новообретенными способностями. Мой Мысленный дар стал намного мощнее. Даже на большом расстоянии я мгновенно улавливал присутствие Маэла и Авикуса, и хотя в таких случаях неизбежно открывается своего рода коридор, позволяющий увидеть наблюдателя и прочесть его мысли, я научился моментально закрывать собственный разум.

Я также с легкостью узнавал о том, что они пытаются меня разыскать, и, разумеется, отчетливо слышал их шаги вокруг своей виллы.

А еще я открыл свой дом для смертных!

Однажды вечером, лежа на траве в саду, я предавался мечтам и размышлениям. И внезапно принял решение: я стану регулярно принимать гостей. И не просто гостей, а самых отъявленных негодяев и всех, кто пользуется в этом городе дурной славой. В доме и в саду зазвучит музыка, а свет будет приглушенным.

Я обдумал идею со всех сторон и понял, что можно отлично устроиться, ибо одурачить смертных относительно моей истинной сущности несложно; а человеческое общество избавит меня от одиночества и успокоит сердце. Мое дневное убежище располагалось вдалеке от дома, так что и с этой стороны никакая опасность мне не грозила.

Конечно, я никогда не позволю себе пить кровь гостей. Под крышей моего дома они всегда будут в полной безопасности. Я стану охотиться на удаленных территориях, под покровом темноты. А мой дом всегда будет полон тепла, музыки и жизни.

Итак, я решился.

Все оказалось гораздо проще, чем мне представлялось.

Приказав безропотным рабам накрыть столы, я привел на виллу философов, пользовавшихся недоброй славой. Они проболтали всю ночь напролет, а я слушал их бессвязные речи. Следующим вечером я с не меньшим интересом внимал рассказам старых, всеми забытых солдат, чьи военные истории давно надоели их детям.

Как чудесно было впустить смертных в комнаты! Как чудесно было сознавать, что они считают меня живым, слушать бесконечные разговоры и подливать гостям вина, чтобы они чувствовали себя свободнее. Душа моя отогрелась. Единственное, что меня угнетало, это отсутствие Пандоры – ей такие вечера непременно пришлись бы по душе.

Мой дом никогда не пустел, а я со временем сделал потрясающее открытие: если опьяневшая, разгоряченная компания мне надоедала, можно было просто встать и вернуться к своим делам, например к рукописям, – подвыпившие гости даже не заметят отсутствия хозяина, разве что привстанут, приветствуя мое возвращение.

Видишь ли, я не заводил себе друзей среди этих бесчестных, низменных созданий. Я оставался лишь добросердечным хозяином и зрителем, никого не критиковал и никому не отказывал в приеме. Но пиршества длились только до рассвета.

Тем не менее былое одиночество осталось позади. Конечно, без крови Акаши, влившей в меня новые силы, и без ссоры с Авикусом и Маэлом я никогда не предпринял бы подобный шаг.

Итак, в моем доме воцарилось шумное веселье, виноторговцы наперебой предлагали мне лучшие сорта, а юные певцы умоляли послушать последние песни.

Время от времени у моей двери появлялись даже немногочисленные модные философы, а иногда – знаменитые учителя, чьим обществом я наслаждался безмерно, предварительно приглушив свет и затенив комнаты, ибо боялся, как бы чей-то острый ум не обнаружил, что я не тот, за кого себя выдаю.

Я продолжал навещать святилище Тех, Кого Следует Оберегать, но плотно закрывал мысли и тщательно соблюдал все возможные предосторожности.

В те ночи, когда мои гости продолжали пировать, прекрасно обходясь без меня, когда я считал себя в полной безопасности от возможных вторжений, я уходил в святилище и посвящал себя делу, которое, по моим соображениям, должно было обеспечить покой и утешение Акаше и Энкилу.

Я отбросил мысль о мозаике: в Антиохии, несмотря на очевидные успехи, этот вид искусства давался мне с трудом. Поэтому я начал расписывать стены фресками, изображая шаловливых богов и богинь в садах вечной весны, изобилующих цветами и фруктовыми деревьями. Такие фрески весьма часто встречались в римских домах.

Однажды вечером, увлеченный работой, чувствуя себя совершенно счастливым в обществе горшочков с краской, я напевал про себя и вдруг обнаружил, что старательно изображаемый мною сад в точности копирует тот, что явился мне в видениях, посланных Акашей.

Я отложил в сторону кисти, сел на пол, по-детски скрестив ноги, и обратил взгляд на царственную чету. Что бы это значило?

Я пребывал в полном недоумении. Сад казался смутно знакомым. Бывал ли я там до того, как выпил кровь Акаши? Я не припоминал. А ведь я, Мариус, так гордился своей памятью! Я вернулся к работе: заново отштукатурил стену и начал все сначала, стараясь как можно лучше передать свежесть кустов и деревьев. Солнечный свет на моей фреске играл бликами на зеленых листьях.

Когда уходило вдохновение, я призывал на помощь свои вампирские способности и без труда проникал в самые современные виллы, расположенные за пределами бесконечно расширяющегося города. Там при самом слабом освещении я исследовал роскошные фрески в поисках новых тем, новых фигур, новых танцев, новых выражений лиц и улыбок.

Конечно, я действовал скрытно, осторожно и ни разу не разбудил хозяев, а зачастую об этом вообще не приходилось беспокоиться: дома никого не было.

Рим оставался огромным оживленным городом, но из-за войн, интриг, политических переворотов и смены императоров людей регулярно отправляли в изгнание или призывали ко двору, поэтому, к моему вящему удовольствию, большие дома нередко стояли пустыми.

Тем временем празднества, устраиваемые в моем жилище, стали так популярны, что в комнатах было не протолкнуться. И вне зависимости от ночных планов я начинал свой вечер в теплой компании пьянчуг, к моему приходу уже пировавших и ссорившихся.

– Мариус, милости просим! – выкрикивали они, едва я переступал порог комнаты.

Я неизменно улыбался в ответ, ибо дорожил обществом своих новых знакомцев.

Ни один человек ни разу меня ни в чем не заподозрил, и я даже полюбил некоторых членов моей восхитительной компании, однако ничем не проявлял своих особых привязанностей, помня о том, что я хищник, поэтому люди никогда не ответят мне взаимностью.

Так, в окружении смертных, шли годы. Я с энергией безумца заполнял свободное время ведением дневников, которые впоследствии неизменно предавал огню, или расписыванием стен святилища.

Тем временем к Риму подобрались жалкие змеепоклонники – они совершили абсурдную попытку основать храм в заброшенных катакомбах, куда больше не заглядывали смертные христиане, – но Авикус и Маэл прогнали юнцов прочь.

Я наблюдал за ними со стороны, испытывая невероятное облегчение от того, что не приходится вмешиваться самому, и с болью вспоминал, как уничтожил подобную юную стайку в Антиохии и поддался помешательству, стоившему мне любви Пандоры, возможно потерянной навеки.

«Навеки? Нет! Она непременно придет ко мне», – думал я.

И даже записал эти слова в дневник.

Я отложил перо и закрыл глаза. Я не мог без нее и молился, чтобы она пришла. Я представлял себе ее волнистые волосы и печальное овальное лицо, старался вспомнить точную форму и оттенок темных глаз.

Как она со мной спорила! Как хорошо разбиралась в поэзии и философии! Как логично рассуждала! А я... Я только и мог, что насмехаться над ней.

Не вспомню точно, сколько лет я так прожил.

Хотя мы друг с другом не разговаривали и даже не сталкивались лицом к лицу, Маэл и Авикус стали моими незримыми спутниками. И я чувствовал себя в долгу перед обоими, поскольку они очистили Рим от пришлых чужаков.

Ты уже понял, что я не проявлял интереса к событиям, происходившим в правящих кругах империи.

Но в действительности судьба Рима меня страстно волновала, ибо империя олицетворяла для меня цивилизованный мир. Я все же оставался римлянином и, будучи ночным охотником и грязным убийцей, в остальном вел цивилизованный образ жизни.

Наверное, я, как и многие старые сенаторы, считал, что бесконечные драки между императорами рано или поздно утрясутся сами собой, что появится великий человек, обладающий силой Октавиана, и объединит мир.

Между тем армии охраняли границы, сдерживая угрозу со стороны варваров, и раз уж право выбора императора принадлежало армии, то так тому и быть. Главное – целостность империи.

Христианство распространилось повсюду, и это приводило меня в полное недоумение. Для меня оставалось великой тайной, как заурядный культ, причем зародившийся не где-нибудь, а в Иерусалиме, смог вырасти в религию такого масштаба.

Успехи христианства изумляли меня еще в Антиохии – и само учение, и процветание религии, несмотря на бесконечные споры между ее почитателями и зачастую полное расхождение во взглядах.

Но Антиохия, я уже говорил, дитя Востока. А капитуляция Рима перед христианством не снилась мне и в самых страшных снах. Адептами новой религии становились не только рабы, но и люди благородного происхождения, занимавшие весьма высокое положение в римском обществе. Преследования не возымели никакого эффекта.

Перед тем как продолжить, я, если не возражаешь, повторю то, что отмечали и другие историки: до наступления эры христианства весь древний мир жил в религиозной гармонии. Никто не преследовал людей за принадлежность к иной вере.

Греки и римляне приняли даже иудеев, не желающих ни с кем объединяться, и позволили им практиковать чрезвычайно антисоциальные религиозные обычаи. Во всем мире царили терпимость и согласие.

В такой обстановке прошла вся моя смертная жизнь, и, впервые услышав проповеди христиан, я решил, что их религия не имеет шансов на выживание. Она возлагала на последователей слишком большую ответственность, запрещала им обращаться к богам, почитавшимся в Греции и Риме, и потому я был уверен, что эта секта исчезнет сама по себе.

К тому же христиане никак не могли прийти к единому мнению относительно того, во что же они все-таки верят. Я не сомневался, что они попросту перебьют друг друга, а масса выдвинутых ими идей – не знаю даже, достойны ли они так называться – в конце концов просто забудется.

Но ничего подобного не произошло, и в четвертом веке Рим наводнили христиане. Свои магические церемонии они устраивали в катакомбах и в частных домах.

Я продолжал жить независимо, наблюдая за ходом событий со стороны и принимая происходящее слишком близко к сердцу, однако два происшествия все-таки выбили меня из колеи.

Сейчас расскажу какие.

Я уже говорил, что борьба за имперский престол велась бесконечно. Не успевал Сенат одобрить назначение очередного императора, как тот погибал от руки или по приказу другого претендента. А римские воины только и знали, что маршировать по отдаленным провинциям империи, приводя к власти нового правителя, когда люди начинали бунтовать против предыдущего.

В триста пятом году два суверена именовали себя Августами, а еще двое – Цезарями. Я смутно представлял себе, что означают данные титулы, а точнее, скажем так, слишком презирал всех участников событий, чтобы выяснять, о чем речь.

Так называемые «императоры» имели привычку вторгаться в Италию чаще, чем мне хотелось, а один из них, по имени Север, даже дошел в триста седьмом году до ворот столицы.

А я, более всего на свете пекшийся о величии Рима, не хотел, чтобы мой родной город был отдан на разграбление!

Заинтересовавшись, я вскоре выяснил, что вся Италия, а также Сицилия, Корсика, Сардиния и Северная Африка находятся во власти «императора» Максенция, который отразил удар Севера и теперь сражался с Галерием, преследуя его обратившиеся в бегство легионы.

Этот Максенций, проживавший в каких-то шести милях от городских стен, был по сути своей настоящим чудовищем. Однажды он даже приказал преторианцам, своей личной армии, устроить резню среди горожан. Он был резко настроен против христиан и преследовал их с бессмысленной жестокостью. Ходили даже слухи, что он надругался над женами свободных римских граждан и тем самым нанес им величайшее оскорбление. Кроме того, он бесчеловечно обошелся с сенаторами и позволил своим солдатам вытворять в городе все, что тем заблагорассудится.

Однако лично меня политика никак не затрагивала, пока я не услышал, что на Рим идет еще один император – Константин. За последние годы над моим любимым городом в третий раз нависла угроза. Узнав, что решающая битва состоится вдалеке от городских стен, я, однако, испытал некоторое облегчение. Конечно, Максенций принял такое решение, зная, что римляне не окажут ему никакой поддержки.

Кто знал, что битва Константина и Максенция окажется судьбоносной для западного мира? Конечно, сражение произошло днем, но я узнал о нем, лишь когда проснулся после захода солнца. Выбравшись из дневного укрытия, я помчался домой, обнаружил, что мои философствующие гости пьяны, и поспешил на улицу, чтобы узнать исход битвы. Константин наголову разбил Максенция. Поверженный полководец утонул в Тибре. Но для собиравшихся в группы горожан самым важным было другое: говорили, что, перед тем как отправиться на битву, Константин увидел в небе знак, ниспосланный Иисусом Христом.

Знак появился сразу после полудня. Константин взглянул на небо и прямо над стоявшим в зените солнцем увидел крест и надпись: «С этим победишь».

Я не поверил. Как могло римскому императору явиться христианское видение? Я поскорее вернулся к письменному столу, чтобы записать в дневник все подробности, и приготовился ждать, какие еще сюрпризы преподнесет мне история.

Гости, собравшиеся в моем доме, пришли в себя и бурно обсуждали последние новости.

Никто не верил в знамение.

«Константин – христианин? Подлейте-ка еще вина», – слышалось со всех сторон.

Но, ко всеобщему изумлению, Константин оказался-таки христианином.

Вместо того чтобы отпраздновать великую победу, по обычаю щедро одарив храмы, он сделал пожертвования христианским церквам, причем повелел всем наместникам поступить точно так же. Потом император преподнес в подарок христианскому Папе дворец на одном из холмов, носившем название Целий. Отмечу, что впоследствии дворец тот переходил от Папы к Папе на протяжении тысячи лет. Я знавал его обитателей, самолично заглядывал внутрь, чтобы посмотреть, как устроился наместник Христа, и строил домыслы о том, чем все это закончится.

Вскоре появились законы, запрещавшие казнь через распятие, а также проведение гладиаторских боев, столь популярных у римлян. Воскресенье объявили праздником. Император даровал последователям Христа всяческие привилегии, и не успели мы оглянуться, как те пригласили правителя Рима принять участие в религиозных диспутах!

В африканских городах споры о доктрине зашли настолько далеко, что поднялись бунты и христиане принялись убивать друг друга. Народ потребовал вмешательства императора.

На мой взгляд, в том, что касается истории христианской религии, необходимо учесть один очень важный факт. С самого начала христианство несло с собой жестокие споры и войны, привлекая на свою сторону светские власти в надежде использовать их силу в разрешении многочисленных конфликтов.

Я в изумлении наблюдал за происходящим. Конечно, мои гости тоже яростно спорили. Выяснилось, что некоторые из них давно уже перешли в христианство. Теперь они могли не скрывать своих убеждений. Но что бы ни случалось, вино продолжало течь рекой под неустанные звуки музыки.

Видишь ли, я не испытывал по отношению к христианству ни страха, ни врожденного отвращения и, как уже сказал, изумленно следил за его развитием и распространением.

Но теперь, спустя десять лет, в течение которых Константин и Лициний, правя империей, поддерживали шаткий мир, наметились перемены, мысль о которых доселе не приходила мне в голову. Былые верования канули в прошлое, гонения на христиан прекратились, последователи этой религии добились оглушительного успеха.

Я вдруг обнаружил, что идеи христианства коренным образом изменили образ мыслей римлян. Можно сказать, произошло смешение стилей и мировоззрений.

Со смертью Лициния Константин стал единственным правителем империи, и все провинции заново объединились. Константина очень волновала разобщенность христиан, и в Риме поползли слухи о проведении на Востоке христианских Соборов. Первый такой Собор состоялся в Антиохии, где когда-то я жил вместе с Пандорой. Антиохия оставалась великим городом и, возможно, во многих отношениях была оживленнее и интереснее Рима.

Арианская ересь вызвала недовольство Константина. Сыр-бор разгорелся из-за мелочи, на взгляд Константина не стоившей выеденного яйца, – из-за фрагмента Писания. Тем не менее некоторые епископы были отлучены от развивающейся церкви, а спустя два месяца в Никее собрался новый Вселенский собор под председательством Константина.

Там, на Никейском соборе, был принят «Символ веры» – краткий свод догматов христианской ортодоксии, которых по сию пору придерживаются ревностные последователи этой религии. Епископы, ее подписавшие, снова заклеймили как еретика и отлучили от церкви христианского теолога и писателя Ария, а творения его приговорили к сожжению. Ария изгнали из Александрии. Решение Собора обжалованию не подлежало.

Но стоит отметить, что Арий, оставаясь изгнанником, продолжал отстаивать свои позиции.

Другой важной причиной созыва Никейского собора стал вопрос, до сих пор не решенный христианами: какова точная дата Пасхи – воскрешения Христа. Участники Собора решили, как они будут впредь вычислять эту дату, основываясь на западной системе. И закрыли Собор.

Епископов, однако, попросили задержаться и присутствовать на праздновании двадцатилетней годовщины правления императора Константина. Естественно, об отказе не могло быть и речи. Епископы остались.

Долетевшие до Рима рассказы о роскошных празднествах породили в душах его граждан недовольство и зависть. Рим чувствовал, что его обошли стороной. Поэтому, когда в январе триста двадцать шестого года император снова направился к нашему городу, римляне испытали облегчение и радость.

Однако прежде чем Константин достиг стен Рима, город наводнили слухи об ужасных злодеяниях императора. По никому не известным причинам на пути к Риму он сделал остановку, чтобы предать смерти своего сына Криспия, пасынка Лициниана и собственную жену, императрицу Фаусту. Историки могут до хрипоты спорить, почему он так поступил, но истинная причина никогда не станет известна. Возможно, император узнал о существовании заговора против него. А может, случилось что-то другое...

Замечу, что описанные события омрачили радость горожан. Долгожданное прибытие императора не пролило бальзама и на души приверженцев старых порядков. Одевался Константин в экстравагантном восточном стиле: в шелка и дамаст. К тому же вопреки ожиданиям народа он не изъявил желания принять участие в традиционной процессии к храму Юпитера.

Конечно же, христиане его обожали. Люди всех сословий слетались посмотреть на правителя, облаченного в восточные одеяния, усыпанные драгоценностями. А щедрость, с которой он выделял средства на новые церкви, поражала всех без исключения.

Хотя император почти не жил в Риме, бывая там лишь время от времени, он повелел завершить строительство нескольких светских зданий, начатое еще при Максенции, и возвел просторные общественные бани, названные его именем.

Потом поползли отвратительные сплетни. Константин намеревался построить новый город. Император решил, что Рим пришел в упадок и лишился подобающего столице блеска, а потому собирался возвести другой центр империи – воздвигнуть его на Востоке и назвать своим именем.

Можешь себе представить, как это было воспринято?

Конечно, за последний век императоры переезжали из провинции в провинцию. Они боролись друг с другом, заключали двойные и тройные союзы, встречались в одном месте и убивали друг друга в другом.

Но отказаться от Рима? Воздвигнуть новый город и сделать его столицей империи?

Немыслимо!

Кипя от ненависти, я предавался мрачным мыслям. Я впал в отчаяние.

Ночные гости разделяли мое негодование. Новости привели в уныние пожилых солдат, один из старых философов горько плакал. Другая столица? Молодежь впадала в ярость, но не могла скрыть горького любопытства и, ворча, гадала, где вырастет новый город.

Я не осмеливался плакать, поскольку слезы мои были бы кровавыми.

Я научил музыкантов играть старые песни, те, которых они и не слыхивали, и наступил странный момент, когда вместе со смертными гостями мы затянули медленную скорбную песню о непреходящей славе поверженного Рима.

В тот вечер веяло прохладой. Я вышел в сад и посмотрел на склоны холма. То там, то здесь в темноте мерцали огоньки. В других домах звучали голоса и смех.

– Вот он, Рим... – прошептал я.

Как мог Константин отвергнуть город, тысячу лет остававшийся столицей империи, ставший свидетелем ее борьбы, триумфа, поражений и побед? Неужели некому его вразумить? Такого не может быть!

Но чем дольше бродил я по городу, чем внимательнее прислушивался к разговорам, чем чаще выходил за городские стены и навещал окрестные городки, тем отчетливее понимал мотивы, руководившие императором.

Константин хотел, чтобы центр христианской империи располагался в месте, обладавшем огромными преимуществами, и не мог ограничить свое пребывание полуостровом, в то время как культура его народа была столь многим обязана Востоку. К тому же ему приходилось защищать восточные границы. Персия была и оставалась угрозой для империи. И Рим не мог оставаться резиденцией человека, обладавшего неограниченной властью.

Поэтому Константин выбрал далекий греческий город Византию и решил, что здесь будет построен его новый дом – Константинополь.

А я был обречен наблюдать, как мой дом, священный Рим, приходит в упадок по вине человека, которого я как римлянин отказывался признать.

Ходили слухи, что план строительства Константинополя создается с невиданной быстротой и новые здания вырастают буквально на глазах.

Вслед за императором в расцветающий новый город отправились и многие жители Рима. По приглашению императора или по собственному желанию сенаторы собирали накопленное богатство и вместе с семьями перебирались в блистательный Константинополь, на долгое время ставший объектом пересудов и сплетен.

Вскоре я узнал, что в новую столицу стекаются сенаторы и из других городов империи. По мере того как там вырастали бани, цирки и здания общественного значения, возникла мода украшать архитектурные сооружения прекрасными статуями, вывезенными из Греции и государств Азии.

«Рим, любимый Рим, какая же судьба тебя ожидает?» – с тревогой в сердце думал я.

Разумеется, мои вечерние пиршества не прекратились. Бедные учителя и историки, не располагавшие средствами на переезд в Константинополь, любопытные беззаботные юноши, пока что не склонные к принятию благоразумных решений, и многие другие римляне по обыкновению заглядывали к Мариусу.

Я по-прежнему много времени проводил в обществе смертных и даже получил в наследство нескольких сообразительных греческих философов, оставленных мне семьями, уехавшими в Константинополь и уверенными, что там они найдут более образованных учителей для своих сыновей.

Но компании, пировавшие на вилле, мало меня волновали.

По правде говоря, по прошествии стольких лет я был совершенно сломлен духом.

Больше всего меня угнетало отсутствие рядом бессмертного спутника, способного понять мои чувства. Интересно, думал я, могли бы Маэл с Авикусом постичь всю глубину происходящего? Я слышал их и знал, что оба до сих пор бродят, словно призраки, по тем же улицам, что и я.

Мне так не хватало Пандоры, что я даже не мог вспоминать ее лицо и старался не думать о ней.

Но если Константин сумеет сохранить целостность империи, если христианство сплотит провинции и не даст им разъединиться, если император сможет сдерживать натиск варваров, способных только грабить и убивать, ничего не оставляя после себя взамен, то кто я такой, чтобы судить его? Я, изгой, навсегда выброшенный из жизни?

Когда мне становилось особенно тоскливо, я возвращался к своим записям.

А если был уверен, что Маэла с Авикусом поблизости нет, то уходил из города и отправлялся в святилище и продолжал там работать над росписями. Покрыв фресками все святилище от пола до потолка, я заново белил стены и начинал все сначала. Созданные нимфы и богини не удовлетворяли меня: фигуры выглядели недостаточно гибкими, руки недостаточно грациозными, волосы не такими, как следовало. А в нарисованных садах было слишком мало прекрасных цветов.

И меня ни на миг не покидала мысль, что я где-то видел этот сад, причем еще до того, как Акаша позволила мне испить ее крови. Я видел эти каменные скамьи, фонтаны...

Рисуя, я не мог отделаться от ощущения, что стою прямо в саду. Не уверен, что это мне помогало. Скорее расстраивало.

Но по мере того, как я набирался опыта и становился искуснее – а мои способности и в самом деле развивались, – меня начали беспокоить другие аспекты творчества.

Мне вдруг стало казаться, что есть нечто неестественное, нечто в основе своей отталкивающее в том, как безупречно передаю я человеческие фигуры, в том, как необычно сверкают мои краски, в том, как я добавляю множество мелких деталей. Особенно мне претила собственная страсть к обилию декоративных элементов.

Труд художника неодолимо привлекал меня и одновременно в той же степени вызывал отвращение. Я создавал сады, полные прелестных мифологических существ, и тут же уничтожал их. Иногда я рисовал так усердно и быстро, что в изнеможении падал на пол святилища и засыпал там на весь день – беспомощный и неподвижный. У меня не оставалось сил, чтобы добраться до убежища – гроб был спрятан неподалеку от виллы.

«Мы чудовища», – думал я всякий раз, когда рисовал или придирчиво рассматривал собственные росписи. Я и сейчас в этом убежден. Да, я хочу продлить свое существование в этом мире – ну и что? Мы существа противоестественные, бесстрастные и одновременно чересчур эмоциональные свидетели происходящего. Предаваясь таким раздумьям, я видел перед собой двоих безмолвных свидетелей – Акашу и Энкила.

Им нет никакого дела до того, чем я занимаюсь.

Раза два в год я сменял на них одежды, заботливо и аккуратно расправлял на Акаше платье. Я приносил новые браслеты и медленными, нежными движениями, дабы не оскорбить царицу своими прикосновениями, украшал ее холодные, безвольно лежащие на коленях руки. Я вплетал золото в волнистые черные волосы Матери и Отца. Я накладывал великолепное ожерелье на обнаженные плечи царя.

И никогда не говорил с ними всуе – обращался только в молитве, ибо трепетал перед их царственным величием.

За все время пребывания в святилище я не произносил ни слова: молча работал и так же молча с отвращением смотрел на результат этой работы – не с горшками же и кистями разговаривать!

Однажды ночью, после долгих лет усердного труда, я отступил на шаг и попытался увидеть всю картину новыми глазами. Голова у меня шла кругом.

Я отошел к входу, представил себя человеком, впервые оказавшимся в святилище, и, будто забыв о божественной чете, внимательно оглядел стены.

И тогда на меня с болезненной ясностью снизошла истина: я рисовал Пандору – только ее, всегда и везде. Каждая нимфа, каждая богиня была Пандорой. Как же я не заметил этого раньше?

Изумленный, сраженный своим открытием, я решил, что меня подводит зрение. Я потер глаза, совершенно так же, как трет их любой смертный, чтобы лучше видеть, и взглянул еще раз. Сомнений не оставалось: повсюду была моя прекрасная Пандора – в разных нарядах, с разными прическами и украшениями, но она и только она. А я лишь сейчас обратил на это внимание!

Конечно, бескрайний сад тоже казался знакомым, но он меня не интересовал, потому что не имел никакого отношения к Пандоре. Но Пандора... Она останется со мной навеки и всегда будет источником совершенно особенных чувств и ощущений. От Пандоры я не избавлюсь никогда. И в этом состоит мое проклятие.

По обыкновению спрятав краски и кисти за царским троном – оставив их на виду, я проявил бы неуважение к Отцу и Матери, – я вернулся в Рим.

До рассвета оставалось еще несколько часов, и я знал, что проведу их в тоске по Пандоре.

Пьяная компания заметно поредела, как и всегда бывало ближе к утру. Несколько гостей сладко спали в саду на траве, а остальные, собравшись вместе, горланили песни.

Никто не заметил, как я прошел в библиотеку и сел за стол.

За распахнутыми дверями темнели силуэты деревьев. Оглядывая погруженный в сон сад, я вдруг отчаянно пожалел, что жизнь моя продолжается.

Должно быть, запасы моего мужества иссякли. Я повернулся и принялся рассматривать росписи на стенах. Естественно, я сам когда-то одобрил эти фрески и много раз платил, чтобы их обновляли и вносили изменения.

Но сейчас я смотрел на них глазами не богача Мариуса, способного получить все, что пожелает, а художника Мариуса, монстра, нарисовавшего на стенах святилища Акаши двадцать один портрет Пандоры.

И вдруг увидел, что фрески, украшающие стены виллы, посредственны, что богини и нимфы, населявшие мой кабинет, статичны и блеклы. Немедленно разбудив рабов, я велел им на следующий день побелить стены, а также купить и принести мне самые лучшие краски и пояснил, что новыми росписями займусь сам.

Привыкшие к эксцентричности хозяина рабы не выказали удивления и, уверившись, что правильно поняли приказание, удалились спать.

Я и сам не понимал, почему принял такое решение. Знал лишь, что должен рисовать, и чувствовал, что живопись поможет мне успокоиться и жить дальше.

Тоска и отчаяние в моей душе становились все глубже.

Я вынул тонкий пергамент, чтобы продолжить записи в старом дневнике, и попытался выразить словами те чувства, которые испытал, увидев повсюду изображение своей возлюбленной. Наверное, писал я, здесь не обошлось без колдовства...

Мое занятие было прервано хорошо знакомым звуком...

К воротам подошел Авикус и безмолвно испросил у меня разрешения перебраться через стену.

Он с подозрением относился к смертным, пирующим в зале и отдыхающим в саду, однако хотел поговорить со мной.

Я мысленно позволил ему войти.

Много лет я видел его разве что мельком, в темных переулках, и меня отнюдь не удивило, что он одевается как римский воин и привычно носит у пояса кинжал и меч.

Авикус метнул опасливый взгляд в сторону все еще веселившихся гостей, но я жестом дал ему понять, что на смертных можно не обращать внимания.

Его густые, вьющиеся темные волосы были чистыми и ухоженными, а от всего облика веяло благополучием и процветанием. Однако вся одежда была залита кровью. Не человеческой кровью. Выражение лица Авикуса свидетельствовало о том, что он пребывает в полном отчаянии.

– В чем дело? Я могу помочь? – спросил я, пытаясь скрыть радость от того, что он нарушил мое одиночество, и желание коснуться его руки.

«Ты такой же, как я, – хотелось мне сказать. – Оба мы чудовища, но мы можем обнять друг друга. Что мне все эти гости? Они всего лишь жалкие смертные».

Но я молчал.

Заговорил Авикус:

– Случилась ужасная вещь. Не знаю, как все исправить, не знаю даже, возможно ли это. Умоляю тебя, пойдем со мной.

– Куда? – с тревогой и сочувствием спросил я.

– К Маэлу. Его серьезно ранили, и, боюсь, он уже не сможет восстановить силы.

Не медля ни минуты, мы покинули виллу.

Я последовал за Авикусом. Вскоре мы оказались в квартале, застроенном новыми домами, отстоявшими друг от друга на пару футов, не более, и вышли к самой его окраине.

Я увидел перед собой солидное современное жилое здание с тяжелыми воротами; Авикус провел меня внутрь, в красивый широкий атриум – внутренний дворик.

Отмечу, что, передвигаясь по городу, Авикус не в полной мере использовал свои возможности, однако я не хотел указывать ему на этот факт и послушно шел за ним.

Из атриума мы попали в главное помещение дома – обеденный зал, и там при свете лампы я увидел Маэла, беспомощно распростертого на выложенном плиткой полу.

В его глазах отражался свет.

Я поспешно опустился на колени рядом с ним.

Его голова нелепо свернулась на сторону, а одна рука была вывихнута, словно плечо вывернули из сустава. Маэл чудовищно исхудал, а кожа его выглядела болезненно бледной. В обращенном на меня взгляде не было ни злобы, ни мольбы.

Одежда, очень похожая на наряд Авикуса, но чрезмерно просторная для изможденного тела, пропиталась кровью. Ею же были испачканы и длинные светлые волосы, а губы Маэла дрожали, словно он пытался заговорить, но не мог.

Авикус беспомощно развел руками. Я наклонился, чтобы лучше разглядеть Маэла, а Авикус поднес поближе масляную лампу и держал ее так, чтобы она отбрасывала теплый яркий свет прямо на Маэла.

С губ Маэла слетел необыкновенно низкий и резкий звук. Только теперь я обратил внимание на жуткие красные раны, зиявшие на его горле и обнаженном плече. Рука определенно торчала под неправильным углом, а шея перекрутилась.

В ужасе я осознал, что и голова, и рука сдвинулись и находятся совсем не там, где им предназначено быть.

– Что произошло? – спросил я у Авикуса. – Ты видел?

– Ему отрубили голову и руку, – отвечал Авикус. – Компания пьяных солдат нарывалась на неприятности. Мы хотели обойти их стороной, но тут же подверглись нападению. Теперь-то я понимаю, что следовало уйти по крышам. А тогда... Да что говорить! Мы оказались слишком самоуверенными: считали, что сильны и неуязвимы.

– Ясно, – отозвался я.

Я сжал здоровую ладонь Маэла и почувствовал ответное пожатие. По правде говоря, я был потрясен до глубины души. Но показать свое состояние при них не мог, чтобы не испугать обоих еще больше.

Мне всегда было интересно, можно ли нас уничтожить посредством расчленения тела, и теперь мне открылась ужасная истина: чтобы освободить душу, этого недостаточно.

– Не успел я оглянуться, как его окружили, – рассказывал Авикус. – Я отбился от тех, кто нападал на меня, а он... Сам видишь, что с ним сделали.

– Ты принес его сюда и попробовал вернуть на место голову и руку?

– Он же не умер! – воскликнул Авикус. – Пьяные мерзавцы убежали. Я сразу увидел, что он еще жив. Он лежал на улице, кровь лила рекой, но он смотрел на меня! И... И тянулся здоровой рукой к голове.

Во взгляде Авикуса была мольба о понимании и, возможно, прощении.

– Он был жив, – повторил Авикус. – Из шеи хлестала кровь, из головы тоже. Там, на улице, я приложил голову к шее. А здесь соединил руку и плечо. Что я наделал!

Маэл крепче ухватился за мою руку.

– Можешь отвечать? – спросил я Маэла. – Если нет, издай хоть какой-нибудь звук.

Снова раздался резкий шум, но на сей раз мне послышалось короткое слово «да».

– Ты хочешь жить? – сказал я.

– Нет, не надо спрашивать! – взмолился Авикус. – Может быть, сейчас у него недостанет на это мужества. Просто помоги мне, если знаешь, что следует делать.

Он встал на колени рядом с Маэлом, склонился, осторожно придерживая лампу сбоку, и прижался губами ко лбу Маэла.

Маэл повторил прежний ответ:

– Да.

– Мне понадобится больше света, – сказал я Авикусу. – Но пойми вот что: я не волшебник и не имею каких-то особенных навыков в этой области. Кажется, я знаю, что произошло и как все исправить. Но и только.

Авикус тотчас собрал по всему дому несколько ламп, зажег их и поставил вокруг Маэла. Он напоминал мне колдуна, очертившего овал для исполнения ритуала, но я не позволил себе отвлекаться и раздражаться. Выбрав наиболее удобное место для осмотра, я опустился на колени, чтобы обследовать раны и все съежившееся, обескровленное, скелетообразное тело Маэла.

Наконец я выпрямился и взглянул на Авикуса, застывшего напротив.

– Расскажи подробнее, как все получилось.

– Я как можно лучше прикрепил голову к шее, но получилось плохо, видишь, я все сделал неправильно. Откуда мне знать, как правильно? – вскинулся он. – Ты знаешь, как правильно?

– И рука тоже не на месте, – отметил я.

– Что же делать?

– Ты давил на руку и голову? – спросил я.

Он призадумался и потом ответил:

– Да, кажется, давил. Я понял, о чем ты говоришь. Я сильно надавил – хотел, чтобы они приклеились. Слишком сильно.

– Ну вот, наверное, есть шанс все исправить, но пойми, что я не обладаю какими-то тайными знаниями, а руководствуюсь тем фактом, что он до сих пор жив. Думаю, нам следует оторвать голову и руку и посмотреть, не захотят ли они, оказавшись вблизи от тела, присоединиться под нужным углом.

До Авикуса постепенно дошел смысл сказанного, и лицо его прояснилось.

– Да, – сказал он, – наверное, они присоединятся как надо! Если уж они приклеились в таком положении, то под правильным углом они точно встанут на место.

– Верно, – ответил я, – но тебе придется действовать самому. Он только тебе доверяет.

Авикус посмотрел на друга, и я понял, что задача предстоит не из легких. Древний бог медленно перевел взгляд на меня.

– Нужно дать ему кровь, чтобы укрепить силы, – предложил он.

– Нет, потом, – ответил я. – Когда ему нужно будет исцелиться, тогда и дадим.

Обещание вырвалось у меня против воли, но я вдруг понял, что не хочу смерти Маэла и даже готов взять операцию на себя.

Но вмешиваться нельзя. Дальнейший ход событий зависит от Авикуса.

Тот неожиданно резко и твердо уперся левой ладонью в плечо Маэла и изо всех сил дернул за поврежденную руку. Рука отделилась от плеча, порванные окровавленные связки болтались, словно древесные корни.

– Теперь подноси руку к телу... – подсказывал я. – Да, вот так. И следи, не захочет ли она встать на место.

Он послушно сделал то, что я велел, но я уже помогал ему, не давая руке слишком приближаться к телу, ожидая, что она сама выберет нужное положение. Ощутив резкий спазм в руке Маэла, я разжал пальцы, и она быстро соединилась с плечом. Связки зашевелились, извиваясь, как змейки, проникли в тело, и разрыв окончательно сросся.

Значит, мои подозрения оказались верны. Тело живет по собственным сверхъестественным законам.

Я разорвал запястье зубами и полил рану кровью. Шрам начал исчезать прямо у меня на глазах.

Авикуса изумил мой нехитрый трюк, хотя он, несомненно, и сам им пользовался, поскольку целительное свойство бессмертной крови широко известно среди таких, как мы.

Тем временем от раны практически не осталось и следа.

Отстранившись, я обратил внимание, что Маэл не сводит с меня глаз. Голова его по-прежнему оставалась вывернутой – зрелище жалкое и нелепое. На лице отсутствовало какое бы то ни было выражение.

Я коснулся его ладони и ощутил ответное пожатие.

– Готов? – спросил я Авикуса.

– Крепче держи его за плечи, – ответил тот. – Ради всего святого, держи изо всех сил.

Я вцепился в Маэла что было мочи. Лучше бы упереться коленями ему в грудь, но он был слишком слаб, чтобы выдержать такую нагрузку, поэтому я оставался сбоку от тела.

Наконец Авикус со слабым стоном обеими руками потянул голову Маэла на себя.

Хлынул устрашающий поток крови, и, могу поклясться, я услышал, как рвется сверхъестественная плоть. Авикус упал на спину и перекатился на бок, сжимая в руках голову друга.

– Давай, подноси ее к телу! – крикнул я.

Я прижимал к полу плечи Маэла, но тело его вдруг резко дернулось, а руки метнулись вверх и потянулись к голове.

Авикус уложил голову в поток крови и подтолкнул ее к зияющей в шее дыре. Внезапно голова задвигалась как бы сама по себе, обрывки плоти задергались навстречу торсу, тело вновь содрогнулось – и голова прочно прилепилась к телу.

Я увидел, как дрогнули веки Маэла, как рот открылся и исторг из себя громкий вопль:

– Авикус!

Авикус склонился над ним, как чуть раньше и я, зубами разорвал запястье и направил струйку крови в рот Маэла.

Маэл потянулся к руке Авикуса, привлек ее к губам и яростно принялся высасывать кровь – спина его изогнулась, а исхудавшие ноги задрожали и выпрямились.

Я отошел в сторону и долго сидел в тени, не сводя с них глаз, а когда увидел, что Авикус обессилен от потери крови, что сердце его устало, вернулся и предложил Маэлу свою кровь.

Все мое существо яростно протестовало против такого поступка. Я не понимал тогда и до сих пор не знаю, почему это сделал.

Маэлу хватило сил, чтобы сесть. Тело его выглядело уже неплохо, но на лицо было страшно смотреть. Сверкающая лужица крови на полу высохла. Нужно будет отскоблить ее и сжечь.

Маэл вытянулся вперед, жутковатым интимным жестом обнял меня и поцеловал в шею. Он не осмеливался вонзить в меня клыки.

– Хорошо. Сделай это, – сказал я.

Несмотря на данное согласие, меня не покидали страшные сомнения. Тогда я вызвал в памяти образы Рима, его прекрасных новых зданий и храмов, потрясающей триумфальной арки в Константинополе, великолепных соборов и церквей, которые возводили теперь повсюду. Я думал о христианах и их необычных церемониях. Пусть пьет и смотрит. Пусть видит все, что угодно, кроме тайн моей жизни.

Я чувствовал его отчаянный голод и испытывал невыразимое отвращение. Я отказывался заглядывать ему в душу, а встретившись взглядом с Авикусом, поразился необъяснимо торжественному выражению его лица.

Все было кончено. Я дал ему всю кровь, какую мог. Почти светало, и нужно было, собрав остаток сил, поскорее отправиться в убежище.

Я поднялся на ноги.

Но меня остановил голос Авикуса.

– Может быть, станем друзьями? – спросил он. – Мы с тобой так долго враждовали.

Маэл, еще не оправившийся после тяжелых увечий и не способный обсуждать какие-либо проблемы, посмотрел на меня взором обвинителя и с трудом произнес:

– Ты таки нашел в Египте Великую Мать. Я увидел ее в твоем сердце, когда пил кровь.

От ярости и потрясения я буквально остолбенел.

Что делать? Убить его теперь же? Уничтожить это бесполезное существо, пригодное лишь на роль учебного пособия, наглядно демонстрирующего, как вернуть к жизни расчлененного вампира? Завершить дело, начатое пьяными солдатами?

Но я промолчал и, конечно, ничего не сделал.

Сердце мое превратилось в ледяную глыбу.

Авикус неодобрительно покачал головой, показывая, что крайне разочарован и расстроен.

– Благодарю тебя, Мариус, – печально и устало сказал он, провожая меня к воротам. – Что было бы, откажись ты мне помочь? Я в неоплатном долгу перед тобой.

– Никакой Великой Матери нет, – ответил я. – А теперь прощай.

Мчась по римским крышам к собственному дому, я твердо решил рассказать им правду.

Глава 7

На следующую ночь я, к своему великому удивлению, обнаружил, что стены библиотеки чисто побелены. Я и забыл, что велел слугам освободить их от росписей, но, увидев горшки, полные свежих красок всевозможных оттенков, вспомнил свои указания.

На самом деле я только и думал что о Маэле и Авикусе и, должен признаться, был заинтригован удивительным сочетанием цивилизованных манер и скромного достоинства, в полной мере проявившимся в Авикусе, но совершенно не свойственным Маэлу.

Маэл навсегда останется для меня варваром, безграмотным, неотесанным, но прежде всего – фанатиком, ибо не что иное, как его фанатичная вера в Бога Рощи, привела меня к гибели.

Справедливо рассудив, что единственный способ выбросить из головы обоих соплеменников – это расписать обновленные стены, я немедленно принялся за работу.

Я не обращал внимания ни на гостей, которые, естественно, уже пировали, ни на тех, кто входил и выходил через открытые ворота или прогуливался по саду.

Видишь ли, к тому моменту я уже не испытывал острой необходимости в крови, и, хотя в этом отношении по-прежнему оставался хищником, частенько отправлялся на поиски жертвы лишь поздней ночью или ранним утром, а то не охотился вовсе.

Итак, я принялся за фреску. Не тратя времени на обдумывание сюжета и разметку, я начал неистово покрывать стену огромными сочными мазками, воссоздавая все тот же сад, который не давал мне покоя, и тех нимф и богинь, что были столь хорошо знакомы моему внутреннему взору.

При всем желании я не смог бы назвать по именам обитателей этого необыкновенного сада. Они могли быть созданы воображением Овидия, сойти со страниц Лукреция или слепого поэта Гомера. Мне было все равно. Я забывал обо всем, изображая воздетые руки и изящные шеи, овальные лица и развевающиеся на легком ветерке одеяния.

Одну стену я выделил под колонны и украсил их вьющимися лозами. Другую расписал стилизованными растительными орнаментами. А третью разделил на несколько небольших участков, намереваясь каждый из них посвятить определенному божеству.

Тем временем дом до отказа заполнился шумным народом, и некоторые из моих любимых пьянчуг постепенно добрались до библиотеки и застали меня за работой.

Мне хватило ума умерить свой пыл, дабы не перепугать их противоестественной быстротой движений. Но в остальном я не отвлекался, и лишь в тот момент, когда один из музыкантов зашел поиграть мне на лире, я понял, насколько безумное впечатление производит мой дом.

Вилла полна гостей, наслаждающихся вином и трапезой, а хозяин, надев длинную тунику, расписывает стену! Занятие, подобающее ремесленнику или художнику, но никак не римскому патрицию.

Абсурдность ситуации заставила меня рассмеяться.

Один из молодых гостей, восхищенный моим талантом, воскликнул:

– Мариус, ты нам не говорил об этом ни слова! Мы и не подозревали!

– Я и сам не знал, – уныло ответил я, продолжая работу. Белое пространство под моей кистью стремительно уменьшалось.

Так я продолжал работать несколько месяцев и даже добрался до обеденного зала, где гости, глядя на мой труд, подбадривали меня шумными выкриками. Ни одно из моих творений меня не устраивало, да и их, похоже, в восторг не приводило.

Богач, собственноручно расписывающий фресками стены собственной виллы, представлялся им не более чем забавным и эксцентричным чудаком. В бесчисленных советах, данных спьяну, толку не было. Образованные люди знали легенды, в которых я черпал вдохновение, и любовались их воплощением в красках, а молодежь пыталась вовлечь меня в споры, но я решительно отказывался.

И все же больше всего я любил рисовать просторный сад, не отделенный никакими границами от нашего мира, от танцующих гостей и склонивших ветви лавров. Знакомый сад. Я воображал, что смогу укрыться в нем хотя бы в мыслях.

В тот непростой период я не рисковал посещать святилище и предпочитал покрывать росписью стены собственного дома.

Время шло, и древние боги, оживавшие на моих стенах, быстро исчезали из римских храмов.

В какой-то момент Константин объявил христианство официальной религией империи и запретил язычникам поклоняться древним богам.

Думаю, Константин не хотел силой навязывать кому бы то ни было религиозные предпочтения. Но так уж вышло.

А я рисовал беднягу Бахуса, бога вина, и его беззаботных последователей, рисовал блистательного Аполлона, преследующего отчаявшуюся прелестницу Дафну, которая предпочла превратиться в лавровое дерево, но не покорилась божеству.

Я все работал и работал, довольствуясь обществом смертных и в мыслях своих заклиная Маэла и Авикуса не искать в моей голове разгадку великой тайны.

Однако я постоянно слышал и ощущал их близкое присутствие. Шумные пиршества приводили их в замешательство и отвращали от моего дома. Каждую ночь они бродили вокруг, а потом шли прочь.

Но в конце концов неизбежное произошло.

Они появились у ворот.

Маэл попытался войти, не спрашивая разрешения, но Авикус удержал его и с помощью Мысленного дара обратился ко мне с просьбой о встрече.

В ту ночь я остался в библиотеке, стены которой расписывал уже в третий раз, а пиршество, слава богам, пока что сюда не перетекло.

Я отложил кисть и вгляделся в незаконченную работу. В фигурке Дафны вновь угадывался облик Пандоры; Дафна, отвергшая притязания влюбленного бога, задела трагическую струну в моем сердце. Какую же глупость я сделал, бежав от своей любви!

Долго и самозабвенно разглядывал я свое творение: неземное существо с волнистыми темными волосами.

«Ты умела проникнуть в самые глубины моей души, – безмолвно обращался я к своей покинутой подруге, – а они хотят выпотрошить мое сердце. Что же мне делать? Да, мы ссорились, но ссорились с любовью и уважением! Я не могу без тебя жить! Пожалуйста, вернись, где бы ты ни была!»

Но уединению моему, похоже, пришел конец, и внезапно я осознал, что, несмотря на все страдания последних лет, на самом деле ценил его очень высоко.

Заперев библиотеку, дабы обезопасить себя от непрошеных визитов развеселившихся смертных гостей, я безмолвно пригласил вампиров в свой дом.

Оба они предстали передо мной в богатых одеяниях, с инкрустированными драгоценными камнями мечами и кинжалами. Плащи на плечах удерживались дорогими пряжками, и даже на сандалиях красовались орнаменты. Создавалось впечатление, будто они намерены присоединиться к разодетым в пух и прах жителям новой столицы – Константинополя, где воплощались в жизнь грандиозные планы императора Константина, хотя его самого уже не было в живых.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, я предложил гостям сесть.

Я жалел, что не дал Маэлу погибнуть, но меня тянуло к Авикусу: мне нравились его дружелюбное лицо и пытливый взгляд. Теперь, имея возможность разглядеть бывшего бога получше, я увидел, что его кожа слегка посветлела, но ее все еще темный тон подчеркивал строгие, словно высеченные в камне, черты лица, особенно рот. Он смотрел на меня открыто, и в глазах его не было ни коварства, ни лжи.

Оба остались стоять, обеспокоенно поглядывая в сторону обеденного зала.

Я повторил предложение.

Маэл отказался, глядя на меня сверху вниз, словно хотел клюнуть своим ястребиным носом, но Авикус занял место в кресле.

Маэл был еще слаб, тело его исхудало. Очевидно, потребуется еще много ночей и много крови, прежде чем исчезнут все последствия жестокого нападения.

– Как ваши дела? – из вежливости поинтересовался я.

Внезапно охватившее меня отчаяние вновь вызвало к жизни образ Пандоры. Я припомнил каждую мелочь, каждую восхитительную деталь, надеясь, что гости, уловив в моих мыслях облик Пандоры, передадут ей весточку от меня, ибо сам я, как ее создатель, сделать это не мог.

Не знаю, удалось ли мне достичь цели.

Маэл, словно не услышав моего вопроса, не произнес ни слова, но Авикус ответил за обоих:

– Уже лучше. Маэл быстро восстанавливается.

– Я хочу вам кое-что рассказать, – начал я, не спрашивая, интересует ли их такого рода информация. – То, что произошло, показывает, что ни один из вас не сознает в полной мере собственную силу. Как известно, способности наши с годами улучшаются. Это подтверждает и мой собственный опыт: сейчас я намного сильнее, чем двести лет назад, и могу передвигаться значительно быстрее. Вы тоже обладаете незаурядными способностями и с легкостью могли избежать стычки с пьяными смертными. Когда вас окружили, достаточно было просто подняться по стене и...

– Да хватит уже! – резко перебил меня Маэл.

Я был настолько ошеломлен его грубостью, что лишь молча пожал плечами.

– Когда я пил твою кровь, мне кое-что открылось, – зловещим тоном негромко произнес Маэл, словно такая манера могла придать важности его словам. – Ты не смог скрыть царицу, сидящую на троне.

Я затаил дыхание.

Тон Маэла стал менее ядовитым. Он хотел услышать правду и знал, что враждебность в этой ситуации только повредит.

Меня попросту сразила эта ужасная новость. Я остолбенел от страха и буквально лишился дара речи. Лихорадочно соображая, что предпринять, дабы правда не выплыла наружу, я уставился на росписи. Жаль, что мне не удалось как следует изобразить тот сад, иначе я мог бы мысленно перенестись туда. «Но у тебя уже есть прекрасный сад, прямо здесь, за дверью», – мелькнула в голове смутная мысль.

– Не хочешь рассказать, что ты нашел там, в Египте? – спросил Маэл. – Ведь ты ездил в Египет – я знаю. Так велел Бог Рощи. Сделай милость, расскажи о своем открытии!

– А почему я должен рассказывать? – любезным голосом спросил я. – Допустим, я действительно узнал в Египте древние легенды и магические тайны. Почему я должен сообщать тебе об этом? Ты даже присесть не желаешь под моей крышей, как пристало гостю. Что нас с тобой связывает? Ненависть и магия?

Я замолчал и, чувствуя, что слишком разгорячен, постарался взять себя в руки. Гнев свидетельствует о слабости. Впрочем, я об этом уже не раз тебе говорил.

Маэл наконец сел рядом с Авикусом и уставился в пространство, как в ту ночь, когда рассказывал мне о своем создании.

Присмотревшись, я увидел, что горло его до сих пор в синяках, оставшихся после того ужасного происшествия. Плечо скрывал плащ, но, наверное, оно выглядело не лучше.

Я перевел взгляд на Авикуса и, к своему удивлению, заметил, что тот слегка хмурится.

А он вдруг повернулся к Маэлу и спокойно сказал:

– Видишь ли, Мариус не может рассказать нам о своих открытиях. И мы не должны его расспрашивать. Мариус несет тяжкую ношу, ибо владеет тайной, которая имеет отношение к каждому из нас. И к тому, сколько нам еще отмерено.

Я остолбенел. Мне не удалось скрыть свои мысли, и теперь им известно практически все. Смею ли я в таком случае не допустить их в само святилище?

Что мне было делать? При них я даже не мог как следует обдумать создавшееся положение: слишком опасно. Да, опасно. И тем не менее что-то подстегивало меня рассказать им всю правду.

Слова друга взволновали и обеспокоили Маэла.

– Ты уверен? – спросил он Авикуса.

– Да, – ответил тот. – С годами сила моего Мысленного дара росла. Увидев, как Мариус пользуется своими способностями, я решил проверить, каковы они у меня. И знаешь, я с легкостью читаю думы Мариуса, даже если мне этого вовсе не хочется. А в ту ночь, когда Мариус пришел к нам на помощь, когда он сидел рядом с тобой и наблюдал за тем, как ты пьешь мою кровь и раны твои затягиваются, он размышлял о разных загадках и тайнах. А я читал его мысли.

Слова Авикуса опечалили меня. Я молча скользнул взглядом по цветущему саду за окном, прислушался к журчанию фонтана, а потом откинулся на спинку кресла и уставился на свитки, куда записывал историю своей жизни. Они в беспорядке валялись на столе, так что прочесть их мог кто угодно. «Но ты же шифровал записи, – подумал я. И сам себе ответил: – Бессмертным не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы подобрать ключ к любому шифру. А в общем-то, какая разница?»

Мне отчаянно захотелось еще раз попытаться найти общий язык с Маэлом, воззвать к его разуму. Я вновь сказал себе, что гнев – это слабость, а потому подавил в душе злость и презрение и уже гораздо спокойнее заговорил:

– Ты прав. Я действительно обнаружил в Египте кое-что необычное. Но, поверь, это не имеет к тебе никакого отношения. Если такая царица, Мать, как ты ее называешь, и существует – заметь, я не утверждаю, что это действительно так! – представь себе, что она превратилась в неподвижное изваяние и не может ничего предложить своим детям, что с тех пор, как она стала родоначальницей племени пьющих кровь, минули тысячелетия и что все тайны в буквальном смысле слова погребены под толщей времен и давным-давно утратили свое значение.

Я сказал много больше, чем намеревался, и посмотрел на обоих в надежде, что они поймут и примут мои объяснения.

Маэл смотрел на меня в простодушном изумлении. Но лицо Авикуса выражало нечто совсем другое.

Создавалось впечатление, будто он хочет о чем-то рассказать. Его глаза говорили о многом, но мысли оставались глубоко сокрытыми. Наконец он произнес:

– Много веков тому назад, прежде чем я отправился в Британию, чтобы занять место Бога Рощи, меня приводили к ней. Помнишь, я рассказывал?

– Да.

– Я ее видел! – Авикус помолчал. Видно было, что ему нелегко вспоминать о давно прошедших событиях. – Меня подвергли унизительной процедуре: заставили встать на колени и смиренно принести клятву. До сих пор помню, как я ненавидел всех, кто меня окружал в те минуты. А она... Я был уверен, что передо мной статуя. Но теперь мне понятны их странные речи. После того как мне была дарована Могущественная Кровь, я покорился и, склонившись перед Матерью, поцеловал ее ноги.

– А почему ты мне об этом не рассказывал? – возмутился Маэл.

Он выглядел не столько взбешенным, сколько расстроенным и задетым.

– Рассказывал. Однако не все, – ответил Авикус. – А сейчас и сам впервые увидел всю картину целиком. Пойми же, я влачил жалкое, низменное существование! – Он взглянул на меня, потом на Маэла, и голос его зазвучал мягче, ровнее. – Маэл, как ты не понимаешь? Мариус же объяснил: путь в прошлое – дорога страданий и боли!

– Но кто она такая и откуда взялась? – спросил Маэл.

И в тот роковой миг я решился, хотя отнюдь не был уверен, что поступаю правильно. Но гнев взял-таки свое.

– Она первой стала такой, как мы, – с тихой яростью произнес я. – Согласно древней легенде, она и ее супруг, царь, – наши Священные Прародители. Только и всего.

– И ты их видел, – отозвался Маэл, как будто ничто на свете не заставило бы его прервать настойчивый допрос.

– Они существуют на самом деле. Они в безопасности. Давай лучше выслушаем Авикуса. Что говорили тогда ему?

Авикус отчаянно пытался воскресить в памяти все детали и так глубоко ушел мыслями в прошлое, что, казалось, действительно вернулся в ту эпоху.

– Оба они хранят в себе семя, породившее наш род, – наконец заговорил он все тем же учтивым тоном. – Поэтому их нельзя уничтожить, ибо мы погибнем вместе с ними. Понятно? – Он посмотрел на Маэла. – Теперь мне известен источник Великого Огня! Кто-то, желая погубить всех нам подобных, пытался сжечь Священных Прародителей или просто оставил их под палящими лучами солнца.

Я был воистину сражен: Авикус разгадал одну из самых сокровенных тайн. Интересно, разгадает ли он вторую?

Повисло гнетущее молчание.

Подогреваемый воспоминаниями, Авикус поднялся с кресла и принялся ходить взад и вперед по комнате. Потом остановился передо мной.

– Хотел бы я знать, сколько времени провели они в огне? – спросил он. – Или хватило одного дня в песках, в пустыне? При мне их кожа была мраморно-белой. «Вот наша Великая Мать», – сказали мне. Я коснулся губами ее ног, а жрец поставил ступню мне на шею. К тому моменту, когда нас настиг Великий Огонь, я прожил в дубе так долго, что уже ничего не помнил. Я намеренно выбросил из головы все воспоминания и утратил чувство времени. Я оживал лишь в дни ежемесячных жертвоприношений и праздника Самайн, отмечавшегося раз в году, а все остальное время, как было велено, голодал и пребывал в полудреме. Когда приходило время Самайна, я вершил суд над своими подданными. Заглядывая в сердце обвиненного в том или ином преступлении, я приговаривал его к наказанию или объявлял безвинным.

Но теперь я вспомнил, что видел их – обоих, Мать и Отца. Перед тем как поцеловать ее ноги – холодные как лед. О, это было ужасно. Я сделал это против воли, исполненный гнева и страха. Но страх мой был страхом смелого человека.

Услышав последние слова, я содрогнулся, ибо хорошо понимал, о чем он говорит. Что чувствует храбрый генерал, когда понимает, что перевес на стороне врага, сражение проиграно и остается только смерть?

Маэл смотрел на Авикуса, и в глазах его застыли печаль и сочувствие.

Но Авикус еще не закончил. Он вновь мерил шагами библиотеку, склонив голову под грузом воспоминаний, и было ясно, что глаза его не видят перед собой ничего, кроме страшных картин давнего прошлого. Густые черные волосы упали на лицо.

– Солнце или Великий Огонь? – повторил он вопрос. – Их хотели сжечь? Неужели кто-то решил, что это возможно? Да нет, все просто. Мог бы и раньше вспомнить. Но память отказывается служить нам и спешит прочь. Память знает, что она нежелательный спутник.

Память превращает людей в глупцов. Послушайте смертных стариков, у которых не осталось ничего, кроме детских воспоминаний. Они принимают всех окружающих за давно умерших друзей, а их болтовня никому не интересна. Мне частенько доводилось становиться свидетелем долгих бесед этих несчастных с призраками прошлого.

Я опять промолчал.

Но Авикус поднял на меня взгляд и спросил:

– Ты же видел их? Ты видел и царя, и царицу? Знаешь, где они сейчас?

Я долго не решался ответить, но понял, что скрывать правду и дальше бессмысленно.

– Да, видел. – Я медленно кивнул и по очереди посмотрел на обоих. – Поверьте мне, они в безопасности, но вам не нужно знать, где именно. Обладай вы этой тайной – кто может гарантировать, что однажды ночью вас не захватят другие бессмертные, чтобы силой заставить открыть истину и получить власть над царем и царицей.

Прежде чем заговорить, Маэл долго сверлил меня тяжелым взглядом.

– Мы сражаемся с теми, кто стремится отнять у нас Рим, – заявил он. – И побеждаем. Тебе это хорошо известно. Мы силой выгоняем их из города.

– Знаю, – ответил я. – Но потом появляются новые вампиры-христиане, и их становится все больше. Они поклоняются дьяволу, змию, сатане. Они придут снова.

– Нам-то что? – с отвращением сказал Маэл. – Зачем им Священные Прародители?

Я помолчал. А потом... Потом правда вырвалась наружу сама собой – с ненавистью и злобой. И я уже не мог защитить от нее ни их, ни себя.

– Ладно, – сказал я, – раз уж вы так много знаете, объясняю вам следующее: Мать и Отец нужны многим. На Востоке есть вампиры, которым известно об их существовании. Этим вампирам нужна первородная кровь. Они верят в ее могущество. Нет крови сильнее. Но Мать и Отец способны двигаться и могут себя защитить. Тем не менее воры никогда не прекратят поиски и готовы уничтожить всякого, кто скрывает божественную чету. За долгие годы мне довелось повидать немало жаждущих испить из первородного источника.

Они молчали.

– Вам не следует пытаться узнать больше о Матери и Отце, – продолжал я. – Или вы хотите постоянно подвергаться опасности и каждую минуту ожидать нападения? Хотите, чтобы тайну вырвали у вас из самого сердца?

Я пристально посмотрел в глаза Маэлу.

– Быть посвященным в тайну Матери и Отца означает быть обреченным на вечные мучения. Это поистине проклятие.

Наступила тишина, но было ясно, что Маэл долго молчать не сможет. И действительно. Лицо его вдруг вспыхнуло, и он дрожащим голосом произнес:

– А ты пил первородную кровь?

Я видел, что Маэла медленно, постепенно охватывает гнев и он вот-вот потеряет самообладание.

– Ведь ты пил ее кровь? – повторил он вопрос.

– Успокойся, Маэл, – попытался утихомирить друга Авикус. Но тщетно.

– Пил! Пил! – в бешенстве вскричал Маэл. – И знаешь, где скрываются Отец и Мать!

Мгновенно вскочив с кресла, он бросился на меня и схватил за плечи.

Должен сказать, я не любитель рукопашных схваток, но Маэл разъярил меня донельзя, и я оттолкнул его с такой силой, что он пролетел через всю комнату и ударился о стену.

– Что ты себе позволяешь? – гневно спросил я, стараясь говорить тише, дабы не привлечь внимание смертных. – Мне следовало бы убить тебя на месте – сразу бы стало спокойнее на душе. Разрезать на кусочки, чтобы ни один колдун не собрал. Будь ты проклят!

Меня трясло от гнева, и чувство это, отнюдь мне не присущее, вызывало в душе протест.

Маэл, похоже, не успокоился: во взгляде его по-прежнему горела ярость.

– Мать и Отец у тебя! – с жаром выкрикнул он. – Ты испил крови Матери. Сразу видно! Интересно, как ты скроешь это от других, если от меня скрыть не можешь?

– Тогда ты умрешь, – встав с кресла, сказал я. – Тебе все известно, и я не позволю, чтобы ты разболтал мою тайну.

Я двинулся в его сторону.

Но Авикус, следивший за нашей перепалкой с широко раскрытыми от ужаса глазами, вскочил и встал у меня на пути.

Маэл тем временем выхватил кинжал и приготовился к схватке.

– Нет, Мариус, стой! – воскликнул Авикус. – Мы должны помириться. Нам нельзя враждовать. Не ссорься с Маэлом. Кончится тем, что вы покалечите друг друга и еще больше друг друга возненавидите.

Маэл с кинжалом наготове поднялся с пола. Выглядел он нелепо. Мне показалось, что бывший жрец друидов не умел обращаться с оружием и не очень представлял себе, как пользоваться своими сверхъестественными способностями. Если так, то справиться с ним будет несложно, подумал я. Признаюсь, перспектива драки меня вообще не прельщала, однако я холодно взглянул на Авикуса и решительно произнес:

– Прочь с дороги! Я убью его!

– В этом-то все и дело, – ответил Авикус. – Я не уйду, и тебе придется иметь дело с нами обоими, а двоих ты не победишь.

Я не нашелся что ответить и долго в нерешительности смотрел то на него, то на Маэла с кинжалом в руках, а потом в полном отчаянии вернулся к столу и уронил голову на руки.

Я вспоминал ту ночь в далекой Антиохии, когда мы с Пандорой разгромили компанию вампиров-христиан, по глупости зашедших в наш дом с разговорами о Моисее, поднявшем в пустыне знамя с изображением змеи, о египетских тайнах и многих других на первый взгляд чудесных и загадочных вещах. Я вспоминал, сколько крови было пролито за прошедшие века, сколько тел сожжено. А еще я думал, что эти двое, хотя мы годами практически не виделись и не разговаривали, оставались моими единственными спутниками в Риме. В голову приходили какие-то важные мысли, но я старался сосредоточиться только на Маэле и Авикусе.

Наконец я поднял голову, оглядел обоих и обернулся к окну.

– Я готов драться, – нетерпеливо заявил Маэл.

– И чего ты добьешься? Надеешься вырезать из моего сердца тайну Матери и Отца?

Авикус сел в кресло, стоявшее по другую сторону стола и предназначенное для посетителей.

– Мариус, они неподалеку от Рима. Я знаю это уже давно. Ты частенько уходишь в холмы, всегда в одно и то же уединенное место. Я следил за тобой с помощью Мысленного дара, пытаясь понять, что заставляет тебя посещать столь глухой, заброшенный уголок. Теперь я понимаю, что ты навещаешь Мать и Отца. Доверься мне и поделись своей тайной. Впрочем, ты можешь сделать это и молча.

– Нет! – подскакивая к нам, вмешался в разговор Маэл – Говори, Мариус, или я тебя уничтожу! А мы с Авикусом сами отправимся туда и найдем Мать и Отца.

– Ни за что! – впервые вспылил Авикус. – Хватит болтать глупости! – Он покачал головой. – Только вместе с Мариусом.

– Предупреждаю еще раз, – холодно произнес я, – они вполне могут за себя постоять. Я сам был тому свидетелем. Только они решают, кому позволят испить Могущественной Крови, а кому – нет. Но если они откажут тебе в этом, ты умрешь.

Я помолчал, прежде чем продолжить:

– Однажды один могущественный бог с Востока пришел в Антиохию, силой вломился в святилище и попытался испить крови Матери. Но, когда он наклонился, чтобы вонзить клыки в горло Акаши, она раздавила его голову и усилием мысли направила к изувеченному телу огонь от горевших повсюду ламп. От бога не осталось и следа. Поверь, это правда. – Я вздохнул. Гнев утомил меня. – Теперь, после всего сказанного, я, если пожелаете, провожу вас в святилище.

– Но ты же пил ее кровь! – возразил Маэл.

– Какой же ты непонятливый! – возмутился я. – Ты слышал, что я сказал? Она может тебя уничтожить. Это не значит, что именно так и случится: никому не дано предугадать, как она поступит. А кроме того, рядом с ней царь. Какова будет его воля? Не знаю. Но я вас отведу, раз обещал.

Видно было, что Маэл твердо решил встретиться с нашими Священными Прародителями и его уже не остановить. Авикус же очень испугался и стыдился собственного страха.

– Идем же! – Глаза Маэла горели от возбуждения. – У меня нет выбора. Я был ее жрецом. Я служил ее богу. Я должен ее увидеть. И не надо меня запугивать – я все равно не отступлю.

Я кивнул и, жестом попросив их подождать, открыл двери в обеденный зал. Гости беззаботно веселились. Ну и хорошо. Двое смертных радостно встретили неожиданное появление хозяина дома, но тут же обо мне позабыли. Полусонный раб апатично разливал ароматное вино.

Я вернулся к Авикусу и Маэлу.

Втроем мы вышли на ночные улицы, и по дороге к святилищу мне стало ясно, что ни Маэл, ни Авикус так и не научились использовать свои способности в полную силу. Я велел им двигаться побыстрее, особенно в тех местах, где нас никто не мог увидеть, и очень скоро оба повеселели, осознав, какие сверхъестественные преимущества им дарованы.

У входа в святилище я продемонстрировал своим спутникам тяжелую гранитную дверь и пояснил, что открыть ее не сможет даже целая толпа смертных, а затем зажег факел и повел их вниз по каменной лестнице.

– Мы на священной территории, – заметил я, перед тем как отпереть бронзовые двери. – Не забывайте, тон ваш должен быть почтительным, лишнего не болтайте и не вздумайте говорить о Матери и Отце так, будто они вас не слышат.

Мои спутники стояли словно завороженные.

Я открыл двери, засветил прикрепленный к стене факел и подвел Маэла и Авикуса к возвышению.

В помещении царил идеальный порядок, да я иного и не ожидал.

Акаша и Энкил сидели, как всегда положив руки на колени. Их прекрасные, обрамленные черными волосами лица не отражали ни единой мысли, ни единой заботы.

Глядя на них, никто бы не догадался, что внутри этих холодных, неподвижных статуй по-прежнему теплилась жизнь.

– Мать и Отец, – отчетливо произнес я, поднимая как можно выше факел, – я привел двух посетителей, умолявших о встрече с вами. Их имена Маэл и Авикус. Они почитают вас и преклоняются перед вами.

Маэл опустился на колени – совсем как христианин. Он простер руки и начал молиться на языке жрецов-друидов, превознося красоту царицы, пересказывая ей повести о древних богах и священных рощах. И потом испросил ее крови.

Авикус содрогнулся. Я, по-моему, тоже.

А в глазах царицы промелькнуло нечто похожее на чувство. Или мне показалось?

Воцарилось неловкое молчание.

Маэл поднялся и направился к возвышению.

– Царица, – ровным голосом обратился я к Великой Матери, – Маэл со всем смирением просит позволения испить из первородного источника.

Он сделал последний шаг, отважно, но с любовью склонился над царицей и приблизил губы к ее шее.

Мне казалось, что ничего страшного не случится и Акаша позволит Маэлу исполнить задуманное. Она не изменила позу, руки по-прежнему неподвижно лежали на коленях, а остекленевшие глаза смотрели в пространство, словно все происходящее не имело к ней никакого отношения.

Но внезапно могучий, широкий в кости Энкил, будто деревянная машина, приводимая в действие колесами и шестеренками, с чудовищной скоростью повернулся к нам боком и резко выбросил вперед правую руку.

Я ринулся вперед, обхватил Маэла и, едва увернувшись от карающей длани, оттащил его от Акаши и уволок в угол.

– Стой здесь и не шевелись, – прошептал я и вновь повернулся лицом к Матери и Отцу.

Энкил все так же сидел вполоборота ко мне, вытянув руку и глядя перед собой пустыми глазами, как если бы не понимал, куда вдруг исчез объект его гнева. Сколько раз, одевая их, ухаживая за их телами, я наблюдал то же самое безучастное пренебрежение!

Скрывая страх, я поднялся на возвышение и умоляющим голосом обратился к Энкилу:

– Мой повелитель, все закончилось, вас никто больше не потревожит.

Я взял дрожащими пальцами его руку и аккуратно вернул ее на место. Что самое жуткое – лицо царя абсолютно ничего не выражало. Потом я положил руки ему на плечи и начал медленно, осторожно поворачивать торс. Вернув Энкила в прежнее положение, я старательно расправил тяжелое золотое ожерелье, аккуратно распрямил пальцы и разгладил каждую складочку на юбке.

Все это время царица оставалась безмятежной, как будто последние события ее не касались. Однако потом я заметил пятнышки крови на ее льняном одеянии, и первой мыслью, пришедшей в голову, было: «Нужно сменить платье при первой же возможности».

Но алые капли ясно свидетельствовали о том, что Акаша позволила поцеловать себя, а Энкил воспротивился этому. Очень интересно! Значит, когда я в последний раз пил ее кровь, именно Энкил отбросил меня на пол.

Времени на раздумья, однако, не оставалось: следовало как можно быстрее увести из святилища Авикуса и Маэла.

Лишь когда все мы оказались в безопасности – в ярко освещенной библиотеке моей виллы, – я позволил себе излить гнев на Маэла.

– Два раза спасал я твою жалкую жизнь, – говорил я, – и, вне всякого сомнения, еще об этом пожалею. Не нужно было приходить к тебе на выручку в ту ночь, когда вы с Авикусом попали в переделку и он прибежал ко мне за помощью. Не нужно было мешать царю сегодня – пусть бы он размозжил твою дурную голову. Запомни: я тебя презираю. И ничто в целом свете не изменит мое мнение. Ты безрассуден, упрям и одержим своими страстями.

Авикус сидел, склонив голову, и молча кивал в знак согласия.

А что до Маэла, он застыл в углу, положив руку на кинжал, и с завистью разглядывал меня, не говоря ни слова.

– Убирайся из моего дома, – процедил я сквозь зубы. – А если тебе жизнь надоела, пойди и разбуди Мать и Отца. Дорогу в святилище теперь знаешь. Но, как ты мог убедиться, при всей своей древности и бессловесности Священные Прародители способны одним пальцем раздавить любого, кто осмелится делать что-то против их воли.

– Ты даже не представляешь всю тяжесть своей вины! – не унимался Маэл. – Как ты смел скрывать их от всех нас?

– Пожалуйста, помолчи, – попросил Авикус.

– Нет, молчать я не буду! – заявил бывший жрец. – Ты, Мариус, похитил царицу и держишь ее у себя, как свою собственность! Ты запер ее в разукрашенном храме, словно деревянного римского божка! Да как ты смеешь так поступать?

– Глупец! – ответил я. – А что предлагаешь ты? Прекрати врать. Тебе нужно то же, что и всем: ее кровь! И что ты собираешься сделать, узнав, где она находится? Выпустить ее? Зачем? Когда? Каким образом?

– Прошу вас, хватит, – повторил Авикус. – Маэл, умоляю тебя, давай уйдем.

– А что хотели сделать змеепоклонники, прослышав о моей тайне? – продолжал я, не помня себя от ярости. – Представь себе, что могло случиться, если бы они завладели царицей, получили ее кровь и стали сильнее нас. Или если бы все человечество восстало против нас и устроило охоту, чтобы уничтожить наш род. Нет, ты, ненормальный самовлюбленный дурак, даже вообразить не можешь, какие несчастья обрушились бы на этот мир, узнай о ней все и вся!

Передо мной вырос расстроенный Авикус и умоляюще поднял руки.

Но меня было не остановить. Шагнув в сторону, я оказался лицом к лицу с разъяренным Маэлом и в который раз попытался его вразумить.

– Только подумай, что произойдет, если Мать и Отец вновь окажутся под палящими лучами солнца, если повторится Великий Огонь, от которого уже пострадал Авикус! – возмущался я. – Ты бы хотел закончить свою жизнь в агонии по прихоти третьего лица?

Авикус опять встал между нами.

– Прошу тебя, Мариус, позволь мне увести Маэла. – Голос его был исполнен печали и муки. – Мы покинем твой дом и, обещаю, больше не доставим тебе хлопот.

Я повернулся к ним спиной. Я слышал, как уходит Маэл, но Авикус колебался. Внезапно он обнял меня и коснулся губами моей щеки.

– Уходи, – прошептал я, – пока твой безумный друг из ревности сгоряча не вонзил мне нож в спину.

– Ты показал нам великое чудо, – так же шепотом сказал он. – Дай ему время поразмыслить, пусть он найдет способ уместить величие у себя в голове.

Я улыбнулся.

– А я больше никогда не захочу их видеть, – продолжал Авикус. – Слишком тяжелое зрелище.

Я кивнул.

– Но позволь мне приходить по вечерам, – едва слышно попросил он. – Я буду молча стоять в саду и смотреть через окно, как ты расписываешь стены.

Глава 8

Время неслось слишком быстро.

В Риме только и говорили, что о потрясающем восточном городе Константинополе. Все больше знатных патрициев покидали Рим, поддавшись далеким чарам. После смерти Константина Великого воинственным императорам, казалось, не будет конца. А натиск на границы империи оставался по-прежнему невыносимым, что требовало проявления абсолютной преданности от всех сторонников императорской власти, особенно от тех, кто занимал высокое положение в обществе и имел на него влияние.

Появился один интересный чудак – Юлиан, впоследствии известный как Апостат. Он пытался восстановить язычество, но потерпел фиаско. Несмотря на свои религиозные фантазии, он оказался отважным и умелым солдатом и погиб вдали от Рима в битве с неутомимыми персами.

Готы, вестготы, германцы, персы – кто только не совершал набеги на империю! Красивые богатые города со всеми их гимнастическими залами, театрами, философскими школами и храмами пали под натиском племен, понятия не имевших ни о воспитании, ни о философии, ни о поэзии, ни об изяществе и изысканности. Издревле принятые ценности нашей жизни были им абсолютно чужды.

Варвары разорили даже Антиохию, наш с Пандорой дом, – мне невыносимо было думать об этом.

Один лишь Рим, казалось, был неподвластен подобным кошмарам. Даже видя, как вокруг один за другим рушатся дома, родовитые граждане Вечного города не теряли уверенности в том, что он избежит печальной участи.

Я же продолжал задавать пиры для непризнанных и отверженных, часами просиживал над страницами своего дневника, поверяя ему свои мысли, или вновь и вновь покрывал росписями стены.

Весть о смерти кого-либо из завсегдатаев моих празднеств каждый раз заставляла меня нестерпимо страдать. Однако я понимал, что никто из них не избежит этой участи, и потому прилагал все усилия, чтобы компания постоянно пополнялась новыми гостями и всегда была многочисленной.

Что бы ни вытворяли гости – накачивались ли вином до бесчувствия или в каком-нибудь уголке сада исторгали из себя все выпитое и съеденное, – я упорно продолжал упражняться в живописи. Дом мой производил, наверное, совершенно безумное впечатление: горящие повсюду лампы, хозяин, с помощью кистей и красок воплощающий в жизнь свои фантазии, хохочущие гости, поднимающие бокалы за его здоровье, музыка, не смолкающая до рассвета...

Поначалу я опасался, что присутствие Авикуса, тайком наблюдавшего за моей работой, будет отвлекать меня, но быстро привык к тому, что он проскальзывает в сад и бродит где-то неподалеку. Сознание того, что рядом находится существо, способное по-своему разделить со мной долгие бессмертные ночи, приносило в душу умиротворение.

Я продолжал рисовать богинь: Венеру, Ариадну, Геру – и постепенно смирился с тем, что в их облике непременно присутствует образ Пандоры. Однако мужчинам-богам тоже нашлось место на стенах моей виллы. В особенности меня вдохновлял Аполлон, но привлекали и другие мифологические персонажи: Тезей, Эней, Геракл... Время от времени я перечитывал сочинения Овидия, Гомера и Лукреция, заимствуя сюжеты у этих поистине гениальных поэтов, а порой придумывал собственные сценки.

Тем не менее истинное утешение приносили мне только нарисованные на стенах сады – мне казалось, что я действительно бродил когда-то под сенью их деревьев и с тех пор они оставались в моем сердце.

В общем, я упорно рисовал, а поскольку дом мой был выстроен как вилла, а не как закрытое городское здание с атриумом внутри, Авикус имел возможность свободно гулять по саду и наблюдать за моей работой. Интересно, повлияло ли его присутствие на мое творчество?

Больше всего меня трогала его преданность. Равно как и его молчаливая почтительность. Не проходило и недели, чтобы он не провел хотя бы одну ночь в моем саду. А зачастую я ощущал его присутствие в течение пяти-шести ночей кряду. Бывало и дольше.

Разумеется, мы не перемолвились и словом. Молчание придавало нашему союзу своеобразную утонченность. Однажды мои рабы заметили его и в тревоге поспешили ко мне, дабы сообщить о присутствии в саду постороннего, но я быстро положил конец их беспокойству.

В те ночи, когда я навещал Тех, Кого Следует Оберегать, Авикус меня не сопровождал. Должен признаться, что, расписывая в одиночестве стены святилища, я чувствовал себя намного свободнее. Однако в такие моменты меня сильнее, чем когда-либо, одолевала меланхолия.

Отыскав удобное местечко за возвышением, позади божественной четы, я в моменты уныния частенько забирался в самый угол и засыпал там перед восходом солнца, не пробуждаясь даже с наступлением следующей ночи. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Ничто в целом мире не могло принести облегчения. В голову лезли жуткие мысли о судьбе империи.

Но потом я вспоминал Авикуса, поднимался, стряхивал с себя апатию, возвращался в город и снова начинал работать над фресками.

Не знаю, сколько лет провел я таким образом.

Впрочем, важны не даты и сроки, а то, что в заброшенных катакомбах снова обосновалась группа вампиров-сатанистов, по обычаю убивавших невинных людей. Они наводили ужас на смертных. Совершенно не заботясь о сохранении тайны существования тех, кто пьет кровь, они своим поведением повергали в ужас смертных, и в результате по городу поползли страшные слухи.

Я надеялся, что Маэл с Авикусом уничтожат и эту шайку кровопийц, что не составило бы труда, ибо поклонники сатаны были слабыми и совершали много ошибок.

Но однажды Авикус пришел ко мне и объяснил сложившуюся ситуацию, заставив увидеть ее в совершенно ином свете. Не понимаю, почему я сам не осознал это давным-давно.

– Сатанисты всегда молоды, – сказал он, – среди них не найдешь ни одного, чье перерождение состоялось после тридцати – сорока лет. Все они прибывают с Востока и утверждают, что ими правит дьявол, а поклоняясь дьяволу, они служат Христу.

– Это для меня не новость, – отозвался я, не отрываясь от своего занятия.

Я продолжал рисовать, словно Авикуса не было рядом, но вел себя так не из желания его обидеть, а оттого, что давно уже устал от поклонников сатаны – ведь именно из-за них я лишился Пандоры.

– Видишь ли, Мариус, этих смертоносных посланцев наверняка отправляет сюда кто-то из старейших, делая из них своих шпионов. И в первую очередь нам нужно уничтожить это древнее существо.

– Интересно, каким образом? – спросил я.

– Мы хотим завлечь его в Рим, – ответил Авикус. – И хотим попросить тебя о помощи. Давай сегодня спустимся вместе в катакомбы и сообщим юнцам, что ты их друг.

– С ума сошел? – воскликнул я. – Не понимаешь разве, что им известно о существовании Матери и Отца? Забыл, что я рассказывал?

– Мы собираемся убить их всех до последнего. – За моей спиной неожиданно вырос Маэл. – Но для полного успеха необходимо заманить сюда старейшего.

– Идем с нами, Мариус, – настойчиво убеждал меня Авикус. – Ты нам нужен, без твоего красноречия не обойтись. Уверь их в том, что сочувствуешь их воззрениям. Но скажи, что позволишь им остаться в Риме, только если они приведут своего главаря. Мы с Маэлом не сможем произвести должное впечатление. И это не пустая лесть, а правда.

Я долго стоял с кистью в руке и размышлял: «Соглашаться или нет?»

И в конце концов пришел к выводу, что не могу пойти на такой шаг.

– Не проси меня, – сказал я Авикусу. – Заманивайте его сами. А когда он будет здесь, дайте мне знать, и я обещаю, что приду и помогу.

На следующую ночь Авикус вернулся.

– Сатанисты истинно дети, – сообщил он. – Они с удовольствием рассказали о своем главаре и указали даже место, где он обитает, – в пустыне на севере Египта. Он, несомненно, пострадал от Великого Огня и поведал им историю Великой Матери. Жаль их убивать, но они мечутся по городу, выбирают в жертвы лучших из смертных – словом, ведут себя недопустимо.

– Согласен, – тихо ответил я, неожиданно устыдившись, что постоянно взваливал охрану Рима на плечи Маэла и Авикуса, а сам оставался в стороне. – Но вам удалось выманить древнее существо из укрытия? Что вы им сказали?

– Мы принесли богатые дары, – ответил Авикус. – И попросили призвать сюда того, кто ими управляет. А еще пообещали, что, как только он появится, мы дадим ему свою могущественную кровь, в которой он крайне нуждается, чтобы впредь создавать все больше и больше последователей – жрецов и жриц культа сатаны.

– Ну конечно! Вашу могущественную кровь! А мне и в голову не пришло! Я считал, что ею обладают только Мать и Отец, но не мы с вами.

– Не стану утверждать, что сам это придумал, – пояснил Авикус. – Один из Детей Сатаны – так они себя называют – сообщил, что главарь очень слаб и не встает с постели, что он способен только принимать жертвы и создавать служителей культа, а потом предложил нам поделиться с их кумиром кровью. Конечно, мы с Маэлом сразу согласились. Ведь мы, просуществовавшие на земле много столетий, кажемся этим детям древними и могущественными.

Несколько месяцев не поступало никаких новостей. Правда, благодаря Мысленному дару я узнал, что Авикус уничтожил нескольких сатанистов – в наказание за преступления, которые счел слишком опасными. А однажды, наслаждаясь тишиной ясной летней ночи в своем саду, я услышал, как вдалеке Маэл спорит с Авикусом, стоит или нет убить остальных Детей Сатаны.

В конце концов Маэл с Авикусом все-таки истребили всю шайку, опустошив залитые кровью катакомбы, и возникли у меня на пороге с просьбой о помощи, ибо не более чем через час должны были вернуться те, кого отправили в Египет, и нужно было действовать быстро.

Я не забыл о данном обещании, а потому выбрал лучшее оружие и покинул уютный теплый дом.

Катакомбы оказались такими тесными, что мне с трудом удалось выпрямиться в полный рост. Судя по всему, в первые годы существования секты смертные христиане устраивали здесь свои сборища и здесь же хоронили своих покойников.

Пройдя по узким коридорам, мы оказались в чуть более просторном подземелье и увидели носилки, на которых лежал, метая вокруг исполненные ненависти взгляды, древний египтянин. Его юные прислужники в ужасе созерцали прах своих падших соратников.

На долю старого вампира выпало немало страданий. Лысый, исхудавший, почерневший после Великого Пожара, он отдавал все силы созданию Детей Сатаны. Поэтому в отличие от остальных так и не исцелился. Он сразу догадался, что его провели: те, кого он послал в Рим, погибли, а вместо них его встретили кровопийцы немыслимой силы, не испытывавшие сочувствия ни к нему, ни к его делу.

Первым поднял меч Авикус, но древний вампир остановил его, воскликнув:

– Разве мы не служим Господу?

– Ты узнаешь об этом раньше меня. – С этими словами Авикус одним ударом снес ему голову.

Остальные даже не попытались спастись. Они упали на колени и молча приняли смерть.

Огонь поглотил безжизненные тела.

Две ночи подряд мы возвращались, чтобы собрать и сжечь останки, пока не превратили все в пепел. Завершив дело, мы решили, что с сатанистами покончено раз и навсегда.

Если бы!

Не могу сказать, что та жуткая глава нашей жизни сблизила меня с Авикусом и Маэлом. Все внутри меня противилось столь отвратительному деянию, и я не мог не испытывать горечи.

Возвращаясь домой, я с радостью принимался за работу.

Приятно было сознавать, что никто из моих гостей не интересуется моим возрастом, не задается вопросом, почему я не старею и не умираю. Наверное, секрет в том, что на вилле всегда было много гостей и никто надолго не задерживал внимание на тех, кто пировал рядом.

Так или иначе, после казни Детей Сатаны я стал чаще слушать музыку и начал рисовать более искусно и изобретательно, с неослабевающей страстью.

Тем временем империя пришла в полный упадок и окончательно разделилась на восточную и западную части. На западе, где располагался, естественно, сам Рим, говорили на латыни; на востоке общепринятым языком стал греческий. Столь четкое разделение затронуло и христиан, которые продолжали спорить и ссориться из-за своих верований.

И наконец обстановка в моем любимом городе стала невыносимой. Правитель вестготов Аларих захватил ближайший порт, Остию, и угрожал столице. Сенат оказался бессилен перед лицом надвигающейся опасности вторжения, и в городе поговаривали, что рабы могут встать на сторону захватчиков, что приведет к полному поражению.

Однажды в полночь отворились Саларийские ворота, вдали раздался устрашающий звук готской трубы и в Рим ворвались алчные орды готов и скифов, жаждущие разграбить Великий город и сровнять его с землей.

Я выскочил на улицу и оказался в самом центре кровавой резни.

Рядом тотчас возник Авикус.

Мчась по крышам, мы повсюду наблюдали одну и ту же картину: рабы, восставшие против хозяев, дома с распахнутыми настежь дверями, обезумевшие жертвы, тщетно предлагавшие золото и драгоценности своим убийцам в обмен на жизнь, бесценные статуи, грудами наваленные на повозки, которыми были перегорожены буквально все узкие улицы, бесчисленные трупы, сбегавшую в канавы кровь и, наконец, языки пламени, охватившие все вокруг. Молодых и здоровых оставляли в живых, чтобы впоследствии продать в рабство, однако по большей части убивали всех без разбору. Очень быстро я понял, что не смогу помочь ни одному из смертных.

По возвращении на виллу я, к своему ужасу, обнаружил, что дом объят пламенем. Остававшиеся там либо попали в плен, либо обратились в бегство. Горели книги! На глазах гибли все мои собрания Вергилия, Петрония, Апулея, Цицерона, Лукреция, Гомера, Плиния. Фрески чернели и рассыпались. В легкие вползал зловонный дым.

У меня едва оставалось время выхватить из пасти огня несколько важных вещей. Я отчаянно пытался спасти Овидия, столь любимого Пандорой, и великих греческих трагиков. Авикус бросился мне на помощь. Я набрал еще книг, надеясь добраться до дневников, но в ту роковую секунду в сад с дикими воплями хлынули готские солдаты.

Я выхватил меч и с яростью принялся направо и налево рубить головы, перекрикивая захватчиков, оглушая их неестественной силой своего голоса и внося смятение в их ряды.

Авикус, более, чем я, искушенный в подобных битвах, дрался еще свирепее. Вскоре вся шайка лежала у наших ног.

Но дом было уже не спасти. Те несколько книг, что мы смогли вытащить, тоже сгорели. Что мне оставалось? Только молиться, чтобы мои рабы успели найти себе укрытие – в противном случае они были обречены стать пленниками захватчиков.

– Скорее в святилище! – воскликнул я. – Больше нам идти некуда!

Мы поспешно выбрались на крыши и помчались, уворачиваясь от языков пламени, вырывавшихся отовсюду и окрашивавших небо в алый цвет.

Рим рыдал. Рим просил пощады. Рим умирал. Рима больше не было!

Мы без приключений добрались до святилища, хотя войска Алариха мародерствовали и вне пределов города.

Спустившись в прохладное, безопасное убежище, я поспешно зажег лампы и упал на колени перед Акашей, не задумываясь о том, как воспримет мое поведение Авикус. Я шепотом поведал царице о трагедии, постигшей мой смертный дом.

– Ты видела гибель Египта, – почтительно говорил я. – На твоих глазах он превратился в римскую провинцию. Теперь очередь Рима. Рим простоял одиннадцать веков, и теперь его больше нет. Что станется с миром? Кто позаботится о дорогах и мостах, связывающих и объединяющих людей? Кто сохранит великолепие городов, где люди строят дома, чтобы жить в мире и радости, воспитывать детей, учить их читать, писать, поклоняться богам? Кто прогонит прочь гнусных вандалов, не способных возделывать свои земли, живущих лишь во имя разрушения и зла?

Как и следовало ожидать, Священные Прародители не дали никакого ответа.

Распростершись на полу, я протянул руку и почтительно прикоснулся к ногам Акаши. Потом с тяжелым вздохом заполз в угол и, забыв об этикете, сник, как обессилевший ребенок.

Авикус присел рядом и сжал мою руку.

– А как же Маэл? – тихо спросил я.

– Маэл хитер, – ответил Авикус. – Он любит драться и убивает мастерски. Маэл никогда больше не даст себя ранить. И Маэл знает, как скрыться, если противник слишком силен.

Следующие шесть ночей мы провели в святилище.

До нашего слуха то и дело доносились крики и плач – грабежи и насилие продолжались.

Наконец Аларих вывел войска из Рима и отправился на юг – разорять деревни.

Жажда крови заставила нас покинуть безопасное убежище и вернуться в город.

Авикус попрощался и ушел искать Маэла, я же направился туда, где когда-то стоял мой дом. Увидев умирающего солдата, я вонзил ему в грудь копье. Он потерял сознание. Я вытащил острие, заставив раненого застонать в забытьи, приподнял тело и прильнул ртом к кровоточащей ране.

В крови еще жили воспоминания о битве, и я предпочел покончить с ними побыстрее, а потом отодвинул труп в сторону и аккуратно сложил руки покойника на груди. И понял, что хочу еще крови.

Живой крови.

Я пошел вперед, мимо руин и развалин, наступая на гниющие разлагающиеся трупы, пока не набрел на одинокого солдата с мешком награбленного добра на плече. Он потянулся за мечом, но я успел схватить его и впиться в горло. Солдат умер слишком быстро. Но я насытился. Труп упал к моим ногам.

До дома я добрался в полном изнеможении.

Мой сад превратился в кладбище – повсюду валялись разбухшие, смердящие трупы.

Все до единой книги сгорели.

Я плакал, не в силах поверить, что мои египетские свитки, содержавшие древнейшие легенды о Матери и Отце, исчезли в пламени.

Ценнейшие свитки, которые я забрал из старого храма в Александрии в ночь, когда вывозил из Египта Мать и Отца. Те свитки, где говорилось, как злой дух проник в вены Акаши и Энкила и как появилось на земле племя тех, кто пьет кровь.

Все пропало. Обратилось в прах. Вместе с римскими и греческими поэтами и историками ушла моя жизнь. Ушла вместе с тем, что я успел написать.

Я винил себя в том, что не скопировал древние египетские легенды, что не спрятал их в святилище. В конце концов, где-нибудь в чужих странах на базарах еще можно найти Цицерона, Вергилия, Ксенофона и Гомера.

Но египетские легенды – утрата невосполнимая.

Интересно, расстроит ли потеря записей мою прекрасную царицу? Важно ли ей, что предания сохранились лишь в моей душе, в моем сердце?

Я вошел в свою обитель, превратившуюся в развалины, и взглянул на то, что осталось от фресок на почерневших стенах, поднял глаза к потолку, опиравшемуся на обгорелые балки, готовые обвалиться в любой момент...

Перешагнув через груды обуглившихся досок, я навсегда ушел из дома, в котором прожил не один век.

Медленно ступая по улицам, я видел, что город уже начал оправляться от постигшего его несчастья. Захватчики не смогли спалить все: слишком велик был Рим, слишком много было построено здесь каменных зданий.

Но что мне до жалких христиан, спешащих на помощь своей братии, до обнаженных детей, оплакивавших погибших родителей? Слава богам, Рим не стерли с лица земли. Отныне меня это не касается. Придут новые завоеватели. Люди, остающиеся в городе в надежде отстроить его заново, подвергнутся новым унижениям. Но только не я.

Я направился обратно в святилище, спустился по лестнице, без сил опустился на пол в уголке и закрыл глаза.

Так я впервые погрузился в долгий бессмертный сон.

До тех пор я поднимался практически каждую ночь и посвящал выделенное мне тьмой время либо охоте, либо доступным мне занятиям и развлечениям.

Но теперь я перестал реагировать на закат солнца. Точь-в-точь как ты в ледяной пещере.

Я спал и чувствовал себя в полной безопасности. Знал, что Тем, Кого Следует Оберегать, ничто не угрожает. До меня доносились звуки мира смертных, я слышал, что на Рим обрушивается одно несчастье за другим. И почел за лучшее спать.

Возможно, меня вдохновила история о Боге Рощи, способном целый месяц голодать в заточении, а впоследствии все же подняться и принять жертву.

Я молился Акаше: «Подари мне сон. Подари неподвижность. Подари безмолвие. Избавь от голосов и шума. Даруй мне покой».

Так я проспал не один месяц. Но в конце концов начал испытывать ужасный голод: мне снилась кровь. Однако я упорно оставался лежать на полу святилища, не открывая глаз даже по ночам, когда появлялась возможность выбраться во внешний мир и побродить там, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Однако я не мог заставить себя вновь увидеть любимый город. И не представлял, куда мне идти.

Потом наступил странный момент. Мне снилось, что в святилище пришли Маэл и Авикус, что они убеждали меня встать и предлагали свою кровь, дабы придать мне сил.

– Ты голоден и слаб, – говорил Авикус. Он казался очень грустным. И ласковым. – Рим еще жив, – сообщил он. – Город осаждали готы и вестготы, но старые сенаторы никуда не уехали. Они высмеивают неотесанных варваров. Христиане собирают вокруг себя бедноту, раздают хлеб. Нет в мире силы, способной убить твою столицу. Аларих умер, и от его армии ничего не осталось – словно на него пало проклятие за все злодеяния.

Обрадовался ли я? Не знаю. Пробуждение слишком большая роскошь. Я не мог открыть глаза. Мне хотелось только одного: остаться в тишине и одиночестве.

Они ушли. Наверное, они приходили еще – кажется, я видел их: горела лампа, они что-то говорили, – но это было как во сне и меня не касалось.

Минули месяцы, затем годы. Тело мое ослабело, лишь Мысленный дар никак не хотел засыпать.

И меня посетило видение. Я смотрел на себя со стороны. Я лежал в объятиях женщины, прекрасной черноволосой египтянки. Это была Акаша. Она успокаивала меня, говорила, что я должен спать, что мне не угрожает даже жажда – ведь я пил ее кровь, а значит, стал не таким, как все другие вампиры. Голод мне не страшен. Окончательно ослабеть мне не суждено.

Мы лежали на кровати, задрапированной тонкой полупрозрачной тканью, в великолепных покоях с шелковыми занавесями. Я видел золотые колонны, увенчанные листьями лотоса. Ощущал мягкость подушек. Но самое главное – я чувствовал уверенные и теплые объятия моей утешительницы, повелевавшей мне погрузиться в сон.

Так прошло много времени. Потом я поднялся и вышел в сад – да-да, в тот самый сад, который упорно рисовал на стенах. Только этот сад был несравненно лучше моего. Я обернулся, чтобы взглянуть на танцующих нимф, но они оказались проворнее меня и исчезли из виду прежде, чем я успел их рассмотреть. Вскоре стихло и нежное пение – нимфы убежали слишком далеко.

Мне снились краски – яркие и чистые. Хотелось немедленно взяться за кисть и воссоздать сад вживую.

Нет, я должен спать...

Наконец мой мозг окутала божественная темнота, сквозь пелену которой не проникали никакие мысли. Я знал, что Акаша обнимает меня, чувствовал прикосновение ее рук и губ – и больше ничего.

Так прошли годы...

Да, прошли годы...

Внезапно глаза мои сами собой открылись.

Мной завладело необъяснимое, тревожное чувство – словно напоминание о том, что я по-прежнему остаюсь живым существом с головой, руками и ногами. Я не шевелился, вглядываясь во тьму, и чуть позже услыхал громкий звук шагов. В глаза ударил яркий свет.

А следом раздался голос:

– Мариус, идем с нами.

Это был голос Авикуса.

Я попытался встать с каменного пола, но не смог, не в силах поднять даже руку.

«Лежи, – велел я себе. – Лежи и думай. Думай о том, что могло случиться».

Авикус встал передо мной, держа в руках маленькую бронзовую лампу, отбрасывавшую на стены дрожащие отблески.

Он был одет в роскошную длинную тунику, рубашку, похожую на те, что носили солдаты, и готского покроя штаны.

Рядом стоял Маэл, облаченный в столь же богатое платье. Его светлые волосы были аккуратно зачесаны назад, в лице не осталось и следа былой злобы.

– Мы уезжаем, Мариус, – объявил Маэл, бесхитростно глядя на меня широко открытыми глазами. – Поехали с нами. Давай пробуждайся от своего мертвецкого сна – и поехали.

Авикус опустился на одно колено и отставил лампу в сторону, чтобы свет не слепил мне глаза.

– Мариус, мы уезжаем в Константинополь. Мы наняли собственный корабль, купили рабов-гребцов, взяли своего капитана и слуг, которым платят столько, что они не будут задавать лишние вопросы и интересоваться, почему мы так любим гулять по ночам. Ты должен уехать с нами. Оставаться нет смысла.

– Послушай, что тебе говорят, – вмешался Маэл. – Знаешь, сколько ты проспал?

– Полвека, – с трудом прошептал я. – И Рим обращен в руины.

Авикус покачал головой.

– Гораздо дольше, друг мой. Ты даже не представляешь, сколько раз мы пытались тебя разбудить. Мариус, Западной империи больше нет.

– Отправляйся вместе с нами в Константинополь, – повторил Маэл. – В самый богатый город мира.

– Возьми мою кровь, – предложил Авикус, намереваясь прокусить свое запястье. – Мы тебя не оставим.

– Нет, – ответил я. – Сам встану.

Не уверенный в том, что Маэл с Авикусом разобрали мои слова – я и сам их почти не расслышал, – я медленно приподнялся на локтях; вскоре обнаружил, что уже сижу; потом умудрился встать на колени и наконец выпрямился во весь рост. Голова закружилась.

Моя ослепительная Акаша возвышалась на троне, глядя куда-то вдаль. Царь тоже ничуть не изменился. Однако обоих покрывал слой пыли – невообразимая, преступная небрежность! Цветы в вазах увяли, засохли и походили на пучки сена. Но кто был в этом виноват?

Спотыкаясь, я побрел к возвышению. Увидев, что глаза мои закрылись, Авикус вовремя успел меня поддержать – очевидно, я чуть не упал.

– Прошу вас, оставьте меня, – еле слышно попросил я. – Ненадолго. Я должен помолиться, выразить благодарность за утешение, полученное во сне, а потом присоединюсь к вам.

Приказав себе тверже держаться на ногах, я снова сомкнул веки.

Передо мной тотчас пронеслось видение: я, лежащий на пышной постели в роскошном дворце, и Акаша, моя царица, сжимающая меня в объятиях.

Я увидел шелковую ткань, трепещущую на ветру. Но видение принадлежало не мне: оно родилось не в моей голове. Кто-то передавал мне свои мысли, и я понимал, что исходить они могут только из одного источника.

Я открыл глаза и вгляделся в безупречное мраморное лицо Акаши. Менее красивая женщина не продержалась бы столько столетий. Ни у кого не хватало мужества покончить с ней. И не хватит.

Но внезапно поток моих мыслей прервался. Авикус и Маэл никак не могли уйти.

– Я поеду с вами, – произнес я, – но я должен остаться один. Подождите меня наверху.

Они подчинились. Услышав, как они поднимаются по лестнице, я взобрался на возвышение и склонился над моей неподвижной царицей – как нельзя более почтительно и одновременно как нельзя более дерзко. Наконец я осмелился на поцелуй, способный убить меня в течение секунды.

Ничто не нарушило покой святилища, никто не шелохнулся. Божественная чета оставалась спокойной. Рука Энкила не дрогнула. Акаша и бровью не повела. Я стремительно вонзил зубы в ее плоть и большими глотками, поспешно и жадно принялся пить густую кровь, вскоре погрузившую меня в грезы о залитом солнцем чудесном саде, полном цветущих деревьев и роз, о саде, окружавшем дворец, о саде, где ни один цветок не появился сам по себе, а был посажен по заранее продуманному царственному плану. Я увидел спальню. Увидел золотые колонны. И будто наяву услышал голос, прошептавший лишь одно слово: Мариус.

Душа моя расправила крылья.

Я снова услышал свое имя, эхом пролетевшее по шелковым дворцовым покоям. Сад озарился ярким светом.

Содрогнувшись всем телом, я понял, что больше не проглочу ни капли, и отпрянул. Края крохотных ранок сомкнулись, кожа царицы вновь стала девственно-чистой, и тогда я приник к ней в долгом поцелуе.

Потом, упав на колени, я всем сердцем благодарил царицу, ибо ни секунды не сомневался, что она охраняла мой сон. Ни секунды. И я знал, что это Акаша заставила меня очнуться. Ни Авикус, ни Маэл не справились бы со мной без вмешательства свыше. Она принадлежала мне, только мне, и наша связь стала крепче, чем в ту ночь, когда я вывез ее из Египта.

Моя царица...

Наконец я выпрямился, окрепший и просветленный, готовый к долгому путешествию в Византию. Теперь рядом со мной Маэл и Авикус – они помогут уложить наших Священных Прародителей в каменные саркофаги. Впереди меня ждет немало бесконечных ночей, и в море я еще успею оплакать мою несравненную Италию, потерянную навеки.

Глава 9

Я не смог устоять перед желанием посетить Рим и вопреки советам Авикуса и Маэла последующие ночи неизменно бродил по его улицам. Они опасались, что я не понимаю, сколько времени провел в забытьи, но напрасно. Я знал, что прошло почти сто лет.

Величественные здания, построенные во времена расцвета империи, лежали в руинах, и те, кому нужен был строительный камень, постепенно растаскивали то, что еще осталось. Огромные статуи валялись на земле, почти скрытые высокой травой. Мою улицу было не узнать.

Население города сократилось до нескольких тысяч человек.

Тем временем христиане продолжали проповедовать, и их добродетель вселяла надежду. А поскольку среди захватчиков тоже было немало почитателей Христа, многие церкви оставались нетронутыми. Римский епископ старался защитить их и поддерживал прочные связи с Константинополем, городом, правившим и Востоком, и Западом.

Но те немногие старые семьи, которые не пожелали покинуть Рим, подвергались бесконечным унижениям. Им приходилось служить новым хозяевам и уповать на то, что грубые варвары – готы и вандалы – приобретут хоть какой-то лоск, полюбят книги и станут уважать римское право.

Я снова подивился, как сильна оказалась религия христиан, расцветавшая в мирное время и набиравшая силу в период несчастий и горестей.

И поразился гибкости старых патрициев, которые, как я уже говорил, не отошли от общественной жизни, а стремились по мере возможности сохранять былые ценности.

Повсюду попадались усатые варвары с нечесаными сальными волосами, одетые в грубые штаны. Среди них было много христиан-арианцев, чьи обряды отличались от церемоний «ортодоксальных» католиков. Кто они? Готы? Вестготы? Германцы? Гунны? Некоторых я и вовсе не мог определить. А правитель этого огромного государства жил не в Риме, а на севере, в Равенне.

Также я обнаружил, что в забытых всеми катакомбах свили очередное гнездо вампиры, поклонявшиеся сатане: там они воздавали почести дьяволу-змею, а затем выходили на охоту, не делая различий между невинными и преступниками.

Авикус и Маэл понятия не имели, откуда взялись эти новые изуверы, и, устав от них, решили больше не вмешиваться.

Пока я бродил по разрушенным улицам, заглядывая в опустевшие дома, фанатики следили за каждым моим шагом. Я испытывал отвращение, но не думал, что они представляют опасность. Годы голодания сделали меня сильнее. А в венах моих текла кровь Акаши.

О, как же я заблуждался на их счет! Как жестоко заблуждался! Но об этом чуть позже.

Вернемся к тем ночам, когда я блуждал среди обломков классической цивилизации.

Нельзя сказать, что я чрезмерно ожесточился. Кровь Акаши не только увеличила мою физическую силу, но и придала ясность мыслям, укрепила способность сосредоточиваться на главном и стоять на своем, отбрасывая все лишнее.

Тем не менее состояние Рима огорчало меня и не оставляло пустых надежд. Цивилизация, похоже, действительно сохранилась лишь в Константинополе, и я был полностью готов к предстоящему путешествию.

Настала пора заняться последними приготовлениями. Авикус и Маэл с величайшим почтением помогли мне аккуратно обернуть тканью божественную чету и поместить их, словно мумии, в гранитные саркофаги, которые не под силу открыть даже большой группе людей. Так я делал в прошлом, так же буду делать и в будущем, когда понадобится перевозить куда-либо Священных Прародителей.

Страшнее всего для Авикуса и Маэла оказалось смотреть, как Отца и Мать передвигают с места на место и как заматывают обоих в льняные бинты. Они не знали древних египетских молитв о безопасности путешествия и потому вряд ли почувствовали облегчение, после того как я их прочитал. Но все, что касалось божественной четы, было прежде всего моей заботой.

Когда я приблизился, чтобы забинтовать лицо Акаши, она закрыла глаза. То же сделал и Энкил. При виде столь странной, пусть и мимолетной вспышки сознания я похолодел, но продолжал выполнять свой долг – словно египтянин, собиравший в последний путь почившего фараона в священном Доме мертвых.

Наконец Маэл и Авикус отправились со мной в Остию, в порт, откуда отплывал наш корабль. Мы взошли на борт и поместили божественную чету в трюм.

Меня поразили рабы, выбранные Авикусом и Маэлом, – они были превосходны даже для галерных гребцов, работающих за будущую свободу и богатое вознаграждение.

Нас сопровождал отряд отлично вооруженных, прекрасно подготовленных солдат, ожидавших той же награды. Наибольшее впечатление произвел на меня капитан корабля, римлянин-христианин по имени Клемент. Человек незаурядных способностей, он в течение всего нашего долгого пути умело руководил командой и неизменно поддерживал в своих подчиненных веру в то, что по окончании путешествия каждого отблагодарят по заслугам.

Что касается корабля, то мне еще не доводилось видеть такой большой галеры. В просторной, надежно защищенной каюте стояли три скромных сундука, обитые железом и бронзой, где нам с Авикусом и Маэлом предстояло спать в течение дня. Открыть сундуки, как и саркофаги, простым смертным было практически невозможно, не говоря уже о том, чтобы поднять их.

Закончив приготовления и вооружившись до зубов на случай пиратского нападения, мы отплыли среди ночи, быстро продвигаясь вдоль побережья и благополучно обходя благодаря нашему сверхъестественному зрению все мели и рифы.

Можно себе представить, какой страх испытывали при этом солдаты и команда – ведь в те времена корабли двигались только днем, ибо в темноте не было видно ни берега, ни скалистых островков и даже с хорошими картами и умелыми лоцманами оставался риск наткнуться на какой-нибудь подводный камень.

Мы же перевернули издавна заведенный порядок с ног на голову и с наступлением утра вставали на якорь в очередном порту, позволяя нашим рабам и охране воспользоваться всеми местными развлечениями. Это не могло не радовать смертных и только укрепляло их преданность. Капитан, твердой рукою управлявший всеми, отпускал на сушу лишь некоторых, а остальным приказывал выспаться или стоять на вахте.

Проснувшись и выйдя из каюты, мы неизменно находили наших слуг в хорошем настроении: музыканты при свете луны играли для солдат, а капитан Клемент, по обыкновению, был уже пьян. Мы не вызывали подозрений – считалось лишь, что мы эксцентричны и невероятно богаты. Иногда я даже слышал, как нас называли волхвами – словно трех восточных царей, что преподнесли дары младенцу Иисусу. Такое сравнение немало веселило меня.

Единственная наша проблема была сущим абсурдом. Нам приходилось заказывать в каюту еду, а потом выбрасывать ее прямо в море.

Каждый раз это сопровождалось взрывами хохота, но мне такой поступок казался недостойным.

Время от времени мы проводили ночь на суше, чтобы поохотиться. Годы сделали нас великими мастерами в этом деле. Мы могли бы голодать все путешествие, но предпочли этого не делать.

Особенно любопытно было ощущать дух товарищества, царивший на корабле.

Никогда еще мне не доводилось жить в такой тесной близости со смертными. Я часами разговаривал с капитаном и солдатами и, как оказалось, получал от бесед с ними огромное удовольствие. С удивлением обнаружив, что моя бледная кожа не привлекает излишнего внимания и ничуть не мешает общению, я почувствовал невероятное облегчение.

Я очень привязался к капитану Клементу и с наслаждением слушал рассказы о том, как в молодости он бороздил на торговых судах Средиземное море. Меня забавляли описания портов: одни я знал столетия назад, в других никогда не бывал.

Слушая Клемента, я забывал о печали. Я видел мир его глазами, жил его надеждой. И с радостью представлял, как обустрою себе дом в Константинополе, куда он сможет по-дружески заглядывать.

Произошла и еще одна перемена. Теперь я мог назвать себя близким другом Авикуса и Маэла. Не одну ночь провели мы за полными чашами вина, беседуя о событиях, происходивших в Италии, и о многом другом.

Авикус, как я и предполагал, обладал острым умом и горел желанием читать и узнавать новое. Он выучил латынь и греческий. Но в то же время не до конца понимал мой прежний мир и его добродетели.

Он взял с собой Тацита и Ливия, а также «Правдивую историю» Лукиана и жизнеописания Плутарха на греческом. Последний труд, однако, оказался для него слишком сложным.

Много часов я читал ему вслух, объясняя, как трактовать тот или иной отрывок, и видел, что он буквально впитывает каждое мое слово. Он стремился познавать мир.

Маэл не разделял наших увлечений, но и не противостоял им, как в былые времена. Он слушал наши обсуждения и, возможно, черпал что-то для себя. Мне было ясно, что эта пара – Авикус и Маэл – выжила, потому что оба удачно дополняли друг друга. К счастью, Маэл больше не искал во мне врага.

Я же наслаждался ролью учителя, с новой радостью споря с Плутархом и комментируя Тацита, словно они оба сидели рядом.

И Авикус, и Маэл с годами стали сильнее. Кожа у них заметно побледнела. И каждый признался, что в определенный момент был близок к отчаянию.

– Увидев, как ты лежишь в святилище, я перестал мечтать о том, чтобы спуститься в подвал и уснуть, – рассказывал Маэл, и в голосе его больше не было враждебности. – Я решил, что больше не проснусь. И мысль об Авикусе, моем вечном спутнике Авикусе, не позволила мне уйти.

Когда же Авикус чувствовал, что устал от мира и не может больше жить, его удерживал Маэл.

Оба они страдали, глядя, как я лежу недвижимый и не отвечаю на их мольбы, но слишком страшились Священных Прародителей, чтобы приносить цветы, воскурять благовония или ухаживать за святилищем.

– Мы боялись, что они нападут на нас, – рассказывал Авикус. – Нам страшно было даже смотреть на их лица.

Я кивнул.

– Священные Прародители, – ответил я, – никогда не проявляли никаких желаний. Я сам выдумал эти ритуалы. Возможно, темнота столь же по вкусу им, сколь и свет лампы. Посмотри, как они спят в гробах под палубой, обернутые тканью.

Я говорил так смело, ибо вспоминал прежние видения, но никогда не упоминал о них самих, как не хвастал, что пил Могущественную Кровь.

Во время плавания нам угрожала всего одна, но чудовищная опасность: в любое время дня и ночи на галеру могли напасть и затопить ее вместе со Священными Прародителями. Даже говорить о такой возможности вслух было страшно. И всякий раз, размышляя об этом, я понимал, что нужно было выбрать менее опасный путь – по суше.

Однажды на рассвете мне открылась ужасная истина: если такое несчастье случится, я выплыву, а Те, Кого Следует Оберегать, – нет. Что произойдет с ними на таинственном дне великого океана? Мысли роились у меня в голове, не давая покоя.

Я старался отогнать тревожные думы и возвращался к приятным беседам с попутчиками или выходил на палубу, смотрел на серебряную морскую гладь и поверял ей свою любовь к Пандоре.

Я не разделял энтузиазма Маэла и Авикуса относительно Византии. Мне уже довелось когда-то жить в восточном городе – в Антиохии. Но Антиохия находилась под сильным западным влиянием. И несмотря на это, я, истинное дитя Запада, покинул ее ради Рима.

Теперь же мы направлялись в метрополию, которую я считал истинно восточной столицей и опасался, что ее кипучая энергия станет для меня невыносимой.

Пойми вот что: у римлян Восток, то есть земли Малой Азии и Персия, всегда вызывал подозрения своей тягой к роскоши и необыкновенной мягкостью и терпимостью. Я, как и многие римляне, считал, что Персия укротила Александра Великого и смягчила греческую культуру. А греческая культура, находясь под влиянием Персии, принесла восточную мягкость и в Рим.

Конечно, вместе с мягкостью пришли великая культура и искусство, не имевшие себе равных. Рим впитывал любое греческое веяние.

И все же в глубине души я испытывал укоренившуюся подозрительность в отношении Востока.

Естественно, я не обсуждал ее с Авикусом и Маэлом, ибо не хотел смущать их в предвкушении встречи с троном восточного императора.

Когда же долгий путь приблизился к концу и мы вошли в мерцающее Мраморное море, глазам предстали высокие бастионы Константинополя с мириадами факелов-светлячков. Открывшаяся картина заставила меня в полной мере оценить величие полуострова, когда-то избранного Константином.

Наша галера медленно входила в величественную гавань. И мне выпало использовать свою «магию», чтобы уладить все формальности с местными властями и получить разрешение на временную стоянку в порту, дабы подыскать подходящее убежище, куда можно будет перенести священные саркофаги с телами почтенных предков, которых мы привезли захоронить в родной земле. Конечно, у нас возникали и более мирские вопросы – например, где найти агента по найму. Несколько смертных вызвались помочь нам советами.

Благодаря золоту и присущим вампирам способностям затруднений не возникло. Вскоре мы сошли на берег, готовые исследовать мифическое место, где Господь повелел Константину создать величайший город на земле.

Признаюсь, ночь не принесла мне разочарований.

Первым приятным сюрпризом стало то, что торговцев в Константинополе обязывали в темное время суток оставлять рядом с лавками зажженные факелы и потому улицы города были ярко освещены. И конечно же, нам предстояло осмотреть великое множество церквей и соборов.

Население города приближалось к миллиону, и я ощутил в нем ту необычайную жизненную силу, что покинула Рим.

В сопровождении моих сговорчивых спутников я сразу же направился к огромной открытой площади, именуемой Августеум, где стоял собор Святой Софии – храм Священной Мудрости. Оттуда открывался вид и на другие величественные здания, такие как потрясающие общественные бани, украшенные великолепными языческими статуями, привезенными из разных городов мира.

Мне хотелось везде побывать одновременно: и на огромном ипподроме, где днем собирались тысячи людей, чтобы поглазеть на гонки колесниц, и в неописуемо прекрасном императорском дворце, куда мы с легкостью могли пробраться незамеченными.

От центральной площади на запад уходила широкая улица – главная артерия города, а от нее разбегались во все стороны другие улицы и бесчисленные переулки, многие из которых приводили на красивые площади.

Маэл и Авикус послушно следовали за мной, куда бы я ни пошел. Мы вместе стояли под гигантским куполом собора Святой Софии, окруженные его великолепными стенами, ослепленные красотой храма, мириадами арок, изысканными и точными до мелочей мозаичными изображениями Юстиниана и Феодоры, сверкающими при свете бессчетных ламп.

В последующие ночи восхитительным приключениям, казалось, не будет конца.

Мои спутники иногда уставали от них, но только не я. Используя ловкость и хитрость, я намеревался вскоре проникнуть в императорский дворец и осмотреть его изнутри. На счастье – или на беду – я находился в кипящем жизнью городе, где можно было познать радость близости многих человеческих душ.

В течение следующих недель мы приобрели роскошный, хорошо укрепленный дом с садом, окруженный неприступной стеной, и соорудили под мозаичным полом потайной склеп.

Что касается Священных Прародителей, я был твердо намерен поместить их вдалеке от города. Я уже вдоволь наслушался о беспорядках в Константинополе и хотел обеспечить максимальную безопасность святилища.

Однако за городом не нашлось подходящих склепов и мавзолеев, подобных древней этрусской гробнице в холмах возле Рима. Выбора не оставалось – пришлось приказать рабам построить святилище под домом.

Мне было не по себе. В Антиохии и в Риме я сам создавал такие укрытия. Теперь же приходилось полагаться на других.

И я разработал хитроумный план.

Я придумал систему пересекающихся коридоров, которые вели вниз к большой зале. Чтобы попасть туда, нужно было повернуть сначала направо, потом налево, затем опять направо и налево. Столь запутанная система ослабляла внимание и мешала запомнить дорогу. Потом я установил на расстоянии одна от другой две тяжелые бронзовые двери с мощными засовами.

Путь в сей извилистый проход закрывала толстая каменная плита, замаскированная под мозаичный пол и, как обычно, неподъемная для смертных. Даже железные ручки были выкованы так замысловато, что казались частью узора на полу.

Маэл и Авикус считали, что я переборщил, но промолчали.

Тем не менее они одобрили мое распоряжение покрыть стены святилища золотой мозаикой, какую я видел в богатых церквах, и выложить пол самым лучшим мрамором. Для царской четы приготовили широкий роскошный трон, окованный золотом.

С потолка на цепях свисали лампы.

Ты спросишь, как я добился того, чтобы работники не выдали тайну подземелья? Убил ли я тех, кто участвовал в создании святилища?

Нет. Пользуясь умением зачаровывать, я вносил сумятицу в головы тех, кто направлялся работать вниз, а часто просто надевал рабам и даже художникам повязки на глаза. Те не жаловались – красивые слова о «возлюбленных и невестах» устраняли любые возражения, а остальное делали деньги.

Наконец настала ночь, когда я перевез божественную чету в святилище.

Авикус и Маэл тактично заметили, что будет лучше, если я сделаю это один.

Я не возражал. Словно могучий христианский ангел смерти, я один за другим перенес саркофаги в подземелье и поставил их рядом друг с другом.

Сначала я встал на колени и, обняв Акашу, осторожно снял с нее бинты. Некоторое время глаза ее оставались закрытыми, а потом внезапно распахнулись и с прежним бессмысленным выражением уставились в никуда.

В тот момент я испытал смертельное разочарование и прошептал молитву, чтобы скрыть свои чувства. Я снял с Акаши остатки ткани, поднял ее и усадил на трон. В помятом платье, ко всему безучастная, она безмолвно наблюдала, как я разматываю бинты, скрывавшие Энкила.

Когда царь открыл глаза, меня снова охватило странное чувство, но заговорить с ним я не осмелился. Поднимая Энкила с пола и усаживая рядом с царицей, я с удивлением обнаружил, что его тело более легкое и податливое, чем ее.

Лишь несколько ночей спустя я закончил трудиться над их одеяниями, ибо требовалось воссоздать в мельчайших подробностях платье знатных египтян. Я отлично помнил, какими именно должны быть старинные одежды. К тому же нужно было купить новые необычные драгоценности – столь приятные заботы я тоже целиком взял на себя. Константинополь изобиловал подобными товарами, и мастеров найти было нетрудно.

Все это время я непрестанно молился Матери и Отцу – негромко, но почтительно.

Наконец святилище было завершено – оно выглядело даже прекрасней, чем первое, созданное в Антиохии, и намного лучше того, что я создал под Римом. Я установил жаровни для благовоний и наполнил подвесные лампы сладко пахнущим маслом.

Только тогда я смог вернуться к изучению нового города, обдумать в деталях собственное обустройство и еще раз проверить, действительно ли Акаша и Энкил будут в настоящей безопасности.

Я нервничал. Я осознал, что еще не знаю местности. Меня терзали разные мысли: хотелось продолжать осмотр церквей и наслаждаться красотой Константинополя, но важно было знать, есть ли здесь другие вампиры.

Их отсутствие казалось мне странным. Ведь в мире немало тех, кто пьет кровь. Почему бы им не добраться и до самого великолепного города на земле?

Что касается греческой составляющей Константинополя, мне она не понравилась. Стыдно признаться, но это так.

Меня раздражало, что люди говорят не на латыни, а по-гречески, хотя и этот язык я знал очень хорошо. Не привлекали меня и христианские монастыри, в своем глубоком мистицизме более близкие Востоку, чем Западу.

Да, произведения искусства, которые я здесь видел, впечатляли, но я не находил связи с классическими традициями Греции и Рима.

Новые статуи изображали людей грубыми и коренастыми, с совершенно круглыми головами. Глаза навыкате, лица невыразительные. А иконы, лики святых, были чрезмерно стилизованными и мрачными.

Даже восхитительные мозаичные изображения Юстиниана и Феодоры – фигуры в длинных развевающихся одеяниях – противоречили канонам привычной мне классической красоты и казались статичными, неестественными, словно бы сонными.

Иными словами, этот мир был великолепен, но совершенно чужд мне.

Гигантский императорский дворец, полный рабов и евнухов, производил отталкивающее впечатление. Мне удалось пробраться туда и исследовать тронные залы, кабинеты для аудиенций, пышные часовни, невероятных размеров столовые и многочисленные спальни. Повсюду я видел персидскую расхлябанность, и мне становилось не по себе, однако винить в этом было некого.

Жители города – а их было великое множество – могли ругаться посреди улицы, обсуждая исход гонок на колесницах, только что завершившихся на ипподроме, или прямо в церкви устраивать беспорядки и убивать друг друга из-за религиозных разногласий. Кстати, бесконечные ссоры на почве религии граничили с массовым помешательством, и богословские диспуты держали в напряжении всю империю.

А проблемы на границах были столь же актуальны, как и в эпоху цезарей. С востока постоянно угрожали персы, а варварам, совершавшим набеги с запада, не было конца.

Всей душой ратуя за спасение империи, я не находил утешения в этом городе. Меня не покидало чувство подозрительности и глубокого отвращения.

И все же я часто заглядывал в храм Святой Софии, восхищаясь огромным куполом, без видимой, казалось, опоры парящим над головой. Создателям удалось запечатлеть в этом храме нечто неуловимое, но заставлявшее даже гордецов смиренно склонять головы.

Авикус и Маэл были довольны городом. И оба безоговорочно дали мне понять, что признают мое превосходство. Когда по вечерам я ходил на рынки покупать книги, Авикус с радостью присоединялся, а потом просил почитать новые приобретения.

Тем временем я с комфортом обустроил дом и нанял художников, чтобы расписать стены, ибо не хотел снова становиться пленником нарисованных садов.

При мысли о Пандоре мне становилось еще хуже, чем прежде. Я не переставал искать ее. Некоторые безобидные, незначительные истории из нашей с ней жизни я рассказал Авикусу и Маэлу, стремясь донести главное: всю силу своей любви к этой замечательной женщине. Я надеялся, что ее образ останется в их мыслях. Если Пандора окажется на этих улицах и столкнется с моими спутниками, может быть, она догадается, что я здесь и что больше всего на свете я хочу снова быть с ней вместе.

С самого приезда я начал собирать библиотеку, скупая свитки, просматривая их на досуге и заполняя ими сундук за сундуком. Я приобрел удобный письменный стол и, пользуясь своим старым шифром, начал вести дневник, стараясь объективно описывать события, но не поверяя бумаге свои потаенные мысли.

Мы не пробыли в Константинополе и полугода, когда почувствовали, что к нашему жилищу приближаются те, кто пьет кровь.

Мы услышали их рано утром. Видимо, они пришли прочесть наши мысли, а затем умчались прочь.

– Почему они так долго не появлялись? – спросил я. – Наблюдали за нами? Изучали наш образ жизни?

– Может быть, это из-за них здесь нет ни одного дьяволопоклонника? – предположил Авикус.

Наверное, он был прав, так как, судя по обрывкам мыслей, которые нам удалось уловить, шпионы не принадлежали к числу Детей Сатаны.

Наконец, едва село солнце, они вернулись с любезным приглашением проследовать за ними в гости к их госпоже.

Я вышел из дома, чтобы поздороваться, и обнаружил за воротами двоих красивых бледных мальчиков, с ясными темными глазами и короткими вьющимися черными волосами. В момент перерождения им было не больше тринадцати. Они носили длинные восточные одеяния из тонкой расшитой ткани с красно-золотой каймой; на ногах – нарядные туфли, на пальцах – кольца с драгоценными камнями.

Путь им освещали двое смертных с факелами – рабы-персы, стоившие в то время весьма недешево.

Один из блистательных юных вампиров вложил мне в руки маленький свиток. Я тотчас развернул его и прочел написанное по-гречески, очень красивым почерком послание:

«Согласно обычаю, у меня испрашивают разрешения охотиться в моем городе. Приглашаю вас в мой дворец». И подпись: «Эвдоксия».

Стиль и содержание письма взволновали меня не больше, чем что-либо иное в Константинополе. Не могу сказать, что послание меня удивило, но оно дарило мне надежду побеседовать с другими вампирами, не подпавшими под влияние культа сатаны. Такой возможности мне прежде не выпадало!

Добавлю, что за все годы бессмертной жизни мне не доводилось видеть вампиров столь же элегантных, изящных и прекрасных, как те два мальчика.

Не сомневаюсь, что среди Детей Сатаны тоже встречались красавцы с невинными глазами, но с ними в основном сталкивались Авикус и Маэл. Кроме того, фанатизм обычно портит любую красоту.

А эти мальчики были совсем другими.

Исполненные достоинства и смелости, светившихся в глазах, они вызывали подлинный интерес. Что касается имени Эвдоксия, оно вызывало не столько страх, сколько любопытство.

– Я следую за вами, – ответил я.

Однако мальчики знаком предложили Авикусу и Маэлу присоединиться к нам.

– Зачем? – настороженно спросил я.

Авикус и Маэл безмолвно сообщили мне, что тоже хотят пойти.

– Сколько вас? – поинтересовался я у мальчиков.

– На все вопросы ответит Эвдоксия, – сказал тот, кто передал мне свиток. – Пожалуйста, оставьте разговоры и следуйте за нами. Эвдоксия уже наслышана о вас.

В сопровождении юных посланцев мы проделали долгий путь по улицам города и наконец добрались до квартала, выглядевшего даже богаче, чем наш. Мы остановились у большого дома с фасадом из шероховатого камня, за которым, по-видимому, скрывались комнаты с пышным убранством и внутренний сад.

Пока мы шли, мальчикам прекрасно удавалось скрывать свои мысли, но я – возможно, по их желанию – смог уловить имена: Асфар и Рашид.

Двери открыла другая пара смертных рабов, они же проводили нас в просторный зал, от пола до потолка отделанный золотом и ярко освещенный факелами.

В центре зала на разбросанных по золоченому ложу фиолетовых шелковых подушках возлежала ослепительная женщина с густыми, вьющимися, как у мальчиков-посыльных, но длинными и усыпанными жемчугом волосами. На ней были парчовые одежды, а под ними – шелковая туника тончайшей работы. Столь великолепного одеяния я еще не встречал в Константинополе.

Ее маленькое овальное лицо казалось совершенным, хотя внешне она ничем не напоминала Пандору, которая всегда оставалась для меня воплощением совершенства.

Огромные глаза, идеально подкрашенные губы и аромат, созданный, несомненно, персидским чародеем, чтобы окончательно вскружить нам головы.

Поодаль на мозаичном полу с изображениями неистовых греческих богов, выполненными со вкусом, свойственным ушедшим временам, в кажущемся беспорядке расставлены были стулья и диваны. Роспись на стенах запечатлела сцены сродни той, что была выложена на полу, но грубоватые, замысловато украшенные колонны относились, по-видимому, к этому веку.

Кожа хозяйки дома была совершенно белой. В этой женщине, похоже, не осталось ничего человеческого. От этой мысли меня бросило в дрожь. Но выражение ее лица и улыбка были сердечны и не скрывали величайшего любопытства.

Не изменив позы, по-прежнему опираясь локтем о подушки, она подняла глаза. Унизанная браслетами рука поражала изяществом.

– Мариус, ты рассматриваешь мои стены и пол так внимательно, словно книгу читаешь, – произнесла она на безупречной латыни.

Я отметил про себя, что голос ее звучит приятно, под стать лицу.

– Прошу прощения, – ответил я. – Но в столь изысканной комнате было бы невежливо вести себя иначе.

– Ты тоскуешь по старому Риму, – продолжала она, – по Афинам, даже по Антиохии, где тебе доводилось жить.

О, это опасная соплеменница! Ей удалось вырвать информацию из потаенных глубин моей памяти. Скрыв мысли, я не сумел заставить молчать сердце.

– Мое имя Эвдоксия, – сказала она. – К сожалению, я не могу поприветствовать вас от всей души. Это мой город, и ваш приезд меня не обрадовал.

– Разве мы не сможем достичь взаимопонимания? – спросил я. – Мы проделали долгий и трудный путь. Город большой.

Повинуясь едва заметному движению руки госпожи, смертные рабы покинули помещение. Только Асфар и Рашид остались в ожидании распоряжений.

Я старался понять, есть ли в доме другие вампиры, но не мог сделать это незаметно для Эвдоксии, поэтому слабая попытка не принесла результатов.

– Пожалуйста, садитесь, – сказала она.

Асфар и Рашид направились к диванам, чтобы придвинуть их поближе.

Однако я попросил разрешения воспользоваться стулом.

Авикус и Маэл неуверенным шепотом высказали ту же просьбу.

Мальчики принесли стулья, и мы сели.

– Старый римлянин, – заметила Эвдоксия с неожиданно лучезарной улыбкой. – Пренебрегаешь ложем и выбираешь стул.

Я вежливо посмеялся.

Но тут неясное, но сильное чувство заставило меня обернуться и взглянуть на Авикуса, который во все глаза смотрел на великолепную женщину. Похоже, сердце его пронзила стрела Купидона.

Маэл же взирал на нее со злобой – совсем как на меня несколько веков назад в Риме.

– О друзьях не беспокойся, – внезапно заговорила Эвдоксия, застав меня врасплох. – Они верны тебе и пойдут за тобой, куда прикажешь. Сейчас важно поговорить нам с тобой. Видишь ли, хотя город велик и крови на всех хватает, сюда часто заходят бродяги-кровопийцы – приходится их выдворять.

– Мы похожи на бродяг? – мягко спросил я.

Не в силах совладать с собой, я пристально рассматривал ее лицо: округлый подбородок с ямочкой, щечки... По смертным меркам она выглядела не старше мальчиков. Угольно-черные глаза обрамляли такие густые ресницы, что можно было подумать, будто она накрашена, как египтянка, хотя на самом деле никакой краски на лице не было.

Эти мысли вызвали в памяти образ Акаши, и я в панике постарался отвлечься. И зачем только я привез сюда Тех, Кого Следует Оберегать? Нужно было оставаться в Риме, среди развалин. Но об этом тоже нельзя думать.

Я посмотрел в лицо Эвдоксии, слегка ослепленный блеском бесчисленных драгоценных камней и сиянием ее ногтей, ярче которых я видел только у Акаши. Собравшись с силами, я снова попытался проникнуть в ее мысли.

– Мариус, я слишком стара во Крови для того, что ты собрался сделать, но я расскажу тебе все, что тебя интересует, – с милой улыбкой произнесла Эвдоксия.

– Могу я называть тебя так, как ты сказала?

– Для этого я и открыла вам свое имя, – ответила она. – Но знай, что я жду честности, иначе я не потерплю вас на своей земле.

Почувствовав, что Маэла охватила волна гнева, я бросил на него предостерегающий взгляд и снова обратил внимание на завороженное лицо Авикуса.

Я внезапно понял, что Авикус, наверное, никогда еще не встречал подобной соплеменницы. Молодые женщины из числа Детей Сатаны специально ходили грязными и неприбранными, а здесь на богатом ложе возлежала едва ли не императрица.

Впрочем, сама Эвдоксия, наверное, считала себя настоящей правительницей Византии.

Эвдоксия улыбнулась, как будто наши разумы были для нее открытой книгой, а потом, легким движением руки отослав прочь Асфара и Рашида, принялась спокойно и неспешно осматривать обоих моих спутников, словно вытягивая каждую связную мысль, мелькнувшую в их головах.

Я в свою очередь продолжал разглядывать ее: жемчуг в волосах, жемчужные нити вокруг шеи, драгоценные каменья на пальчиках рук и ног.

Она перевела взгляд на меня, и лицо ее осветилось улыбкой.

– Если я дарую вам разрешение остаться – в чем я пока не уверена, – вы обязаны проявить верность, если кто-нибудь осмелится нарушить наш покой, и ни при каких обстоятельствах не должны принимать сторону моих противников. Мы ни с кем не будем делить Константинополь.

– А если мы не проявим верность? – злобно спросил Маэл.

Она намеренно задержала на мне взгляд, словно хотела оскорбить Маэла, потом, словно очнувшись от чар, взглянула на него.

– Что прикажешь сделать, чтобы ты замолчал и не говорил больше глупостей? – Она вновь повернулась ко мне. – Хочу, чтобы вы знали: мне известно, что Мать и Отец у тебя. Ты привез их сюда и хранишь в святилище под домом.

Меня словно громом поразило и снова охватило отчаяние: я в который уже раз не смог сохранить тайну. Так же, как и давным-давно, в Антиохии. Сколько еще это будет повторяться? Неужели такова моя судьба? Что же делать?

– Не спеши прятаться от меня, Мариус, – продолжала Эвдоксия. – Много веков назад в Египте, до того, как ты увез их, я пила кровь Матери.

Заявление Эвдоксии привело меня в замешательство. И в то же время ее слова неожиданно вселили в душу надежду и приободрили меня.

Я был поражен и крайне взволнован.

«Вот та, кто разбирается в тайнах древности, совсем как Пандора, – думал я. – Между Эвдоксией с ее нежным лицом и ласковыми речами и Авикусом с Маэлом лежит пропасть».

Она действительно казалась мне существом благородным, добрым и разумным.

– Если хочешь, Мариус, я расскажу свою историю. Я всегда вела жизнь мирскую и не поклонялась кровавым богам Египта. Когда ты родился, мне уже минуло триста лет во Крови. Но я расскажу все, что хочешь. Вижу, что ты живешь ради того, чтобы получить ответы на свои вопросы.

– Да, – ответил я. – В самом деле, моя жизнь – это поиск ответов на вопросы, и слишком часто мне приходится, задавая их, довольствоваться безмолвием. Несколько веков назад со мной делились обрывками знаний, мне приходилось собирать их воедино, как обрывки древнего папируса. Я жажду знаний. Жажду услышать все, что ты захочешь рассказать.

Она кивнула, и видно было, что мои слова доставили ей неописуемое удовольствие.

– Не каждому необходимо, чтобы его по-настоящему понимали, – заметила она. – А тебе, Мариус? Я хорошо читаю твои мысли, но это остается для меня загадкой. Тебе нужно, чтобы тебя понимали?

Я смутился.

– Нужно ли мне, чтобы меня понимали? – повторил я, обдумывая вопрос: «Понимают ли меня Авикус или Маэл? Нет, не понимают. Но однажды, давным-давно, меня поняла Мать. Или нет? Быть может, это я понял ее, когда влюбился?» – У меня нет ответа, – тихо сказал я. – Наверное, я научился наслаждаться одиночеством. Думаю, в смертной жизни мне нравилось быть одному. Я по натуре скиталец. Но к чему твой вопрос?

– Потому что мне понимание не требуется, – ответила она, и впервые в ее тоне прозвучала ледяная нотка. – Но, если хочешь, я готова поведать тебе историю своей жизни.

– Очень хочу, – ответил я, теряя голову.

Мне снова вспомнилась Пандора. Я встретил еще одну бесподобную женщину, одаренную не менее щедро. Мне очень хотелось послушать ее – в конце концов, от этого зависела наша безопасность. Но как справиться со вспыльчивостью Маэла, с внезапной страстью Авикуса?

Она тотчас уловила мою мысль, одарила Авикуса нежным взглядом и отрезвляюще посмотрела на разъяренного Маэла.

– В Галлии ты был жрецом, – спокойно промолвила она, – а ведешь себя как свирепый воин. Дай тебе волю, ты бы меня уничтожил. Почему?

– Я не признаю твоего права командовать нами, – ответил Маэл, подстраиваясь под ее сдержанный тон. – Ты мне никто. Ты говоришь, что не испытывала почтения к древней религии. А я служил ей. И Авикус тоже. Мы гордимся этим.

– Нам всем нужно одно и то же, – улыбнулась она, обнажая клыки. – Место, где можно свободно охотиться. Нам нужно, чтобы поклонники сатаны держались подальше, ибо они размножаются как безумные и вызывают переполох среди смертных. А право командовать мне дают победы прошлого. Это лишь привычка. Если мы заключим мир...

Она замолчала, по-мужски пожала плечами и развела руками.

– Мариус говорит от нашего имени, – внезапно вмешался в разговор Авикус и повернулся ко мне: – Прошу тебя, заключи мир с Эвдоксией.

– Мы будем верны тебе, поскольку ты права: желания наши совпадают. Но я очень хочу поговорить с тобой. Мне нужно знать, сколько здесь тех, кто пьет кровь. Что до твоей истории, повторю еще раз: с удовольствием ее выслушаю.

Единственное, что мы можем дать друг другу, это наше прошлое. Да. Мне очень интересно.

Эвдоксия очень грациозно поднялась с ложа. Она оказалась выше, чем я предполагал, с чуть широковатыми для женщины плечами.

– Пройдемте в библиотеку. – Она провела нас в соседнюю комнату. – Здесь удобнее разговаривать.

При ходьбе она держалась прямо, шаги были неслышными. Волосы – пышная масса черных кудрей – свободно падали на спину; тяжелые, расшитые бусами одежды ничуть не стесняли изящных движений.

В огромной библиотеке полки ломились от свитков и рукописей, сшитых наподобие современных книг. Повсюду стояли стулья, имелись и два дивана для отдыха, и столы для письма. Массивные золотые лампы, должно быть, привезены из Персии.

Расстеленные на полу ковры совершенно точно были персидскими.

Конечно, при виде книг я пришел в восторг. Со мной всегда так. Я вспомнил древнюю египетскую библиотеку, где повстречал хранителя Матери и Отца, оставившего их на солнце. Рядом с книгами я чувствую себя в безопасности, а это когда-нибудь может плохо кончиться.

Я подумал о сокровищах, сгинувших во время первой осады Рима. Интересно, какие греческие и римские авторы сохранились здесь? Ведь христиане хоть и относились к древностям бережнее, чем принято считать, но не всегда спасали старые книги.

– Мне нет необходимости проникать в твои мысли – у тебя на лице написана непреодолимая жажда чтения. Я знаю, тебе хочется побыть здесь, наедине с книгами. Пожалуйста. Если хочешь, присылай писцов, пусть они сделают копии. Но, кажется, я забегаю вперед. Сначала мы должны все обсудить и понять, сможем ли прийти к соглашению. Я этого пока не знаю.

Она повернулась к Авикусу.

– А ты? Ведь ты прожил так долго, ты получил кровь еще в Египте – и только сейчас полюбил царство написанного слова. Странно, что тебе понадобилось столько времени!

Я почувствовал, какое невероятное возбуждение и смущение охватили Авикуса. Кровь прилила к его щекам.

– Я учусь, – ответил он. – Меня учит Мариус.

Я не мог не заметить безмолвной ярости Маэла. Мне пришло в голову, что если раньше его несчастья были по большей части надуманными, то теперь для его страданий появилась поистине веская причина.

Конечно, меня очень тревожила их неспособность скрывать свои мысли. Много лет назад в Риме, когда я пытался их найти, у них получалось значительно лучше.

– Давайте сядем, – предложила Эвдоксия, – и я расскажу о себе.

Мы выбрали стулья поближе друг к другу, и она негромким голосом поведала свою повесть.

Глава 10

– Моя смертная жизнь не представляет особенного интереса, – начала Эвдоксия, – на ней мы подробно останавливаться не будем. Я родом из благородной греческой семьи, принадлежавшей к первой волне переселенцев из Афин в Александрию. Благодаря нам, грекам, Александрия и стала тем великим городом, о котором мечтал Александр, основавший ее за триста лет до рождения Христа.

Меня воспитывали как любую девочку-гречанку: всячески оберегали и не позволяли выходить из дома. Однако обучили читать и писать, поскольку мой отец хотел, чтобы я, выйдя замуж, писала ему письма и читала детям стихи.

В отличие от остальных я была благодарна отцу за такое решение и отдалась учебе с подлинной страстью, забыв обо всем на свете.

Мне был уготован ранний брак. Мне не исполнилось и пятнадцати, когда я об этом узнала и, откровенно говоря, обрадовалась: будущий муж производил впечатление человека интересного и необычного. Я надеялась, что в замужестве мне откроется новая жизнь. Моя родная мать умерла, мачеха была мне чужой, и я мечтала поскорее оставить родительский дом.

Она сделала паузу, и я занялся подсчетами. Эвдоксия ясно дала понять, что намного старше меня – по меньшей мере вдвое, – вот почему ее внешность столь безупречна. Время стерло с ее лица все следы смертного существования. Когда-нибудь и со мной произойдет то же самое.

После минутного колебания Эвдоксия продолжила рассказ:

– За месяц до церемонии меня похитили – схватили ночью, прямо в постели, и, перетащив через стену, принесли в грязную темную комнату. Брошенная в угол, я съежилась на каменном полу, а несколько мужчин тем временем ругались и спорили, кто сколько получит за мое похищение.

Я приготовилась к смерти, ибо знала, что все это было сделано по наущению мачехи.

Но тут в комнате появился высокий худой человек с белой, словно лунный свет, кожей и нечесаными черными волосами. Он убил моих похитителей, расшвыряв их вокруг, словно пушинки, а к последнему надолго прижался ртом, будто пил его кровь или хотел съесть.

Я думала, что сойду с ума.

Отбросив труп, белолицый осознал, что я смотрю на него во все глаза. Мое тело прикрывала только рваная, грязная ночная рубашка. Но я поднялась на ноги, чтобы храбро встретиться с ним лицом к лицу.

«Женщина!» – сказал он. Я никогда не забуду, как он произнес это слово. Как будто увидел что-то выдающееся.

– Иногда бывает именно так, – вставил я.

Она снисходительно улыбнулась и продолжала рассказывать:

– После этого замечания он коротко усмехнулся и направился ко мне.

Я приготовилась встретить смерть. Но он превратил меня в ту, кто пьет кровь. Без церемоний, без слов. Превратил, и все.

Потом, сорвав с одного из мужчин тунику и сандалии, он переодел меня в мальчика, и остаток ночи мы охотились на улицах города. Обращался он со мной грубо – хватал за плечо, поворачивал, толкал, резкими словами и тычками объясняя, что и как делать.

Перед рассветом он привел меня в свое необычное жилище. Оно располагалось далеко от элитного греческого квартала, в котором я жила. Но тогда я этого не знала, поскольку никогда не выходила из отцовского дома. Признаюсь, моя первая встреча с городом оказалась весьма захватывающей.

Меня перенесли через высокую стену, окружавшую трехэтажный дом, и опустили на землю в заброшенном дворике.

В огромном богатом доме царил беспорядок, но в каждой комнате хранились несметные богатства.

«Ты видишь все это?» – гордо спросил вампир.

Он собрал в кучу шелковые покрывала и подушки и устроил из них своеобразное ложе. Потом повесил мне на шею тяжелые ожерелья и сказал: «Приманивай жертвы. Тогда у тебя быстрее получится».

Я испытывала одновременно и возбуждение, и страх.

Мой создатель вытащил кинжал и, ухватив меня за волосы, срезал все пряди почти под корень. Я отчаянно разрыдалась. Я убивала. Я пила кровь. Я носилась по улицам как безумная. Но завыла, только лишившись волос – это была последняя капля.

Мои слезы не произвели на него впечатления. Внезапно он схватил меня, бросил в большой сундук с драгоценностями и золотыми цепями и захлопнул крышку. Откуда мне было знать, что восходит солнце? Я думала, что умру.

Но, открыв глаза, я снова увидела его. Суровым голосом, не ударяясь в красноречие, он без затей объяснил, что днем нужно спать, укрывшись от солнца. Так мы устроены. И нужно пить побольше крови. Кровь для нас – самое главное.

«Для тебя», – подумала я, но спорить не посмела.

Естественно, мои волосы отросли до прежней длины, и мой создатель снова их срезал. К моему облегчению, через несколько ночей он обзавелся дорогими ножницами, что упростило процедуру, но никогда и ни при каких обстоятельствах он не позволял мне ходить с длинными локонами.

Я провела с ним несколько лет.

Мой создатель не был ни добр, ни ласков, но и особой жестокости не проявлял. Он никогда не выпускал меня из виду.

;Когда я попросила одежду получше, он не возражал, но ему самому было все равно, что я ношу. Сам же он предпочитал длинную тунику и плащ, а когда они изнашивались, снимал новую одежду с очередной жертвы.

Он часто гладил меня по голове. Он не знал слов любви и не обладал воображением. Когда я приносила с рынка книги и читала стихи, он смеялся надо мной, если можно назвать смехом тот невыразительный звук. Я все равно читала ему стихи, а он, испустив характерный смешок, сидел и глазел на меня.

Пару раз я спросила своего создателя, как он стал тем, кто пьет кровь, и он ответил, что виной всему злой вампир, выходец из Верхнего Египта. «Эти старцы – сплошные лжецы. Я их зову “храмовниками”».

Вот и вся история нашего рода, которую мне удалось у него выпытать.

Если я в чем-то перечила своему создателю, он меня бил – не очень больно, но этого было достаточно, чтобы я перестала настаивать на своем.

Когда я пыталась навести в доме порядок, он смотрел на меня безразличным взглядом, не предлагая помощи, но и не препятствуя моему занятию. Я расстелила на полу вавилонские ковры и расставила вдоль стен мраморные статуи, чтобы придать жилищу достойный вид. И даже расчистила дворик.

В тот период я поняла, что в Александрии есть и другие вампиры. Я даже мельком видела их, но они никогда не приближались.

Я рассказала ему, но он лишь пожал плечами и добавил, что это не моя забота. «Я слишком силен, а им не нужны неприятности. Им известно, что я слишком много знаю». В подробности он не вдавался, но добавил, что мне повезло: я получила от него древнюю кровь.

Не знаю, почему в то время я была так счастлива. Возможно, потому что охотилась в разных районах Александрии, читала новые книги, купалась в море. Мы плавали вместе с ним.

Не знаю, поймете ли вы, что значило для меня море – возможность окунуться в бескрайнюю воду, возможность гулять по берегу. Запертая в четырех стенах гречанка никогда бы не получила такой привилегии. А я принадлежала к тем, кто пьет кровь. Я выдавала себя за юношу. Я совершала набеги на корабли и жила среди храбрых и порочных мужчин.

Как-то ночью создатель не стал обрезать мне волосы. Мы пошли в египетский квартал, и он привел меня в странное место. Открыв дверь, мы проследовали вниз по длинному коридору и оказались в огромном зале с покрытыми иероглифами стенами. Потолок поддерживали огромные квадратные балки. Меня охватил благоговейный трепет.

Мне вспомнилось, что когда-то я вела более утонченный образ жизни в окружении вещей, исполненных тайны и прелести.

В зале были те, кто пьет кровь, – белокожие, чрезвычайно красивые, но не такие бледные, как мой создатель. И все они определенно побаивались его. Я была потрясена. Но, вспомнив произнесенное им слово «храмовники», поняла, куда мы попали.

Он вытолкнул меня вперед, как будто хотел продемонстрировать невиданную диковину, и они заспорили между собой на языке, который я едва понимала.

По-видимому, храмовники говорили моему создателю, что решение зависит от Матери, что только с ее позволения будут прощены его злодеяния. Создатель отвечал, что не ищет прощения, что хочет уйти, но прежде должен избавиться от меня и хочет знать, примут ли они его подопечную.

Я пришла в ужас. В этом мрачном месте, несмотря на его величие, мне было не по себе. Мы провели вместе несколько лет. И теперь он уходит?

Мне хотелось спросить его, чем я провинилась. В тот миг я осознала, что люблю своего создателя и готова отдать все на свете, чтобы его вернуть.

Меня схватили за руки и силой потащили в другой огромный зал.

Там на огромном троне из черного диорита, возвышавшемся над полом на шесть ступеней, сидели во всем своем великолепии Мать и Отец.

Колонны и стены главного зала храма украшали египетские письмена, а потолок был выложен золотыми пластинами.

Естественно, я приняла Мать и Отца за статуи и была вне себя от возмущения.

Что, однако, не мешало мне стыдиться своего вида: старых сандалий, грязной туники, растрепанной копны волос. Я никак не была готова к предстоящему ритуалу.

Кожа Акаши и Энкила была идеально белой. Они сидели в той же позе, что и всегда, сколько я их знаю. В той же, что и у вас в подземелье.

– Откуда ты знаешь, как сидят Мать и Отец у нас в подземелье? – сердито перебил ее Маэл.

Я заволновался, но Эвдоксия сохранила самообладание.

– Ты не в силах читать мысли тех, кто пьет кровь? – спросила она, окидывая Маэла холодным, даже жестким взглядом.

Маэл смутился.

Я прекрасно понимал, что он выдал Эвдоксии свою тайну: у него нет такой силы, или же он не знает о ней. Я не представлял себе, как следует поступить.

Видишь ли, Маэл умел находить других, прислушиваясь к чужим мыслям, но не знал, как в полной мере использовать этот дар, то есть видеть то же, что и они.

Никто из нас до конца не знал, на что способен. И теперь я осознал всю глубину этой ошибки.

Пока Эвдоксия не получила ответа на свой вопрос, я безуспешно пытался придумать, как ее отвлечь.

– Прошу тебя, – сказал я, – продолжи свой рассказ.

Я не посмел извиняться за грубость Маэла, чтобы не злить его еще больше.

– Хорошо, – ответила она, глядя мне прямо в глаза, словно окончательно перестав обращать внимание на моих спутников. – На чем я остановилась? Ах да. Так вот, создатель толкнул меня вперед и велел встать на колени перед Матерью и Отцом. Перепуганная, я подчинилась.

Я подняла на них взгляд – как с незапамятных времен делали те, кто пьет кровь, – и не увидела ни одного признака жизни, ни тени выражения на лицах – лишь безвольную расслабленность, и только.

Но вдруг случилось невероятное. Мать чуть-чуть приподняла с колен правую руку и приглашающим жестом повернула ее ладонью вверх.

Я была ошеломлена. Значит, они живые? Или это какое-то колдовство?

«Давай иди к ней, испей ее крови. Она наша общая Мать, – не изменив собственной грубости и в тот священный миг, сказал создатель, пинком подталкивая меня вперед. – Она была первой. Пей».

Остальные ожесточенно заспорили на древнем египетском языке, доказывая, что жест Матери непонятен, что она может меня уничтожить. Они заявили, что не моему создателю раздавать команды. И вообще, как он смел прийти в святилище с жалкой женщиной, невежественной и грязной?

Но ему удалось выйти победителем.

«Пей ее кровь – и сила твоя будет неизмерима», – с этими словами он поднял меня и буквально швырнул вперед.

Я упала, уткнувшись ладонями в мраморные ступени трона.

Вампиры замерли, потрясенные его поведением.

Создатель негромко смеялся себе под нос.

Но я не сводила глаз с царя и царицы.

И снова увидела, как царица шевельнула рукой и разжала пальцы. Хотя выражение ее лица не изменилось, в значении жеста нельзя было усомниться.

«Пей из шеи, – велел мне создатель. – Да не бойся ты! Она не убивает тех, кого позвала. Делай, как тебе сказано».

И я повиновалась.

Я выпила столько, сколько смогла. Заметь, Мариус, это случилось за триста лет до того, как Старейший выставил Мать и Отца на солнце и всех нам подобных настиг Великий Огонь. Мне не единожды суждено было пить ее кровь. Слышишь – не единожды, причем задолго до того, как ты приехал в Александрию и увез оттуда царя и царицу.

Она слегка приподняла бровь, чтобы я понял ее намек. Она была очень, очень сильной.

– Но, Эвдоксия, когда я приехал в Александрию на поиски Матери и Отца, – возразил я, – и выяснил, кто вынес их на солнце, тебя там не было. Ни в храме, ни в Александрии. По крайней мере, ты не дала о себе знать.

– Ты прав, меня там не было, – кивнула она. – Вместе с другим вампиром я была в Эфесе. Того вампира уничтожил Великий Огонь. А если быть точной, я направлялась домой, в Александрию, чтобы выяснить причину гибели нам подобных и испить из целительного источника.

Она одарила меня вежливой, но холодной улыбкой.

– Можешь ли ты вообразить мои терзания, когда я увидела, что Старейший мертв, а храм пуст? Когда те немногие, кто выжил, рассказали мне, что римлянин по имени Мариус похитил наших царя и царицу?

Я промолчал, но ее негодование было очевидным. На лице отразились подлинно человеческие чувства. В черных глазах заблестели кровавые слезы.

– Меня исцелило время, Мариус, – сказала она, – потому что в моих жилах течет кровь царицы и с самого начала я была очень сильна. Великий Огонь не причинил мне боли, а только сделал мою кожу темнее. Но если бы ты не увез Акашу из Александрии, она бы позволила мне испить Могущественной Крови и я бы исцелилась быстрее.

– Тебе и сейчас нужна кровь царицы, Эвдоксия? – спросил я. – Ты жаждешь ее крови? Ведь ты знаешь, почему я так поступил, ибо тебе прекрасно известно, что именно Старейший оставил Отца и Мать под палящими лучами солнца.

Она не отвечала.

Я не мог понять, удивила Эвдоксию новость или нет. Она великолепно скрывала свои мысли.

– Нужна ли мне кровь, Мариус? – спросила она. – Взгляни на меня. Что ты видишь?

– Нет, не нужна, Эвдоксия, – чуть поразмыслив, ответил я. – Правда, такая кровь в любом случае – счастливый дар.

Она долго смотрела на меня, потом медленно, как во сне, склонила голову и нахмурилась.

– Счастливый дар? – переспросила она. – Не уверена, что он такой уж счастливый.

– Что же было дальше? После того, как ты выпила кровь Акаши? После того, как ушел твой создатель? – мягко расспрашивал я. – Ты осталась в храме?

Ей понадобилось время, чтобы вернуться к воспоминаниям.

– Нет, я там не осталась, – заговорила она. – Хотя жрецы уговаривали меня, рассказывали легенды о древнем культе, убеждали, что Мать бессмертна и лишь солнечный свет может ее погубить, а если погибнет она – смерть ожидает и нас. Был один жрец, который так много говорил об этом, словно думать ни о чем другом не мог...

– Старейший, – вставил я, – тот, кто в конце концов решился проверить, верна ли легенда.

– Да, – сказала она. – Но для меня он не был Старейшим, и я к нему не прислушалась.

Я вышла оттуда в одиночестве, без создателя, и, оставшись в его доме одна, в окружении несметных сокровищ, решила изменить образ жизни. Конечно, жрецы часто приходили ко мне и докучали разговорами о моем безбожии и неосторожности, но силу не применяли, и я попросту не обращала на них внимания.

Тогда мне легко было притворяться смертной, особенно если натереть кожу особыми маслами, – вздохнула она. – И я привыкла изображать юношу. Мне несложно было обзавестись богатым домом и хорошей одеждой. За несколько ночей я прошла путь от бедности к богатству.

В школах и на рынках я распространила весть, что занимаюсь сочинением писем и перепиской книг, причем работаю по ночам, когда другие переписчики уходят домой. Обустроив для себя большой, хорошо освещенный кабинет, я принялась трудиться для людей. Так я получила возможность познакомиться с ними и узнать, чему учат в мире.

Меня мучило отсутствие возможности послушать великих философов, которые вели дискуссии при свете дня, но я преуспела в своих ночных занятиях и получила все, что хотела. Я слышала теплые человеческие голоса. Я сдружилась со смертными. По вечерам мой дом частенько бывал полон пирующих гостей.

Я узнавала о мире от студентов, поэтов, солдат, а глубокой ночью пробиралась в великую Александрийскую библиотеку. Тебе стоило бы побывать там, Мариус. Удивительно, что ты прошел мимо такой сокровищницы. Я не прошла.

Эвдоксия умолкла и отвернулась. От избытка эмоций лицо ее утратило всякое выражение.

– Да, понимаю, – сказал я. – Понимаю очень хорошо. Мне точно так же необходимо слышать человеческие голоса, видеть улыбки на лицах людей, чувствовать, что меня принимают за своего.

– Мне знакомо твое одиночество, – твердо сказала она. Я впервые понял, что ее лицо – лишь красивая оболочка, скрывающая целую гамму переживаний, лишь немногие из которых она позволила себе обнаружить.

– В Александрии я жила долго и счастливо, – продолжила рассказ Эвдоксия. – Не было на свете города прекрасней. Подобно многим из тех, кто пьет кровь, я решила, что знания проложат мне путь сквозь годы и помогут справиться с отчаянием.

Эти слова произвели на меня большое впечатление, но я промолчал.

– Нужно было оставаться в Александрии, – тихим, полным сожаления голосом произнесла она, глядя в сторону. – Я полюбила одного смертного молодого человека, питавшего ко мне большое чувство. Как-то ночью он признался мне в любви и обещал оставить ради меня свою семью, отказаться от будущего брака – словом, пожертвовать всем, если я соглашусь уехать с ним в Эфес, в город, где родились его предки.

Она замолчала, словно сомневаясь, стоит ли рассказывать дальше.

– Такова была его любовь... – после паузы медленно произнесла она. – И все это время он считал меня мужчиной!

Я не произнес ни слова.

– В ночь, когда он объявил о своей любви, я открыла свою тайну. Мой обман привел его в ужас. И я отомстила. – Она нахмурилась, не уверенная в том, что выбрала нужное слово. – Да. Отомстила.

– Ты сделала его вампиром, – догадался я.

– Да, – подтвердила она, глядя в сторону и мысленно вернувшись в прошлое. – Грубо и отвратительно взяла его силой, после чего с его глаз спала пелена и он посмотрел на меня любящим взглядом.

– Любящим взглядом? – переспросил я.

Она выразительно покосилась на Авикуса, затем на меня и снова на него.

Я в свою очередь посмотрел на Авикуса. Он всегда казался мне красивым, и я полагал, что, судя по всему, Бога Рощи выбирали с учетом не только физической силы, но и внешних данных. Но теперь я попытался оценить его с точки зрения Эвдоксии: золотистая, уже не коричневая, кожа, густые черные волосы, обрамляющие необычайно привлекательное лицо.

Я повернулся к Эвдоксии и, к своему изумлению, заметил, что она рассматривает меня.

– Он снова полюбил тебя? – спросил я, уловив подтекст ее рассказа. – Полюбил и тогда, когда по его жилам потекла Кровь?

Я не мог понять, о чем она думает, и не стал даже гадать.

Эвдоксия мрачно кивнула.

– Да, снова полюбил, – сказала она. – Кровь дала ему новые ощущения, а я стала его наставницей. Всем нам прекрасно известно, сколько здесь таится соблазнов.

Эвдоксия горько улыбнулась.

В голову мою закралась зловещая мысль, что она не в себе, возможно, даже сошла с ума. Но я поспешил прогнать подозрения.

– И мы отправились в Эфес, – продолжала она. – Конечно, с Александрией его не сравнить, но Эфес тем не менее прекрасный греческий город, где идет оживленная торговля с Востоком и куда стекаются паломники, желающие поклониться великой богине Артемиде. Там мы и жили вплоть до Великого Огня.

Она говорила так тихо, что ни один смертный не смог бы расслышать хоть слово.

– Великий Огонь уничтожил его. Он достиг того возраста, когда от человеческой плоти уже ничего не остается, но во Крови он только-только начал набираться сил.

Она умолкла, не в состоянии продолжать, но потом добавила:

– Он превратился в пепел... Да, в пепел...

Я не смел просить ее рассказывать дальше.

Однако Эвдоксия заговорила снова:

– Мне следовало отвести его к царице до отъезда из Александрии. Но мне вечно было не до храмовников. А если я и заходила к ним, то лишь затем, чтобы с гордостью сообщить о знаках благоволения, полученных от царицы, или о том, как я приносила к ее ногам цветы. А вдруг царица не приняла бы моего любовника? Я боялась, что так случится, и потому не позволила ему предстать перед Матерью. Вот и оказалась в Эфесе с горсткой пепла в руках.

Я почтительно молчал. А украдкой глянув на Авикуса, заметил, что тот чуть не плачет. Эвдоксия всецело завладела его сердцем.

– Зачем я вернулась в Александрию, все потеряв? – устало спросила она. – Потому что храмовники говорили, что царица – наша общая Мать. Упоминали о солнце и огне. Я поняла, что с Матерью случилась беда и что только храмовникам известно какая. А тело мое снедала боль, пусть терпимая, но боль, и Мать могла бы исцелить меня. Оставалось лишь найти ее.

Я не ответил.

С тех пор как я увез Тех, Кого Следует Оберегать, я никогда не встречал таких женщин. Даже среди тех, кто пьет кровь. Никто из моих знакомых не обладал таким красноречием, такой поэтичностью и не мог похвастать столь долгой и насыщенной событиями жизнью.

– Больше века Священные Прародители оставались со мной в Антиохии, – тихим голосом объяснил я. – В мой дом являлись воинственные, жестокие существа, сильно пострадавшие от Великого Огня и одержимые желанием похитить Могущественную Кровь. Но ты там не появлялась.

Она покачала головой.

– Антиохия мне и в голову не приходила. Я полагала, что ты отвез Мать и Отца в Рим. Ведь тебя называли Мариус-римлянин. «Мариус-римлянин похитил Мать и Отца!» – слышалось со всех сторон. Вот почему я отправилась в столицу империи, а потом на Крит. Как видишь, я жестоко ошиблась. Даже Мысленный дар не помог мне отыскать тебя. Я не слышала, чтобы о тебе говорили.

Я не стала тратить все свое время на поиски Матери и Отца и отдалась на волю собственных страстей, создавая себе все новых и новых спутников. Как видишь, века исцелили меня. Теперь я намного сильнее тебя, Мариус. И бесконечно сильнее твоих друзей. Меня тронули твои обходительные патрицианские манеры, твоя старомодная латынь, равно как и преданное восхищение твоего друга Авикуса. Но я поставлю вам ряд жестких условий.

– Какие именно? – спокойно спросил я.

Маэл кипел от бешенства.

Эвдоксия долго молчала, и лицо ее выражало лишь доброжелательность и сердечность. Наконец она негромко сказала:

– Отдай мне Мать и Отца, Мариус, или я уничтожу тебя и твоих друзей. Я не позволю вам ни уйти, ни остаться.

Авикус стоял как громом пораженный. Маэл, хвала богам, от ярости потерял дар речи. Я же, потрясенный до глубины души, долго не мог собраться с мыслями.

– Зачем тебе Мать и Отец, Эвдоксия? – наконец спросил я.

– Не прикидывайся дураком, Мариус. – Она сердито покачала головой. – Ты прекрасно знаешь, что нет крови сильнее, чем Могущественная Кровь Матери. Я же говорила, что каждый раз, когда я приходила к ней, Мать принимала меня и дарила Кровь. Она нужна мне постольку, поскольку мне нужна ее сила. И я не потерплю, чтобы царь с царицей оставались во власти тех, кто может совершить глупость и опять оставить их на солнце.

– Ты хорошо подумала? – прохладно спросил я. – Как ты собираешься сохранить тайну? Насколько я успел заметить, твои спутники практически дети – и по смертным годам, и во Крови. Ты хоть знаешь, как тяжело это бремя?

– Еще до тебя знала. – Лицо Эвдоксии исказилось от гнева. – Играешь со мной, Мариус? Не выйдет. Мне известно, что у тебя на сердце. Ты не желаешь отдать мне Мать, чтобы не делиться кровью.

– Даже если и так, Эвдоксия, – ответил я, сдерживаясь изо всех сил, – мне нужно время, чтобы обдумать твои слова.

– Времени ты не получишь, – злобно сказала она, порозовев от гнева. – Отвечай немедленно, или я тебя уничтожу.

Ее внезапная ярость застала меня врасплох, но я быстро пришел в себя.

– И каким же образом?

Маэл вскочил на ноги и встал за стулом. Я дал ему знак не двигаться. Авикус в немом отчаянии остался на месте. По его щекам катились кровавые слезы. Он был не столько испуган, сколько разочарован и, я бы сказал, преисполнен мрачной отваги.

Эвдоксия повернулась к Авикусу, и в этом движении я уловил угрозу. Прекрасное тело напряглось, взгляд застыл. Она явно намеревалась совершить что-то ужасное, и пострадать должен был Авикус.

Ждать было нельзя. Я вскочил, схватил Эвдоксию за оба запястья и развернул лицом к себе, смело встретив ее яростный взгляд.

Конечно, физическая сила здесь роли не играла, но что мне оставалось? Какими способностями одарили меня годы? Я не знал. Но ни размышлять, ни экспериментировать времени не было. Из самой глубины сознания я призвал на помощь все свое могущество.

Меня вдруг словно ударили в живот, а потом по голове. А когда Эвдоксия закрыла глаза и обмякла у меня на руках, я почувствовал сильный жар, опаливший лицо и грудь. Но этот жар не причинил мне вреда. Я отразил его и направил туда, откуда он появился.

Это была беспощадная битва – яростное сражение с непредсказуемым исходом. Я снова собрал воедино веками копившуюся мощь и снова почувствовал, как Эвдоксия слабеет, опять ощутил приближение огня и опять не пострадал.

Швырнув соперницу на мраморный пол, я направил против нее всю свою силу. Закатив глаза, Эвдоксия извивалась на мраморе, ее руки тряслись. А я усилием воли прижимал ее к полу, не позволяя подняться.

Наконец она затихла, глубоко вдохнула и, открыв глаза, посмотрела мне в лицо.

Уголком глаза я заметил, что ей на помощь спешат Асфар и Рашид, размахивая на бегу огромными сверкающими мечами. В отчаянии я поискал глазами зажженную масляную лампу, но гневные мысли опередили меня: «Чтобы ты сгорел!» Не успели эти слова промелькнуть в моей голове, как Рашид остановился, вскрикнул и мгновенно исчез в пламени.

Я в ужасе смотрел на происходящее и знал, что это моя вина. И все присутствующие знали. Скелет мальчика на миг мелькнул в огне и тотчас рассыпался в прах.

Не видя иного выхода, я повернулся к Асфару и тут же услышал голос Эвдоксии:

– Довольно!

Она попыталась встать, но не смогла.

Я взял ее за руки и помог подняться.

Склонив голову, она попятилась, потом обернулась и посмотрела на останки Рашида.

– Ты убил того, кто был мне дорог, – дрожащим голосом произнесла она. – Ты даже не знал, что владеешь Огненным даром.

– Но ты хотела уничтожить Авикуса, – сказал я. – И меня. – Я вздохнул. – Ты не оставила мне выбора. Ты сама преподала мне урок. – Я дрожал от изнеможения и ярости. – Мы могли бы жить в мире и согласии.

Я посмотрел на Асфара, застывшего в стороне. Он не смел приблизиться ко мне.

Эвдоксия без сил опустилась в кресло.

– Мы уходим, – негромко, но с угрозой в голосе обратился я к ней. – Только попробуй причинить вред мне или моим спутникам – и ты изведаешь всю глубину моей силы. Как ты уже поняла, я и сам ее не знаю.

– Ты угрожаешь из страха. – Я видел, что каждое слово давалось Эвдоксии с трудом. – И ты не уйдешь, пока не расплатишься жизнью за жизнь. Ты сжег Рашида. Так отдай мне Авикуса. Отдай по собственной воле.

– Нет, – холодно ответил я, чувствуя нарастающую внутри силу.

Я бросил гневный взгляд на Асфара, и бедный мальчик задрожал от страха.

Эвдоксия безвольно поникла в кресле, не поднимая головы.

– Подумай, как много мы потеряли, – вновь заговорил я. – Не лучше ли было поделиться друг с другом сокровищами разума, которыми оба обладаем?

– Оставь свои сладкие речи, Мариус, – перебила она сердито, подняв на меня полные кровавых слез глаза. – Ты все равно меня боишься. Дай возможность встретиться со Священными Прародителями, и пусть Мать сама решит, кто из нас будет ее хранителем.

– Я не приму тебя под своей крышей, Эвдоксия, – поспешил ответить я, – но передам твою просьбу Матери и Отцу. Как только они дадут ответ, я сообщу, каким он будет.

Я обернулся к Асфару.

– Проводи нас к выходу. Иначе сгоришь, как твой товарищ.

Он без колебаний подчинился, и мы, едва оказавшись на улице, помчались прочь.

Глава 11

Мы воистину спасались бегством – иначе не скажешь.

Мы мчались, объятые ужасом, а едва оказавшись дома, заперли все двери и окна на самые тяжелые засовы.

Но разве они могли преградить путь Эвдоксии?

Собравшись во внутреннем дворике, мы оценили положение и пришли к выводу, что должны без промедления познать собственные возможности, понять, какие способности подарили нам время и Кровь.

Через несколько часов нам удалось кое-что выяснить.

Мы с Авикусом могли передвигать предметы, не прикасаясь к ним, и переносить их по воздуху. Огненным даром никто, кроме меня, не обладал, а я, как оказалось, мог пользоваться им без ограничений, во всяком случае в пределах нашего дома. Это значит, что мне удавалось воспламенить любую деревянную вещь вне зависимости от расстояния. Дабы проверить его действие на живых существ, я выбрал нескольких незадачливых крыс и с легкостью поджег их издалека.

Наша физическая сила оказалась значительно выше, чем мы ожидали. Я и в этом превзошел своих друзей. Авикус в нашем соревновании занял второе место, Маэл – третье.

Потом я рассказал Авикусу и Маэлу о том, что произошло во время схватки с Эвдоксией, и попытался объяснить, какое необыкновенное ощущение тогда испытал.

– Нападая, она попыталась обратить на меня силу своего Огненного дара (именно такие выражения мы тогда использовали в той или иной форме). Ее намерение сжечь меня не оставляет сомнений. Мне стало жарко. Но я отразил удар с помощью неизвестной мне до сих пор способности, а потом буквально пригвоздил Эвдоксию к полу. Нужно разобраться и понять, что это за сила противодействия.

И снова я принялся упражняться на крысах, водившихся в нашем жилище. Взяв грызуна в руки, я призвал на помощь ту же способность, что помогла мне справиться с Эвдоксией. Крысу разорвало на куски, но огня не было.

Я понял, что обладаю не только Огненным даром, но и другой силой – той, что использовал для защиты. Ее можно назвать Смертоносным даром. Если бы довелось применить его против человека – чего я делать, конечно, не собирался, – его внутренние органы мгновенно разорвались бы.

– Теперь, Авикус, – предложил я, – поскольку ты из нас старший, давай проверим, обладаешь ли ты Смертоносным даром.

Поймав крысу, я удерживал ее в руках, пока Авикус сосредоточивал и направлял свои силы. Через несколько секунд из ушей и пасти бедного животного потекла кровь и оно погибло.

Авикуса эта сцена отрезвила.

Я настоял, чтобы и Маэл проделал то же, что и мы. На сей раз крыса отчаянно извивалась и визжала от боли, но не умерла. Когда я опустил несчастное создание на мозаичный пол дворика, оно не могло ни бежать, ни подняться на лапки. Пришлось из милосердия прикончить его.

Я посмотрел на Маэла.

– Твое могущество растет. Все мы год от года становимся сильнее. Когда мы встретимся здесь с нашими врагами, нужно быть хитрее их, бесконечно хитрее.

Маэл кивнул.

– Похоже, я могу покалечить смертного.

– И даже сбить с ног, – ответил я. – Но давайте теперь займемся Мысленным даром. Мы уже умеем с его помощью находить друг друга, безмолвно задавать вопросы или сообщать о чем-то. Однако пользуемся им только в качестве примитивного средства самозащиты.

Мы прошли в библиотеку и сели, образовав небольшой треугольник.

Для начала я попробовал усилием мысли показать Авикусу, что мне удалось повидать в великолепном соборе Святой Софии, сделав акцент на полюбившейся мне мозаике.

Оказалось, что он в состоянии описать мне все до мельчайших подробностей.

Тогда я приготовился ловить его мысли.

Маэл поделился со мной воспоминаниями о том, как его вывезли из Египта на север и переправили в Британию, где обрекли на долгое заточение в священной роще друидов. Он был закован в цепи.

Эти образы потрясли меня до глубины души. Я их не просто увидел, а почувствовал физически. Я протер глаза и постарался вновь обрести ясность рассудка. В этих видениях было что-то бесконечно интимное и в то же время неясное, неуловимое. Я знал, что впредь никогда уже не смогу относиться к Авикусу так, как раньше.

Теперь настала наша с Маэлом очередь.

Я попробовал передать ему картины моего дома в Антиохии, где мы столь счастливо – или несчастливо? – прожили с Пандорой двести лет.

Маэл детально описал увиденное.

Когда настал его черед поделиться своими мыслями, Маэл позволил мне стать свидетелем событий той ночи, когда ему, тогда еще юноше, впервые позволили присоединиться к приверженцам Бога Рощи и присутствовать на священных церемониях. По понятным причинам эта сцена вызвала во мне отвращение, и я вновь испытал знакомое чувство, что узнал больше, чем хотелось бы.

После этого мы попробовали подслушать размышления друг друга – о том, что все мы обладаем такой способностью, было известно и раньше. Наши возможности превысили все ожидания. А закрывать мысли каждый из нас, даже Маэл, умел практически в совершенстве.

Мы решили, что будем шлифовать мастерство при каждом удобном случае, станем чаще пользоваться Мысленным даром и сделаем все, чтобы встретить Эвдоксию в полной готовности.

Никаких известий от Эвдоксии или от ее свиты не было, и я отважился посетить святилище Тех, Кого Следует Оберегать.

Авикус с Маэлом сомневались, стоит ли им оставаться наверху в мое отсутствие, и я позволил им сойти вниз, настояв, однако, что они останутся ждать возле дверей, а к Матери и Отцу войду я один.

Я опустился на колени перед божественной четой и тихим голосом рассказал им, что произошло. Естественно, я сознавал абсурдность своего поступка, поскольку они, вероятно, давно обо всем знали.

Так или иначе, я со всей откровенностью поведал Акаше и Энкилу о встрече с Эвдоксией и о нашей страшной битве и признался, что не знаю, как быть, ибо она заявляет о своем праве заботиться о Матери и Отце, а я не могу доверять этой женщине, потому что она ни во что не ставит ни меня, ни тех, кого я люблю. Я сказал, что, если они пожелают сделать своей хранительницей Эвдоксию, мне достаточно простого знака. А еще я молил о спасении для себя и своих спутников.

Ничто не потревожило спокойствия святилища, кроме моего шепота. Ничто не изменилось.

– Мне нужна твоя Могущественная Кровь, – обратился я к Акаше. – Нужна как никогда раньше. Если придется защищаться, мне понадобится небывалая сила.

Я поднялся на ноги. Подождал, мечтая увидеть призывный жест Акаши – поднятую ладонь. Именно таким жестом она позволяла подойти Эвдоксии. Я помнил слова ее создателя: «Она не убивает тех, кого позвала».

Но мне не подали милостивого знака. Собравшись с мужеством, я обнял Акашу, прижался губами к ее шее и пронзил кожу, мгновенно ощутив во рту неописуемо восхитительный вкус Могущественной Крови.

Что видел я в том экстазе? Что видел я, достигнув высшей точки наслаждения? Красивый пышный дворцовый сад с мягкой сочной травой и ухоженными фруктовыми деревьями, сквозь кроны которых проникали лучи солнца. Как мог я забыть то невыразимо прекрасное смертоносное солнце? Босыми ногами я стоял на ковре из мягких лепестков. К лицу моему прикасались податливые ветви. Я пил и пил, ускользая от времени, парализованный теплотой крови.

«Это и есть твой знак, Мать?» – мысленно вопросил я.

И снова я шел по саду, теперь уже с кистью в руках, а подняв глаза, увидел, что возвышавшиеся над головой деревья нарисованы мною на стенах дома, что сад, где я гулял, создан моими красками. Я прекрасно понял суть явленного мне парадокса. Деревья из видения – тот самый сад, что я когда-то воссоздал на стенах святилища. Теперь он принадлежал мне – и нарисованный на плоской стене, и воплотившийся в реальность. Это было знамение: «Останься с Матерью и Отцом. Не бойся».

Не в силах больше пить, я отстранился и приник к Акаше, словно дитя. Обвив ее шею левой рукой, прижавшись лбом к тяжелым черным косам, я целовал ее снова и снова, и поцелуи мои были красноречивее любых слов.

Энкил не шелохнулся. Акаша тоже оставалась неподвижной. Единственным звуком, нарушавшим безмолвие святилища, был мой собственный стон.

Наконец я отошел от возвышения и, преисполненный благодарности, упал на колени перед Священными Прародителями.

Как же беззаветно я любил ее – мою блистательную египетскую богиню. И теперь я был уверен: она безраздельно принадлежит мне.

Я надолго задумался, стараясь полнее осмыслить то, что произошло между мной и Эвдоксией, и, кажется, кое-что начало проясняться.

Мне пришло в голову, что в отсутствие недвусмысленного жеста со стороны Акаши биться с Эвдоксией предстоит не на жизнь, а на смерть. Она ни за что не позволит мне оставаться в городе и попытается похитить Тех, Кого Следует Оберегать, а значит, придется применить против нее Огненный дар. События этой ночи были лишь объявлением войны.

Мне стало невыразимо грустно, потому что Эвдоксия вызывала во мне восхищение. Но я понимал, что поражение оказалось для нее слишком унизительным, чтобы отступить.

Я посмотрел на Акашу.

– Как же я посмею убить это создание? – спросил я. – В ее жилах течет твоя кровь. И в моих тоже. Но ты наверняка дашь мне ясно понять, как следует поступить?

Я пробыл там еще не менее часа.

Покинув святилище, я обнаружил, что Авикус и Маэл по-прежнему стоят там, где я их оставил.

– Она позволила мне испить ее крови, – сообщил я. – Это не похвальба. Я просто хочу, чтобы вы знали. Наверное, она дала мне знак. Но я не уверен. Думаю, она не хочет, чтобы ее отдали Эвдоксии, и в случае необходимости уничтожит ее.

Авикус пришел в отчаяние.

– За годы, проведенные в Риме, – сказал он, – мы, к счастью, никогда не сталкивались с тем, кто сильнее нас.

– Сильнейшие стараются держаться друг от друга подальше, – пояснил я. – Но, как ты понимаешь, мы перешли ей дорогу. Можно было бы уехать, как она просила.

– Она не вправе запретить нам оставаться в этом городе, – возразил Авикус. – Почему бы ей не попробовать полюбить нас?

– Полюбить? – переспросил я. – Откуда у тебя столь странные мысли? Вижу, она вскружила тебе голову. Конечно. Это заметно. Но за что ей нас любить?

– За нашу силу, – отозвался он. – Ее окружают слабые создания возрастом не старше полувека. Мы можем рассказать ей то, чего она не знает.

– О да, я поначалу думал так же. Но ничего не получится.

– Почему? – недоумевал Авикус.

– Если бы ей понадобились сильные спутники, они бы уже были здесь, – ответил я. И уныло добавил: – Мы в любой момент можем вернуться в Рим.

У него не нашлось ответа.

Даже не знаю, рассматривал ли я сам такую возможность всерьез.

Мы поднялись по ступеням и пошли по туннелям.

– Мысли о ней сведут тебя с ума, – убеждал я Авикуса, придерживая его за локоть. – Соберись с силами и разлюби ее, очисти свою душу.

Он кивнул, но даже не скрывал волнения.

Я бросил взгляд на Маэла, но тот воспринял ситуацию хладнокровнее, чем я предполагал.

– Эвдоксия уничтожила бы Авикуса, если бы не ты? – спросил он.

– Она намеревалась довести дело до конца, – ответил я. – Но Авикус очень стар, старше нас с тобой. Возможно, даже старше Эвдоксии. Ты сам стал свидетелем его могущества.

С тяжелым сердцем, исполненные сомнений, мы погрузились в противоестественный сон.

На следующую ночь, едва поднявшись, я почувствовал присутствие в доме посторонних. Новость привела меня в бешенство, но даже в те минуты меня не покидало сознание, что гнев порождает слабость.

Маэл с Авикусом незамедлительно присоединились ко мне.

Выйдя из укрытия, мы обнаружили Эвдоксию, объятого ужасом Асфара и еще двоих юношей-вампиров, с которыми раньше не встречались.

Они устроились в моей библиотеке словно дорогие гости.

Эвдоксия нарядилась в пышные восточные одежды с длинными широкими рукавами и надела персидские туфли. Заколки с каменьями и жемчугами удерживали над ушами густые черные кудри.

Я не успел до конца отделать и обставить комнату, поэтому она выглядела значительно скромнее той библиотеки, где накануне принимали нас. Эвдоксия была здесь самым роскошным украшением.

Меня снова потрясла красота ее маленького личика. Особенно обращал на себя внимание прелестный рот, но и холодные черные глаза не утратили своей притягательности.

Я пожалел и несчастного Асфара, столь страшившегося меня, и его спутников – сущих детей в смертной жизни и юношей в бессмертии.

Надо ли добавлять, как они были красивы? В момент превращения они только-только вышли из детского возраста и, сохранив мальчишескую пухлость черт, уже обладали телами взрослых.

– Почему ты явилась без приглашения? – спросил я. – И как ни в чем не бывало сидишь в моем кресле.

– Прости меня, – нежно заговорила она. – Я не смогла удержаться от искушения и пришла. Я обыскала весь дом вдоль и поперек.

– И этим гордишься? – спросил я.

Губы Эвдоксии дрогнули, словно она собиралась заговорить, но в глазах показались слезы.

– Где книги, Мариус? – тихо спросила она. – Где древние египетские книги? Книги, которые были в храме и которые ты украл?

Я не ответил.

– Я пришла, чтобы найти их, – сказала она, глядя в пустоту и не сдерживая слез. – Пришла, потому что вчера ночью мне привиделись жрецы из храма и я вспомнила, как они уговаривали меня прочесть старые легенды.

Я по-прежнему стоял молча.

Эвдоксия подняла на меня глаза и тыльной стороной ладони вытерла слезы.

– Я ощущала ароматы храма, запах папируса, – сказала она. – Я видела, как сидит за столом Старейший.

– Но ведь он выставил Священных Прародителей на солнце, – наконец заговорил я. – Не стоит заблуждаться, думая, что он ни в чем не повинен. Старейший был исполнен злобы и все сделал намеренно. Он ожесточился и думал только о себе. Тебе известно, какая судьба его постигла?

– Во сне жрецы сказали мне, что ты забрал книги, Мариус. Они говорят, что ты прошел в библиотеку и, не встретив сопротивления, вынес все древние свитки.

Я вновь не ответил. Но скорбь ее разрывала мне душу.

– Скажи мне, Мариус, где эти книги? – продолжала уговаривать Эвдоксия. – Если ты позволишь мне прочесть их, узнать древние египетские предания, в моей душе найдется для тебя место. Неужели ты не даруешь мне такую малость?

Я тяжело вздохнул и постарался, чтобы голос мой прозвучал как можно более мягко:

– Эвдоксия, тех книг больше нет, все, что от них осталось, хранится здесь, у меня в голове. – Я постучал пальцем по лбу. – Варвары, захватившие Рим, сожгли мой дом вместе с библиотекой.

Она покачала головой и закрыла лицо руками, не в силах смириться с услышанным.

Я опустился рядом с ней на колени и попытался развернуть к себе, но безуспешно. Она молча плакала, и по щекам струились кровавые слезы.

– Я запишу все, что смогу вспомнить, а помню я многое, – увещевал я. – Или, если хочешь, продиктую все нашим писцам. Реши, как тебе удобнее, и я с любовью передам тебе эти знания. Твое желание мне понятно.

Не время было объяснять ей, что большая часть того, что она искала, не представляла интереса, что древние предания строились на суеверии и даже песнопения не содержали ни капли смысла.

Так говорил и Старейший. Но за годы жизни в Антиохии я прочел свитки. И помнил их содержание. Каждое слово навеки запечатлелось в моей душе и в моем сердце.

Она медленно повернулась ко мне. И вдруг, подняв руку, погладила по голове.

– Зачем ты взял эти книги?! – в отчаянии зашептала она. – Зачем забрал из хранилища, где им ничто не угрожало?!

– Мне хотелось узнать, что в них написано, – откровенно ответил я. – Почему же ты за всю жизнь не прочла их? Почему не переписала? Ты же выполняла такую работу для греков и римлян. Так почему же теперь ты во всем винишь только меня?

– Виню? – серьезно переспросила она. – Я тебя ненавижу.

– Старейший был мертв, Эвдоксия, – тихо напомнил я. – Старейшего уничтожила Мать.

Ее глаза распахнулись, невзирая на слезы.

– И ты хочешь, чтобы я поверила, что это сделал не ты?

– Я? Я убил того, кому было больше тысячи лет? Я, только вчера рожденный? – Губы мои исказила горькая усмешка. – Нет. Его убила Мать. Она же попросила меня вывезти ее из Египта. Я только выполнил ее просьбу.

Я заглянул Эвдоксии в глаза, надеясь убедить ее в своей искренности, заставить ее взвесить последнее, важнейшее доказательство, прежде чем будет продолжена война, порожденная беспочвенной ненавистью.

– Загляни в мои мысли, Эвдоксия, – предложил я. – Убедись во всем сама.

Я воскресил в памяти и заново пережил мрачные минуты, когда Акаша растоптала Старейшего. Я припомнил, как из лампы, по волшебству поднявшейся в воздух, на останки вылилось масло. Как вспыхнула древняя кровь.

– Да, – прошептала Эвдоксия. – Огонь – наш враг, наш извечный враг. Ты говоришь правду.

– Сердцем своим и душой клянусь, – ответил я, – так все и было. И как, став свидетелем смерти Старейшего, обремененный столь великой ответственностью, мог я оставить там книги? Я, как и ты, хотел прочесть их. И сделал это, живя в Антиохии. Я перескажу тебе все, что в них содержалось.

Она надолго задумалась, а потом кивнула в знак согласия и застыла, низко склонив голову.

Я поднялся на ноги.

Эвдоксия достала тонкий платок и вытерла кровавые слезы.

– Я запишу все, что вспомню, – вновь пообещал я. – И то, что сказал Старейший, когда я впервые пришел в храм. Я посвящу этому труду каждую ночь, пока не доведу его до конца.

Она не ответила, и я смог заглянуть ей в лицо, только опустившись на колени.

– Эвдоксия, мы могли бы поделиться друг с другом своими знаниями, – принялся убеждать я. – В Риме я устал так, что на целое столетие утратил всякую связь с жизнью. И мечтаю узнать то, что известно тебе.

Я не мог понять, обдумывает ли она мои слова или погрузилась в собственные грезы.

– В последний день я спала как в лихорадке, – сказала она, не поднимая головы. – Мне снилось, будто ко мне взывает Рашид.

Что я мог ответить? Сердце мое разрывалось от отчаяния.

– Нет, я не ищу утешения, – продолжала она. – Лишь говорю, что мне снились кошмары. А потом я оказалась в храме в окружении жрецов. И меня охватило ужасное ощущение: очень четкое ощущение времени и смерти.

– Это мы преодолеем, – пообещал я, опускаясь перед ней на одно колено.

Она посмотрела мне в глаза, словно желая убедиться, что я не намерен ее одурачить, и покачала головой.

– Нет. Мы тоже умираем. Когда приходит наш срок.

– А я не хочу умирать, – заявил я. – Бывает, хочу уснуть, иногда даже погрузиться в сон навеки – но не умереть.

Эвдоксия улыбнулась.

– Что бы ты написал для меня, – спросила она, – если бы появилась такая возможность? Какие предания доверил бы пергаменту, желая, чтобы я прочла и запомнила их?

– Не то, что читал в древнеегипетских текстах, – выразительно ответил я. – Слова более возвышенные, применимые ко всему на свете, полные надежды и жизненной силы, рассказывающие о взрослении и торжестве, повествующие – не знаю, как сказать иначе – о жизни.

Она торжественно кивнула и долго смотрела на меня с улыбкой и признательностью во взгляде. А потом сжала мою руку и попросила:

– Отведи меня в святилище.

– Что ж, идем, – ответил я, вставая.

Она поднялась и прошла вперед – должно быть, намеренно желая показать, что знает дорогу. Хвала богам, ее свита за нами не последовала, так что мне не пришлось останавливать юношей.

Мы спустились вниз, и я силой Мысленного дара открыл двери, не прикасаясь к ним.

Она ничем не дала понять, что мои способности произвели на нее впечатление. Но я не был уверен в том, что мир между нами заключен. Мысли Эвдоксии по-прежнему оставались для меня загадкой.

При виде Матери и Отца в изысканных одеждах и сверкающих драгоценностях у нее перехватило дух.

– О Благословенные Прародители, – прошептала она. – Как долог был мой путь к вам.

Ее голос звучал очень трогательно, а из глаз снова хлынули слезы.

– Что подарить тебе? – произнесла она, не сводя глаз с царицы и дрожа всем телом. – Нужно было принести тебе дар или жертву...

По непонятной причине в этот миг во мне что-то дрогнуло. Я посмотрел на Мать, потом на Отца, но не заметил ничего необычного, однако в святилище что-то происходило, и Эвдоксия, возможно, почувствовала перемену.

Я вдохнул густой аромат, поднимавшийся из курильниц. Посмотрел на трепещущие в вазах цветы. Заглянул в блестящие глаза моей царицы.

– Какой дар предложить тебе? – продолжала Эвдоксия, выходя вперед. – Что отдать, чтобы ты приняла подношение, зная, что оно идет от сердца? – Она все ближе и ближе придвигалась к ступеням, протягивая руки. – Я твоя рабыня. Я была ею в Александрии, когда ты одарила меня кровью, ею остаюсь и сейчас.

– Отойди! – внезапно воскликнул я, сам не зная отчего. – Отойди и замолчи!

Но Эвдоксия продолжала идти вперед и сделала первый шаг по ступеням.

– Разве непонятно, что я говорю всерьез? – ответила она мне, не отворачиваясь от царя и царицы, и вновь обратилась к Матери: – Позволь стать твоей жертвой, божественная Акаша, прими мой кровавый дар, священная царица.

Рука Акаши молнией метнулась вперед, мертвой хваткой вцепилась в Эвдоксию и подтащила ее к самой груди царицы.

Эвдоксия страшно застонала.

Царица чуть опустила голову, порозовевшие губы приоткрылись, обнажив острые клыки, которые мгновенно впились в шею Эвдоксии. Голова беспомощной просительницы откинулась набок, руки и ноги обмякли... Лицо Акаши, с нарастающей силой сжимавшей жертву, оставалось по-прежнему бесстрастным.

Я в ужасе застыл на месте, не смея вмешаться в то, что происходило на моих глазах.

Прошло несколько секунд – возможно, полминуты, – и вдруг Эвдоксия издала жуткий хриплый крик. Она отчаянно пыталась высвободить руки.

– Умоляю, Мать, перестань! – Я что было сил вцепился в Эвдоксию. – Умоляю, перестань, оставь ей жизнь, пощади! – Я потянул Эвдоксию на себя. – Пощади ее!

Почувствовав, что тело в моих руках затрепетало, я поспешно выхватил его из-под согнутой руки.

Мертвенно-бледная Эвдоксия еще дышала, то и дело жалобно постанывая. Мы оба скатились вниз со ступеней, а Акаша опустила руку на колено, как будто ничего не произошло.

– Ты что, хотела умереть? – спросил я, распростершись на полу рядом с Эвдоксией, которая судорожно хватала ртом воздух.

– Нет, – в отчаянии отвечала она. Грудь ее вздымалась, руки дрожали – в таком состоянии у нее едва ли хватит сил подняться самостоятельно.

Я вопрошающе взглянул в глаза царицы.

Жертва не вернула краски ее лицу. На губах не осталось и следа крови.

Ошеломленный, я подхватил Эвдоксию на руки и помчался прочь из святилища.

Преодолев все лестницы и коридоры, я выставил всех из библиотеки, Мысленным даром накрепко захлопнул двери и уложил Эвдоксию поудобнее, чтобы дать ей перевести дух.

– Но как же, – спросила она, – ты набрался мужества вырвать меня из ее рук? – Она припала к моей шее. – Обними меня покрепче, Мариус, не отпускай. Я не могу... не стану... обними меня. Откуда в тебе столько смелости? Как ты осмелился пойти против нашей царицы?

– Она бы уничтожила тебя, – сказал я, – потому что была готова ответить на мою молитву.

– Что за молитва? – поинтересовалась Эвдоксия, выпуская меня из объятий.

Я принес кресло и сел рядом.

На изможденном, искаженном мукой лице Эвдоксии заблестели глаза. Она протянула руку и схватила меня за рукав.

– Я просил о знаке, – объяснил я. – Просил дать мне понять, желает ли она перейти под твое покровительство или остаться со мной. Царица объявила о своем решении. И ты была тому свидетелем.

Эвдоксия покачала головой, но это не был жест несогласия. Она задумалась, старалась восстановить ясность мыслей, но когда попробовала было подняться, тут же упала на спину и после вновь долго лежала, глядя в потолок. О чем она думала, оставалось тайной. Я попытался взять ее за руку, но она вырвала пальцы.

Наконец она тихим голосом произнесла:

– Ты пил ее кровь. Ты владеешь Огненным даром, и ты пил ее кровь. А то, что она сделала сейчас, стало ответом на твои молитвы.

– Скажи, – попросил я, – почему ты предложила себя в жертву? Зачем ты все это говорила? Ты произносила перед ней подобные речи в Египте?

– Никогда, – с жаром зашептала она. – Я забыла, какие они красивые. Забыла, что они существуют вне времени. Забыла безмолвие, что окутывает их густой пеленой.

Эвдоксия повернулась и посмотрела на меня. Потом медленно огляделась вокруг. В глазах ее не было жизни, и я почувствовал, как она голодна и слаба.

– Да, – вздохнула она. – Пришли ко мне рабов. Пусть пойдут и приведут мне жертву – побыв в роли жертвы сама, я совсем лишилась сил.

Я вышел во внутренний дворик и передал ее изысканной свите приказ пройти к хозяйке. Пусть она сама раздает им столь малоприятные распоряжения.

Когда мальчики отправились выполнять свое омерзительное задание, я вернулся к Эвдоксии. Она уже сидела, но лицо оставалось искаженным, а руки дрожали.

– Наверное, лучше было мне умереть, – сказала она. – Наверное, это судьба.

– Какая судьба? – презрительно отозвался я. – Судьба предписывает нам жить бок о бок в Константинополе, тебе – с твоими спутниками, мне – с моими. Время от времени мы будем встречаться и приятно проводить время. Вот наша судьба.

Она задумчиво посмотрела на меня, словно сосредоточенно взвешивала каждое слово – настолько, насколько хватало сил после сцены в святилище.

– Доверься мне, – взмолился я с тихим отчаянием. – Доверься, хоть ненадолго. А когда придет время, мы расстанемся друзьями.

– Как древние греки? – улыбнулась она.

– Стоит ли забывать о воспитании? – спросил я. – Отточенное до блеска, оно подобно искусству, что окружает нас, стихам, что приносят нам радость, волнующим героическим сказаниям, что отвлекают нас от жестокости времен.

– О воспитании... – задумчиво повторила она. – Ну и странное же ты существо.

Друг она мне или враг? Я терялся в догадках.

Неожиданно на пороге дома возникли юные рабы, притащившие жертву – богатый торговец, трепеща от ужаса, оглядывал нас налитыми кровью глазами. Он предложил нам деньги в обмен на жизнь.

Я хотел положить конец чудовищному злодеянию. Неужели я позволю убить жертву под моей собственной крышей? Неужели же я в своем доме не сжалюсь над тем, кто молит о пощаде?

Но за какие-то секунды торговца бросили на колени перед Эвдоксией, и та, не обращая внимания на мое присутствие, самозабвенно впилась зубами в его шею. Я развернулся на каблуках и вышел из библиотеки.

Вернулся я лишь после того, как из библиотеки убрали богато разодетый труп. Я до такой степени устал, что мысли путались, а в душе шевелился ужас.

Напившись крови несчастного, Эвдоксия пришла в себя и выглядела теперь намного лучше. Она внимательно посмотрела на меня.

Я сел, не видя смысла выражать негодование по отношению к тому, что, так или иначе, завершилось, и погрузился в раздумья.

– Мы сможем быть соседями? – спокойно спросил я. – Сможем сохранить мир?

– У меня нет ответов на твои вопросы. Пора идти. Поговорим позже, – сказала она.

От ее голоса и взгляда мне сделалось не по себе. В сопровождении юных вампиров Эвдоксия покинула мой дом. Я попросил гостей выйти через заднюю дверь.

Утомленный событиями ночи, я остался сидеть, размышляя, изменится ли как-то поведение Акаши, после того как она пошевелилась, чтобы выпить кровь Эвдоксии.

Конечно не изменится. Мысленно я вернулся к самым первым годам, проведенным с Матерью и Отцом, когда я пребывал в уверенности, что смогу вернуть их к жизни. И вот она ожила – да, ожила, но каким жутким было выражение ее гладкого невинного лица, еще более безжизненного, чем лица покойников.

Меня охватило предчувствие страшной беды, а нежная сила Эвдоксии казалась мне одновременно и чудом, и проклятием.

В ходе размышлений я познал ужасное искушение, чудовищную бунтарскую мысль. Почему я не отдал Эвдоксии Отца и Мать? Я же мог избавиться от них, сбросить с себя бремя, которое нес с первых шагов бессмертной жизни? Почему я отказался?

А все было так просто! У меня был шанс обрести свободу.

И, распознав в глубинах души греховное желание, увидев, как оно распаляется, словно раздуваемый мехами огонь, я осознал, что долгими ночами, проведенными в море на пути в Константинополь, я втайне жаждал кораблекрушения, чтобы мы утонули, а Те, Кого Следует Оберегать, безвозвратно опустились на дно океана. Я в любом случае выжил бы. Но они навсегда остались бы погребенными под толщей воды. Разве не о том говорил когда-то Старейший, осыпая их проклятиями? Разве не сетовал он на себя за то, что не решился утопить Мать и Отца в море?

Нет, я не имею права даже думать об этом. Разве я не любил Акашу? Разве не поклялся служить ей?

Меня снедали ненависть к себе и страх, что царица узнает мою жалкую тайну: желание избавиться от нее, желание избавиться от всех – от Авикуса, Маэла и в первую очередь от Эвдоксии, желание – впервые посетившее меня в ту ночь – превратиться в странника-одиночку, забыть свое имя, свою страну, свой путь, остаться наедине с собой.

Страшные мысли. Они отделяли меня от всего, что было мне дорого. Я запретил себе возвращаться к ним.

Но не успел я прийти в чувство, как в библиотеку вбежали Маэл и Авикус. С улицы доносился тревожный шум.

– Слышишь?!! – словно обезумев, вскричал Авикус.

– О боги, – отозвался я, – о чем кричат эти люди на улице?

Я понял, что горожане кипят от возмущения, а кое-кто стучит в наши двери и окна. В стены летели камни. Деревянные ставни еле держались в петлях.

– Что происходит? В чем причина? – испуганно спрашивал Маэл.

– Тише! – Я прислушался. – Они говорят, что мы заманили в дом богатого торговца, убили его и выбросили тело гнить на улице! Проклятая Эвдоксия! Вот что она наделала! Это же она убила торговца и натравила на нас толпу. Мы должны немедленно укрыться в святилище.

Я провел их вниз, отпер тяжелую дверь, и мы пошли по коридору, прекрасно сознавая, что теперь находимся в безопасности, но дом отстоять не сможем.

Нам оставалось только беспомощно слушать, как чернь врывается в здание и разрушает наше жилище, уничтожает мою новую библиотеку и все ценные вещи. Не нужно было обладать слухом вампира, чтобы понять: они подожгли дом.

Наконец, когда наверху все стихло и лишь несколько мародеров остались бродить среди тлеющих балок, мы вышли из своего убежища и в полном онемении уставились на развалины.

Прогнав негодяев и убедившись, что вход в святилище надежно замаскирован и неприступен, мы отправились в переполненную смертными таверну, где, приютившись у стола, смогли поговорить.

Место для этого было, мягко говоря, неподходящим, но иного мы в тот момент найти не могли.

Я рассказал Авикусу и Маэлу, что произошло в святилище, как Мать едва ли не до капли выпила кровь Эвдоксии, как я вмешался и спас Эвдоксии жизнь. Потом я объяснил, откуда взялся смертный торговец: они видели, как его привели и как вынесли тело, но не поняли, в чем дело.

– Они бросили труп там, где его легко найти, – сказал Авикус. – Как приманку для толпы.

– Да. Нашего жилища больше нет, – подвел я итог. – А святилище потеряно для нас до тех пор, пока путем замысловатых юридических уловок мне не удастся под новым именем выкупить то, что принадлежит мне под старым. Если же семья торговца потребует правосудия в отношении незадачливого первого владельца, может получиться, что нам и вовсе не удастся приобрести этот дом.

– И что ей от нас нужно? – спросил Авикус.

– Это оскорбление в адрес Тех, Кого Следует Оберегать, – заявил Маэл. – Она знает, что под домом их святилище, и специально устроила все так, чтобы смертные учинили бунт и разрушили наше жилище.

Я уставился на него во все глаза, намереваясь отругать за неумение сдерживать ярость. Но вместо этого неожиданно для себя признался:

– Такая мысль мне в голову не приходила. Но, по-видимому, ты совершенно прав. Это оскорбление в адрес Тех, Кого Следует Оберегать.

– Конечно, она старалась навредить Матери, – сказал Авикус.

– Именно так. Днем воры могут пробить мрамор, закрывающий вход в подземелье.

У меня потемнело в глазах от ярости, более подобающей существу помоложе. Ярость завладела моей волей.

– Что с тобой? – спросил Авикус. – Ты даже в лице изменился. Поделись с нами своими мыслями, скажи, что у тебя на душе.

– Не уверен, что найду подходящие слова, – сказал я, – но эти мысли не сулят ничего хорошего ни Эвдоксии, ни тем, кого она, по ее признанию, любит. Я прошу вас обоих накрепко закрыть свои мысли, чтобы никто не смог догадаться о вашем местонахождении. Отправляйтесь к ближайшим городским воротам, выходите и укройтесь в холмах от приближающегося рассвета. Завтра, едва зайдет солнце, приходите сюда. Я буду ждать.

Я проводил их и, убедившись, что они минуют ворота без помех, пошел прямиком в дом Эвдоксии.

Услышать, как внутри снуют туда-сюда ее рабы, не составило труда, и я бесцеремонно приказал им отворить дверь.

Эвдоксия, как всегда самонадеянная, велела им выполнить мой приказ.

Оказавшись внутри и увидев перед собой обоих юношей, я затрясся от гнева и сжег их на месте.

Всепожирающий огонь – ужасное зрелище. Я дрожал и хватал ртом воздух, но времени на наблюдения не было. Асфар помчался прочь, а Эвдоксия неистово закричала, чтобы я остановился, но я обратил в факел Асфара. Его жалобные крики заставили меня содрогнуться. Одновременно мне приходилось, собрав в кулак всю волю, противостоять невероятной силе Эвдоксии.

Огонь, подступивший к моей груди, обжигал так сильно, что я едва не умер, но все же смог устоять и изо всех сил швырнул свой собственный пламенеющий шар.

Ее смертные слуги бросились врассыпную.

Эвдоксия налетела на меня, сжав кулаки. Я увидел перед собой истинное олицетворение ярости.

– За что ты так со мной?! – воскликнула она.

Я обхватил ее обеими руками, невзирая на сопротивление, на окатившие меня волны огня, вынес из дома и поволок по темным улицам к дымящимся развалинам своего дома.

– Значит, ты натравила на мой дом толпу?! – кричал я. – После того как я спас твою жизнь, ты, осыпав меня лживыми благодарностями, лишила всех нас крова!

– Я тебя не благодарила, – отвечала она, извиваясь и вырываясь, толкая меня руками с удивительной мощью. Жар пламени тем временем лишал меня сил. – Ты молился, чтобы я умерла, умолял Мать уничтожить меня! – кричала она. – Ты сам сказал!

Наконец я добрался до дымящейся кучки обуглившегося дерева и мусора и, отыскав украшенную мозаикой дверь, поднял ее с помощью Мысленного дара.

Это заняло лишь миг, но Эвдоксия успела направить мне в лицо палящий удар.

Мои ощущения можно сравнить с теми, что испытывает смертный, которого окатили кипятком. Но тяжелая дверь отворилась, и я снова выстроил защитный барьер. Одной рукой удерживая Эвдоксию, другой я задвинул на место гигантский камень и начал пробираться по лабиринту коридоров к святилищу.

Снова и снова меня обжигало жаром, и каждый раз, когда она брала верх, я чувствовал запах паленых волос и видел витающий в воздухе дым.

Но даже спотыкаясь, я парировал удары и не давал Эвдоксии высвободиться. Все крепче сжимая ее, я открывал одну дверь за другой. Все ближе и ближе мы подбирались к святилищу, но я не позволял себе обрушить на предательницу всю свою силу.

Нет, эту привилегию я хранил для той, которая своим могуществом превосходила всех.

Наконец мы достигли святилища. Я швырнул Эвдоксию на пол.

Отгородившись от нее всем своим существом, я обратил взор к Матери и Отцу, но увидел лишь прежнюю безмолвную картину.

Не получив более ясного знака и отразив очередную чудовищную волну жара, я вновь схватил Эвдоксию, не дав ей возможности подняться на ноги, скрутил ей руки за спиной и преподнес жертву Матери. Я не смел подойти ближе, иначе я потревожил бы одежды царицы, что в сложившейся ситуации было бы святотатством.

Правая рука Матери вышла из состояния вечного покоя и потянулась к Эвдоксии, а голова Акаши вновь совершила легкое, почти неуловимое движение, губы дрогнули, обнажив клыки. Я выпустил из рук жертву и отступил на шаг. Эвдоксия закричала.

Я издал глубокий отчаянный вздох: «Да будет так!»

С безмолвным ужасом я наблюдал, как Эвдоксия беспомощно взмахивала руками и тщетно отталкивала Акашу коленями, пока ее тело не обмякло и не выскользнуло из объятий Матери на мраморный пол, превратившись в изящную белую восковую куклу. Она не издавала ни вздоха. Большие темные глаза утратили блеск жизни.

Но она не умерла. Отнюдь. Ибо обладала телом тех, кто пьет кровь, и душой тех, кто пьет кровь. Ее можно было погубить только огнем. И я ждал, собравшись на всякий случай с силами.

Давным-давно, еще в Антиохии, когда на нас напали незваные гости, Мать с помощью Мысленного дара подняла лампу и сожгла останки вампиров, облив их маслом. Так же она поступила со Старейшим в Египте. Что же ждет Эвдоксию?

Акаша поступила проще.

Внезапно я увидел, как из груди Эвдоксии вырвались языки пламени, а потом огонь побежал по ее жилам. Лицо оставалось по-прежнему невыразительным. Глаза были пусты. Руки и ноги дергались.

Не мой Огненный дар устроил эту казнь. То было могущество Акаши. Что же еще? Новая сила, веками дремавшая в ней, пробудилась, чтобы рассудить нас с Эвдоксией?

Я не смел гадать. Не смел сомневаться.

Языки огня, множившиеся благодаря легковоспламеняемой сверхъестественной крови, добрались до тяжелых расшитых одеяний – и теперь заполыхало уже все тело.

Пламя долго не стихало, но в конце концов угасло, оставив лишь поблескивавшую кучку золы.

Так не стало умного, образованного существа, носившего имя Эвдоксия. Не стало блистательного, очаровательного создания, древнего и достойного восхищения. Не стало той, что вселила в меня надежду, когда я впервые увидел ее лицо и услышал ее голос.

Я снял верхний плащ и, опустившись на колени, словно нищая поденщица, стер с пола храма все нечистые следы, а потом без сил забился в угол, прижался головой к стене и, к своему величайшему удивлению, а возможно, и к удивлению Матери и Отца, дал волю слезам.

Я оплакивал Эвдоксию, оплакивал и себя за то, что варварски сжег тех юношей, глупых, необузданных, необразованных бессмертных, Рожденных во Тьму, как мы сейчас говорим, лишь для того, чтобы стать пешками в нашей ссоре.

Я обнаружил в себе жестокость, вызывавшую в душе непреодолимое отвращение.

Наконец, удовлетворенный сознанием того, что подземный склеп неуязвим – ибо от мародеров нас отделяла груда развалин, – я отошел к дневному сну.

Я знал, что придется сделать завтра, – и ничто не могло изменить мое решение.

Глава 12

На следующую ночь мы встретились с Авикусом и Маэлом в таверне. Охваченные страхом, они слушали мою повесть с широко распахнутыми глазами.

Авикуса в отличие от Маэла услышанное известие повергло в печаль.

– Уничтожить ее? – прошептал он. – Неужели это было так уж необходимо?

Он не испытывал присущей мужчинам ложной гордости, заставляющей скрывать печаль и скорбь, и разрыдался.

– Как будто сам не знаешь, – сказал Маэл. – Ее неприязнь не знала удержу. Мариус это понял. Прекрати мучить его расспросами. Так было нужно.

Я не мог ответить Авикусу – слишком много сомнений в необходимости такого шага одолевали меня самого. Мой поступок был бесповоротным, и при мысли о нем у меня сжималось сердце – ужас такого рода имеет обыкновение поселяться в теле, а не в голове.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая за моими спутниками и размышляя, что значила для меня их привязанность. Мне было приятно общество обоих, я не хотел их покидать, но именно это и намеревался сделать.

Наконец, когда они закончили свой тихий спор, я жестом призвал их к молчанию, чтобы высказать те несколько замечаний, которые у меня имелись по поводу смерти Эвдоксии.

– Такой расплаты потребовал мой гнев, – объяснил я, – ибо какое другое качество, если не гнев, заставило меня так глубоко почувствовать оскорбление, нанесенное разрушением дома? Я не жалею, что ее больше нет. Ни в коем случае. Я уже говорил, что всего лишь предложил ее в жертву Матери, а почему Мать захотела эту жертву принять, мне неведомо.

Давно, еще в Антиохии, я приносил жертвы к ногам божественной четы. Я приводил в храм преступников, опоив их зельем. Но ни Мать, ни Отец не хотели их крови.

Не знаю, почему Мать выпила кровь Эвдоксии. Быть может, дело в том, что Эвдоксия предлагала себя сама, а я молил послать мне знак. Так или иначе, что случилось, то случилось и в отношении Эвдоксии все кончено. Она ушла и унесла с собой красоту и очарование.

Но послушайте внимательно, что я сейчас скажу. Я ухожу от вас. Покидаю ненавистный мне город и забираю с собой Мать и Отца. Однако вам настоятельно советую оставаться вместе; не сомневаюсь, что так и будет, ибо ваша любовь друг к другу и есть источник силы, помогающей вам выжить.

– Но зачем тебе уходить? – воскликнул Авикус. На его выразительном лице отражалась буря эмоций. – Как ты можешь? Мы же были счастливы втроем, мы охотились вместе и нашли столько злодеев! Почему ты уходишь?

– Я должен остаться один, – ответил я. – Так всегда было и будет.

– Мариус, это безрассудство, – вставил Маэл. – Ты снова заползешь в гробницу божественной четы и проспишь, пока не ослабеешь настолько, что не сможешь самостоятельно встать.

– Возможно. Но если такое случится, – сказал я, – вы можете не сомневаться, что Те, Кого Следует Оберегать, в безопасности.

– Ничего не понимаю!

Авикус снова дал волю слезам. Теперь он оплакивал не только Эвдоксию, но и меня.

Я не стал его останавливать. В тускло освещенной таверне было слишком много посетителей, чтобы кто-то обратил внимание на человека – скорее всего, пьяного, – прикрывшего белой рукой лицо и ронявшего слезы в чашу с вином.

На лице Маэла застыла маска горя.

– Я должен уйти, – пытался объясниться я. – Вам же следует понять, что самое главное – сохранить тайну Матери и Отца. Пока я с вами, их безопасность под угрозой. Всякое существо, даже такое слабое, как рабы Эвдоксии Асфар или Рашид, может проникнуть в ваши мысли.

– А с чего ты взял, что они прочли наши мысли? – запротестовал Маэл.

Сердце мое разрывалось от боли, но я остался непоколебим.

– Если я буду один, – объяснил я, – то больше никто не узнает, где сокрыты Священные Прародители. – Я замолчал, чувствуя себя совершенно несчастным, мечтая поскорее покончить с этим разговором и безмерно презирая собственную слабость.

Я снова спросил себя, почему бежал от Пандоры, и внезапно подумал, что по той же самой причине навлек гибель и на Эвдоксию – связь между этими женщинами в моей душе была много крепче, чем я осмеливался признать.

Но нет, неправда. Точнее, я не мог утверждать это наверняка. Я понимал только, что одновременно и слаб и силен, что я мог бы полюбить Эвдоксию – возможно, так же сильно, как и Пандору, – если бы время предоставило мне такую возможность.

– Останься с нами, – взмолился Авикус. – Я не виню тебя в содеянном. Не вздумай уходить из-за меня. Признаться, я действительно пал жертвой ее чар, но вовсе не питаю к тебе злых чувств.

– Знаю, – отозвался я, взяв его за руку и стараясь приободрить. – Но мне нужно остаться одному. – Мне нечем было его утешить. – Теперь послушайте меня. Вам прекрасно известно, как искать себе убежище. И вы его найдете. Сам я пойду в дом Эвдоксии, потому что мне нужно подготовиться к отъезду, а другого места, где можно работать, у меня нет. Если хотите, можете пойти со мной и посмотреть, найдутся ли под зданием подходящие склепы, но это может быть опасно.

Никому из них не хотелось приближаться к дому Эвдоксии.

– Отлично. Вижу, у вас довольно своей мудрости. Оставляю вас заниматься своими делами. Обещаю, что еще несколько ночей проведу в Константинополе. Мне хочется навестить некоторые места, в частности великие соборы и императорский дворец. Приходите ко мне в дом Эвдоксии, или же я сам вас найду.

Я поцеловал их так, как целуют мужчины: грубовато, с резкими, пылкими жестами, крепко обняв, – а потом ушел своей дорогой.

Дом Эвдоксии был совершенно пуст. Но здесь явно побывал какой-то смертный раб, поскольку почти в каждой комнате горели лампы.

Я тщательно обыскал ее просторные залы, но не нашел и следа пришельца. Не обнаружил и никого из тех, кто пьет кровь. И пышно убранную гостиную, и просторную библиотеку окутывала завеса безмолвия, а единственным звуком было журчание фонтанов в прелестном внутреннем дворике, куда днем проникало солнце.

Под домом располагались склепы с массивными бронзовыми сундуками – я сосчитал их, чтобы убедиться, что уничтожил всю бессмертную свиту.

Потом я без труда разыскал склеп, куда она спускалась в дневные часы, где хранила свои богатые сокровища. Там стояли два великолепных саркофага, украшенные золотом, серебром, рубинами, изумрудами и крупными, идеально круглыми жемчужинами.

Почему два? Я не знал, но мог предположить, что у Эвдоксии был спутник, который покинул ее.

Пока я исследовал роскошную комнату, меня охватила тоска, подобная чувству, не оставлявшему меня в Риме с тех пор, когда я осознал, что навсегда потерял Пандору и никогда ее не верну. Даже хуже, потому что Пандора была хоть и далеко от меня, но жива, а Эвдоксия умерла.

Я встал на колени у одного из саркофагов, положил голову на руки и оплакал ее, как и прошлой ночью.

Я пробыл там немногим дольше часа, тратя драгоценное время на мрачные угрызения совести, когда внезапно с лестницы донесся звук шагов.

Я узнал шаги бессмертного, но при этом не сомневался, что ранее его не встречал.

Я не двинулся с места. Кто бы это ни был, силой он не обладал, тем более что это слабое юное существо позволило себя обнаружить.

Передо мной, освещая путь факелом, возникла молодая девушка, даже девочка, – с черными волосами, разделенными пробором и падавшими на плечи. Она выглядела не старше, чем была Эвдоксия, когда Родилась во Тьму, и одевалась столь же изысканно. На безупречном лице тревожно сверкали глаза. Девушка раскраснелась – то говорила в ней еще окончательно не утраченная человеческая плоть. Поразившая меня серьезность ее лица делала черты резче, а полные алые губы – выразительнее.

Конечно, в жизни мне встречались и более красивые создания, чем это дитя, но я не мог их припомнить. Ее очарование так потрясло меня, что я почувствовал себя абсолютным глупцом.

Тем не менее я мгновенно понял, что эта девушка была бессмертной возлюбленной Эвдоксии, что ее выбрали за несравненную красоту, ум и образованность и что, перед тем как призвать нас к себе, Эвдоксия тщательно спрятала ее.

Вот кому принадлежал второй саркофаг. Эту девушку действительно сильно любили.

Да, мои выводы были очевидными и логичными, так что можно было помолчать. Я не сводил глаз с ослепительной красавицы, стоявшей в дверях склепа с высоко поднятым над головой факелом и взволнованно глядевшей на меня.

Наконец она заговорила приглушенным шепотом:

– Ты убил ее, да? – Ее бесстрашие было порождено либо молодостью, либо удивительной храбростью. – Ты ее уничтожил! Ее больше нет!

Я поднялся на ноги, словно повинуясь приказу царицы. Девушка смерила меня взглядом, и на лице ее отразилась безысходная грусть.

Видя, что она вот-вот рухнет на пол, я успел подхватить ее, поднял на руки и медленно понес вверх по мраморной лестнице.

С тяжелым вздохом она уронила голову мне на грудь.

Я внес ее в богато украшенную спальню и уложил на просторную кровать.

Однако она отказалась лежать на подушках и предпочла сесть. Я опустился рядом.

Я ожидал расспросов, вспышек ярости, ненависти, хотя сил у нее было маловато. Ей едва ли исполнилось лет десять во Крови. И я удивился бы, узнав, что к моменту превращения ей исполнилось хотя бы четырнадцать.

– Где ты пряталась? – спросил я.

– В старом доме, – тихо ответила она. – В заброшенном здании. Она настояла, чтобы я оставалась там. Обещала прислать за мной.

– Когда? – спросил я.

– Когда она покончит с тобой – либо уничтожит, либо прогонит из города.

Она подняла глаза.

Прелестная девочка, которая так и не стала женщиной! Мне так хотелось расцеловать ее щечки. Но скорбь ее была неподдельна и слишком сильна.

– Она сказала, что будет битва, – продолжала она, – что ты едва ли не самый могущественный из всех, кто когда-либо приходил в этот город. С остальными справиться было легко. Но на этот раз она сомневалась в исходе дела и потому спрятала меня.

Я не смел прикоснуться к ней. Но меня снедало желание защитить ее, сжать в объятиях, объяснить, что если ей хочется колотить меня кулаками в грудь и осыпать проклятиями, то я не возражаю, а если хочется плакать – пусть плачет.

– Что ты молчишь? – спросила она с любопытством и обидой во взгляде. – Почему не говоришь ни слова?

Я покачал головой.

– А что здесь скажешь? – спросил я. – Мы сильно повздорили. Я не искал ссоры – напротив, я надеялся жить рядом с вами в мире.

Девушка даже улыбнулась.

– Такого она не допустила бы, – поспешно вставила она. – Если бы ты знал, скольких она уничтожила... Хотя... я и сама этого не знаю.

В ее словах крылось слабое утешение для моей совести, но я не поддался соблазну.

– Она говорила, что город принадлежит ей, что для защиты Константинополя нужна сила императрицы. Она забрала меня из дворца, где я была рабыней, и привела сюда среди ночи. Мне было очень страшно. Но я полюбила ее. Она не сомневалась, что так и будет. А какие истории она рассказывала! Столько она всего повидала! Когда приходили чужаки, она прятала меня и сражалась с ними, пока вновь не оставалась единственной владычицей города.

Я внимательно прислушивался к ее неспешной печальной речи и кивал в знак сочувствия.

– Как же ты будешь жить, если я тебя оставлю? – спросил я.

– Никак! – ответила она и заглянула мне в глаза. – Не оставляй меня. Умоляю. Не представляю себе жизни в одиночестве.

Я выругался про себя.

Девушка это услышала, и в глазах ее сверкнула боль.

Я встал и прошелся по комнате. Я оглянулся на эту юную женщину с нежным ртом и длинными распущенными черными волосами.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Зенобия, – ответила она. – Почему ты не читаешь мои мысли? Она всегда так делала.

– Я могу прочесть, – объяснил я, – если захочу. Но предпочитаю с тобой разговаривать. Твоя красота удивляет, мне нравится слышать твой голос. Кто превратил тебя в вампира?

– Один из ее рабов – тот, кого звали Асфаром. Его тоже больше нет... Никого не осталось... Я видела пепел.

Она махнула рукой в сторону дальних комнат и пробормотала несколько имен.

– Да, – кивнул я, – все мертвы.

– Ты и меня убил бы, останься я здесь, – продолжила она с тем же удивленно-обиженным выражением лица.

– Возможно, – ответил я. – Но все уже позади. Мы свое отвоевали. А когда война окончена, все меняется. Кого еще спрятали?

– Никого, только меня вместе со смертной рабыней. Сегодня, когда я проснулась, ее уже не было.

Зенобия говорила правду.

Я чувствовал себя донельзя удрученным и выглядел не лучше.

Она повернулась и медленно, как бывает, когда человек пережил глубокое потрясение, засунула руку под пышные подушки в изголовье и извлекла кинжал. Потом поднялась и направилась ко мне, обеими руками направляя клинок прямо мне в грудь, но при этом глядя в пространство, избегая встретиться со мной глазами. Длинные волнистые черные волосы обрамляли лицо.

– Я должна отомстить, – тихо проговорила она, – но ты остановишь меня прежде, чем я нанесу удар.

– Лучше не пытайся, – сказал я тем же спокойным голосом, каким говорил с ней с самого начала, и мягко оттолкнул кинжал.

Нежно обняв Зенобию, я отвел ее обратно к кровати.

– Почему она не дала тебе Кровь? – спросил я.

– Ее кровь слишком сильна для нас. Это ее слова. Всех рабов похищали и превращали в тех, кто пьет кровь, под ее руководством. Она говорила, что не может разделить с нами кровь. С ней придет сила и безмолвие. Создатель не слышит мыслей своего создания. Так она объясняла. Поэтому меня создал Асфар. Я была глуха к нему, а он не слышал меня. Она должна была держать нас в подчинении, что не удалось бы, раздели она с нами Могущественную Кровь.

Меня ранило сознание того, что Эвдоксия была хорошей наставницей, а теперь она умерла.

Зенобия внимательно следила за мной и вдруг простодушно спросила:

– Почему я тебе не нужна? Что сделать, чтобы ты не прогнал меня? – В ее голосе зазвучала нежность. – Ты очень красивый, у тебя светлые волосы, голубые глаза, ты высок и похож на бога! Даже она находила тебя красивым. Она сама так сказала. Мне не позволялось тебя видеть. Но она говорила, что ты похож на северянина, описывала, как ты расхаживаешь в красных одеждах...

– Перестань, пожалуйста, – сказал я. – Не нужно мне льстить. Это ни на что не повлияет. Я не могу взять тебя с собой.

– Почему? Потому что мне известно о Матери и Отце?

Я был потрясен.

Нужно прочесть ее мысли, все до единой, обшарить всю ее душу, выяснить, что еще ей известно, думал я, но заниматься этим не желал. Мне не хотелось познать ее слишком близко. Нельзя было отрицать, что на меня действовала ее красота.

В отличие от моей Пандоры, воплощения совершенства, в этом прелестном существе сохранялось искушение девственности, сулящее возможность сотворить из нее все, что пожелаешь, ничего не потеряв... Однако мне отчего-то казалось, что в этом обещании таится ложь.

Стараясь не обидеть ее, я сердечно прошептал в ответ:

– Именно по этой причине я не могу взять тебя с собой. И должен остаться один.

Зенобия склонила голову.

– Что же мне делать? Сюда придут люди, смертные люди! Они захотят, чтобы им заплатили налог на дом, или еще что-нибудь придумают. Меня найдут, объявят ведьмой или еретичкой, выволокут на улицу. Или обнаружат меня днем, когда я буду спать в подвале сном покойницы... Тогда меня вынесут наверх, чтобы вернуть к жизни, и солнце убьет меня!

– Прекрати, я все понимаю, – сказал я. – Разве ты не видишь, я стараюсь что-нибудь придумать! Оставь меня ненадолго.

– Если я оставлю тебя, то начну плакать или кричать от горя. Тогда ты скажешь, что я невыносима, и прогонишь меня.

– Не прогоню, – ответил я. – Помолчи.

Я мерил шагами комнату, переживая за нее, и душа моя болела из-за всего, что со мной приключилось. Казалось, меня настигло возмездие за убийство Эвдоксии. Мне грезилось, что это дитя – фантом, восставший из праха Эвдоксии, вернувшийся, чтобы помешать мне бежать от последствий.

Наконец я послал мысленный призыв Авикусу и Маэлу. Используя всю свою силу, я настоятельно попросил, даже приказал им прийти в дом Эвдоксии, невзирая ни на какие препятствия. Я сказал, что они нужны мне и что я буду ждать их прибытия.

Потом я сел рядом с юной пленницей и сделал то, что мне хотелось с самого начала: откинул назад ее тяжелые черные волосы и поцеловал в мягкую щеку. Я понимал, что в моих поцелуях ощущается страсть, но прикосновение ее нежной детской кожи и густых волнистых волос сводило меня с ума, и я не мог обуздать себя.

Она вздрогнула, но сопротивляться не стала.

– Эвдоксия страдала? – спросила она.

– Если и страдала, то не сильно, – ответил я, отстраняясь. – Объясни мне, почему она попросту не уничтожила меня? Зачем пригласила к себе? Зачем говорила со мной? Зачем дала мне надежду, что мы сможем достичь взаимопонимания?

Зенобия задумалась.

– Ты обладал привлекательностью, которой не было у остальных, – наконец объяснила она. – Дело не только в твоей красоте, хотя она имела большое значение. Ей всегда была важна красота. Она рассказала мне, что слышала о тебе от одной женщины, когда еще жила на Крите.

Не смея перебивать, я уставился на нее во все глаза.

– Много лет назад та римлянка забрела на остров Крит, – продолжала девушка. – Она искала тебя, говорила о тебе: Мариус из Рима, патриций по рождению, ученый по призванию. Та женщина любила тебя. Она не оспаривала прав Эвдоксии на остров. Ей нужен был только ты. Убедившись, что тебя там нет, она уехала.

От горя и волнения я лишился дара речи. Пандора! Впервые за триста лет я получил от нее весточку.

– Не плачь из-за нее, – нежно сказала Зенобия. – Это случилось так давно! Конечно, время лечит любовь. А если не лечит, это уже беда.

– Не лечит, – невнятно произнес я со слезами на глазах. – Что еще она говорила? Пожалуйста, расскажи мне все, что вспомнишь, любую мелочь.

Сердце билось у меня в груди как безумное. Казалось, я вообще позабыл о том, что у меня есть сердце, а теперь оно вдруг обнаружилось.

– Что еще? – Зенобия помолчала. – Пожалуй, больше ничего. Та женщина была бы сильным врагом. Эвдоксия всегда в первую очередь думала о соперниках. Уничтожить ту женщину она бы не смогла, но и определить, откуда у нее столько силы, ей не удалось. Ее загадка оставалась без ответа, пока в Константинополе не появился ты, Мариус-римлянин, – в блистательных алых одеждах, с кожей белой, как мрамор, вечерами шагающий по городу с решимостью смертного.

Она умолкла. Подняла руку и поднесла ее к моему лицу.

– Не плачь. Это ее слова: «...с решимостью смертного».

– Откуда же ты узнала о Матери и Отце? – спросил я. – И что означают для тебя эти слова?

– Она произносила их с изумлением, – ответила Зенобия. – Говорила, что ты безрассуден, если не безумен. Но, видишь ли, она всегда бросалась из крайности в крайность – так уж была устроена. Эвдоксия проклинала тебя за то, что Мать и Отец оказались в нашем городе, но в то же время хотела привести тебя в свой дом. По этой причине меня пришлось спрятать. Но мальчиков она оставила, ведь их она любила меньше.

– А Мать и Отец? – повторил я. – Ты знаешь, кто они такие?

Зенобия покачала головой.

– Знаю только, что они у тебя – или были у тебя, когда она о них говорила. Мать и Отец – самые первые из нас?

Я не ответил. Но поверил, что больше ей ничего не известно, пусть с моей стороны это и было опрометчиво.

Настал момент проникнуть в ее разум, призвать на помощь способность увидеть ее прошлое и настоящее, познать ее мысли – от самых потаенных до мимолетных.

Она смотрела на меня ясными глазами, не задавая вопросов, словно чувствовала, чем я занимаюсь – или пытаюсь заниматься. Казалось, она не собирается что-либо скрывать.

Но что я выяснил? Только то, что она сказала правду: «Больше я ничего не знаю о твоей бессмертной красавице». Она проявляла терпение, но внезапно меня окатило волной неподдельной скорби: «Я любила Эвдоксию. Ты уничтожил ее. И теперь не можешь оставить меня в покое».

Я встал и снова зашагал по комнате. Пышная византийская обстановка душила меня. Толстые узорчатые драпировки наполняли воздух пылью. В помещении не осталось и щелки, куда проникала бы свежесть ночи, – слишком далеко находились мы от внутреннего садика.

Но что мне было нужно? Избавиться от этого существа? Нет, избавиться от сознания, что она существует, что я повстречался с ней, что я вообще ее видел... Но разве такое возможно?

Мои размышления прервал какой-то звук, и я осознал, что наконец-то пришли Авикус и Маэл.

Минуя череду комнат, они добрались до спальни и, войдя, с изумлением увидели потрясающую юную женщину, сидевшую на краю необъятной постели, устланной многочисленными покрывалами.

Я молчал, давая им время оправиться от шока. Авикус сразу же испытал к Зенобии такую же симпатию, как к Эвдоксии, хотя девушка пока что не произнесла ни слова.

В Маэле я отметил подозрительность и легкую озабоченность. Он испытующе посмотрел на меня, вполне владея собой. Красота молодой женщины не произвела на него чарующего впечатления.

Авикус пододвинулся поближе к Зенобии, и, наблюдая за ним, глядя, как в его глазах разгорается страсть, я нашел выход. Я увидел желанный выход совершенно четко, и в этот миг меня охватило чувство глубочайшего сожаления. Торжественный обет одиночества тяжелым бременем обрушился на душу, словно я принял его во имя божества – впрочем, так оно и было. Я принял его во имя Тех, Кого Следует Оберегать. Но нельзя было думать о них в присутствии Зенобии.

Что же до юной красавицы, то ее гораздо больше тянуло к Авикусу – возможно, из-за его мгновенного и совершенно очевидного интереса, чем к отстраненному и подозрительному Маэлу.

– Спасибо, что пришли, – сказал я. – Мне известно, что вы не испытывали желания появляться в этом доме.

– Что случилось? – спросил Маэл. – Кто она такая?

– Спутница Эвдоксии, спрятанная от нас до окончания битвы. Теперь, когда все позади, появилось это дитя.

– Дитя? – мягко переспросила Зенобия. – Я не ребенок.

Авикус с Маэлом снисходительно улыбнулись, хотя на ее серьезном лице отразилось неодобрение.

– Я ничуть не младше, чем была Эвдоксия, когда ей передали Кровь, – объяснила Зенобия. – «Никогда не передавай Кровь человеку более зрелого возраста, – говорила моя создательница, – ибо более зрелый возраст порождает страдания вследствие привычек, приобретенных в смертной жизни». Все рабы Эвдоксии получали Кровь в моем возрасте и становились уже не детьми, но теми, кто готов к вечной жизни во Крови.

Я ничего не сказал, но ее слова навсегда остались со мной. Обрати внимание. Навсегда. Через тысячу лет настал момент, когда слова эти обрели для меня особый смысл, они возвращались ко мне каждую ночь, мучая и терзая меня. Но мы уже скоро подойдем к этому моменту: тысячелетие пронесется почти незаметно.

Так на чем я остановился?

Да. Зенобия произнесла свою короткую речь по обыкновению нежно и кротко, а когда замолчала, я заметил, что Авикус совершенно очарован. Правда, я понимал, что это отнюдь не означает всецелой и бесконечной любви, но видел, что все преграды между ним и девочкой стерты.

Он сделал еще один шаг по направлению к ней, но, казалось, не представлял, как выразить восхищение ее красотой, а потом бесконечно удивил меня, заговорив первым.

– Мое имя Авикус, – сказал он. – Я старинный друг Мариуса. – Он взглянул на меня и, вновь повернувшись к Зенобии, спросил: – Ты одна?

– Совсем одна, – ответила она, успев бросить взгляд в мою сторону и удостовериться, что я не намерен заставлять ее молчать. – И если вы – все вы или кто-то один – не возьмете меня с собой, я погибну.

Я кивнул, обращаясь к обоим своим давним спутникам. Маэл испепелил меня взглядом и, отрицательно покачав головой, посмотрел на Авикуса.

Но Авикус не сводил глаз с девочки.

– Мы не оставим тебя без защиты, – заявил он. – Это немыслимо. Но сейчас ты должна уйти. Нет, лучше уйдем мы. В доме много комнат. Мариус, где нам поговорить?

– В библиотеке, – немедленно отозвался я. – Зенобия, ничего не бойся и не пытайся подслушивать, потому что ты сможешь уловить лишь обрывки, а значение имеет только целое. Только весь разговор способен передать подлинные сердечные порывы.

Я провел своих спутников в чудесную библиотеку Эвдоксии, и мы поспешно заняли те же места, что и в прошлый раз.

– Заберите ее, – сказал я. – Я не смогу взять ее с собой. Как я уже говорил, мне необходимо уехать и увезти отсюда Мать и Отца. Возьмите ее под свое крыло.

– Невозможно, – заявил Маэл. – Она слишком слаба. И она мне не нужна. Повторяю: она мне не нужна!

Авикус протянул руку и накрыл пальцы Маэла своей ладонью.

– Мариус не может забрать ее. Это истинная правда. У него нет выбора. Он не может держать при себе такую малышку.

– Малышку, – с отвращением произнес Маэл. – Скажи как есть: хилую, невежественную девчонку, которая навлечет на нас беду!

– Умоляю, дайте ей приют, – вмешался в спор я. – Научите всему, что знаете. Научите всему, что ей нужно, чтобы выжить в одиночестве.

– Она же женщина, – неприязненно заметил Маэл. – Как она сможет выжить одна?

– Маэл, для тех, кто пьет кровь, пол не имеет значения, – ответил я. – Как только она наберется сил, как только усвоит достаточно знаний, она при желании сможет жить не хуже Эвдоксии – так, как сама того захочет.

– Нет, она мне не нужна, – упорствовал Маэл. – Я ее не возьму. Ни за что! Ни на каких условиях!

Я собрался было заговорить, но выражение его лица яснее любых слов открыло мне ту истину, о которой он сам не подозревал. Он никогда не смирится с Зенобией. Оставив ее с ним, я подвергну ее опасности. Либо он бросит ее, либо отречется от нее, если не хуже. Это вопрос времени.

Взглянув на Авикуса, я увидел, что он, к несчастью, находится во власти слов Маэла. Как всегда, Маэл заставил его подчиниться. Как всегда, он не мог прорваться сквозь стену гнева Маэла.

Авикус стал умолять. Конечно, их жизнь сильно изменится. Разве им сложно научить ее охотиться? Она наверняка уже умеет это делать. В ней не так много человеческого, в этой милой девочке. Она не безнадежна. Как можно отказать мне в столь небольшой просьбе?

– Я хочу, чтобы она осталась с нами, – сердечно сказал Авикус. – Я нахожу ее весьма славной. И в ней есть прелесть, согревшая мое сердце.

– Именно так, – согласился я. – Подлинная прелесть.

– Что в том пользы для тех, кто пьет кровь? – спросил Маэл. – Вампиру обязательно быть прелестным?

Я не мог продолжать. Мне вспомнилась Пандора. Боль при мысли о ней была настолько резкой, что я не мог произнести ни слова. Но я увидел Пандору как наяву. Я видел, что в ней сочетались и страсть, и прелесть, что подобные черты присущи как мужчинам, так и женщинам и что они вполне могут расцвести в Зенобии.

Я отвел глаза, не в состоянии участвовать в их споре, но неожиданно осознал, что Авикус рассердился, а Маэл кипит от ярости.

Когда я оглянулся на них, оба замолчали. Авикус посмотрел на меня, считая, что я обладаю авторитетом, хотя я знал, что в реальности это не так.

– Я не могу управлять вашим будущим, – сказал я. – Вам известно, что я ухожу.

– Останься. И пусть она живет с нами, – предложил Авикус.

– Немыслимо! – воскликнул я.

– Ты упрямец, Мариус, – мягко проговорил Авикус. – Тебя пугает сила твоих собственных страстей. Мы могли бы устроиться в этом доме вчетвером.

– Я навлек смерть на владелицу дома, – возразил я. – И не смогу здесь жить. Оставаясь здесь так долго, я уже совершаю богохульство по отношению к древним богам. И они непременно отомстят – не столько потому, что они существуют, сколько потому, что я в свое время чтил их. И сколько можно объяснять: я должен уехать из этого города и перевезти Тех, Кого Следует Оберегать, в безопасное место.

– Дом принадлежит тебе по праву, – настаивал Авикус. – Ты же сам предложил нам жить здесь.

– Не вы ее убили, – отрезал я. – Давайте вернемся к главному вопросу. Вы возьмете девочку?

– Не возьмем, – ответил Маэл.

Авикус промолчал. У него не оставалось выбора.

Я отвернулся. Все мои мысли занимала Пандора, Пандора на острове Крит – чего я не мог и вообразить. Пандора, моя вечная скиталица.

Долгое время я не мог вымолвить ни слова.

Потом поднялся и, не обращаясь к ним более, ибо оба разочаровали меня, вернулся в спальню, где на постели лежало, закрыв глаза, очаровательное юное создание.

Ее освещал мягкий свет лампы. Привлекательная и податливая: водопад волос на подушках, безупречная кожа, полуоткрытый рот.

Я присел рядом.

– За что тебя выбрала Эвдоксия, если не считать красоты? Она не говорила?

Она открыла глаза, вздрогнув словно от неожиданности – что вполне возможно, учитывая ее молодость, – задумалась и наконец тихо ответила:

– За остроту ума, за то, что я помнила наизусть целые книги. Я часто декламировала ей по памяти. – Не поднимаясь с подушек, она сложила руки так, будто держала в них открытую книгу. – Мне хватало одного взгляда на страницу, чтобы запомнить текст. И по мне – одной из сотни служанок императрицы – некому было горевать. Я была девственницей. И рабыней.

– Понятно. А еще?

Я чувствовал, что у двери стоит Авикус, но ничем не показывал своей осведомленности.

Зенобия подумала, прежде чем ответить.

– Она говорила, что у меня неиспорченная душа, что, несмотря на всю порочность императорского дворца, я способна слышать музыку дождя.

Я кивнул.

– Ты до сих пор слышишь ту музыку?

– Да, – отвечала она, – даже еще чаще. Но если ты уйдешь, музыка меня не спасет.

– Уйду, но перед уходом дам тебе кое-что.

– Что? Что дашь? – Она села, опершись на подушки. – Что может меня спасти?

– А ты как думаешь? – ласково спросил я. – Моя кровь.

Я услышал, как Авикус задохнулся от изумления, но не обратил на него внимания. В те минуты для меня никого, кроме нее, не существовало.

– Я силен, дитя мое, очень силен. Пей мою кровь, сколько пожелаешь, и тогда ты совершенно преобразишься.

Мое решение и озадачило, и обнадежило ее. Она застенчиво подняла руки и положила их мне на плечи.

– Прямо сейчас?

– Да, – ответил я. Я принял удобную позу, дал ей обхватить меня обеими руками и, почувствовав, как ее зубы впиваются мне в шею, глубоко вздохнул. – Пей, драгоценная. Соси сильнее, чтобы впитать как можно больше крови.

Мое сознание затопил поток беспорядочных видений императорского дворца, золотых комнат, пиршеств, музыкантов и колдунов, залитого солнцем города с неистовыми гонками колесниц на ипподроме, толпы, взорвавшейся аплодисментами, императора, поднявшегося в ложе поприветствовать почитателей, гигантских процессий, направляющихся в собор Святой Софии, свечей и благовоний и снова – дворцового великолепия, но уже под этой крышей.

Я ослаб. Меня подташнивало. Но я не обращал внимания. Важно было отдать ей все, что она сможет взять.

Наконец она упала на подушки, я посмотрел на нее и увидел, что Кровь отняла всю краску у ее щек.

С трудом приподнявшись, она села, чтобы взглянуть на меня, и уставилась во все глаза, словно новорожденный вампир – как будто она раньше и не обладала истинным зрением, даруемым Кровью.

Она соскользнула с кровати и прошлась по комнате, описывая большой круг, сжимая правой рукой ткань туники и широко распахнув горящие глаза. Лицо ее сияло белизной.

Она разглядывала меня, будто увидела впервые. И вдруг остановилась, расслышав в отдалении звуки, к которым прежде оставалась глухой. Она прижала к ушам ладони. На ее по-прежнему прелестном лице читалось благоговение.

Я попытался встать на ноги, но сил не хватало. Авикус поспешил мне на помощь, но я махнул рукой, отсылая его прочь.

– Что ты с ней сделал?! – воскликнул он.

– Смотрите сами, что я сделал, – ответил я. – Смотрите, вы, оба, те, кто отказался от нее. Я дал ей свою кровь. Я дал ей шанс.

Я подошел к Зенобии и заставил посмотреть мне в глаза.

– Слушай внимательно, – сказал я. – Эвдоксия рассказывала, как жила в самом начале? Ты знаешь, что можешь охотиться на улицах, выдавая себя за мужчину?

Она уставилась на меня новыми глазами, слишком потрясенная, чтобы понять мои слова.

– Ты знаешь, что если обрезать твои волосы, то в течение одного дня они отрастут снова и будут по-прежнему длинными и густыми?

Она покачала головой, а взгляд ее блуждал по комнате, мимолетно задерживаясь то на моем лице, то на многочисленных бронзовых лампах, то на мозаике, украшавшей стены и пол.

– Послушай, прелестное дитя, у меня не так уж много времени, чтобы обучить тебя, – сказал я. – А я намерен оставить тебя вооруженной не только силой, но и знаниями.

Еще раз заверив ее, что волосы отрастут, я обрезал их, глядя, как прекрасные пряди падают на пол, а потом провел ее на мужскую половину и переодел в платье мальчиков.

Затем, строго приказав Маэлу и Авикусу оставить нас, я повел ее в город и постарался научить ее имитировать мужскую походку и не бояться улиц, познакомить с жизнью таверн, о чем она и мечтать не смела, и показать ей, как самостоятельно охотиться.

Пока мы были вдвоем, я находил ее столь же очаровательной, что и прежде. Теперь же она казалась мне старшей и более мудрой сестрой. И когда она засмеялась, заказав в таверне по нашему обычаю ненужную чашу вина, я почти уже решился позвать ее с собой, но в следующее мгновение понял, что не смогу.

– А ты все равно не выглядишь мужчиной, – улыбнулся я, – даже без волос.

– Само собой, – рассмеялась она. – Я знаю. Но когда еще я могла бы попасть в такое место, если бы не ты!

– Теперь ты можешь все, что угодно, – объяснил я. – Подумай только! Можешь стать мужчиной. Можешь стать женщиной. Можешь стать бесполой. Подыскивай, как я, злодеев и никогда не захлебнешься смертью. Но никогда, ни в радости, ни в печали, не подвергай себя опасности, не позволяй другим присматриваться к тебе со стороны. Соизмеряй свои силы и будь осторожна.

Она кивнула, широко раскрыв восхищенные глаза. Конечно, мужчины в таверне поглядывали на нее, уверенные, что я привел симпатичного мальчика. Я поспешил забрать ее оттуда, пока ситуация не вышла из-под контроля, но дал ей время поупражняться в чтении мыслей окружающих и зачаровать бедного раба, что принес нам вино.

Пока мы шагали по улицам, я давал ей беспорядочные, но полезные советы относительно обычаев смертных. Я наслаждался каждой минутой!

Она раскрыла передо мной все тайны императорского дворца, чтобы мне легче было проникнуть туда и удовлетворить свое любопытство, а потом мы снова оказались в таверне.

– С годами ты возненавидишь меня за то, что я сделал с Эвдоксией и с остальными, – предостерегал я.

– Нет, неправда, – искренне возразила она. – Пойми же, Эвдоксия не давала мне ни минуты свободы, а остальные лишь презирали меня или завидовали – не знаю, что вернее.

Я кивнул в знак согласия, но спросил:

– Как ты думаешь, зачем Эвдоксия рассказала мне историю своей жизни – как она бродила по Александрии, переодевшись мальчиком, если тебе она даже не упомянула об этом?

– Она питала надежду полюбить тебя, – ответила Зенобия. – Она сама признавалась мне – как ты понимаешь, не открыто, но выдавая себя рассказами о тебе, страстным желанием познакомиться. Но на эти эмоции наложились осмотрительность и коварство. И страх перед тобой победил.

Я молчал, обдумывая ее слова, а вокруг звучала чарующая музыка смертной жизни.

Зенобия тем временем продолжила:

– От меня ей не требовалось ни понимания, ни знания ее натуры. Я вполне устраивала ее как игрушка. Даже когда я читала ей или пела, ей не было до меня дела. Но ты... В тебе она видела равного. Когда она заговаривала о тебе, ей было все равно, слушают ее или нет. Она продолжала строить планы, как заманить тебя в свой дом, как поговорить с тобой. Ты стал для нее наваждением, исполненным страха. Понимаешь?

– Все пошло не так, – сказал я. – Нам пора. Мне нужно еще многое тебе показать. До рассвета остались считанные часы.

Мы вышли в ночь, крепко обнявшись. Как же мне нравилось учить ее! Это занятие всецело захватило меня.

Я показал, как без труда взбираться на стены, как проходить мимо людей, скрываясь в тени, как приманивать смертные жертвы.

Мы пробрались в собор Святой Софии, что Зенобия прежде считала невозможным, и впервые с тех пор, как она получила Кровь, ей удалось посмотреть на великий храм, столь близко знакомый ей в смертной жизни.

Наконец, когда мы оба утолили ночную жажду жертвами, пойманными в темном переулке, и она познала всю меру обретенной силы, мы вернулись в дом.

Там я отыскал официальные документы, устанавливавшие право собственности, изучил их вместе с ней и научил, что нужно сделать, чтобы сохранить дом Эвдоксии в своем владении.

Авикус и Маэл оставались в комнатах. И поскольку близился рассвет, они попросили разрешения укрыться здесь на день.

– Этот вопрос следует задать Зенобии, – ответил я. – Дом принадлежит ей.

Она, добрая душа, тотчас пригласила их остаться и занять потайные покои, принадлежавшие Асфару и Рашиду.

Я заметил, что она находила хорошо сложенного и обладавшего изящно вылепленными чертами Авикуса весьма красивым, а по отношению к Маэлу проявляла излишнюю сердечность и беспечность.

Я молчал, хотя испытывал необычайное смятение и боль. Мне не хотелось расставаться с ней. Мне хотелось лечь рядом с ней в темноте склепа. Но настало время прощаться.

Донельзя утомленный, невзирая на хорошую – нет, даже восхитительную! – охоту, я вернулся на пепелище, спустился к Священным Прародителям и лег спать.

Глава 13

Я подошел к поворотной точке в моей истории, ибо еще немного – и мы приблизимся к настоящему моменту приблизительно на тысячу лет.

Не могу с точностью сказать, сколько времени прошло, потому что не вполне уверен, в каком году покинул Константинополь. Знаю лишь, что это произошло после правления Юстиниана и Феодоры, но до того, как арабы подняли знамя новой религии – ислама – и начали на удивление быстрое победоносное шествие с востока на запад.

Здесь особенно важно отметить, что я не смогу рассказать тебе всю историю моей жизни, что я считаю нужным миновать те столетия, которые историки именуют средними веками, хотя в то мрачное время мне довелось пережить немало событий. Однако о них я, возможно, подробно поведаю позже.

Пока что скажу лишь, что, оставляя в ту ночь дом Зенобии, я очень беспокоился за благополучие Тех, Кого Следует Оберегать.

Нападение толпы на наш дом поселило в моей душе непреходящий ужас. Тех, Кого Следует Оберегать, необходимо разместить в безопасности подальше от городских стен, мне же следует подыскивать себе жилье в городе. Никто, кроме меня, не должен иметь возможность добраться до них.

Вопрос в том, куда их отвезти.

На Восток я поехать не мог: воинственная Персидская империя уже отбила у греков всю Малую Азию и захватила даже Александрию.

Что касается моей дорогой Италии, я с удовольствием поселился бы рядом с ней, но не в самой стране – наблюдать за воцарившимся там хаосом было выше моих сил.

Но я вспомнил одно хорошее место.

Итальянские Альпы, горный массив на севере полуострова, были знакомы мне по смертной жизни. Римляне построили там несколько дорог, и сам я в молодости бесстрашно преодолевал путь Клавдия Августа и знал особенности местности.

Разумеется, варвары часто проносились по альпийским долинам на пути в Италию и обратно. В тех землях обрело популярность христианство – повсюду строились церкви и соборы.

Но я не стремился осесть в плодородной, густо населенной долине, не влекли меня и вершины гор, где располагались замки и монастыри.

Мне требовалась лишь небольшая, уединенная, сокрытая от посторонних глаз долина, куда мог добраться только я.

Я собирался целиком взять на себя расчистку земли, проведение земляных работ и строительство склепа, а также перемещение Матери и Отца в безопасное место. Такое под силу только сверхъестественному существу, но я был уверен, что справлюсь.

Придется справиться.

Другого не дано.

Пока я строил планы, нанимал рабов, покупал повозки для путешествия и делал прочие приготовления, меня сопровождала Зенобия, хотя, будь на то моя воля, Авикус и Маэл присоединились бы к нам. Я слишком злился на них за отказ защитить Зенобию. И от сознания того, что теперь уже они хотели остаться с ней, мой гнев не уменьшался.

Зенобия часами просиживала со мной в тавернах, пока я обдумывал свой замысел. Волновался ли я, что она может прочесть мои мысли и узнать, куда я еду? Отнюдь. Мне самому эта схема была ясна не до конца. Окончательное местоположение святилища Тех, Кого Следует Оберегать, никто, кроме меня, не узнает.

Из безопасного убежища в альпийской долине я смогу выбираться в близлежащие местности и питаться кровью жителей многочисленных городков – ведь в тех землях повсюду селились так называемые франки. При желании можно будет даже делать вылазки в Италию, ибо теперь я окончательно убедился, что Тем, Кого Следует Оберегать, совершенно не требуются еженощные уход и внимание.

Наступила ночь прощания. Бесценные саркофаги загрузили в повозки, рабов привели в нужное состояние с помощью гипноза, легких угроз и щедрых взяток, телохранителей подготовили к путешествию, и я был готов отправляться.

Я зашел в дом Зенобии и обнаружил, что она горько плачет.

– Мариус, я не хочу, чтобы ты уезжал! – восклицала она.

Авикус и Маэл стояли поодаль, боязливо поглядывая на меня, как будто не смели выразить, что у них на душе.

– Я тоже не хочу уезжать, – искренне ответил я и от всего сердца обнял Зенобию, а потом горячо расцеловал ее, как в первую ночь нашей встречи. Я не мог успокоиться от близости ее нежной, уже не по-детски соблазнительной плоти. – Но я должен. Иначе мое сердце не узнает покоя.

Наконец мы оторвались друг от друга, устав от слез, но не найдя утешения, и я повернулся к своим бывшим спутникам.

– Заботьтесь о ней, – строго наказал я.

– Да, мы собираемся держаться вместе, – ответил Авикус. – И я не понимаю, почему ты не можешь остаться с нами.

При взгляде на Авикуса я почувствовал предательский прилив любви и мягко сказал:

– Я знаю, что дурно поступил с вами. Я был слишком резок. Но остаться я не могу.

Авикус дал волю слезам, не обращая внимания на неодобрительные взгляды Маэла.

– Ты только начал учить меня, – сказал он.

– Ты можешь учиться у окружающего мира, – ответил я. – И по книгам – в доме их достаточно. Учиться можно даже... даже у тех, кому однажды ночью ты передашь Кровь.

Он кивнул. Что здесь добавить?

Казалось, наступил момент, когда нужно повернуться и уйти, но я не находил в себе сил для этого, а потому прошел в другую комнату и встал там, склонив голову, охваченный неведомой доселе болью.

Мне отчаянно хотелось остаться с ними! Я не сомневался в своем желании. Никакие планы не могли придать мне сил. Я приложил ладонь к ребрам и почувствовал, что боль огнем сжигает меня изнутри. Я не мог говорить. Не мог сдвинуться с места.

Ко мне подошла Зенобия. За ней Авикус. Они обняли меня.

– Я понимаю, что тебе нужно уходить, – негромко произнес Авикус. – Поверь. Понимаю.

Вместо ответа я с силой прокусил себе язык и, повернувшись, прижался губами к губам Авикуса, чтобы кровь потекла в его рот. Он вздрогнул от этого поцелуя и обнял меня еще крепче.

Потом я снова наполнил кровью рот и повторил поцелуй с Зенобией. Она тесно прижалась ко мне. Я приподнял ее длинные легкие волосы и зарылся в них лицом – точнее, набросил их на лицо, словно покрывало. От боли у меня перехватило дыхание.

– Люблю вас обоих, – прошептал я так тихо, что они едва ли расслышали.

Без лишних слов и жестов я склонил голову и каким-то образом добрался до выхода.

Через час меня уже не было в Константинополе – я направлялся проторенной дорогой в Италию, сидя на облучке первой повозки и беседуя с начальником охраны, правившим лошадьми.

Сердце мое было разбито, однако я старался казаться веселым и вел долгие разговоры со смертными. Игра эта продолжалась на протяжении многих ночей.

Не помню, сколько мы путешествовали, знаю только, что на пути нам попадалось достаточно городов для остановок, а дороги, вопреки опасениям, оказались довольно неплохими. Я внимательно следил за телохранителями, не забывая покупать их верность щедрыми дарами.

Когда мы добрались до Альп, понадобилось время, чтобы найти подходящее уединенное место для постройки святилища.

Но как-то вечером, когда зимние холода чуть отступили, а небо совершенно расчистилось, я приметил наверху, неподалеку от главной дороги, ряд крутых холмов, куда, судя по всему, не ступала нога человека. Они идеально соответствовали моим замыслам.

Я разместил свой караван в ближайшем городке, вернулся без сопровождения и забрался наверх прямо по скалам, недоступным для смертных. Там-то я и обнаружил прекрасное место: крошечную долину, где можно было строить убежище.

Вернувшись в город, я приобрел жилище для себя и Тех, Кого Следует Оберегать, а потом отправил охрану и рабов обратно в Константинополь, богато наградив всех за верную службу.

Смущенные, но довольные смертные тепло распрощались со мной и весело разместились в одной из повозок, которую я подарил им для возвращения домой.

Поскольку город, где я поселился, находился под угрозой вторжения, невзирая на самодовольную беспечность лангобардов, я уже на следующую ночь принялся за работу.

Только вампир мог с такой скоростью преодолеть расстояние, разделявшее городской дом и предназначенный для святилища участок. Только вампир мог прорыть окаменевшую землю и укрепить коридоры, ведущие к квадратному подземному склепу, а потом установить обитую железом каменную дверь, спасавшую царя и царицу от света дня.

Только вампир мог расписать стены изображениями древних богов и богинь Греции и Рима. Только вампир мог столь мастерски и столь быстро вырезать из гранита трон.

Только вампир мог поднять на гору Мать и Отца и укрыть их в подземелье. Только вампир мог усадить их рука об руку на гранитном троне.

А когда все закончилось, кто, как не я, мог прилечь у холодной стены и заплакать от привычного одиночества? Кто, как не я, мог, обессилев, пролежать в безмолвии две недели, отказываясь пошевелиться?

Не удивительно, что в первые месяцы я старался разжечь искру жизни в Тех, Кого Следует Оберегать, приводя им жертвы в память об Эвдоксии, но бедные обреченные смертные – все как один злодеи – не вызывали в Акаше желания поднять всесильную правую руку. Приходилось самому лишать жизни злосчастные жертвы и относить их далеко в горы, чтобы оставить на зазубренных вершинах, словно подношения жестоким богам.

В последующие столетия я позволял себе охотиться в близлежащих городках, отпивая по нескольку глотков, дабы не возбуждать подозрений местного населения, но иногда все же совершал дальние путешествия, желая узнать, как обстоят дела в знакомых мне городах.

Я навестил Павию, Марсель и Лион, где по обыкновению заходил в таверны и заводил разговоры со смертными, подпаивая их, чтобы услышать, что происходит в мире. Периодически я исследовал поля битв, где праздновали победу исламские воины. Или под покровом тьмы следовал за франками, идущими на бой. И в ту пору – впервые за все свое бессмертное существование – я завел близких друзей среди смертных.

Я выбирал смертного, например солдата, и часто встречался с ним в местной таверне, чтобы побеседовать о его взглядах на жизнь и на мир. Те дружеские отношения были не слишком долгими и не слишком крепкими, потому что я не позволял себе глубоких привязанностей, а когда появлялось искушение передать смертному свою кровь, поспешно отдалялся от него и заводил новые связи.

Таким образом я познакомился со многими людьми, даже с монахами из монастырей, потому что без стеснения заговаривал с ними на дорогах, особенно когда их путь лежал через опасные земли; провожал их, задавая вежливые вопросы о Папе, о Церкви и даже о тех маленьких сообществах, в которых им приходилось жить.

Немало историй помню я о тех смертных – ведь мне не всегда удавалось оградить от них свое сердце. Но сейчас у нас нет времени. Признаюсь лишь, что могу только молить богов, если они пожелают откликнуться, чтобы моя дружба давала смертным такое же утешение, какое она даровала мне.

Когда я преисполнялся мужества, то отправлялся в Италию и навещал Равенну, чтобы посмотреть на великолепные церкви, украшенные не менее великолепной мозаикой, чем та, что я видел в Константинополе. Но проникать вглубь родной страны не смел, страшась увидеть руины всего, что было мне дорого.

А известия из внешнего мира, сообщаемые друзьями, по большей части разрывали мне сердце.

Константинополь отрекся от Италии, и только Папа Римский держал оборону против завоевателей. Казалось, весь мир, включая Галлию, пал под натиском арабов. Потом Константинополь вмешался в ужасный спор, связанный с изображениями святого лика, и с ходу заклеймил их. В результате и мозаики в церквах, и иконы были уничтожены скопом – и сердце мое обливалось кровью при мысли о чудовищной войне против искусства.

Хвала Небесам, Папа Римский отказался принять участие в этих гонениях и официально разорвал отношения с Восточной империей, заключив союз с франками.

Так окончилась мечта о великом государстве, объединяющем Восток и Запад. Так окончилась моя мечта, что Византии удастся сохранить цивилизацию, когда-то оберегаемую Римом.

Но цивилизованный мир не рухнул. Даже я, ожесточившийся римский патриций, вынужден был это признать.

Среди франков появился великий полководец, прозванный впоследствии Шарлеманем, и ему удалось одержать немало побед, чтобы сохранять на Западе шаткий мир. Со временем вокруг него собрались придворные, питавшие хрупкий интерес к древнеримской литературе.

Но по большому счету только Церковь поддерживала жизнь обрывков той культуры, что существовала в Риме моего времени. Разве не ирония судьбы – христианство, бунтарская религия, родившаяся из мученичества в эпоху старой Римской империи, стала хранительницей древних рукописей, древнего языка, древней поэзии, древнего красноречия.

С веками я становился могущественнее; каждый талант, что подарила мне Кровь, усиливался. Лежа в святилище рядом с Матерью и Отцом, я слышал голоса людей в отдаленных селениях. Я слышал, как мимо проходит случайный вампир. Слышал мысли и молитвы.

Наконец я обрел Заоблачный дар. Мне больше не приходилось карабкаться по горным склонам. Стоило лишь приказать себе подняться с дороги – и я оказывался у потайной двери. Это свойство пугало меня, но я любил им пользоваться, ибо, набравшись сил, мог преодолевать значительные расстояния.

Между тем на территории, ранее принадлежавшей воинственным варварским племенам, начали появляться замки и церкви. Заоблачный дар поднимал меня на горные вершины, где воздвигались великолепные строения, а иногда я даже проскальзывал во внутренние покои.

Я был скитальцем в вечности, лазутчиком среди чужих сердец. Кровавым существом, не ведавшим смерти и в конце концов позабывшим о времени.

Иногда я парил, подхваченный ветрами. И постоянно плыл по течению чужих жизней. В горном склепе я рисовал фрески для Тех, Кого Следует Оберегать, для разнообразия нарисовав древних египтян, приносящих жертвенные дары, и хранил несколько книг, проливавших бальзам на мою больную душу.

В монастырях я любил подсматривать за монахами. Мне нравилось наблюдать за их работой в скрипториях: отрадно было видеть, что они бережно сохраняют поэзию греков и римлян. Под утро я забирался в библиотеки и, накинув капюшон, склонялся над пюпитром, чтобы почитать древние стихи или исторические сочинения.

Меня ни разу не обнаружили. Я был слишком хитер. И часто таился у стен часовни, предпочитая умиротворяющие распевы монахов или перезвон колоколов прогулкам под монастырскими сводами.

Тем временем столь любимое мной искусство Греции и Рима вымерло окончательно. На смену ему пришла суровая церковная скульптура и живопись. Пропорции и натурализм не имели значения. Важнейшая задача состояла в том, чтобы выразить безграничную приверженность Богу.

Человеческие фигуры, запечатленные на картинах или высеченные в камне, часто выглядели преувеличенно худыми. Повсюду господствовал гротеск. Не из-за нехватки знаний или мастерства, ибо манускрипты иллюстрировались с величайшим терпением, а на монастыри и церкви тратились огромные деньги. Создатели произведений искусства могли бы сделать все, что угодно. То был сознательный выбор. Искусству не позволялось быть чувственным. Ему предписывалось быть благочестивым. И мрачным. Так были утеряны классические каноны.

Разумеется, я и в новом мире находил свои чудеса – не стану отрицать. Заоблачный дар переносил меня к величественным готическим соборам, чьи высокие арки превосходили все, что мне доводилось увидеть. Красота тех соборов потрясала меня до глубины души. Я восхищался рыночными городками, появлявшимися по всей Европе. По-видимому, торговля и ремесла утихомирили землю, которую не смогла усмирить война.

Повсюду заговорили на новых наречиях. Элита предпочитала французский язык. Но в Европе говорили и по-английски, и по-немецки, и по-итальянски.

Я смотрел, как развивается жизнь, но ничего не видел. И наконец где-то около одна тысяча двухсотого года – точно не помню – я лег на пол склепа и надолго уснул.

Я устал от мира, а сила моя невероятно возросла. Я поведал свои намерения Тем, Кого Следует Оберегать, объяснил, что лампы догорят и погаснут, оставив Мать и Отца во тьме, и заранее попросил прощения. Я устал. Мне хотелось уснуть и долго-долго не просыпаться.

Во сне я продолжал учиться. Мой сверхъестественный слух до того обострился, что я ни на миг не оставался в тишине. Я не мог скрыться от голосов тех, кто хотел быть услышанным, будь то человек или вампир. Не мог сбежать от плавного хода истории.

Она настигала меня в тайном укрытии среди Альпийских гор. Я слышал молитвы Италии. Я слышал молитвы Галлии, превратившейся в страну под названием Франция.

Я слышал стенания душ, страдавших от ужасной болезни четырнадцатого века, известной как Черная смерть.

В темноте я открывал глаза. Прислушивался. И учился.

Наконец я поднялся и отправился в самое сердце Италии, страшась за судьбу всего мира. Мне необходимо было собственными глазами увидеть горячо любимую страну. Я должен был вернуться.

Прежде я никогда не бывал в том месте, откуда взывали ко мне во сне многие и многие. Оказалось, что это новый город – Венеция. Во времена Цезаря его еще не существовало, а теперь он превратился в большой порт и, вполне возможно, стал величайшим населенным пунктом Европы. Один из кораблей, заходивших в гавань, привез туда Черную смерть, и тысячи людей стали жертвами эпидемии.

Мне еще не доводилось бывать в Венеции. Теперь же я обнаружил величественный город, с множеством прекрасных дворцов, стоящих по берегам темно-зеленых каналов. Но правила городом Черная смерть, ежедневно уносившая сотни людей. Их трупы на паромах вывозили на острова городской лагуны и там как можно глубже закапывали.

Повсюду царило запустение, отовсюду доносились рыдания. Люди собирались вместе, чтобы умереть, со лбов градом катился пот, тела покрывались неизлечимыми язвами. Воздух пропитался зловонием смерти. Кто-то пытался сбежать из города, другие оставались с родными и близкими, чтобы разделить их страдания.

Прежде мне никогда не доводилось сталкиваться с подобной эпидемией. И подумать только: страшный мор разразился в городе удивительной красоты! Я впадал в немое уныние, созерцая чудесную церковь Сан-Марко, сохранившую изысканные следы влияния Византии, манящее великолепие дворцов. Отсюда многочисленные торговые суда отправлялись во многие порты, в том числе и в богатую Византию.

Я не мог не разрыдаться. Не время рассматривать при свете факела великолепные картины и статуи. Пора уходить – из простого уважения к мертвым, пусть я давно перестал быть частью человечества.

И я направился на юг, в другой город – во Флоренцию, лежавшую в самом сердце Тосканы – прекрасной и плодородной земли.

Как видишь, Рима я в тот момент избегал. Я не выдержал бы зрелища родного дома, лежавшего в развалинах. Не перенес бы вида Рима, охваченного чумой.

Поэтому мой выбор пал на Флоренцию, новый для меня город, процветающий, хотя и не такой богатый, как Венеция, и не такой красивый, несмотря на огромные дворцы и мощеные улицы.

И что я увидел? Все ту же ужасную картину. Злокозненные негодяи требовали плату за то, чтобы убрать мертвые тела, частенько избивая больных и тех, кто ухаживал за ними. У каждой двери лежало по шесть-семь трупов. Священники сновали по городу, освещая себе путь факелами, чтобы исполнить долг перед умирающими. И повсюду стоял тот же стойкий зловонный дух, что и в Венеции, – запах, означавший конец всему.

Обессилев от горя, я пробрался в церковь, стоявшую неподалеку от центра Флоренции – не скажу точно, что это был за храм, – и прислонился к стене, созерцая озаренную свечами дарохранительницу, размышляя и вопрошая в унисон со взывающими к Небесам смертными: что сталось с нашим миром?

Я видел, как подвергались гонениям христиане; я видел, как варвары грабили города; я видел, как Восток поссорился с Западом и порвал с ним всякую связь; я видел, как воины ислама вели священную войну против неверных; а теперь узрел болезнь, совершавшую траурное шествие по миру.

Как же изменился этот мир с того года, когда я покинул Константинополь! Европейские города росли, богатели и расцветали. Орды варваров осели и стали цивилизованными народами. Византия прочно скрепила союз городов Востока.

И надо же было нагрянуть жуткому бедствию – чуме!

Интересно, почему я остался в живых? Почему мне выпало стать вечным свидетелем чудес и трагедий? Что делать с тем, что представало моим глазам?

Но и окутанный печалью, я обращал внимание на красоту церкви, на мириады зажженных свечей, а заприметив цветной блик справа от высокого алтаря в одной из часовен, я направился туда, не сомневаясь, что найду превосходные картины.

Никто из истово молившихся прихожан не обратил внимания на фигуру, облаченную в красный бархатный плащ с капюшоном, быстро и неслышно пробравшуюся к открытой двери часовни, чтобы взглянуть на произведения искусства.

Ах, если бы свечи горели ярче! Если бы я осмелился зажечь факел. Но ведь я обладал зрением вампира – мне ли жаловаться? И в той часовне я увидел полотна, написанные совершенно по-новому. Да, они были религиозны, да, они были строги, да, они были благочестивы, но в них горела искра того, что при желании можно назвать величием.

Автору удалось подобрать удивительную смесь разнообразнейших элементов. Несмотря на печаль, я ощутил глубокую радость, но тут внимание мое привлек тихий смертный голос. Он звучал так тихо, что обычный человек вряд ли смог бы разобрать слова.

– Он умер, – проговорил смертный. – Все умерли, все художники, что работали здесь.

Лицо мое исказилось от боли.

– Их забрала чума, – продолжил человек.

Он, как и я, скрывал лицо под капюшоном, только его плащ был темнее, а глаза лихорадочно блестели.

– Не бойся, – сказал он. – Я переболел, но остался жив и не передаю заразу – понимаешь? Но они умерли, эти художники. Их больше нет. Чума забрала их, и с ними ушло все, что они знали и умели.

– А ты? – спросил я. – Ты художник?

Он кивнул.

– Они были моими учителями, – ответил он, показывая на стены. – Наш труд остался незавершенным. Одному мне не закончить.

– Непременно закончи! – воскликнул я и потянулся за кошельком.

Я извлек несколько золотых монет и протянул ему.

– Думаешь, это поможет? – уныло спросил он.

– Больше у меня ничего нет, – сказал я. – Быть может, ты купишь себе уединение и покой. И сможешь снова начать творить.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Не оставляй меня, – неожиданно попросил он.

Я обернулся и взглянул на незнакомца. Он смотрел мне прямо в глаза – пристально, настойчиво.

– Все умирают, а мы с тобой – нет, – продолжал он. – Не уходи. Пойдем, выпьем вина. Останься со мной.

– Не могу, – отказался я, дрожа с головы до ног, чувствуя, что слишком увлекся и нахожусь на грани убийства. – Если бы мог, я бы остался.

И я покинул Флоренцию, чтобы вернуться в святилище Тех, Кого Следует Оберегать.

Я лег и надолго уснул, обвиняя себя в трусости за то, что не доехал до Рима, и радуясь, что не выпил до капли кровь возвышенной души, обратившейся ко мне в церкви.

Но я изменился и знал, что никогда не стану прежним.

Во флорентийской церкви я познал новое искусство. И это искусство даровало мне надежду.

«Предоставим эпидемии идти естественным ходом», – решил я и закрыл глаза.

И чума в конце концов отступила.

Новая Европа запела на разные голоса.

Она пела о новых городах, о великих победах и сокрушительных поражениях. Вся Европа находилась в состоянии трансформации. Торговля и процветание вскормили искусство и культуру – подобно тому как это делали в прошлом королевские дворы, соборы и монастыри.

Она пела о человеке по фамилии Гутенберг из города Майнца – он изобрел печатный станок и сотнями изготавливал дешевые книги. Простонародье могло купить себе Священное Писание, Часослов, сборники комических рассказов и чудесных стихов. Новые печатные станки устанавливались по всей Европе.

Она пела о трагическом падении Константинополя под натиском непобедимой турецкой армии. Но гордые города Запада уже не зависели от покровительства далекой Греческой империи. Плач по Константинополю остался без внимания.

Италию, мою Италию, освещало величие Венеции, Флоренции и Рима.

Пришло время покинуть мой склеп.

Я очнулся от волнующих грез.

Пришло время увидеть этот мир, которому исполнилось одна тысяча четыреста восемьдесят два года, если считать от Рождества Христова.

Точно не знаю, почему я выбрал тот год, но меня настойчиво призывали голоса Венеции и Флоренции, а я успел повидать эти города в дни лишений и скорби. Теперь мне безумно хотелось взглянуть на них во всем великолепии.

Но прежде нужно отправиться домой, на юг, в Рим.

И вот я снова зажег перед возлюбленными Прародителями масляные лампы, стер пыль с их украшений и непрочных одежд, помолился им по обычаю и отправился навстречу одному из самых славных столетий, что довелось прожить западному миру.

Глава 14

Я отправился в Рим. Меньшее меня не устраивало. Увиденное кольнуло мне сердце, но и поразило до глубины души. Рим стал огромным оживленным городом, твердо намеренным подняться из многослойных руин, полным купцов и мастеровых, что не покладая рук работали над грандиозными дворцами Папы, кардиналов и других богачей.

Старый Форум и Колизей сохранились. Я узнал многие достопримечательности Рима времен империи – например, руины арки Константина. Но строители бессовестно растаскивали древние камни для новых зданий. Однако ученые исследовали древние развалины, и многие отстаивали необходимость поддержания их в существующем виде.

Казалось, новая эпоха стремилась сохранить хотя бы то немногое, что осталось в наследство от той эпохи, когда я появился на свет, перенять опыт древних времен, подражать их искусству и поэзии. Кипящая энергия этого процесса превосходила самые смелые ожидания.

Как яснее выразиться? Эра процветания, эра торговли и банков, когда тысячи людей стали одеваться в превосходное платье из плотного бархата и влюбились в красоту Древнего Рима и Древней Греции!

Ни разу на протяжении тех столетий, что я, утомленный, пролежал в горном склепе, мне не приходила в голову мысль о подобном перевороте. Поначалу я пришел в такой экстаз от увиденного, что мог только прогуливаться по грязным улицам, обращаясь со всей любезностью к прохожим с вопросами о том, что происходит вокруг и что они думают о времени, в котором живут.

Разумеется, я разговаривал на новом языке – итальянском, выросшем из старой латыни, и вскоре уши мои свыклись с его звучанием. Оказалось, что итальянский язык красив. К тому же, как я вскоре выяснил, ученые хорошо знали и греческий, и латынь.

Из многочисленных ответов на мои вопросы я также узнал, что Флоренция и Венеция, как считалось, ушли далеко вперед от Рима в своем духовном перерождении, но если Папа проявит настойчивость, все еще изменится.

Папа давно уже перестал быть просто правителем христиан. Он решил, что Рим должен стать поистине культурной столицей мира, и пристально следил не только за возведением базилики Святого Петра, но и за строительством и росписью Сикстинской капеллы – большого сооружения, выросшего в пределах его собственного дворца.

Для росписи стен художников вывозили из Флоренции, и достоинства уже законченных фресок с интересом обсуждал весь город.

Я старался проводить как можно больше времени на улицах и в тавернах, прислушиваясь к сплетням и слухам, а однажды направился в папский дворец, чтобы увидеть Сикстинскую капеллу своими глазами.

Судьбоносная ночь!

За те мрачные века, что я провел в одиночестве, оставив Зенобию и Авикуса, мне доводилось дарить свое сердце как смертным, так и произведениям искусства, но ничто из пережитого не подготовило меня к тому, что я узрел, попав в Сикстинскую капеллу.

Имей в виду, что я говорю не о Микеланджело, чья работа в капелле знаменита на весь мир, – ведь в те годы Микеланджело был еще ребенком. Ему только предстояло расписать плафон и своды.

Нет, не труд Микеланджело увидел я в ту судьбоносную ночь. Забудь о Микеланджело.

То была работа другого художника.

С легкостью пробравшись мимо дворцовых стражей, я очутился в просторной прямоугольной часовне, предназначенной в будущем не для широкой публики, но для проведения особо торжественных церемоний.

Среди огромного числа фресок я сразу выделил одну – гигантского размера, мастерски и с блеском выполненные персонажи которой подчинялись, по-видимому, одному и тому же исполненному достоинства старцу с золотым свечением вокруг головы, изображенному среди трех различных групп людей.

Я не был готов столкнуться с натурализмом бессчетных фигур, живых, но величественных выражений лиц и одежд, ниспадавших грациозными складками.

Все три восхитительно запечатленные группы людей, охваченные сильным волнением, смотрели на седовласого старика с исходящим от лба золотым ореолом. Со строгим и спокойным лицом старец давал людям наставления, бранил их или чему-то учил.

Все сосуществовали в гармонии, о которой я не смел и помыслить, и хотя одно только исполнение персонажей уже гарантировало шедевру признание, автор добавил восхитительное изображение дикой местности и девственной красоты мира.

Два великолепных современных корабля стояли на якоре в далекой гавани, а за ними на фоне ярко-голубого неба высились горные массивы. С правой стороны, украшенная золотом, стояла та самая арка Константина, что до сих пор сохранилась в Риме, а также колонны другой римской постройки – горделивый фрагмент былого величия. На заднем плане виднелся мрачный замок.

Какая сложность, какие необъяснимые сочетания, какая странная тематика! И каждое человеческое лицо неотразимо, каждая рука выписана с тщательностью и изяществом.

Я думал, что сойду с ума, любуясь этими лицами. Я думал, что сойду с ума, созерцая эти руки.

Мне хотелось не отходить от фрески целыми ночами, чтобы запомнить каждую мелочь. Мне хотелось послушать ученых, которые объяснили бы смысл изображенного, ибо я был не в состоянии расшифровать картину! Мне требовались новые знания. Но больше, чем что-либо, мою душу волновала красота.

В одно мгновение стерлись из памяти все годы уныния, словно в часовне одновременно вспыхнули миллионы свечей.

– О Пандора, если бы ты видела! – прошептал я вслух. – Если бы ты знала!

В незаконченной Сикстинской капелле были и другие творения. Я мельком просматривал их, когда мой взгляд остановился еще на двух произведениях того же мастера, столь же волшебных, что и первое.

На них также были изображены различные персонажи с теми же божественными лицами, а одеяния были выписаны с поистине скульптурной глубиной. И хотя я сумел в нескольких местах опознать Христа с крылатыми ангелами, полный смысл фрески оставался для меня непостижимым.

Но в конечном счете смысл не имел значения. Шедевры мастера заполонили все мое существо. И на одном из них с потрясшими меня до глубины души чутьем и чувственностью художник запечатлел двух дев: одну – спиной, другую, с мечтательными глазами, – лицом к зрителям.

И это здесь, в часовне самого Папы!

Старое искусство церквей и монастырей такого не допустило бы. Подобные плотские мотивы были строго запрещены.

– Пандора, – прошептал я. – Я нашел тебя, нашел – в расцвете юности и вечной красоты. Пандора, ты передо мной на фреске.

Я отвернулся от стены и принялся мерить шагами часовню. Потом вернулся к картинам и внимательно изучил их, подняв руки, но не притрагиваясь к стене, а лишь водя ладонями возле ее поверхности, как будто руками видел так же хорошо, как и глазами, если не лучше.

Необходимо узнать, кто этот художник! Я влюбился в него и должен увидеть другие его произведения! Он молод? Стар? Жив? Умер? Я хотел знать все.

Я вышел из часовни, не ведая, кого расспросить о столь выдающихся достижениях, – не мог же я разбудить Папу среди ночи! И на темной улице на самой вершине холма я отыскал злодея, пьяницу, готового в любой момент пустить в дело кинжал, и выпил свою долю крови с жаждой, которой не испытывал долгие годы.

Бедная, злосчастная жертва! Возможно, убивая, я позволил ему взглянуть на те картины.

Прекрасно помню тот момент, когда я стоял на верхней ступеньке узкой лестницы, спускавшейся с холма на площадь, и не мог думать ни о чем, кроме картин. Согретый кровью, я решил немедленно вернуться в капеллу.

Но мне помешали. Я отчетливо слышал шум, возвещавший, что ко мне приближается тот, кто пьет кровь. Неуверенные шаги свидетельствовали о том, что вампир совсем молод. Сто лет? По моим подсчетам, никак не больше.

Это создание хотело, чтобы я знал о его присутствии.

Я обернулся и увидел высокую мускулистую фигуру темноволосого существа, облаченного в монашескую рясу. Он не предпринимал попыток скрыть белизну своего лица. На шее его висело перевернутое золотое распятие.

– Мариус! – прошептал он.

– Проклятье! – ответил я, лихорадочно гадая, откуда ему известно мое имя. – Кто бы ты ни был, оставь меня. Уйди. Предупреждаю, если тебе дорога жизнь, не смей даже приближаться ко мне.

– Мариус! – повторил он и подошел ближе. – Я не боюсь тебя. Я пришел, потому что ты нужен нам. Ты знаешь, кто мы.

– Приспешники сатаны! – с отвращением сказал я. – Достаточно посмотреть на дурацкое украшение, что ты носишь на шее. Если Христос существует, не думаешь ли ты, что он обращает на тебя внимание? Значит, вы не перестали устраивать свои глупые сборища. Все еще верите собственной лжи?

– Глупые? – спокойно переспросил он. – Мы никогда не были глупцами. Служа сатане, мы исполняем Божью волю. Разве Христос мог бы появиться в отсутствие сатаны?

Я сделал пренебрежительный жест.

– Убирайся, – сказал я. – Не желаю иметь с тобой дела.

Я постарался спрятать тайну Тех, Кого Следует Оберегать, в самой глубине сердца и стал думать о картинах в Сикстинской капелле, о прелестных лицах и сочных красках...

– Как ты не понимаешь? – ответил он. – Если ты, с твоим возрастом и могуществом, встанешь во главе тех, кто скрывается сейчас в городских катакомбах, то имя нам будет – легион! Но пока нас считанные единицы.

Большие черные глаза полыхали знакомым фанатичным огнем. В тусклом свете отливали металлическим блеском густые черные волосы. Слой пыли и грязи не мог скрыть его привлекательности. От его одежды исходил запах подземелий. Я чувствовал дух смерти, словно этот кровопийца спал среди человеческих останков. Но он был красив, пропорционально и изящно сложен, как Авикус... Да, он и в самом деле чем-то напоминал Авикуса.

– Хотите стать легионом? – спросил я. – Что за ерунда! Я жил в те времена, когда ни о сатане, ни о Христе и не слыхивали. Вы попросту те, кто пьет кровь, и сами сочинили эти сказки. С чего ты взял, что я присоединюсь к вам, а тем более что стану вашим главарем?

Он подошел еще ближе, и я смог получше рассмотреть его лицо – открытое и бесхитростное. Но держался он горделиво.

– Пойдем к нам в катакомбы, – сказал он, – там ты посмотришь на нас и примешь участие в ритуале. Спой с нами завтра ночью, а потом мы отправимся на охоту.

Закончив страстную речь, он замолчал в ожидании ответа. Он отнюдь не выглядел глупцом и в отличие от прочих последователей сатаны, встречавшихся мне за долгие века, не казался неопытным и наивным.

Я покачал головой. Но юнец продолжал настаивать.

– Меня зовут Сантино, – представился он. – Я слышу о тебе на протяжении ста лет. И давно мечтал о нашей встрече! Нас свел сатана. Ты должен возглавить нас. Только тебе я соглашусь уступить руководство. Пойдем ко мне в могилу, украшенную сотнями черепов. – Речь его звучала изысканно, говорил он поставленным голосом, на правильном итальянском языке. – Я познакомлю тебя с моими последователями, от всего сердца боготворящими Зверя. Ты должен руководить нами – такова воля Зверя. И такова воля Бога.

Я мог испытывать только отвращение и брезгливую жалость по отношению к нему и к его последователям. Но в нем чувствовался интеллект. Умный и сообразительный, он надеялся найти у меня понимание.

Ах, если бы Маэл с Авикусом были здесь – они бы не задумываясь прикончили его и истребили весь его род.

– Могила, украшенная сотнями черепов? – повторил я. – Думаешь, я мечтаю там править? Сегодня я увидел картины такой красоты, что описать невозможно. Потрясающие шедевры, блистательные, изобилующие красками. Весь город полон восхитительных искушений.

– Где же ты видел такие картины? – спросил он.

– В капелле Папы, – заявил я.

– Но как ты посмел проникнуть туда?

– Без труда. Могу и тебя научить пользоваться своей силой...

– Но мы же создания Тьмы, – простодушно возразил он. – Мы не смеем появляться в освещенных местах. Бог проклял нас, и мы должны держаться в тени.

– Какой еще бог? – спросил я. – Я хожу туда, куда хочу. Я пью кровь тех, кто несет зло. Мне принадлежит весь мир. А ты просишь меня спуститься под землю? В полные черепов катакомбы? Просишь меня возглавить тех, кто пьет кровь, во имя какого-то демона? Ты слишком умен для своих убеждений. Откажись от них.

– Нет! – Он покачал головой и попятился. – Нас хранит чистота сатаны! Как ни старайся, никакая сила, никакие уловки не отвратят меня от пути истинного.

Я разжег в нем какую-то искру. Выражение черных глаз неуловимо изменилось. Его тянуло ко мне, слова мои произвели впечатление, но он не смел признаться в этом.

– Вас никогда не будет легион, – сказал я. – Мир этого не позволит. Вы ничто. Не занимайтесь самообманом. Не плодите себе подобных ради глупейшего крестового похода.

Он опять приблизился ко мне, как мотылек к свече. Он заглянул мне в глаза, несомненно стараясь прочесть мои мысли, в которых смог разобрать лишь то, что я уже сказал.

– Мы щедро одарены, – продолжал я. – На свете столько предметов для наблюдения и изучения! Позволь отвести тебя в капеллу Папы, показать тебе картины, о которых я упомянул.

Он подошел еще ближе, и лицо его исказилось.

– Те, Кого Следует Оберегать, – где они?

Тяжелый удар – услышать, что еще кому-то известна тайна, которую я так тщательно хранил больше тысячи лет.

– Тебе никогда не узнать, – ответил я.

– Нет, послушай меня, – торопливо заговорил он. – Это что-то нечестивое? Или священное?

Я стиснул зубы и потянулся к нему, но он с неожиданной быстротой метнулся в сторону.

Я погнался за ним, догнал, развернул лицом к себе и потащил его вверх по узкой каменной лестнице, тянувшейся по склону холма.

– Чтобы я тебя больше не видел – слышишь?! – воскликнул я.

Он отчаянно пытался вырваться, но я не ослабевал хватку.

– Я могу убить тебя огнем, если захочу, одной силой мысли, – зловещим шепотом, чтобы не сорваться на крик, продолжал я. – Как ты думаешь, почему я тебя не убил? Почему не уничтожил тебя, жалкий паразит? Потому что ненавижу насилие и жестокость, хотя ты еще порочнее смертного, которым я сегодня утолил жажду.

Он неистово старался высвободиться, но, естественно, без малейшего шанса.

Почему я не избавился от него? Находился ли я под впечатлением прекрасных картин? Неужели мое сердце начало биться в унисон со смертным миром и я не желал низвергнуться в нечистую бездну?

Не знаю.

Знаю лишь, что столкнул его с каменной лестницы, и он, жалкий и неуклюжий, долго еще спотыкался, прежде чем твердо встал на ноги.

– Проклинаю тебя, Мариус! – выкрикнул он с удивительным мужеством, обратив на меня злобный, исполненный ненависти взгляд. – Проклинаю тебя вместе с тайной Тех, Кого Следует Оберегать!

Меня ошеломило его вызывающее поведение.

– Предупреждаю, держись подальше от меня, Сантино! – сказал я, глядя на него сверху вниз. – Будьте скитальцами во времени. Будьте свидетелями красоты и чудес, сотворенных человеческими руками. Будьте истинными бессмертными. Не почитателями сатаны! Не слугами бога, который обещает вам христианский ад. Но что бы вы ни решили, не приближайтесь ко мне ради своей же безопасности.

Он застыл на месте, глядя на меня в бессильной ярости. И мне пришло в голову попробовать отправить ему небольшое предостережение. Стоило попытаться.

Я вызвал Огненный дар, чувствуя, как крепнет моя сила, осторожно притушил ее, направил струю огня вниз и повелел ей воспламенить самый край черной монашеской рясы.

Ткань задымилась вокруг его ног, и он в ужасе отпрянул.

Я остановил огонь.

Охваченный паникой, Сантино крутился вокруг своей оси, срывая обгорелые одежды, пока не остался в длинной белой тунике.

С ужасом взирал он на дымящуюся ткань, кучей лежавшую на земле, а потом снова посмотрел на меня: мужества в нем не убавилось, но беспомощность только распалила его гнев.

– Помни о моем могуществе, – сказал я, – и никогда больше не подходи близко.

Я повернулся к нему спиной и ушел прочь, содрогаясь при одной только мысли о нем и его последователях, при мысли о том, что когда-нибудь мне придется использовать свой Огненный дар в полную силу.

Воспоминание о том, что случилось с мальчиками Эвдоксии, всколыхнуло в моей груди прежний ужас.

Еще не пробило полночь.

Мне хотелось вернуться в яркий новый мир Италии. Хотелось окружить себя современными людьми – художниками и учеными. Хотелось увидеть величественные палаццо кардиналов и знатных жителей Вечного города, после стольких лет уныния поднявшегося из праха.

Выбросив из головы существо по имени Сантино, я отправился к одному из новых палаццо и попал туда в самый разгар праздника – маскарада, где шумно танцевали и пировали за богато сервированными столами.

Я смог пройти туда без затруднений, ибо заранее обзавелся изысканной бархатной одеждой, соответствовавшей духу времени, и, оказавшись среди гостей, получил свою порцию гостеприимства.

Я пришел без маски, но моему белому лицу она и не требовалась. Красный бархатный плащ с капюшоном выделял меня среди гостей и в то же время позволял смешаться с толпой.

Музыка пьянила. На стенах красовались дивные картины, правда далеко не такие сказочные, как в Сикстинской капелле, и все гости были одеты в роскошные наряды.

Я быстро завязал разговор с молодежью, пылко обсуждавшей не только живопись, но и поэзию, и задал им дурацкий вопрос: кто создал неподражаемые фрески в Сикстинской капелле – те, которые я только что видел?

– Вы видели те картины? – переспросил один из моих собеседников. – Не верю. Нам не позволили посмотреть. Опишите-ка их еще раз.

Я изложил все подробности самым простым языком, как школьник.

– Фигуры написаны чрезвычайно искусно, – объяснил я, – на лицах отражается целая гамма чувств, и каждый человек, изображенный очень естественно, кажется все-таки чуть-чуть слишком вытянутым.

Собравшаяся вокруг меня компания добродушно рассмеялась.

– Чуть-чуть слишком вытянутым, – повторил один из тех, что постарше.

– Кто написал те картины? – умоляюще спросил я. – Мне непременно нужно с ним встретиться.

– Тогда вам придется поехать во Флоренцию, – был ответ. – Вы говорите о Боттичелли, а он уже уехал к себе.

– Боттичелли... – прошептал я.

Странное, почти нелепое имя. По-итальянски оно означает «маленький бочонок». Но для меня это имя стало синонимом великолепия.

– Вы уверены, что автор – Боттичелли? – спросил я.

– О да! – подтвердил все тот же собеседник, а остальные согласно закивали. – Все в восхищении от его работ. Поэтому-то Папа и послал за ним. Он два года проработал над фресками Сикстинской капеллы. Кто не знает Боттичелли! Наверное, он и во Флоренции трудится не покладая рук.

– Я просто хочу увидеть его своими глазами, – заявил я.

– А кто вы? – последовал вопрос.

И я прошептал:

– Никто.

Раздался смех, чарующе слившийся со звучащей в зале музыкой и с ярким светом бессчетных свечей.

Я захмелел от запаха смертных и от надежды на встречу с Боттичелли.

– Я должен найти Боттичелли, – прошептал я и, попрощавшись с молодыми людьми, вышел обратно в ночь.

Но что мне делать, когда я найду Боттичелли, – вот в чем вопрос. Что мной руководит? Что мне нужно?

Увидеть все его работы, естественно, – но разве этого хватит моей душе?

Одиночество, столь же долгое, что и прожитая жизнь, пугало меня.

Я вернулся в Сикстинскую капеллу и остаток ночи провел в созерцании фресок.

Под утро ко мне подошел стражник. Я намеренно позволил ему это. А потом с помощью дара Очарования мягко убедил его, что имею полное право здесь находиться.

– Чья это фигура изображена на фресках? – спросил я. – Кто тот бородатый старец с золотым светом, струящимся от головы?

– Моисей, – объяснил стражник, – пророк Моисей. Вся эта картина посвящена Моисею, а та, другая, – Христу. Видите надпись?

Только сейчас я обратил внимание. «Искушение Моисея, хранителя Заповедей».

Я вздохнул.

– Жаль, что я так плохо знаком с их историей, – сказал я. – Но картины так хороши, что сюжеты не имеют значения.

Стражник пожал плечами.

– Вы были знакомы с Боттичелли, когда он работал здесь? – спросил я.

Он снова пожал плечами.

– Неужели вы не считаете, что его картины несравненно прекрасны? – спросил я.

Он глуповато посмотрел на меня.

Насколько же я был одинок, что заговорил с тем беднягой, пытаясь добиться от него понимания!

– Сейчас полно красивых картин, – сказал он.

– Да, – ответил я, – знаю. Но они не такие.

Я протянул ему несколько золотых монет и вышел из часовни.

Мне едва хватило времени, чтобы успеть добраться до святилища Тех, Кого Следует Оберегать.

Ложась спать, я грезил о Боттичелли, но меня неотступно преследовал голос Сантино. И я пожалел, что не уничтожил его, – чувство, для меня в высшей степени нехарактерное.

Глава 15

На следующую ночь я направился во Флоренцию. При виде города, сумевшего оправиться от последствий Черной смерти и превзойти Рим богатством, энергией и изобретательностью, меня охватила светлая радость.

Мои первоначальные подозрения подтвердились: выросшая на торговле, Флоренция не пришла в упадок, подобно городам классической эры, но с веками постепенно усиливала свою мощь, направляемая властной рукой знаменитого семейства Медичи.

Куда ни глянь, каждая деталь – множащиеся памятники архитектуры, внутренние настенные росписи, рассудительные ученые – представляла для меня необычайный интерес; но ничто не могло помешать моему плану разыскать Боттичелли и познакомиться не только с его работами, но и с самим художником.

Тем не менее я устроил себе небольшую пытку.

Я занял комнаты в палаццо неподалеку от главной площади города, нанял неумелого и удивительно доверчивого слугу, чтобы тот приобрел для меня побольше дорогих нарядов, пошитых из тканей моего любимого красного цвета – я до сих пор предпочитаю его всем остальным, – а потом направился в книжную лавку и не прекращал стучать, пока хозяин не отворил дверь, чтобы принять мое золото в обмен на последние книги, посвященные поэзии, искусству, философии, – книги, которые, по его словам, «читают все».

Потом, вернувшись к себе в комнаты, я сел, зажег одну-единственную лампу и проглотил все, что смог, из мировоззрений века. Тогда я улегся на пол и уставился в потолок, потрясенный стремительным возвращением к классике, страстным восторгом по отношению к поэтам Древней Греции и Рима и верой в чувственное начало, укрепившееся в этом столетии.

Замечу, что некоторые из тех книг представляли собой печатные издания, появившиеся на свет благодаря чудесному изобретению Гутенберга. Они произвели на меня огромное впечатление, хотя я, как и многие, предпочитал тогда красоту старинных рукописных фолиантов. По иронии судьбы, даже после твердого укоренения технологии книгопечатания люди продолжали хвастаться рукописными библиотеками. Но я отклонился от темы.

Я говорил о возвращении к греческой и римской поэзии, о современной увлеченности эпохой моей смертной жизни.

Римская церковь, как я и предполагал, обладала безграничной властью.

Но в тот век произошло немыслимое смешение стилей и расширение границ искусства – этот самый стилистический сплав я узрел в картинах Боттичелли, полных прелести, естественной красоты, но предназначенных для украшения личной часовни Папы в Риме.

Где-то ближе к полуночи я выбрался из своего жилища, обнаружив, что, несмотря на установленный в городе комендантский час, таверны пренебрегали указом, а в переулках таились головорезы.

В полном смятении я направился в огромную таверну, до отказа заполненную молодыми жизнерадостными пьянчугами, слушавшими пение розовощекого подростка, аккомпанировавшего себе на лютне. Я сел в уголке, стараясь справиться с неуправляемыми эмоциями, с разыгравшимися страстями, но знал, что непременно разыщу дом Боттичелли. Непременно. Мне необходимо увидеть все его картины.

Что же останавливало меня? Чего я страшился? Что происходило в моей душе? Естественно, боги знали о моем железном самообладании. Я тысячи раз доказывал, что могу управлять собой.

Разве я не отказался от Зенобии во имя сохранения Священной Тайны? Разве не страдал еженощно из-за расставания с несравненной Пандорой, которую, возможно, никогда больше не увижу?

Не в силах утрясти сумятицу в мыслях, я подошел к одному из мужчин постарше, не участвовавшему в пении юнцов.

– Я приехал, чтобы найти одного великого художника, – сказал я.

Он пожал плечами и отпил глоток вина.

– Когда-то я и сам был великим художником, – сказал он, – но давно. Теперь я только пью.

Рассмеявшись, я подозвал служанку и приказал принести ему новый стакан вина. Он кивнул в знак благодарности.

– Я ищу человека по имени Боттичелли, если я правильно расслышал, когда мне его называли.

Теперь засмеялся он.

– Вы ищете величайшего художника Флоренции. Найти его несложно. Он всегда занят и не обращает внимания на зевак, что слоняются по мастерской. Наверное, он и сейчас работает.

– А где мастерская? – спросил я.

– Он живет на Виа Нуова, прямо перед Виа Паолино.

– Но скажите... – Я замялся. – Что он за человек? Как по-вашему?

Он снова пожал плечами.

– Не плохой и не хороший, хотя чувство юмора у него есть. Не из тех, кого, раз встретив, не забудешь. Вот его картины – другое дело. Сами увидите, когда познакомитесь. Но нанять его не получится. У него и так полно заказов.

Я поблагодарил старика, положил на стол деньги на случай, если он захочет еще вина, и выскользнул из таверны.

Задав несколько вопросов, я нашел дорогу к Виа Нуова. Ночной дозорный показал мне дом Боттичелли, махнув рукой в сторону обширного строения – отнюдь не величественного палаццо, как я ожидал, – где художник жил вместе с братом и его семьей.

Я застыл перед заурядным зданием, как перед алтарем. По широким дверям, выходящим прямо на улицу, я определил, что здесь расположена мастерская; ни в одной из комнат не горел свет – ни на первом, ни на втором этаже.

Как же попасть в мастерскую? Как увидеть, над чем работает мастер? Ведь я могу приходить только по ночам. Никогда еще я так не проклинал ночную тьму.

Золото – вот мой помощник! Золото и дар Очарования. Хотя я не знал, хватит ли у меня дерзости околдовать Боттичелли.

Неожиданно, не в силах сдержаться, я забарабанил кулаками по двери.

Естественно, никто не ответил, и я принялся стучать снова.

Наконец в окне наверху зажегся свет и послышались шаги.

Чей-то голос поинтересовался, кто я и что мне нужно.

Что я мог ответить? Солгать своему божеству? Но в дом нужно было попасть любой ценой.

– Мариус Римский, – ответил я, с ходу придумав имя. – Я привез кошель золота для Боттичелли. В Риме я повидал его картины и пребываю в совершенном восхищении. Мне нужно передать ему кошель из рук в руки...

Наступила пауза. Люди за дверью переговаривались между собой. Обсуждали, кто я такой и зачем нагородил столько лжи.

Один убеждал, что открывать не следует. Второй отвечал, что ничего не случится, если немного приоткрыть дверь. Именно он, похоже, отодвинул засов и выглянул за порог. Первый держал лампу сзади, так что лицо открывшего оставалось в тени.

– Я Сандро, – прямо сказал он. – Сандро Боттичелли. С чего бы вам привозить мне кошель золота?

Поначалу я просто онемел. Но у меня хватило ума достать золото. Я протянул хозяину кошель и молча наблюдал, как он высыпал на ладонь золотые флорины.

– Что вам нужно? – Его речь оказалась столь же обыденной, сколь и манеры. Он был довольно высок. Светло-коричневые волосы уже тронула седина, хотя до старости ему оставалось еще долго. Большие глаза выражали сочувствие. Он смотрел на меня без тени раздражения или подозрения, готовый возвратить деньги. Наверное, ему не было еще и сорока.

Я заговорил и с удивлением обнаружил, что заикаюсь. Подумать только! Такое случилось со мною впервые в жизни! Наконец я все-таки сумел объяснить цель своего неурочного визита:

– Позвольте мне посетить мастерскую. Позвольте взглянуть на картины. Больше я ничего не хочу.

– Можете прийти днем. – Художник пожал плечами. – Мастерская всегда открыта. Или сходите в церкви, где я работал. Мои картины висят по всей Флоренции. За это не нужно платить.

Что за божественный, честный голос. В нем звучали терпение и доброта.

Я глядел на великого гения во все глаза – как прежде на его фрески.

Он ждал ответа.

Пришлось собраться с мыслями.

– У меня есть свои причины, – ответил я. – У меня есть свои пристрастия. Если позволите, я бы посмотрел картины прямо сейчас. Золото оставьте себе.

Он улыбнулся и даже слегка усмехнулся.

– Вы прямо волхв, – сказал он. – Конечно, деньги мне не помешают. Проходите.

Второй раз в моей жизни меня уподобили волхву из Священного Писания, и сравнение мне понравилось.

Я вошел в дом, который при всем желании нельзя было назвать роскошным. Боттичелли взял лампу из рук другого мужчины. Я двинулся следом за ним и, пройдя через боковую дверь, оказался в мастерской. Художник поставил лампу на стол, где лежали кисти, краски и тряпки.

Я не мог отвести от него взгляд. Этот ничем не примечательный с виду человек написал великие картины в Сикстинской капелле.

Сандро, как он называл себя, выкрутил фитиль – и помещение залил яркий свет. Он указал налево, я повернулся и решил, что теряю рассудок.

Стена была затянута огромным холстом, и хотя я настроился увидеть религиозную при всей своей чувственности картину, передо мной возникло нечто совершенно иное. Я окончательно утратил дар речи.

Как я уже отметил, картина была невероятных размеров и изображала нескольких персонажей, но в то время как сюжет римских фресок поставил меня в тупик, тема этого полотна оказалась весьма знакомой.

Здесь не было ни святых, ни ангелов, ни Христа, ни пророков.

Передо мной во всей своей красе блистала обнаженная богиня Венера, ступающая ногами по морской раковине; золотые волосы ее развевал слабый бриз, мечтательный взгляд излучал спокойствие; поодаль располагались верные слуги – бог Зефир, выдувавший ветер, направлявший Венеру на сушу, и нимфа, приветствовавшая ее на берегу, прекрасная, как сама богиня.

Затаив дыхание, я закрыл глаза руками, а потом быстро убрал ладони. Но картина никуда не исчезла.

Сандро Боттичелли издал легкий нетерпеливый вздох. Как, во имя богов, выразить ему свое восхищение? Как найти слова, чтобы объяснить, насколько выдающийся у него дар?

Я услышал его голос, тихий и покорный:

– Если вы собираетесь сказать, что картина безнравственна и возмутительна, знайте, что я слышал это уже тысячи раз. Хотите, я верну вам золото?

Я обернулся, опустился на колени, взял его руки в свои и расцеловал их так крепко, как только осмелился. Потом медленно поднялся на ноги, словно старик, и отступил назад, чтобы полнее насладиться полотном, и снова принялся рассматривать совершенную фигуру Венеры, прикрывавшей свою сокровенную тайну локонами густых волос, нимфу в пышных одеяниях, простершую руки навстречу богине, бога Зефира. Память моя навечно запечатлела каждую мелочь, каждую подробность, каждую деталь.

– Как вам это удалось? – спросил я. – Разве возможно написать такую картину, столько лет потратив на Христа и Святую Деву?

Тихий безропотный человек усмехнулся.

– Это все мой покровитель, – пояснил Сандро. – Я не силен в латыни. Им пришлось читать мне вслух. Что велели, то я и написал. – Он замолчал. На его лице отразилось беспокойство. – Думаете, это греховная картина?

– Разумеется, нет, – отозвался я. – Вас интересует мое мнение? Я считаю, что это чудо из чудес. Странно, что вы спрашиваете. – Я посмотрел на картину. – Это же богиня. Значит, ее изображение священно. В свое время ее боготворили миллионы и многие люди посвящали ей себя без остатка.

– Ну да, это правда, – мягко ответил он, – но она языческая богиня, и далеко не все согласны с теми, кто считает ее покровительницей брака. Мне говорят, что картина греховна, что ее нужно бросить.

Боттичелли тяжко вздохнул. Ему хотелось продолжить, но я чувствовал, что он слишком устал от споров.

– Не слушайте никого! – порывисто воскликнул я. – Картина обладает такой чистотой, какую я практически не встречал в искусстве. Взгляните на лицо, каким вы его нарисовали! Она едва родилась, но уже исполнена величия. Женщина, но вместе с тем – богиня. Не думайте о грехе, продолжайте работать! Картина дышит жизнью, она красноречива, выразительна! Выбросьте из головы мысли о грехе.

Сандро молчал, и я, видя, что он размышляет, попробовал прочесть его мысли. В хаотичном потоке раздумий я нащупал чувство вины.

Как художник, Боттичелли полностью зависел от тех, кто давал ему заказы, но благодаря особенностям его картин, прославленных на всю Италию, ему удалось возвыситься. Нигде его таланты не реализовались с такой полнотой, как в этом полотне, он это сознавал, но облечь в слова не мог. Он старательно соображал, как рассказать мне о своем мастерстве и оригинальности, но был не силен в ораторстве. Я не стал настаивать.

– Я не так владею словами, как вы, – бесхитростно сказал он. – Вы действительно считаете, что картина не греховна?

– Да, и я объяснил почему. Если люди будут говорить иначе, знайте, что они лгут. – Я всячески подчеркивал эту мысль. – Вглядитесь в лицо богини. Она сама невинность! Больше ни о чем не думайте.

Он явно терзался, и я вдруг ощутил, насколько он хрупок, невзирая на огромный талант и на мощную созидательную энергию. Вспышки его творчества легко могли растоптать досужие критики. Но он каким-то образом продолжал работать изо дня в день, создавая лучшее, что мог сотворить.

– Не верьте им, – повторил я, ловя его взгляд.

– Идемте, – сказал он, – вы хорошо мне заплатили, я покажу вам свои работы. – Взгляните-ка на тондо. Это Святая Мария в окружении ангелов. Что скажете?

Он поднес лампу к дальней стене и осветил висевшую там круглую картину, чтобы дать мне возможность получше ее рассмотреть.

И снова очарование полотна поразило меня до того, что я потерял дар речи. Но Святая Дева совершенно очевидно сияла той же чистой красотой, что и богиня Венера, а ангелы выглядели чувственными и притягательными, какими бывают только очень юные мальчики и девочки.

– Знаю, – сказал он. – Можете не продолжать. Моя Венера похожа на Деву Марию, а Дева Мария похожа на Венеру. Мне говорили. Но покровители мне платят.

– Слушайте своих покровителей. Делайте, как они говорят. Обе картины превосходны. Я никогда в жизни не видел ничего подобного.

Мне хотелось сжать его плечи. Хотелось нежно встряхнуть его, чтобы он навсегда запомнил мои слова.

Откуда ему было знать истинную причину моего восторга? Не мог же я рассказать ему о себе. Я пристально смотрел на него и впервые заметил некую настороженность. Он начал обращать внимание на мою кожу, на мои руки.

Пора было уходить, пока у него не возникло подозрений, а мне хотелось, чтобы он вспоминал обо мне с добротой, а не со страхом.

Я извлек еще один кошель, полный золотых флоринов.

Он замахал руками в знак отказа и ни за что не хотел принять деньги.

Я положил кошель на стол.

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза.

– Прощайте, Сандро, – негромко произнес я.

– Мариус – верно? Я вас запомню.

Я направился к входной двери и вышел на улицу. Поспешно миновав два квартала, я остановился перевести дух. Мне казалось, что наша встреча и картины просто приснились мне – немыслимо, чтобы такие холсты были творением рук человеческих.

Я не стал возвращаться в свои комнаты в палаццо.

Добравшись до святилища Тех, Кого Следует Оберегать, я упал в изнеможении, ошеломленный увиденным. Боттичелли произвел на меня неизгладимое впечатление. Я явственно видел перед собой его мягкие тусклые волосы и искренние глаза.

Мысли о картинах неотвязно преследовали меня, и я понял, что мои муки, наваждение и полное самоотречение во имя любви к Боттичелли только начались.

Глава 16

В последующие месяцы я стал во Флоренции частым гостем. Я проникал во дворцы и церкви, чтобы взглянуть на работы Боттичелли.

Те, кто воспевал его талант, не преувеличивали. Он был самым почитаемым художником в этом городе, и жаловались на него лишь те, на чьи заказы у него не хватало времени – в конце концов, он был простым смертным.

В церкви Сан-Паолино я обнаружил запрестольный образ, который едва не свел меня с ума. Картина называлась «Оплакивание Христа» и, как я выяснил, была написана на популярный в христианской живописи сюжет: люди горюют при виде мертвого Иисуса, снятого с Креста.

Боттичелли развил тему с присущей ему поразительной чувственностью, что особенно ярко проявилось в нежном изображении Христа с великолепным телом греческого бога и женщины, самозабвенно прижавшейся щекой к его лицу: Иисус лежал в такой позе, что голова его свешивалась вниз, женщина стояла на коленях, и глаза ее находились возле самого рта Христа.

Нестерпимо было видеть эти лики, приникшие друг к другу, и хрупкие фигуры тех, кто стоял вокруг.

Сколько будет продолжаться эта пытка? Сколько мне еще пылать безудержным восторгом? Когда наконец я смогу удалиться в свой холодный отшельнический склеп? Да, я умел наказывать себя. Но неужели ради этого нужно во что бы то ни стало навещать Флоренцию?

У меня были свои причины покинуть город.

Во-первых, здесь обитали двое моих соплеменников: им могло не нравиться присутствие чужака. Правда, пока они меня не трогали. Оба были очень молоды и вряд ли отличались большим умом, однако мне все равно не хотелось с ними сталкиваться, дабы не способствовать распространению «легенды о Мариусе».

И тот монстр, которого я повстречал в Риме, Сантино, вполне мог заявиться сюда со своими приспешниками – поклонниками сатаны, столь сильно презираемыми мною, и начать изводить меня своими притязаниями.

Но мне не было до них дела.

Я понимал, что располагаю необходимым временем и что у меня в запасе еще много ночей, чтобы настрадаться вдоволь.

Я сходил с ума по смертному, по гениальному художнику Боттичелли, – и другие мысли меня не занимали.

Тем временем талант Боттичелли явил миру еще один грандиозный шедевр на тему языческой мифологии – по окончании его отправили в палаццо заказчика, куда я пробрался незадолго до рассвета, чтобы насладиться картиной, пока хозяева спят.

Боттичелли снова обратился к римской мифологии, или, вернее, к греческим корням, чтобы создать сад – да-да, именно сад! – вечной весны, где обитали герои прошлого, обладавшие гармоничными жестами и мечтательными лицами, изображенные в преувеличенно изысканных позах.

В одном конце цветущего сада танцевали юные и прелестные Грации в прозрачных развевающихся одеяниях; в другом богиня Флора разбрасывала по сторонам цветы со своего волшебного платья. В центре, подняв руку в приветственном жесте и слегка склонив голову набок, красовалась богиня Венера, одетая как богатая флорентийка.

Завершали композицию фигура Меркурия в дальнем левом углу и ряд других мифологических персонажей. Завороженный, я часами простаивал перед шедевром, исследуя каждую мелочь, то улыбаясь, то плача и вытирая слезы; периодически я прикрывал глаза руками, чтобы, открыв их вновь, заново увидеть яркие краски и изящные позы. Картина до боли напоминала о былой славе Рима и в то же время разительно отличалась от произведений минувших дней. Чувства мои оказались столь бурными, что я боялся окончательно лишиться рассудка.

Картина затмила все сады, что я любил рисовать или представлять в своих грезах. Как я могу даже в мыслях соперничать с подобным творением?

Разве не чудо – умирать от счастья после веков страданий и одиночества? Разве не чудо – видеть перед собой торжество формы и цвета после долгого и горького изучения недоступных моему пониманию полотен?

Во мне не осталось отчаяния. Только радость – нескончаемая беспокойная радость.

Разве такое возможно?

С великой неохотой я оторвал взгляд от изображения весеннего сада. С великой неохотой я оставил позади темную густую траву, пестрящую цветами, и спускающиеся до земли ветви апельсиновых цветов. С великой неохотой я продолжил поиск новых творений Боттичелли.

Ночи напролет я скитался по Флоренции, опьяненный той картиной. Но меня ждало множество других открытий.

Заметь, все это время, пока я проскальзывал в церкви, чтобы увидеть другие работы мастера, пока пробирался в палаццо, чтобы посмотреть прославленную картину, живописавшую неотразимого бога Марса, забывшегося беспомощным сном на траве рядом с Венерой, терпеливо охранявшей его покой, пока я зажимал руками рот, чтобы не вскрикнуть от изумления, я ни разу не вернулся в мастерскую гения. Я запрещал себе появляться там.

«Не смей вмешиваться в его жизнь, – приказал я себе. – Не смей приносить золото и отвлекать его от работы. Его ждет судьба смертного. Он знаменит на весь город. Он известен в Риме. Его творения останутся в веках. Он не из тех, кого нужно вытаскивать из канавы. О нем говорит вся Флоренция. О нем говорят в папском дворце. Оставь его в покое».

И я не возвращался, продолжая изнывать от желания хоть одним глазком взглянуть на него, просто сообщить, что дивная картина с тремя Грациями и другими богинями в весеннем саду столь же восхитительна, как и остальные полотна.

Я дорого заплатил бы только за то, чтобы мне позволили вечером посидеть в мастерской и посмотреть, как он работает. Но так поступать было нельзя.

Я вернулся в церковь Сан-Паолино и провел там несколько часов, любуясь «Оплакиванием Христа».

Этот шедевр был более статичным, чем «языческие» картины. Боттичелли редко доходил до подобной строгости. Во всем – в темных одеждах персонажей, в затененной глубине открытой гробницы – присутствовала завораживающая мрачность. Но даже в суровости проскальзывали нежность и очарование. А лица Марии и Христа, почти слившиеся воедино, притягивали меня и не давали отвести взор.

О Боттичелли! Как найти объяснение его таланту? Персонажи его картин казались самим совершенством, но фигуры и даже лица их всегда были слегка удлиненными, а выражения – сонными и, наверное, – сложно сказать – чуть-чуть несчастливыми. Казалось, все они погружены в какой-то общий сон.

Краски, которыми он пользовался наряду с другими флорентийскими художниками, намного превосходили все, что имелись у нас в Древнем Риме. Для их изготовления обычный яичный желток смешивали с измельченными пигментами, что позволяло получить любые цвета, глазури и лаки непревзойденного блеска и долговечности. Другими словами, картины обладали блеском, казавшимся в моих глазах настоящим чудом.

Я так заинтересовался красками, что послал смертного слугу приобрести для меня яйца и все возможные пигменты, а также привести в ночное время старого подмастерье, чтобы смешать краски до необходимой густоты и дать мне возможность самому опробовать их.

Задуманная как праздный эксперимент работа кончилась тем, что я загорелся и покрыл изображениями каждую доску и каждый холст, купленные подмастерьем и слугой.

Конечно, их поразила моя скорость, и пришлось сделать перерыв. Разве я давным-давно, расписывая столовую под одобрительные крики гостей, не научился проявлять благоразумие?

Я щедро наградил их и отослал, приказав вернуться с новым запасом материалов. Что же я рисовал? Бледное подражание Боттичелли – ведь даже бессмертная кровь не позволяла мне уловить то, что удавалось ему. Я не умел создавать такие лица – нет, мне было до него далеко. В моих картинах было что-то хрупкое и безнадежное. Я не мог их видеть. Они вызывали во мне отвращение. Нарисованные лица смотрели на меня уныло и обвиняюще.

Не находя себе места, я вышел прямо в ночь и услышал, как пара бессмертных юнцов, справедливо опасавшихся меня, по непонятной причине внимательно следят за мною. Я послал им безмолвное сообщение, дабы меня не беспокоили: «Не приближайтесь, ибо я во власти великой страсти и не потерплю вмешательства».

Я прокрался в церковь Сан-Паолино и, упав перед «Оплакиванием Христа» на колени, провел языком по острым зубам. Ослепленный открывшейся мне красотой, я жаждал крови и мог бы убить жертву прямо в церкви.

И тогда меня посетила преступная мысль. Настолько же преступная, насколько религиозной была картина. Мысль явилась из ниоткуда, словно сатана существовал на самом деле и приполз по каменным плитам, чтобы вложить ее мне в голову.

«Ты любишь его, Мариус! – сказал тот сатана. – Так возьми его с собой. Дай Боттичелли Кровь».

Содрогнувшись, я опустился на пол и сел, прислонившись к стене. Снова подступила жажда. Я пришел в ужас от того, что посмел помыслить о подобном, но в то же время отчетливо представил, как заключаю Боттичелли в объятия. Как пронзаю зубами горло Боттичелли. Кровь Боттичелли. И моя кровь... моя кровь в его венах.

«Подумай, как долго ты ждал, Мариус, – продолжал злокозненный голос сатаны. – За все долгие века ты ни разу не передал никому свою кровь. Но ты можешь разделить ее с Боттичелли!»

Он бы продолжал рисовать; Кровь сделала бы его искусство непревзойденным. Он жил бы вечно, сохранив свой талант, – скромный человек сорока лет от роду, благодарный за кошель золота, скромный человек, написавший несравненного Христа, откинувшего голову на руки Марии.

Нет! Такого допустить нельзя. И я не допущу! Я не смогу. И не стану.

С этими мыслями я медленно поднялся на ноги, вышел из церкви и побрел по темной узкой улице по направлению к дому Боттичелли.

Я слышал, как в груди колотится сердце. Казалось, моя голова совершенно опустела, а тело стало невесомым – тело хищника, тело злодея. Я отдавал себе отчет в собственном злодействе и понимал его природу. Меня охватило возбуждение. Заключить Боттичелли в объятия! В объятия вечности!

Я слышал, что за мной следует пара юнцов, но не придал этому значения. Они слишком боялись меня, чтобы приблизиться. И я неуклонно продолжал свой путь.

Пройдя лишь несколько кварталов, я очутился у дверей Сандро. При мне был кошель золота. В доме горели огни. Грезя наяву, измученный жаждой, я позвонил, как в прошлый раз.

«Нет, никогда, ни за что, – думал я. – Нельзя лишать мира того, кто стал этому миру необходим. Ты не посмеешь нарушить ход судьбы того, кто подарил другим столько радости и любви».

На стук вышел брат Сандро, но теперь он источал любезность и провел меня в мастерскую, где в одиночестве работал Боттичелли.

Не успел я войти в просторную комнату, как он обернулся и поприветствовал меня.

За его спиной висела большая панель, разительным образом отличающаяся от остальных произведений. Я обвел ее взглядом, догадываясь, что именно этого он от меня ждет, но не сумел скрыть неодобрение и страх.

Жажда крови усилилась, но я подавил ее и смотрел на картину, ни о чем не думая – ни о Сандро, ни о его смерти и возрождении – ни о чем, кроме картины.

Она представляла собой мрачное, ужасающее изображение Троицы – Христа на Кресте, Бога Отца в полный рост и голубя, символизировавшего Святой Дух. С одной стороны стоял святой Иоанн Креститель, придерживавший алые одежды Бога Отца, с другой – кающаяся Магдалина, прикрывающая обнаженное тело волосами. Ее исполненный скорби взгляд был обращен на распятого Иисуса.

Кто нашел столь жестокое применение таланту Боттичелли? Отвратительно! Да, мастерская работа, но совершенно безжалостная.

Только сейчас я понял, что «Оплакивание Христа» представляет собой идеальное равновесие темных и светлых сил. Здесь же такое равновесие отсутствовало. Напротив, поразительно, что Боттичелли удалось сотворить столь мрачную вещь. Что за грубые линии! Увидев картину в другом месте, я не поверил бы, что она принадлежит его кисти.

Вот она, кара за то, что я посмел задуматься о передаче Боттичелли Темной Крови! Неужели христианский Бог существует? Может ли он сдержать меня? Может ли осудить? Так вот почему я столкнулся с этой картиной в тот момент, когда рядом со мной стоял Боттичелли и заглядывал мне в глаза?

Боттичелли ждал, пока я выскажу свое мнение относительно его нового произведения. Он ждал терпеливо, готовый к тому, что мои слова заденут его. Но любовь моя к таланту Боттичелли не зависела ни от Бога, ни от дьявола, ни от моего коварства, ни от моего могущества. Эта любовь относилась к Боттичелли, и только к нему.

Я снова взглянул на картину.

– Куда пропала невинность, Сандро? – спросил я как можно доброжелательнее.

Опять пришлось бороться с приступом жажды. «Посмотри, он же старик! – нашептывал мне голос. – Если ты не решишься, Сандро Боттичелли умрет».

– Куда пропала нежность? – спросил я. – Где неземное очарование, заставляющее позабыть обо всем? Разве что в лице Бога Отца, но все остальное – сплошная мрачность, Сандро. Так не похоже на вас. Не понимаю, зачем это нужно? С вашим талантом!

Жажда стучала в висках, но я овладел собой. Я затолкнул поглубже кровавый голод. Слишком сильна была моя любовь. Я не мог сделать его одним из нас. Я не перенес бы последствий.

В ответ на мои замечания он кивнул. Он переживал. Желание рисовать богинь и стремление создавать святые образы разрывали его на части.

– Мариус, – сказал он. – Я не хочу писать греховные картины. Не хочу писать порочные сцены, не хочу вводить других в искушение.

– Вы весьма далеки от этого, Сандро, – сказал я. – По моему мнению, ваши богини столь же прекрасны, как и ваши боги. Римские фрески, изображающие Христа, исполнены света и чистоты. Зачем вам отправляться во тьму?

Я вынул кошель и положил на стол. Нужно было уходить: нельзя допустить, чтобы он узнал, насколько близко столкнулся с подлинным злом. Он никогда не догадается, кто я и каковы, быть может – быть может! – мои истинные намерения.

Он взял кошель, подошел ко мне и попытался отдать его обратно.

– Нет, оставьте себе, – сказал я. – Вы заслужили награду. Делайте, что считаете нужным.

– Мариус, я не могу не делать то, что считаю единственно верным, – отвечал он. – Взгляните-ка сюда, сейчас покажу. – Он провел меня в другой отсек мастерской.

На столе лежали несколько листов пергамента, испещренных миниатюрными рисунками.

– Иллюстрации к Дантову «Аду», – пояснил он. – Вы, конечно, читали? Я хочу создать иллюстрированную версию книги.

Сердце мое упало, но что я мог сказать? Я смотрел на изображения перекошенных в мучениях тел! Как оправдать подобное начинание со стороны художника, создавшего чудеснейшие образы Венеры и Девы Марии?

Дантов «Ад». Как же я презирал этот труд, отчетливо сознавая при этом его великолепие!

– Сандро, неужели вам это по душе? – спросил я. Меня трясло, и я не хотел, чтобы он увидел мое лицо. – Когда я смотрю на ваши великолепные картины, освещенные сиянием рая, мне все равно, христианские они или языческие. Иллюстрации, изображающие тех, кто страдает в аду, не доставляют мне удовольствия.

Он явно запутался и, вероятно, до конца жизни не сможет избавиться от сомнений. Такова его судьба. Всего лишь шаг вмешательства с моей стороны – и, возможно, угасающий огонь затеплился снова.

Пора было прощаться. Оставить его навсегда. Я понимал, что больше не вернусь в этот дом. Я не мог доверять себе в его присутствии. Нужно немедленно покинуть Флоренцию! Иначе моя решимость даст трещину.

– Мы больше не увидимся, Сандро, – сказал я.

– Но почему? – спросил он. – Я ждал нашей встречи. И поверьте, не из-за золота.

– Знаю, но мне пора уезжать. Помните: я верю в ваших богов и богинь и всегда буду верить.

Я вышел из дома, но далеко не ушел, остановился у церкви. Меня до того переполняла страсть, желание сделать его таким же, как я, поверить ему все Темные тайны Крови, что я с трудом перевел дух, не замечая города, не чувствуя воздуха в легких.

Я мечтал о нем. Мечтал о его таланте. Мне грезилось, что мы вдвоем с Сандро живем в огромном палаццо, где рождаются картины, приправленные магией Крови.

Причащение Кровью...

В конце концов, думал я, разве он не губит свой талант, обращаясь к Тьме? Как можно объяснить переход от чудесных богинь к поэме под названием «Ад»? Неужели Кровь не вернет ему небесные видения?

Но мечтам суждено оставаться мечтами. Я понимал это еще до того, как увидел его жестокие муки. Понимал до того, как вошел в его дом.

Мне требовалась жертва – и не одна, а много. И я начал безжалостную охоту, убивая обреченных на улицах Флоренции, пока не мог больше выпить ни капли.

Наконец примерно за час до рассвета я уселся на ступеньках церкви, стоявшей на маленькой площади. Наверное, меня можно было принять за нищего, если нищие наряжаются в малиновые плащи.

Два молодых вампира, что преследовали меня, робко приблизились.

Я устал и не был настроен проявлять терпение.

– Убирайтесь, – пробормотал я. – Иначе убью обоих.

Молодой мужчина и молодая женщина, получившие Кровь в расцвете юности, задрожали, но не отступили. Потом мужчина все-таки заговорил, трепеща, но проявляя несомненное мужество.

– Не тронь Боттичелли! – заявил он. – Не тронь! Пожалуйста! Забирай себе отбросы, но только не Боттичелли! Не Боттичелли!

Я рассмеялся, грустно и тихо. Запрокинув голову, я смеялся, смеялся и смеялся... И никак не мог остановиться.

– Не трону, – ответил я наконец. – Я люблю его не меньше вашего. Теперь убирайтесь. Или эта ночь станет последней для вас обоих. Убирайтесь!

Возвратившись в горное святилище, я долго оплакивал Боттичелли.

Я закрыл глаза и оказался в саду, где Флора разбрасывала нежные розы по ковру из травы и цветов. Я протянул руку и дотронулся до волос одной из юных Граций.

– Пандора, – шептал я, – Пандора, это наш сад. Они такие же красивые, как ты.

Глава 17

На протяжении нескольких недель я наполнял святилище в Альпах новыми богатыми приобретениями. Я закупил золотые лампы и кадильницы. На рынках Венеции разыскал изысканные ковры и золотистые китайские шелка. У белошвеек Флоренции заказал новые одежды для Священных Прародителей и аккуратно переодел божественную чету, уничтожив обноски, которые давным-давно следовало сжечь.

Все это время я успокаивающим тоном рассказывал им о чудесах, что открыл мне изменившийся мир.

Я положил перед ними великолепные печатные книги, описав гениальное изобретение – станок, с помощью которого их изготовили. Я повесил над входом в святилище новый фламандский гобелен, также купленный во Флоренции, и описал им его во всех подробностях, чтобы при желании они взглянули на него невидящими глазами.

Потом я отправился во Флоренцию и, собрав все пигменты, масла и прочие материалы, какими снабдил меня слуга, перенес их в святилище и приступил к росписи стен в новом стиле.

Я более не стремился подражать Боттичелли. Но я вернулся к своему излюбленному мотиву сада и вскоре рисовал собственную Венеру, собственных Граций, собственную Флору, вводя в картину все детали жизни, которые способен подметить только вампир.

Там, где Боттичелли рисовал темную траву с разнообразными цветами, я изображал сокрытых под зеленым ковром мельчайших насекомых, а также самых ярких и прекрасных из земных созданий – бабочек и многоцветных мошек. Мой стиль отличался пугающе пристальным вниманием к деталям, и вскоре Мать с Отцом окружал пьянящий волшебный лес, благодаря яичной темпере обретавший блеск, которого прежде мне добиться не удавалось.

Всматриваясь в свое творение, я ощущал небольшое головокружение, вспоминая сад Боттичелли, а также сад, привидевшийся мне в Древнем Риме – тот, что я любил рисовать, – и вскоре мне пришлось встряхнуться и собраться с мыслями, чтобы понять, где я на самом деле нахожусь.

Священные Прародители оставались неподвижными и абсолютно отстраненными. Их кожа стала белоснежной – время стерло все следы Великого Огня.

Они так давно не подавали признаков жизни, что я засомневался в верности своих воспоминаний: уж не вообразил ли я жертвоприношение Эвдоксии? Но мысленно я уже строил планы, как вырваться из святилища на достаточно долгий срок.

Моим последним даром Священным Прародителям – к тому моменту росписи были завершены, а Акашу с Энкилом украшали новые драгоценности – стал длинный ряд восковых свечей, зажженных одновременно силой моего разума.

Конечно, я не заметил и проблеска интереса в глазах царя и царицы. Тем не менее это подношение доставило мне самому большое удовольствие, и я провел с ними последние часы при догорающих свечах, тихо перечисляя все чудеса Флоренции и Венеции – городов, которые я успел полюбить.

Я поклялся зажигать сотню свечей при каждом своем визите. Такое доказательство своей неувядающей любви я придумал.

Что заставило меня пойти на это? Четкого ответа дать не могу. Но с тех пор я всегда держал в храме большой запас свечей. Я хранил их за троном, а после подношения заново наполнял бронзовый сундук и убирал расплавившийся воск.

Закончив свои дела, я вновь посетил Флоренцию, Венецию и богатый, сокрытый высокими стенами город Сиену, чтобы продолжить изучение живописи.

Я бродил по дворцам и церквам Италии, опьяненный открывшимся мне зрелищем.

Как я уже говорил, повсюду происходило замечательное слияние христианских тем и древнего языческого стиля. И хотя я продолжал считать Боттичелли Мастером с большой буквы, пластичность и обаяние других картин тоже приводили меня в восхищение.

Из разговоров, подслушанных в тавернах и винных лавках, я понял, что стоит съездить и посмотреть картины на севере.

Я удивился, потому что всегда считал север землей, обойденной цивилизацией, однако жажда познания заставила меня подчиниться.

Я обнаружил, что недооценивал Северную Европу: повсюду, в особенности во Франции, развивалась насыщенная и богатая культура. Там разрастались великие города, а королевские дворы выступали в поддержку искусства. Передо мной открывался большой простор для изучения.

Но мне не понравились увиденные картины.

Я оценил работы Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена, Хуго ван дер Гуса и Иеронимуса Босха, а также многих безымянных мастеров, но их труды в отличие от творений итальянцев не приводили меня в восторг. Северный мир не отличался ни лиричностью, ни обаянием. Картины несли на себе печать чисто религиозного искусства.

И вскоре я вернулся в города Италии, где был богато вознагражден за свои странствия и дарам искусства не видно было конца.

Я вскоре узнал, что Боттичелли учился у великого мастера, Филиппо Липпи, и сын этого самого Филиппо Липпи работал в данный момент с Боттичелли. Полюбил я и Гоццоли, и Синьорелли, и Пьетро делла Франческа, и многих других, чьи имена я сейчас называть не буду.

Но за все месяцы, посвященные изучению живописи, путешествиям, восхищенному созерцанию фресок или запрестольных образов, я не позволял себе мечтать о превращении Боттичелли в вампира и задерживаться вблизи тех мест, где он мог находиться.

Я знал, что он процветает. Знал, что он рисует. И довольствовался этим.

Но у меня зародилась мысль – мысль не менее сильная, чем мечта о соблазнении Боттичелли.

Что, если я снова войду в мир и стану жить как художник? Нет, не работающий художник, принимающий заказы, – это невозможно, – но как эксцентричный дворянин, рисующий ради удовольствия? Я буду принимать у себя смертных, угощать их обедом и вином.

Разве я не вел однажды подобную жизнь в древности, до первого разграбления Рима? Да, я расписывал стены грубыми, поспешными мазками, позволяя гостям добродушно посмеиваться над собой. Ну и что?

Конечно, с тех пор минула тысяча лет, теперь мне сложнее было притворяться смертным. Я стал слишком бледен и опасно силен. Но вместе с тем я стал умнее, мудрее, успешно пользовался Мысленным даром, был готов маскировать кожу под слоем любых притираний, позволяющих скрыть сверхъестественный блеск.

Мне отчаянно хотелось попробовать!

Конечно, не во Флоренции. Здесь стану соседом Боттичелли. Я привлеку его внимание, и если он появится под моей крышей, мне придется пережить великую боль. Я был влюблен в него. И не пытался отрицать свои чувства. Но у меня был другой выбор, представлявшийся мне прекрасной альтернативой.

Меня влекла и манила восхитительная, блистательная Венеция – неописуемые величественные дворцы с окнами, отворенными навстречу бризам Адриатики, темные извилистые каналы.

Казалось, там меня ждет новая захватывающая страница: там я смогу выбрать самый красивый дом и набрать учеников-подмастерьев, чтобы составлять краски, готовить к росписи стены и развешивать лучшие из моих работ – когда я изучу как следует свое ремесло и перенесу свои фантазии на деревянные панели и холсты.

Представляться я стану Мариусом Римским, человеком таинственным и несметно богатым. Проще говоря, я подкуплю всех, кого понадобится, чтобы получить право остаться в Венеции, а там уж буду свободно тратить деньги на тех, с кем доведется познакомиться, и щедро одаривать учеников, которых ждет лучшее на свете образование.

Понимаешь, в те времена Венеция и Флоренция не принадлежали к единому государству. Напротив, каждый город был совершенно независим. Поэтому, проживая в Венеции, я в значительной степени отдалялся от Боттичелли и подчинялся законам, которые были установлены для жителей этого города.

Что касается внешности, я намеревался проявлять чрезвычайную бдительность. Вообрази, какое впечатление на смертное сердце произвело бы мое появление в обычном виде: холодный как лед вампир возрастом полторы тысячи лет, с мертвенно-бледной кожей и ярко-голубыми глазами. Поэтому значение притираний нельзя недооценивать.

Сняв комнаты в городе, я купил в парфюмерных лавках оттеняющие мази наивысшего качества и, втерев их в кожу, внимательно изучил результат перед самыми превосходными зеркалами. Вскоре я изготовил смесь, наилучшим образом подходившую не только для затемнения моего бледного лица, но и для возвращения жизни даже тончайшим морщинкам.

Я и не подозревал, что лицо мое до сих пор хранило следы человеческого выражения, и пришел в восторг от этого открытия. Мне понравился облик, отразившийся в зеркале. Пахли мази приятно, и я решил, что, как только обзаведусь своим домом, буду делать притирания на заказ и стану всегда держать их под рукой.

На выполнение плана ушло несколько месяцев.

В основном время понадобилось на приобретение дома. Мне особенно полюбился один палаццо: здание небывалой красоты, с фасадом, выложенным блестящей мраморной плиткой, с арками в мавританском стиле, с просторными комнатами, роскошнее которых мне встречать не доводилось. Высоченные потолки приводили меня в изумление. В старом Риме мы ничего подобного не видели, во всяком случае в жилых домах. А на просторной крыше был устроен аккуратный садик, откуда можно было увидеть море.

Не успели просохнуть чернила на пергаменте, как я отправился приобретать обстановку: самые лучшие кровати, письменные и обеденные столы, стулья, кресла – одним словом, все необходимое, включая расшитые золотом портьеры для окон. Управлять хозяйством я поставил умного и радушного старика Винченцо, отличавшегося отменным здоровьем, – его я выкупил у семьи, не нуждавшейся более в его услугах и содержавшей его практически как раба, в постыдном запустении, да и то лишь потому, что когда-то он воспитывал их сыновей.

В Винченцо я увидел именно такого домоправителя, какой требовался, чтобы надзирать за подмастерьями, которых я намеревался выкупить у хозяев, – мальчиков, уже обладающих начальными знаниями и обученных выполнять необходимую мне работу. Меня радовало, что Винченцо уже стар и мне не придется лишний раз терзаться при виде угасающей юности. Я предпочитал тщеславно гордиться, что обеспечиваю ему почтенную и славную старость.

Спросишь, как я нашел его? Я ходил по городу и читал мысли, чтобы подобрать то, что мне подходит.

Мое могущество достигло небывалых вершин. Я без усилий находил злодеев. Я слышал потаенные мысли как тех, кто пытался обмануть меня, так и тех, кому нравился с первого взгляда. Последнее таило в себе опасность.

Что за опасность? Отвечу: в тот момент я больше, чем когда-либо, был уязвим для любви и, почувствовав на себе взгляд любящих глаз, замедлял шаг.

Странное настроение охватывало меня, когда я гулял по аркаде вдоль Сан-Марко и ловил на себе восхищенные взгляды.

Я неторопливо разворачивался и проходился взад-вперед, с неохотой сознавая необходимость следовать дальше, словно птица из северных земель, греющая крылья в лучах теплого солнца.

Тем временем я вручил Винченцо золото и велел ему приобрести для себя изысканный гардероб. Я вознамерился сделать из него дворянина – в пределах, дозволенных регулирующим расходы законом.

И, усевшись за новым столом в просторной спальне – окна ее выходили на канал, а пол был выложен мрамором, – я составил списки дополнительных предметов роскоши, которые следовало приобрести.

Мне хотелось установить в спальне объемную ванну в древнеримском стиле, чтобы иметь возможность в любое время наслаждаться теплой водой. Конечно, я планировал создать библиотеку. Мне требовались полки для книг и удобное кресло. Что такое дом без библиотеки? Я собирался купить одежду высшего качества, модные шляпы и кожаные туфли.

Я делал наброски, чтобы исполнители лучше понимали мои желания.

Головокружительные времена! Я снова стал частью жизни, и сердце мое забилось в такт людским сердцам.

Наняв на набережной гондолу, я часами путешествовал по каналам, разглядывая замечательные фасады, обрамлявшие водные дороги Венеции. Я прислушивался к голосам. Я лежал, облокотившись о дно гондолы, и смотрел на звезды.

В мастерских ювелиров и художников я набрал первую компанию учеников, по возможности выбирая самых талантливых, с кем по тем или иным причинам дурно обращались. Тех, кто проявлял глубокую преданность и выказывал недюжинные знания, я отсылал в новый дом с полными руками золота.

Разумеется, я искал себе толковых помощников, но сознавал, что особенный успех ждет меня с бедняками. Мне не хотелось применять силу.

Между тем я желал, чтобы моих мальчиков подготовили к поступлению в университет – незаурядное событие для подмастерьев. Я выбрал для них преподавателей и договорился, чтобы они приходили в мой дом при свете дня и занимались воспитанием учеников.

Мальчикам предстояло учить латынь, греческий, философию, заново обретенных и высоко ценимых классиков, математику и все остальное, что требовалось для достойной жизни. Если бы они проявили талант к искусству и избрали бы его своим ремеслом, то, конечно, могли бы забыть об университете и стать живописцами.

Наконец в доме закипела жизнь. В кухне орудовали повара, музыканты учили мальчиков петь и играть на лютне. На мраморных полах широких залов проходили уроки танцев и фехтования.

Но здесь в отличие от Рима я избегал открывать двери посторонним.

Я осторожничал, сомневаясь в надежности своей маскировки, опасаясь вопросов, связанных с моими картинами.

Нет, вполне достаточно общества юных помощников, мнилось мне, – как для развлечений, так и для работы: предстояло еще подготовить стены для фресок и покрыть лаком доски и холсты.

Оказалось, что в первые несколько недель никому не пришлось особенно утруждаться: все это время я заглядывал в местные мастерские и изучал венецианских художников столь же пристально, сколь раньше изучал флорентинцев.

После тщательного исследования у меня не осталось сомнений, что я до определенной степени смогу подражать работам смертных, однако нечего и надеяться их превзойти. Я боялся результатов собственного труда. И вознамерился закрыть свой дом от всего мира, за исключением мальчиков и их учителей.

Запершись у себя в спальне, я в первый раз со времен Древнего Рима завел дневник, куда записывал свои размышления.

Я писал обо всем, что приносило мне успокоение. И на бумаге упрекал себя чаще и строже, чем в мыслях.

«Ты превратился в раба смертной любви, – писал я, – хотя даже в древности не позволял себе подобного. Совершенно ясно, что ты выбрал мальчиков, чтобы учить и наставлять их во имя любви и надежды, и намереваешься отправить их получать образование в Падую, словно собственных детей.

Но что, если они обнаружат, что в сердце и душе ты чудовище, что, если они содрогнутся от твоего прикосновения, – что тогда? Ты убьешь их, невзирая на чистоту и невинность? Здесь не Древний Рим с миллионами безымянных людей. Здесь суровая Республика Венеция! Как и ради чего ты намерен играть в свои игры?

Ради оттенков вечернего неба над площадью, что встречает тебя по пробуждении, ради церковных куполов под луной? Ради каналов, освещенных звездами? Ты порочен и жаден.

С тебя довольно искусства? Ты уходишь на охоту подальше – в окрестные городки и деревушки или даже в дальние города, ведь ты способен передвигаться со скоростью бога. Но ты приносишь в Венецию зло, ибо ты и есть зло; твой роскошный палаццо живет ложью, а ложь может открыться».

Я положил перо. Я перечитал слова, и они навеки врезались в память, словно их произнес чужой голос. И только закончив читать, я поднял глаза и посмотрел на ожидавшего в дверях Винченцо, любезного, смиренного и исполненного достоинства.

– В чем дело? – ласково спросил я, чтобы он не подумал, будто я гневаюсь за то, что он вошел в мою комнату.

– Мастер, я лишь хотел сказать... – начал он.

В новых бархатных одеждах он выглядел элегантно, словно придворный – настоящий принц крови.

– Я слушаю тебя – говори, – подбодрил я слугу.

– Просто мальчики очень счастливы. Они уже легли спать. Но вы не представляете, что для них значит хорошо питаться, прилично одеваться и брать уроки, имея перед собой большую цель! Я мог бы рассказать вам столько историй! Среди них нет ни одного тупицы. Большая удача.

Я улыбнулся.

– Очень хорошо, Винченцо. Иди поужинай. Выпей столько вина, сколько пожелаешь.

Оставшись в одиночестве, я крепко задумался.

Казалось невероятным, что я обустроил себе подобное жилье, не встретив ни одной преграды. До рассвета оставалось несколько часов: я мог отдохнуть на кровати или почитать новые книги, прежде чем совершить короткий переход к другому дому в пределах города, где в обитой золотом комнате стоял саркофаг, служивший мне убежищем в дневное время.

Но вместо этого я предпочел выйти в большой зал, отданный под мастерскую, и нашел там готовые пигменты и прочие материалы, а среди них – несколько деревянных панелей, обработанных учениками в соответствии с моими указаниями.

Несложно было смешать темперу, и вскоре в моем распоряжении было множество самых разнообразных красок. Поглядывая в зеркало, которое принес с собой, я быстрыми и точными штрихами, не отвлекаясь на исправления, написал автопортрет.

Закончив, я отступил на шаг и заглянул в собственные глаза. На меня смотрел не тот человек, что давным-давно погиб в северном лесу, не тот обезумевший вампир, что вывез из Египта Мать и Отца, не тот изголодавшийся скиталец, что беззвучно скользил сквозь время на протяжении тысячи лет... Нет, на меня смотрел дерзкий и гордый бессмертный, вампир, потребовавший наконец от мира место для себя, сбившееся с пути существо, обладающее невероятной мощью и настаивающее на том, чтобы стать частью жизни людей, к числу которых он и сам принадлежал когда-то.

По прошествии месяцев я обнаружил, что мой план приносит свои плоды. Фактически я добился прекрасных результатов!

Новая одежда – бархатные туники, чулки, великолепные плащи, подбитые редкими мехами, – стала моей страстью.

;Я был одержим зеркалами и мог беспрестанно разглядывать свое отражение. Я очень внимательно и аккуратно накладывал на лицо мази.

Каждый вечер после захода солнца я поднимался и приходил в палаццо. Мои дети радостно приветствовали меня, а я, отпустив преподавателей и наставников, занимал свое место во главе накрытого стола, где мальчики под аккомпанемент музыки наслаждались обильной пищей, достойной принцев.

Потом я мягко расспрашивал всех учеников, что они успели изучить за день. Наши разговоры были долгими, сложными и полными удивительных открытий. Я с легкостью определял, кто из учителей достигает успеха, а кто не добивается желаемого эффекта.

Что касается мальчиков, я быстро понял, кто из них обладает настоящим талантом, кого стоит отправить в университет Падуи, а кого обучить мастерству ювелира или художника. Неудачников среди них не было.

Понимаешь, я задумал необыкновенное предприятие. Повторюсь: я отбирал мальчиков с помощью Мысленного дара, и то, что я успел дать им за эти месяцы, впоследствии перетекшие в годы, без моего вмешательства они никогда бы не получили.

Для них я стал волшебником, помогавшим добиться того, о чем они и не мечтали.

Вне всякого сомнения, успех моего начинания принес мне несравненное удовлетворение, ибо я стал учителем этих детей, тем самым учителем, которым хотел стать для Авикуса и Зенобии. Все это время я вспоминал про обоих. Я не мог перестать думать о них, о том, что с ними сталось.

Живы ли они?

Я не знал.

Но я понял про себя одну вещь: я любил и Зенобию, и Авикуса, потому что они позволили мне стать их учителем. И ссорился с Пандорой, потому что она отказывалась. Она была слишком хорошо образована и умна, чтобы довольствоваться меньшим, чем роль яростного красноречивого оппонента-философа, а я, глупец, оставил ее.

Но самопознание не помогло мне перестать тосковать по утраченным Зенобии и Авикусу и размышлять, по какому пути они решили пойти. Красота Зенобии задела во мне более глубокую ноту, чем привлекательность Авикуса, и я не мог отделаться от простого воспоминания о мягкости ее волос.

Иногда, оставаясь один в спальне, сидя у стола и глядя на колыхающиеся на ветру занавеси, я представлял себе волосы Зенобии. Я вспоминал, как они упали в Константинополе на мозаичный пол, когда она согласилась обрезать их, чтобы притвориться мальчишкой и выйти на улицу. Мне хотелось вернуться на тысячу лет назад и набрать полные ладони этих волос.

Свои же собственные волосы я теперь мог носить длинными – это соответствовало моде. Мне нравилось приводить их в порядок и, пока небо еще горело фиолетовым огнем, выходить на площадь, сознавая, что люди смотрят на меня и гадают, кто я такой.

Что касается живописи, то я продолжал рисовать на деревянных панелях, оставаясь в мастерской в обществе горстки подмастерьев, отрезанный от остального мира. Я с успехом создал несколько религиозных картин – на всех изображались Дева Мария и архангел Гавриил, потому что мне импонировала тема Благовещения, – и удивился тому, как хорошо мне удалось подделаться под стиль эпохи.

И тогда я решился на предприятие, для выполнения которого понадобились весь мой сверхъестественный талант и изобретательность.

Глава 18

Постараюсь объяснить, о каком предприятии речь: во Флоренции в одном из палаццо, принадлежавших Медичи, имелась часовня, и на стенах той часовни красовалась огромная фреска, написанная художником Гоццоли на тему шествия волхвов – трех мудрецов из Священного Писания, что принесли младенцу Христу щедрые дары.

То была великолепная роспись, изобилующая тщательно воссозданными мелкими деталями. Она получилась донельзя мирской: волхвы были одеты как богатые флорентинцы, за ними следовали толпы наряженных в похожее платье светских особ и духовных лиц; так что картина воспевала как младенца Христа, так и современную эпоху.

Фреска занимала стены небольшой часовни и нишу, где располагался алтарь.

Моему увлечению было множество причин. Я не был влюблен в Гоццоли, как в Боттичелли, но глубоко восхищался им, и детали его картины производили самое фантастическое впечатление.

И дело не только в процессии, которая казалась бесконечной, но и в изумительном пейзаже на заднем плане: там были и города, и горы, и охотники, и бегущие звери, и прекрасно выписанные замки, и нежные кроны деревьев.

Поэтому я выбрал один из самых больших залов своего палаццо и решился воспроизвести эту фреску в одной плоскости. Для осуществления задуманного мне пришлось бы часто посещать Флоренцию, запоминать картину частями и возвращаться в Венецию, чтобы воссоздать ее со своим сверхъестественным талантом.

Мне удалось в значительной степени справиться с поставленной задачей.

Я «украл» «Шествие волхвов» – прославленное изображение процессии, имевшей огромное значение для христиан, в частности для флорентинцев, и перенес его яркими живыми красками на стену моего дворца.

Мою работу творческой не назовешь. Но я прошел испытание, а поскольку в то помещение никого не допускали, я не считал, что действительно лишил Гоццоли его собственности. Если же смертный и доберется до комнаты, которую держали на замке, я объясню, что оригинал картины написан Гоццоли. Так я и сделал, когда пришло время показать фреску ученикам.

Но вернемся на минутку к теме похищенной картины. Чем она привлекла меня? Чем заставила петь мою душу? Не знаю. Но она посвящалась трем царям, раздающим дары, а я воображал, что осыпаю дарами детей, которых поселил в своем доме. Сомневаюсь, правда, что единственно по этой причине выбрал картину для первого опыта настоящей работы с кистью. Сильно сомневаюсь.

Возможно, дело в том, что каждая деталь картины приводила меня в восторг.

Как легко было влюбиться в лошадей! Или в лица юношей. Сейчас, когда я размышляю над этим вопросом, он столь же неясен для меня, как и тогда.

Убедившись в успехе своего начинания, я открыл в палаццо просторную студию и по ночам, когда мальчики спали, начал работать над большими панелями. В действительности мне не требовалась помощь, к тому же я не хотел, чтобы они увидели, с какой скоростью и решимостью я работаю.

Первая картина, удовлетворившая мое честолюбие, вышла драматичной и необычной. На фоне римских развалин я изобразил своих учеников в изысканных современных нарядах, собравшихся вокруг старого римского философа, одетого лишь в длинную тунику, сандалии и плащ. Картина сверкала красками, мальчики получились похожими на себя – что есть, то есть. Но я не знал, хороша ли она. И думал, не оттолкнет ли она смертных.

Я оставил дверь в студию открытой – в надежде, что кто-то из учителей проявит любопытство и заглянет посмотреть.

Преподаватели оказались чересчур застенчивыми.

Я продолжил рисовать и создал еще одну картину, на сей раз на тему Распятия – подходящий мотив для любого художника. Я постарался передать сюжет с нежной внимательностью и снова использовал в качестве фона развалины Рима. Святотатство? Не знаю. Но я опять остался доволен красками.

Меня удовлетворили пропорции и сочувственное выражение на лице Христа. Но имеет ли композиция право на жизнь?

Откуда мне было знать? Я владел необходимой информацией, обладал хотя бы поверхностным талантом. Но гадал, не совершаю ли я чудовищное богохульство?

Я вернулся к теме волхвов. Я был знаком с каноном: три царя, конюшня, Мария, Иосиф, младенец Иисус, – работа далась мне легко, я одарил Марию красотой Зенобии и по-прежнему не скупился на краски.

Вскоре гигантская мастерская наполнилась полотнами. Некоторые я повесил на стены. Остальные прислонил к стене.

Как-то вечером я пригласил на ужин самых выдающихся учителей моих мальчиков и заметил, что один из них, преподаватель греческого, заглянул в мастерскую через открытую дверь.

– Прошу вас, скажите, как вам мои картины?

– Замечательные! – искренне воскликнул он. – Никогда ничего подобного не видел. Например, все персонажи картины с изображением волхвов...

Он испуганно умолк.

– Продолжайте, пожалуйста! – мгновенно отозвался я. – Скажите, что вы думаете. Мне нужно знать.

– Все персонажи смотрят прямо на нас – и Мария, и Иосиф, и три царя. Никогда раньше такого не видел.

– А это неправильно? – спросил я.

– Не думаю, – поспешил ответить он. – Но кто знает ответ? Вы же рисуете для себя, не так ли?

– Да, для себя, – ответил я. – Но мне важно ваше мнение. Иногда я бываю очень ранимым, хрупким как стекло и мучаюсь сомнениями.

Мы посмеялись. Только старшие мальчики заинтересовались нашим разговором, но я увидел, что самый взрослый из них, Пьеро, хочет что-то сказать. Он тоже заходил в комнату и видел картины.

– Рассказывай, Пьеро. – Я подмигнул ему и улыбнулся. – Твое мнение?

– Краски, господин! Какие волшебные краски! Когда нам позволят работать с вами? Я умею больше, чем вы думаете.

– Я помню, Пьеро. – Мои слова относились к его работе в мастерской до того, как он попал ко мне. – Скоро я тебя позову.

И действительно, я позвал их на следующую ночь.

Испытывая глубокие сомнения в выбранной теме, я решился пойти дорогой Боттичелли.

Сюжетом следующей картины я выбрал «Оплакивание Христа». Я изобразил Иисуса настолько нежным и ранимым, насколько позволяло мастерство, и окружил его бесчисленными плакальщиками. Язычник, я понятия не имел, кто там присутствовал, поэтому создал огромную разношерстную толпу скорбящих смертных – одетых на флорентийский лад, – оплакивающих мертвого Иисуса, а также ангелов в небе, раздираемых болью, словно ангелы художника Джотто, чьи работы я видел где-то в Италии – не помню, в каком городе.

На учеников и учителей, приглашенных в мастерскую для предварительного просмотра, картина произвела большое впечатление. Снова нарисованные мной лица вызвали комментарии, но зрители отметили и необычные свойства картины: обильное использование красок и позолоты, а также мелкие штрихи, например жучки и мошки.

Я кое-что понял. Я свободен. Я могу рисовать, что захочу. Никто не станет придираться. Но, с другой стороны, я мог и ошибаться.

Мне было крайне важно сохранить свое место в гуще венецианской жизни. Я не хотел потерять свои позиции в теплом, любящем мире.

Следующие недели я посвятил обходу церквей в поисках вдохновения и обнаружил много странных, гротескных картин, почти таких же удивительных, как мои работы.

Художник по фамилии Карпаччо создал произведение, носившее название «Аллегория», где изобразил распластавшееся тело мертвого Христа на фоне фантастического пейзажа, а по боками – двух седовласых старцев, глядящих на зрителя, словно рядом с ними нет никакого Христа!

Среди работ художника Кривелли я обнаружил поистине гротескное изображение мертвого Спасителя с двумя ангелами, больше похожими на чудовищ. Этот же художник рисовал Мадонну почти такой же прелестной и полной жизни, какими Боттичелли писал богинь и нимф.

Каждую ночь, поднимаясь, я испытывал не жажду крови (которой я, однако, не пренебрегал), но жажду творчества, и вскоре мои картины, написанные на больших деревянных панелях, были расставлены по всему дому.

Наконец, потеряв им счет и предпочитая двигаться вперед, а не совершенствовать старое, я уступил Винченцо и согласился, чтобы он развесил их на стенах так, как считал нужным.

Тем временем наш палаццо, известный в Венеции как «странный дом», оставался изолированным от мира.

Несомненно, наставники мальчиков рассказывали о вечерах, проведенных в обществе Мариуса Римского, а слуги, естественно, любили посплетничать, но я не стремился положить конец разговорам.

Однако по-прежнему не принимал у себя венецианцев. Не устраивал пышных застолий. Не открывал двери всем и каждому.

Но как же мне хотелось приглашать гостей! Я мечтал, чтобы весь город собирался под моей крышей.

Но пока я позволял себе принимать приглашения в другие дома.

Частенько ранним вечером, когда мне не хотелось обедать с детьми, задолго до начала работы в мастерской, я заходил в другие дворцы, заставая пиры в самом разгаре. При входе, если ко мне обращались, я вполголоса называл свое имя, но в основном меня пропускали без вопросов. Я обнаруживал, что гости рады принять меня в свое общество, что они наслышаны о моих картинах и о прославленной школе, где подмастерьев фактически не заставляли работать.

Конечно, я держался в тени, выражался мягко, но туманно, читал мысли, чтобы поддерживать интеллектуальную беседу. Я терял голову от любви окружающих, от радушного приема, хотя венецианская знать привыкла воспринимать подобное обращение как должное.

Не знаю, сколько месяцев я вел такую жизнь. Двое мальчиков уехали учиться в Падую. Я нашел четырех новых учеников. Возраст Винченцо не давал о себе знать. Периодически я нанимал новых учителей, выбирая самых лучших. И со страстью отдавался живописи.

Где-то через год-другой до меня дошли слухи о выдающейся молодой красавице, чей дом всегда был открыт для поэтов, драматургов и философов, если они умели оправдать потраченное на них время.

Как ты понимаешь, речь не шла о деньгах: чтобы попасть в общество той женщины, требовалось быть интересным человеком; от стихов ожидали благозвучия и смысла, в беседе следовало проявлять остроумие, на виргинале или лютне дозволялось играть только умеющим.

Меня крайне заинтересовала личность дамы, о которой всегда отзывались очень тепло.

Поэтому, проходя мимо ее дома, я прислушался, чтобы выделить ее голос из общего шума, и выяснил, что она еще сущий ребенок, но душа ее полна тоски и тайн, мастерски сокрытых под обворожительными манерами и красивым лицом.

Насколько красивым, мне только предстояло узнать. Я поднялся по ступенькам, уверенно вошел в комнаты и увидел хозяйку.

В первое мгновение она стояла ко мне спиной, но тут же повернулась, словно услышав звук шагов – в действительности я вошел беззвучно. Я увидел ее профиль, а затем и все лицо. Она поднялась поприветствовать меня, и я, потрясенный ее внешностью, какое-то время не мог вымолвить ни слова.

Только по чистой случайности Боттичелли не написал ее портрет. Она выглядела в точности как женщины на его полотнах: овальное лицо, удлиненные глаза, густые волнистые светлые волосы, украшенные вплетенными нитками жемчуга, и стройная фигура с изящно вылепленными плечами и грудью.

– Да, как модель Боттичелли, – улыбнулась она, как будто я назвал имя художника.

И снова я не знал, что сказать. Я привык быть единственным, кто умеет проникать в чужие мысли, но это дитя, эта женщина девятнадцати-двадцати лет, казалось, прочла, что у меня на душе. Но знает ли она, как сильно я люблю Боттичелли? Нет, не может знать.

Она весело продолжала, взяв мою руку в свои ладони:

– Так мне говорили – и я чувствую себя польщенной. Можно сказать, что своей прической я обязана Боттичелли. Я сама родом из Флоренции, но здесь, в Венеции, это обсуждать неинтересно. А вы – Мариус Римский. Я все ждала, когда же вы соизволите посетить мой дом!

– Благодарю за теплый прием, – ответил я. – Боюсь, я пришел с пустыми руками. – Я не мог оправиться от потрясения, вызванного ее красотой, звуками ее голоса. – Что вам предложить? Я не пишу стихов и не рассказываю остроумных историй о политике. Завтра я прикажу слугам принести вам лучшего вина из моего дома. Но это пустяк.

– Вино? – переспросила она. – Мне не нужны от вас такие подарки, Мариус. Напишите мой портрет. Напишите меня с жемчугом в волосах – и я буду в восторге.

В комнате раздался негромкий смех. Я задумчиво оглядел собравшихся. Свечи горели тускло даже для моих глаз. Забавное зрелище: наивные поэты, любители классики, женщина неописуемой красоты, комната, полная привычной роскоши, медленное течение времени, словно проходящие мгновения имеют какой-то смысл и не несут в себе тяжесть покаяния.

То был час моего триумфа.

И вдруг меня осенило.

Молодая женщина тоже переживала свой триумф.

За ее богатством и удачей стояло нечто темное и низменное, однако она ничем не проявляла своего отчаяния.

Я попробовал было прочесть ее мысли, но передумал! Мне хотелось просто наслаждаться моментом.

Мне хотелось видеть эту женщину такой, какой ей хотелось выглядеть в моих глазах: юной, бесконечно доброй, но прекрасно защищенной, отличным товарищем в веселых ночных похождениях, таинственной хозяйкой собственного дома.

Я заметил, что к комнате примыкает еще одна гостиная, а за ней через открытую дверь виднелась великолепно отделанная спальня с кроватью, украшенной золотыми лебедями и золотистыми шелками.

Зачем демонстрировать спальню, если не для того, чтобы дать понять: хозяйка дома спит в одиночестве? Никому не дозволяется переступать порог, но любому видно, куда удаляется отдыхать непорочная дева.

– Что вы так на меня смотрите? – спросила она. – Почему оглядываетесь по сторонам, словно очутились в незнакомом месте?

– В Венеции я нахожу особое очарование, – отозвался я тихо и доверительно, чтобы меня расслышала только она.

– Да, вы правы, – ответила она с прелестной улыбкой. – Мне тоже здесь нравится. Я никогда не вернусь во Флоренцию. Так вы напишете мой портрет?

– Возможно, – сказал я. – Я не знаю вашего имени.

– Вы шутите! – Она снова улыбнулась. Я внезапно осознал, насколько она искушена в светских обычаях. – Прийти сюда, не зная моего имени? Хотите, чтобы я поверила?

– Правда не знаю, – сказал я, потому что никогда не интересовался ее именем, а узнал о ней из смутных впечатлений и обрывков разговоров, а в данный момент не хотел читать ее мысли.

– Бьянка, – представилась она. – Мой дом всегда открыт для вас. А если вы напишете мой портрет, я буду у вас в долгу.

Собирались новые гости. Я понял, что она хочет поприветствовать их, и отошел назад, заняв свой пост, скажем так, в тени, подальше от свечей, откуда удобно было наблюдать за ней, за ее грациозными движениями и слышать ее звенящий голосок.

За много лет я перевидал тысячи смертных, не испытывая к ним никаких чувств, но сейчас, глядя на это существо, я ощущал лихорадочное биение сердца, словно опять заглянул в мастерскую Боттичелли, увидел картины и познакомился с Боттичелли-человеком. О да, с человеком!

В ту ночь я оставался в ее доме недолго.

Но через неделю вернулся и принес ее портрет. Я написал его на небольшой панели и приказал вставить в золотую раму, отделанную драгоценными камнями.

Я вручил ей портрет и увидел, что она потрясена. Она не ожидала подобного сходства. Но я опасался, что она найдет в картине что-то необычное, какие-нибудь недостатки.

Она подняла глаза, и я ощутил ее признательность, восхищение и более глубокое чувство – эмоцию, в которой она отказывала себе в общении с остальными.

– Кто вы... на самом деле? – спросила она мягким вкрадчивым шепотом.

– Кто вы... на самом деле? – повторил я и улыбнулся. Она серьезно посмотрела на меня, потом вернула улыбку, но не ответила, закрыв от меня все тайны своего сердца – грязные тайны золота и крови.

В тот момент я боялся, что потеряю самообладание. Мне хотелось обнять ее, пусть даже против воли, силой выхватить ее из теплых, уютных комнат и перенести в холодный роковой мир моей души.

Я увидел – увидел как наяву, словно христианский сатана опять принялся искушать меня видениями, – как ее преображает Темная Кровь. Увидел, как она начинает принадлежать мне, как ее юность сгорает на алтаре бессмертия, как я становлюсь для нее единственным источником тепла и богатства.

Я покинул ее дом, ибо не мог там оставаться. И не возвращался много ночей, сложившихся в месяцы.

Бьянка прислала письмо.

Я пришел в изумление, перечитал его несколько раз, а потом положил в карман туники поближе к сердцу.

«Мой дорогой Мариус.

За что вы лишили меня своего общества, оставив взамен только восхитительный портрет? Мы постоянно ищем новых развлечений, а гости мои неизменно вспоминают о вас с добротой. Непременно возвращайтесь. Ваша картина заняла почетное место на стене моего салона, чтобы доставлять удовольствие всякому, кто входит в мой дом».

Как же получилось, что я начал изнывать от желания сделать своей спутницей смертную женщину?

Прошло столько веков – в чем же дело?

Я думал, что в Боттичелли меня привлекает необыкновенный талант, что острый взгляд и жадное сердце заставили меня надеяться на чудо в стремлении смешать Кровь с его необъяснимым даром.

Но эта девочка, Бьянка... На первый взгляд она не представляла собой ничего особенного. О да, ее красота была в моем вкусе до такой степени, что казалось, будто я сам ее вылепил, будто она – дочь Пандоры, будто она – творение Боттичелли, вплоть до сонно-мечтательного выражения лица.

;В ней невероятным образом смешивались внутренний огонь и уравновешенность.

Но за долгие годы скитаний я повидал много красивых людей – богатых и бедных, молодых и старых, – но ни разу не испытал столь острого, почти неконтролируемого желания забрать их с собой, увести в святилище и поделиться плодами своей мудрости.

Что делать с этой болью? Как избавиться от нее? Долго ли мне мучиться здесь, в Венеции, в городе, где я искал покоя и поддержки смертных, втайне пообещав взамен вернуть миру благополучных, образованных мальчиков?

Поднимаясь по вечерам, я стряхивал обрывки недавних снов о Бьянке – снов, в которых мы сидели в моей спальне, беседовали, я рассказывал о долгих одиноких дорогах, что мне довелось преодолеть, а она объясняла, как ей удалось извлечь из обыденных, низменных страданий невероятную силу.

Даже участвуя в пирах учеников, я не мог отделаться от грез. Они осаждали меня, словно я засыпал среди бокалов и тарелок. Мальчики соперничали друг с другом, стараясь привлечь мое внимание. Им казалось, что господин недоволен ими.

Заходя в мастерскую, я испытывал смятение. Я написал большую картину, изобразив Бьянку Девой Марией с пухленьким младенцем Иисусом на руках. Я отложил кисти. Я был недоволен. И не находил причин для довольства.

Я оставил Венецию и отправился в деревню в поисках злодеев. Я пил кровь, пока не насытился, что называется, до отвала. А потом вернулся в свои покои и лег на кровать. Мне снова приснилась Бьянка.

Наконец перед рассветом я записал в дневник следующее предостережение:

«Желание создать здесь бессмертного спутника столь же неоправданно, как и во Флоренции. Ты прожил долгую жизнь, ни разу не сорвавшись, хотя прекрасно знаешь, как это делается, – тебя научил жрец друидов. Только следуя своим принципам, ты сможешь выжить. Какая бы радужная картина тебе ни рисовалась, не смей вырывать из жизни эту девочку. Вообрази, что она – это статуя. Вообрази, что твое зло – это сила, разбившая статую. Посмотри на осколки. Это последствия твоего поступка».

Я вернулся в ее дом.

И увидел ее словно впервые – так сильно поразил меня ее образ, так мягко и убедительно звучал ее голос, такое обаяние светилось в лице и глазах. Находиться рядом с ней стало для меня и агонией, и несравненным утешением.

Много месяцев я приходил в ее дом, притворяясь, что слушаю декламацию стихов, иногда поневоле участвуя в неспешных дискуссиях об эстетике и философии, в то время как мне просто хотелось побыть рядом с ней, всмотреться в прелестные черты ее лица и, прикрывая глаза от удовольствия, слушать ее певучий голосок.

К ее знаменитым собраниям присоединялись все новые гости. Никто не смел оспаривать ее превосходства в своей области. Но пока я сидел и наблюдал за происходящим, погрузившись в приятную дрему, моему взору открылись ускользающие от остальных страшные подробности.

Некоторые из тех, кто заходил в ее дом, были отмечены мрачной печатью. Некоторые люди, близко знакомые божественно пленительной хозяйке, получали с вином порцию яда, остававшегося в организме после того, как они покидали радушную компанию, и рано или поздно приводящего к смерти!

Поначалу, уловив своим сверхъестественным чутьем едва различимый запах смертельной отравы, я решил, что у меня разыгралось воображение. Но с помощью Мысленного дара я заглянул в сердце чаровницы и узнал, как она заманивает в салон тех, кого должна отравить, даже не догадываясь о причинах столь сурового приговора.

И теперь мне открылась наконец та низменная ложь, что я почувствовал во время нашей первой встречи. Родственник, флорентийский банкир, держал ее в постоянном страхе. Именно он привез ее сюда и устроил ей очаровательное гнездышко, где не смолкала музыка. Именно он требовал, чтобы она подсыпала яд в ту или иную чашу – по его усмотрению.

С каким спокойствием взирали ее голубые глаза на тех, кто выпивал роковое зелье! С каким спокойствием она обводила взглядом собравшихся, пока ей читали стихи! С каким спокойствием она улыбалась высокому блондину, наблюдавшему за ней из угла комнаты! И как глубоко было ее отчаяние!

Узнав об этом, я как безумный выбежал в ночь. Теперь у меня появилось доказательство ее неизмеримого преступления! Разве этого недостаточно, чтобы забрать ее с собой, насильно передать ей Темную Кровь и объяснить: «Нет, милая, я не лишил тебя жизни – я подарил тебе вечность!»

Выйдя из города, я много часов бродил по деревенским тропам, периодически стуча ладонью по лбу.

«Хочу ее, хочу ее, хочу...» – звучало в голове. Но я так и не смог заставить себя совершить последний шаг и в конце концов вернулся домой, чтобы написать ее портрет. Ночь за ночью я рисовал ее портреты на деревянных панелях, чтобы преподнести ей подарок: то в образе Святой Девы в момент Благовещения или Мадонны с младенцем, то в образе Марии, оплакивающей распятого Христа. Я изображал ее Венерой или Флорой... Я рисовал ее до изнеможения и в конце концов просто опустился на пол мастерской. Пришедшие под утро ученики обнаружили меня совершенно больным и обессилевшим от слез.

Но я не мог причинить ей вред. Не мог навязать ей Темную Кровь. Не мог забрать ее с собой. Однако теперь в моих глазах она приобрела важное, даже преувеличенно важное качество.

Она была так же порочна, как я, и, наблюдая за ней из угла гостиной, я воображал, что изучаю существо, себе подобное.

Во имя собственной жизни она приносила в жертву людей.

Во имя собственной жизни я пил человеческую кровь.

И теперь эта нежная девушка в дорогих платьях, с длинными белокурыми локонами, с мягкой податливой кожей обладала для меня мрачным величием. Никогда еще меня не влекло к ней так сильно.

Как-то ночью моя боль была настолько острой, что мне стало жизненно необходимо побыть вдали от этой женщины, и я отправился на прогулку в гондоле, приказав гребцу провести лодку по самым узким каналам города и решив не возвращаться к палаццо, пока сам этого не захочу.

Чего я искал? Запаха смерти и крыс в чернильных водах? Редких, но милосердных отблесков луны?

Я лежал на дне лодки, положив голову на подушки, и прислушивался к голосам города, чтобы заглушить свой внутренний голос.

И внезапно, когда мы снова вышли к широким каналам и оказались в центральном районе Венеции, раздался еще один голос, не похожий на остальные, – голос отчаявшегося разума.

Передо мной на секунду возникло лицо того, к кому обращен был зов, – нарисованное лицо. Я рассмотрел даже краски, нанесенные умелыми мазками. Я узнал лицо Христа!

Что это значит? Я прислушивался, позабыв обо всем. Другие голоса перестали существовать для меня. Шепчущий город смолк, наступила полная тишина.

Ее нарушал только горестный плач. Голос ребенка за толстыми стенами, ребенка, с которым обошлись так жестоко, что он не помнил ни родного языка, ни даже собственного имени.

Но на позабытом языке он молил избавить его от тех, кто бросил его во тьму, от тех, кто мучил его и осыпал оскорблениями на непонятном наречии.

Снова появился этот образ – лик Христа с застывшим взглядом. Христос, изображенный в традиционном греческом стиле. Мне была отлично знакома такая манера живописи, подобные лики я видел тысячу раз.

Где? В Византии, а также на Востоке и Западе, куда распространилось ее влияние.

Что означали эти спутанные мысли и образы? Что означала повторяющаяся мысль об иконе, исходящая от ребенка, который не понимал, что молится?

И опять я расслышал мольбу того, кто считал, что умолк навсегда.

Я узнал язык той молитвы. Мне не составило труда распутать его, определить порядок слов – я обладал глубокими познаниями в языках мира. Да, я разобрал как язык, так и саму молитву: «Господи, избави меня... Господи, дай мне умереть».

Хрупкое дитя, изголодавшееся дитя, дитя, оставшееся одно во всем мире.

Я сел и прислушался. Я постарался проникнуть в самые потаенные мысли – те, что не выразить словами.

Этот юный искалеченный человечек был когда-то художником. Тот лик Христа вышел из-под его кисти. Он смешивал яичный желток с пигментами, точь-в-точь как я. В свое время он снова и снова рисовал лицо Христа!

Откуда исходит этот голос? Нужно определить источник. Я прислушался, призвав на помощь все свое мастерство.

Его держали в подземелье где-то совсем близко. На последнем издыхании он посылал молитвы Небесам.

А бесценные иконы он писал в далекой заснеженной стране под названием Русь.

Оказалось, что этот мальчик необычайно одаренный иконописец. Но он ничего не помнил. Вот в чем загадка! Вот в чем сложность! Он сам не видел те образы, что рассмотрел я, – должно быть, его сердце было совершенно разбито.

Я понимал то, чего не сознавал он. А он молча взывал к Небесам по-русски, моля избавить его от тех, кто держал его в рабстве и заставлял служить в борделе, творить то, что он считал непростительным плотским грехом!

Я велел гребцу остановиться.

И долго прислушивался, пока не определил место с предельной точностью. Я приказал вернуть гондолу на несколько домов назад и нашел нужную дверь.

Перед входом горели свечи. Внутри играла музыка.

Юный голос не переставал молиться, но для меня стало совершенно ясно, что мальчик не помнит ни слов мольбы, ни своей истории, ни своего языка.

Владельцы заведения встретили меня с большим почетом: они наслышаны обо мне, я непременно должен зайти, под их крышей я получу все, что пожелаю, эти двери ведут прямо в рай, только послушайте, какой смех, какие песни!

– Что вам угодно, господин? – спросил человек с приятным голосом. – Мне вы можете рассказать все. Здесь не бывает тайн.

Я молча стоял и слушал. Должно быть, я показался им очень сдержанным: высокий блондин с ледяными манерами, склонивший голову набок и отводящий в сторону взгляд задумчивых голубых глаз.

Я старался увидеть мальчика. Его держали взаперти там, где его никто не найдет. С чего начать? Попросить показать мне всех мальчиков, что живут в доме? Не выйдет: его поместили в холодную одиночную камеру, его наказали и ни за что не выпустят.

Внезапно мне пришло в голову решение, словно его подсказали ангелы – или сам дьявол? Решение своевременное и действенное.

– Мне угодно купить – сами понимаете, за хорошие деньги, – ответил я, – мальчика, от которого вы желаете избавиться. Его недавно привезли, и он отказывается выполнять приказы...

Глазами хозяина я увидел лицо мальчика. Невероятно. Мне не может так везти. Ибо мальчик обладал бесподобной красотой, сравнимой разве что с прелестью Бьянки. Я на такое не рассчитывал.

– Недавно привезли из Стамбула, – проговорил я. – Да, верно, везли через Стамбул, ведь мальчик, несомненно, попал сюда из русских земель.

Можно было не продолжать. Вокруг меня поднялась суета. Кто-то сунул мне в руки кубок, полный вина. Я вдохнул приятный аромат и поставил кубок на стол. Казалось, меня обдало вихрем розовых лепестков. Повсюду пахло цветами. Мне принесли кресло. Я отказался сесть.

Вдруг в комнату вернулся человек, отворивший мне дверь.

– Этот вам не подойдет, – поспешно заявил он.

Человек сильно нервничал. Передо мной опять возник образ лежащего на каменном полу мальчика.

Я слышал молитвы: «Избави меня...» И увидел лик Христа, выполненный блестящей яичной темперой. Я разглядел каменья, что украшали золотой нимб. Увидел, как растирают пигмент и желток. «Избави меня...»

– Вы разве не поняли? – спросил я. – Я же объяснил. Мне нужен мальчик, который отказывается выполнять то, что ему велят.

Меня осенило.

Владелец борделя решил, что мальчик умирает. Он боялся правосудия. Он смотрел на меня, объятый ужасом.

– Проводите меня к нему, – сказал я и для большего эффекта воспользовался Мысленным даром. – Немедленно. Я все о нем знаю и без него не уйду. Кстати, я щедро заплачу вам. Мне все равно, даже если он болен или при смерти. Слышите? Я заберу его. Вам он больше не доставит хлопот.

Оказалось, что он был заперт в гнусной крошечной каморке. Я отворил дверь – и в каморку хлынул яркий свет лампы.

И в лежавшем на полу мальчике я увидел красоту; красота всегда была моей погибелью – красота Пандоры, Авикуса, Зенобии, – но в нем она обрела новые, божественные формы.

Сами Небеса повергли на каменный пол отверженного ангела – ангела с идеальной формы телом, с каштановыми кудрями, с тонким загадочным лицом.

Я наклонился, протянул руки и обнял его, потом заглянул в его полузакрытые глаза. Мягкие рыжеватые волосы спутались, кожа была бледной; славянская кровь лишь немного заострила черты его лица.

– Амадео...

Имя сорвалось с языка, словно мне подсказали его ангелы, сравнение с которыми невольно напрашивалось при одном взгляде на чистое невинное лицо.

Он увидел меня, и его глаза расширились от изумления. В его мыслях снова промелькнули величественные иконы, озаренные золотым светом. Он отчаянно пытался вспомнить. Иконы. Христос, которого он рисовал. Мои длинные волосы и горящие глаза напомнили ему Христа.

Он попытался было заговорить, но губы не слушались. Он старался припомнить имя своего Господа.

– Я не Христос, дитя мое, – обратился я к потаенной части его души, о которой он ничего не помнил. – Но я способен подарить тебе спасение. Иди ко мне, Амадео.

Глава 19

Невероятно, но я мгновенно влюбился в него. Когда я забрал его из борделя и поселил в палаццо вместе с другими мальчиками, ему было не больше пятнадцати лет.

Крепко прижимая его к себе в гондоле, я понимал, что он был обречен – я вырвал его из самых объятий смерти.

Хотя уверенные движения моих рук успокаивали его, сердце билось настолько слабо, что до меня едва доносились образы, мелькавшие в его мыслях, пока он лежал, приникнув к моей груди.

Добравшись до палаццо, я отказался от помощи Винченцо, отправив его раздобыть мальчику что-нибудь поесть, и отнес Амадео к себе в спальню.

Я уложил исхудавшее тело в обносках на кровать, на пышные подушки под бархатным пологом, и, когда подоспел суп, сам напоил его с ложки.

Вино, суп, лимонно-медовый напиток... Чем еще можно помочь?

– Пусть жует медленнее, – предостерегал Винченцо, – чтобы он не съел слишком много сразу после голодания, иначе мы повредим ему желудок.

Наконец я отослал Винченцо и запер на засов двери спальни.

Наступило роковое мгновение – мгновение, когда я познал самые тайные глубины своей души, когда я признался себе, что передо мной наследник моего могущества, моего бессмертия, ученик, которому я передам все, что знаю.

Глядя на лежащего на кровати мальчика, я забыл язык раскаяния и угрызений совести. Я стал Мариусом – очевидцем столетий, Мариусом – избранником Тех, Кого Следует Оберегать.

Я опустил Амадео в ванну, омыл его и покрыл поцелуями. Я с легкостью добился от него близости, в которой он отказывал своим мучителям, – моя бесхитростная доброта и слова, что я нашептывал в его нежные ушки, смущали его и кружили голову.

Я поспешил посвятить его в удовольствия, которых он прежде себе не позволял. Он ошеломленно молчал, но прекратил молить об избавлении.

Однако даже здесь, в безопасности моей спальни, в объятиях того, кого он считал Спасителем, ни одному воспоминанию не удалось подняться из бездны сознания в царство рассудка.

Возможно, мои откровенно плотские прикосновения только укрепили стену между прошлым и настоящим, выросшую в его голове.

Лично я никогда прежде не испытывал такой безраздельной близости со смертным, не считая тех, кого я намеревался убить. Я обвивал руками его тело, прижимался губами к щекам и подбородку, ко лбу и закрытым глазам – и у меня мурашки бежали по коже.

Да, я испытывал жажду крови, но с ней я прекрасно умел справляться. Я полной грудью вдыхал запах юной плоти.

Я знал, что могу сделать с ним все, что пожелаю. Не было на свете силы, способной меня остановить. Не требовалось подсказок сатаны, чтобы сознавать: я могу забрать его с собой и воспитать во Крови.

Я осторожно вытер его полотенцами и опять уложил в постель.

Я присел к столу, так, чтобы, повернувшись в сторону, видеть его лицо, и передо мной в полную силу развернулись картины будущего – столь же ясные, как мое желание соблазнить Боттичелли, столь же ужасные, как моя страсть к очаровательной Бьянке.

Вот он, найденыш, которого можно подготовить для Крови! Дитя, окончательно потерянное для мира. Я мог вырастить его так, как того требовала Кровь.

Сколько займет воспитание – ночь, неделю, месяц, год? Решать только мне.

В любом случае я сделаю из него сына Крови.

В памяти возникла Эвдоксия – она говорила о возрасте, когда лучше всего передавать Кровь. Мне вспомнилась Зенобия, ее сообразительность, понимающие глаза. Я подумал о давних рассуждениях об искушениях девственности, о том, что можно сделать из девственницы что угодно, ничего не теряя.

А этот мальчик, спасенный из рабства, был когда-то художником! Он знаком с волшебством желтка и пигментов, с волшебством покрывающей дерево краски. Он вспомнит; он непременно вспомнит времена, когда его больше ничто не волновало.

Да, его жизнь началась далеко-далеко, на Руси, где монастырские художники ограничивали себя рамками византийского стиля, который я окончательно отверг, когда повернулся спиной к Греческой империи и вернулся на терзаемый раздорами Запад, чтобы обрести свой дом.

Но смотри, что произошло: да, Запад пережил немало войн, казалось даже, что варвары окончательно завоевали всю территорию. Но благодаря великим мыслителям и художникам пятнадцатого столетия Рим поднялся из пепла! В этом я воочию убедился, глядя на картины Боттичелли, Беллини, Филиппо Липпи и сотен других живописцев.

Люди снова зачитывались Гомером, Лукрецием, Овидием, Вергилием, Плутархом. Исследователи «гуманизма» воспевали «мудрость античности».

Иными словами, Запад вновь обрел былую силу, тогда как Константинополь – золотой Константинополь! – пал под мощным натиском турок и превратился в Стамбул.

И далеко за Стамбулом раскинулась Русь, где пленили этого мальчика. Русь, позаимствовавшая в Константинополе христианство. Потому-то он не знал иной живописи – только иконы, обладавшие строгой, даже суровой, застывшей красотой, бесконечно далекие от картин, что я создавал здесь от заката до рассвета.

Но в Венеции уживались два стиля: византийский и новый, современный.

Как это получилось? Благодаря торговле. Венеция с самого начала строилась как морской порт. Пока Рим стоял в развалинах, ее огромный флот курсировал между Востоком и Западом. И во многих венецианских церквах сохранились иконы, преследовавшие мальчика в лихорадочных видениях.

Должен признаться, византийские церкви ранее были для меня малоинтересны. Даже собор дожа – Сан-Марко. Но теперь они приобрели для меня особое значение, ибо помогали мне лучше понять искусство, столь любимое мальчиком.

Он спал, а я смотрел на него во все глаза.

Отлично. В чем-то мне удалось постичь его натуру, постичь его страдания. Но кто он на самом деле? Я задавался вопросом, который мы с Бьянкой однажды поставили друг другу. Ответа я не нашел.

А должен найти, прежде чем решиться претворить в жизнь свой план: подготовить Амадео для Крови. Сколько понадобится времени? Ночь? Сотня ночей? В любом случае рано или поздно я узнаю ответ.

Амадео послан мне судьбой.

Я повернулся и продолжил свой дневник. Никогда еще у меня не возникало подобного замысла: воспитать новичка для Крови! Я описал все события ночи, чтобы ни одна мелочь не выскользнула из переполненной памяти. Пока Амадео спал, я сделал наброски его портрета.

Как описать его? Красота, отметившая печатью изящные скулы, спокойный рот, каштановые кудри, не зависела от выражения лица. Это была Красота.

Я страстно продолжал писать:

«Мальчик попал ко мне из мира, настолько разительно отличающегося от нашего, что не может понять, что с ним случилось. Но мне знакомы заснеженные русские края.

Я видел мрачную унылую жизнь русских и греческих монастырей – убежден, что точно в таком месте он писал иконы, о которых теперь не может говорить.

Наш язык незнаком ему – он слышал только жестокие слова. Быть может, когда он вольется в общество моих учеников, то вспомнит прошлое. И захочет взяться за кисть. И заново откроет в себе талант».

Я отложил перо. Даже дневнику я не мог довериться до конца. Особенно важные тайны я иногда записывал по-гречески, а не по-латыни, но даже по-гречески я не мог написать всего, о чем думал.

Я посмотрел на мальчика. Я взял в руки канделябр, подошел к кровати и взглянул, как он спит, как легко дышит, ощущая себя в безопасности.

Он медленно открыл глаза. Посмотрел на меня. Во взгляде не было страха. Казалось, он все еще спит.

Я воспользовался Мысленным даром: «Расскажи, дитя мое, расскажи, что у тебя на сердце».

Я увидел, как на него напал отряд степных всадников. Как из ослабевших, дрожащих рук выпал сверток и с него слетела ткань. Икона! Мальчик вскрикнул от страха. Но безжалостных варваров интересовал только он сам. Все те же варвары, что не переставали нападать на земли, где когда-то пролегали ныне забытые границы Римской империи. Неужели мир так и не дождется полного разгрома их орд?

Беспощадные разбойники притащили мальчика на какой-то восточный рынок. В Стамбул? Оттуда он попал в Венецию, где перешел в руки владельца борделя, который заплатил высокую цену за красивое тело и лицо.

Подобная жестокость поразила меня. В чужих руках мальчик вряд ли оправился бы.

И на его лице я прочел полное доверие.

– Мастер, – тихо произнес он по-русски.

Я почувствовал, как зашевелились мельчайшие волоски по всему моему телу. Мне ужасно хотелось дотронуться до него холодными пальцами, но я не посмел. Я встал на колени у кровати и горячо поцеловал его в щеку.

– Амадео, – произнес я, чтобы он усвоил новое имя.

А потом, на русском языке, который он знал, но не помнил, объяснил, что он принадлежит мне, что теперь я его господин. Я дал ему понять, что теперь все решаю я. Он больше не должен беспокоиться, не должен бояться.

Почти светало. Мне нужно было идти.

Постучался Винченцо. У дверей ждали старшие ученики. Они узнали, что в дом привели нового мальчика.

Я впустил их в спальню. Объяснил, что они должны позаботиться об Амадео, познакомить его с нашими привычными чудесами. Конечно, пусть он сперва отдохнет, но потом можно отвести его в город. Наверное, так будет лучше всего.

– Риккардо, возьми его под свое крыло, – поручил я самому старшему.

Сплошная ложь! Что за притворство – вверить его солнечному свету, обществу других людей.

Но приближающийся рассвет не оставил мне времени. Что было делать?

Я отправился в свое убежище.

Я лег спать, и мне снились сны.

Я нашел избавление от любви к Боттичелли. Я нашел спасение от страсти к Бьянке и ее завораживающим преступлениям. Я нашел того, кого уже отметили печатью смерть и жестокость. Выкупом станет Кровь. Да, я решился.

Но кто он такой? Что собой представляет? Я видел его воспоминания, образы, кошмары, молитвы, но не слышал его голоса! И несмотря на всю решимость, меня мучила одна мысль: разве моя любовь позволит мне выполнить свой план?

На следующую ночь меня ожидал восхитительный сюрприз.

За ужином присутствовал мой Амадео, облаченный в синий бархат, одетый так же роскошно, как и остальные мальчики!

Они поспешили заказать ему одежду, чтобы доставить мне удовольствие, и я действительно обрадовался – им удалось меня удивить.

Я не знал, что сказать, когда он упал на колени поцеловать мое кольцо, и, обняв его, расцеловал в обе щеки.

Он все еще был слаб после пережитых испытаний, но мальчики вместе с Винченцо приложили все усилия, чтобы убрать с его лица болезненную бледность.

Когда мы сели ужинать, Риккардо объяснил, что Амадео не сможет рисовать. Амадео боится кистей и горшочков с краской. И он не знает языков, правда, потрясающе быстро усваивает итальянский.

Мальчик с каштановыми волосами, получивший имя Амадео, спокойно взирал на меня, пока Риккардо говорил. И снова повторил по-русски – так, чтобы другие мальчики не слышали: Мастер.

Ты мой. Таков был мой ответ. Эти теплые слова я передал ему по-русски с помощью Мысленного дара. Вспоминай. Кем ты был прежде, чем попал сюда? Прежде, чем тебя обидели? Возвращайся. Возвращайся к иконе. Возвращайся к лику Христа, если понадобится.

На его лице отразился испуг. Риккардо, не представлявший себе причины, быстро взял его за руку. Риккардо принялся называть вслух различные нехитрые предметы, стоявшие на столе. А Амадео, словно пробудившись от ночного кошмара, улыбнулся Риккардо и стал повторять за ним слова.

Четкий приятный голос, уверенное произношение, живой взгляд карих глаз.

– Обучите его всему, – обратился я к Риккардо и к собравшимся учителям. – Пусть он изучает искусство танца, фехтование, но прежде всего – живопись. Покажите ему все картины, что есть в доме, все скульптуры. Покажите ему город. Пусть он досконально изучит Венецию.

Потом я один удалился в мастерскую.

Я быстро смешал темперу и написал небольшой портрет Амадео – таким, каким увидел его за ужином, в изящной тунике из синего бархата, с блестящими, аккуратно причесанными волосами.

Горестные раздумья жгли меня как огонь. Дело в том, что моя убежденность пропала.

Как отобрать у мальчика чашу, к которой он едва успел притронуться? Я вернул к жизни полумертвое существо. Я собственными руками похитил у себя Сына Крови, построив для него блистательные планы.

С этого момента Амадео еще много месяцев принадлежал свету дня. Да, он должен испробовать каждую возможность, чтобы стать тем, кем захочет!

Но в душе, втайне от остальных, ничем не выдавая себя, Амадео считал, что всецело принадлежит мне.

Эта ситуация таила в себе большое и ужасное противоречие.

Я отказался от всяких притязаний на Амадео. Я не мог приговорить его к Темной Крови, невзирая на мое одиночество и на его былые страдания. Он должен иметь шанс проявить себя среди подмастерьев и преподавателей моего дома, а доказав свое превосходство – в чем я не сомневался, судя по его сообразительности и живости ума, – получить возможность поступить в университет Падуи или Болоньи, куда один за другим отправлялись теперь мои ученики.

Но поздно вечером, когда кончались занятия, когда младшие мальчики отправлялись спать, а старшие завершали свои дела в студии, я не мог противостоять искушению и забирал Амадео в спальню, где покрывал его плотскими поцелуями, сладостными и бескровными, – поцелуями страсти, и он отдавался мне безоглядно.

Его покорила моя красота. Нескромно говорить так о себе? Я в этом не сомневался. Мне не требовался Мысленный дар, чтобы ослепить его. Он меня обожал. И хотя картины мои приводили его в ужас, в глубине своей бездонной души он с готовностью боготворил мой так называемый талант – искусные композиции, яркие краски, скорость работы.

Конечно, он никогда не рассказывал обо мне остальным. А мальчики, без сомнения знавшие, что мы часами просиживали в спальне, не смели гадать, что между нами происходит. Винченцо же понимал, что лучше никоим образом не касаться наших странных взаимоотношений.

Между тем память к Амадео не возвращалась. Он не мог рисовать, не мог прикоснуться к кисти. Краски будто жгли ему глаза.

Но остротой ума он превосходил всех остальных мальчиков. Он быстро выучил латынь и греческий, чудесно танцевал, любил упражняться с рапирой. Вскоре он уверенно и без ошибок стал писать на латыни.

По вечерам он вслух читал мне свои стихи. Он пел, тихо аккомпанируя себе на лютне.

Я сидел, облокотившись, у стола, и слушал его негромкую размеренную речь.

Он всегда безупречно причесывался, безукоризненно одевался, а пальцы его были, как у меня, унизаны кольцами.

Неужели люди не считали его мальчиком на содержании? Моим фаворитом, любовником, тайным сокровищем? Даже в Древнем Риме, гнездилище пороков, раздавался бы шепот, смешки, издевки.

В Венеции в отношении Мариуса Римского ничего подобного не наблюдалось. Но у Амадео имелись свои подозрения – не в отношении поцелуев, которые давно уже казались ему чересчур целомудренными, но в отношении человека, словно вырезанного из мрамора, человека, ни разу не отобедавшего за собственным столом, ни разу не выпившего ни капли вина из кубка, ни разу не появившегося под крышей своего дома при свете дня.

Помимо этих подозрений, я заметил, что Амадео охватывает растущее смятение – воспоминания подбирались все ближе, а он отталкивал их, подчас просыпаясь рядом со мной и изводя меня поцелуями, в то время как я предпочитал подремать подольше.

Однажды, когда стояла ранняя зима и вечер был особенно прекрасен, я пришел поздороваться со своими учениками, и Риккардо рассказал, что повел Амадео в гости к прелестной доброй Бьянке Сольдерини, а та оказала им достойный прием и пришла в восторг от стихов Амадео и от сочиненных прямо на месте импровизаций, воспевавших ее красоту.

Я заглянул в глаза своего Амадео. Бьянка его очаровала. Как я его понимал! Мальчики рассказывали о ее приятных манерах и об удивительных благородных господах, посещавших ее дом, а мной овладевало странное настроение.

Бьянка прислала мне записку:

«Мариус, я скучаю. Приходи поскорее и приводи с собой мальчиков. Амадео так же умен, как и Риккардо. У меня повсюду твои портреты. Все интересуются личностью написавшего их художника, но я не отвечаю – ведь я на самом деле ничего не знаю. С любовью, Бьянка».

Я поднял глаза от записки и заметил, что Амадео испытующе наблюдает за мной.

– Ты знаком с ней, Мастер? – спросил он, удивив молчавшего Риккардо.

– Да, и тебе это известно, Амадео. Она рассказала тебе, что я приходил с визитами. Ты видел у нее мои картины.

Я ощутил в нем внезапный прилив яростной ревности. Но лицо его не изменилось. «Не ходи к ней!» – взывала ко мне его душа. Я знал: он хочет, чтобы Риккардо ушел и мы остались наедине в постели под сенью бархатного полога.

Он обладал упрямством и неизменно проявлял его в наших с ним отношениях. И тем самым бесконечно искушал меня, вызывал во мне безоговорочную преданность.

– Но я хочу, чтобы ты вспомнил, – неожиданно обратился я к нему по-русски.

Он был потрясен, но не понял моих слов.

– Амадео, – произнес я на венецианском диалекте, – вспомни, что было до того, как ты попал сюда. Вспоминай, Амадео. Каков был твой мир?

Кровь прилила к его щекам. Он очень расстроился. Как будто я его ударил.

Риккардо протянул к нему руку, чтобы успокоить.

– Мастер, – сказал он, – ему слишком тяжело.

Амадео сидел как парализованный. Я поднялся с кресла, обнял его и поцеловал в волосы.

– Ладно, забудь обо всем. Пойдем к Бьянке. Этот час ей больше всего по душе.

Риккардо изумился, что я позволил ему так поздно выйти в город, Амадео по-прежнему не мог прийти в себя.

Бьянку плотной толпой обступали болтливые гости. Среди них были флорентинцы и англичане.

Увидев меня, Бьянка расцвела. Она отозвала меня в сторону, ближе к спальне, где, словно на сцене, стояла богато украшенная кровать, увенчанная лебедем.

– Наконец-то! – воскликнула она. – Я так рада тебя видеть! Ты не представляешь, как я соскучилась. – Она умела найти теплые слова. – В моем мире нет места другому художнику, Мариус. – Она хотела поцеловать меня, но я не стал рисковать. Я наклонился, поспешно приложился губами к ее щеке и отстранился.

Чарующее обаяние! Глядя в ее овальные глаза, я оказывался в мире картин Боттичелли. В руках моих каким-то образом снова оказывались темные ароматные пряди волос Зенобии, собранные на полу дома, что находился на краю света.

– Бьянка, дорогая моя! – ответил я. – Я готов открыть свой дом, если ты будешь принимать гостей. – Слова, сорвавшиеся с моих губ, потрясли прежде всего меня самого. Я не знал, что хотел этим сказать. Но продолжал развивать безрассудную мечту: – У меня нет ни жены, ни дочери. Открой мой дом навстречу миру!

Выражение триумфа на ее лице стало самым лучшим подтверждением. Да, так я и сделаю.

– Я всем расскажу, – тотчас ответила она. – Да, я буду принимать твоих гостей с удовольствием, но ты обязательно должен присутствовать.

– Можно ли принимать гостей по вечерам? – спросил я. – Не в моем обычае выходить днем. Пламя свечей подходит мне больше, чем солнечный свет. Назначай вечер, Бьянка, а мои слуги все приготовят. У меня на каждой стене картины. Ты же понимаешь, я никому их не продаю. Я работаю ради удовольствия. А блюда и напитки я приготовлю по твоему вкусу.

Она была очень довольна. Украдкой я взглянул на Амадео и увидел, что он не сводит с нее глаз, наслаждаясь ее видом, наслаждаясь видом нас обоих, несмотря на уколы ревности.

Риккардо вовлекли в разговор мужчины старше его: они говорили ему комплименты, восхищались его красивым лицом.

– Скажи, что поставить на стол, – продолжал я. – Скажи, какие вина подавать. Моя прислуга будет подчиняться тебе. Я все сделаю, как ты скажешь.

– Какая прелесть! – отвечала она. – Обещаю, у тебя соберется вся Венеция, самое чудесное общество. Люди все время о тебе спрашивают. О чем они только не шепчутся! Ты даже не представляешь, какой восхитительный получится прием.

Так все и вышло.

Через месяц я отворил двери палаццо всему городу. Это событие не шло ни в какое сравнение с пьяным угаром ночей в Древнем Риме, когда гости валялись на кушетках и расставались в саду с содержимым желудков, а я как безумец расписывал стены.

О да, по прибытии я обнаружил толпу добропорядочных, прекрасно одетых венецианцев. Конечно, мне задавали тысячу вопросов. Мои глаза затуманились; я воспринимал смертные голоса как поцелуи. «Ты здесь свой, – думал я. – Они принимают тебя за равного. Ты как будто ожил».

Так пусть критикуют мои работы! Да, я старался, чтобы получилось как можно лучше, но энергия жизни несравненно важнее!

И в центре, окруженная моими любимыми картинами, стояла прелестная белокурая Бьянка, свободная от тех, кто толкал ее на неверный путь, – Бьянка, всеми признанная хозяйка моего дома.

Амадео молча взирал на происходящее недовольными глазами. Прошлое снедало его изнутри злокачественной опухолью, но он не мог ни вспомнить его, ни понять.

Не прошло и месяца, как на закате я нашел его, совершенно больного, в большой церкви на соседнем острове Торчелло, куда он, по всей видимости, забрел в полном одиночестве. Я поднял его с холодного сырого пола и отнес домой.

Разумеется, я понял, в чем дело. Там находились иконы, написанные в стиле его собственных работ. Там находилась старинная мозаика, возраст которой превышал несколько веков, – похожую мозаику он видел в детстве в русских церквах. Он не вспомнил. Он просто набрел в своих скитаниях на древнюю истину – хрупкие, застывшие византийские картины – и, разгоряченный, заработал лихорадку. Я чувствовал жар на его губах, видел огонь в его глазах.

Наступил рассвет, ему не становилось лучше, но мне пришлось оставить его на попечение Винченцо. На закате я поспешил к его постели.

Причиной горячки послужил воспаленный рассудок. Спеленав Амадео как младенца, я отнес его в венецианскую церковь показать дивные картины с пышущими здоровьем персонажами, написанные в последние годы.

Но я убедился, что мои методы бесполезны. Мне никогда не удастся расширить его кругозор, изменить восприятие. Я отнес его домой и снова уложил на подушки.

Я попытался понять его как можно глубже.

Он родом из карающего мира аскетической преданности. Живопись для него лишена радости. Да и вся жизнь на Руси настолько сурова, что он до сих пор не может отдаться удовольствиям, ожидающим здесь на каждом углу.

Осаждаемый непостижимыми воспоминаниями, он медленно, но верно двигался навстречу смерти.

«Я этого не допущу! – Я мерил комнату шагами, поворачивался к тем, кто ухаживал за ним. Я ходил взад-вперед, шепча про себя гневные слова: – Я этого не допущу. Я не позволю ему умереть».

Строго приказав всем выйти из спальни, я склонился над ним и, прокусив язык, наполнил рот кровью, а потом тонкой струйкой окропил его губы.

Он вздрогнул, облизал губы, и в тот же миг ему стало легче дышать, а щеки окрасились румянцем. Я потрогал его лоб. Горячка спала. Он открыл глаза, посмотрел на меня, произнес свое любимое «Мастер», а потом спокойно, без видений и кошмаров, уснул.

Довольно. Я отошел от кровати. Я открыл объемистый дневник и скрипящим пером сделал поспешную запись:

«Он неотразим, но что же мне делать? Однажды я уже заявил на него свои права, объявив, что он принадлежит мне, а теперь я лечу его недуги кровью, которую с удовольствием передал бы ему до капли. Но, врачуя его, я исцеляю его не для себя, а для мира».

Я закрыл книгу, ненавидя себя за то, что дал ему Кровь. Но она вылечила его. Это точно. И заболей он снова, я повторю лечение.

Время летело слишком быстро.

События мелькали с невероятной скоростью. Моя былая убежденность пошатнулась, а красота Амадео возрастала с каждой ночью.

Учителя повезли мальчиков во Флоренцию посмотреть местную живопись. И, вернувшись домой, ученики принялись за учебу с еще большим вдохновением.

«Да, они увидели работы Боттичелли – потрясающе! Мастер до сих пор пишет? Да, но его живопись практически целиком посвящена религии. Дело рук Савонаролы, строгого монаха, осуждавшего флорентинцев за светский образ мыслей. Савонарола пользуется во Флоренции большим авторитетом. Боттичелли верит в Савонаролу и считается одним из его последователей».

Я глубоко опечалился. По правде говоря, я чуть не обезумел от бешенства. Но знал: что бы ни рисовал Боттичелли, все выйдет изумительно. А успехи Амадео становились моим утешением – скорее даже приводили меня в приятное замешательство.

Амадео превратился в самого выдающегося ученика моей маленькой академии. Я нанял для него преподавателей философии и юриспруденции. Он на удивление быстро вырос из старой одежды, научился поддерживать живую светскую беседу и стал любимцем младших мальчиков.

Почти каждую ночь мы проводили у Бьянки. Я свыкся с обществом утонченных незнакомцев – бесконечным потоком европейцев с севера, приезжавших в Италию, чтобы открыть для себя загадку ее древнего очарования.

Очень редко мне приходилось наблюдать, как Бьянка протягивает злополучному гостю чашу с отравленным вином. Очень редко мне доводилось слышать, как бьется ее темное сердце, замечать тень греха в самой глубине глаз. Как она следила за беспечной жертвой, с какой легкой душой провожала ее!

Тем временем наши встречи с Амадео в моей спальне носили все более интимный характер. И не раз, обнимая его, я дарил ему Поцелуй Крови, от которого все тело его содрогалось, а в полузакрытых глазах отражалась сила бессмертия.

Что за безумие? Отдать его миру или забрать с собой?

Я долгое время предпочитал обманывать себя, то и дело повторяя, что мальчик еще может проявить характер и заработать свободу – уехать в богатстве и здравии, навстречу новым достижениям.

Но я отдал ему столько Темной Крови, что он начал изводить меня вопросами. Что я за существо? Почему никогда не прихожу днем? Почему ничего не ем и не пью?

Он обвивал руками живую тайну, зарывался лицом в шею чудовища.

Я отправил его в лучшие бордели постигать наслаждения женщин и наслаждения мальчиков. Он возненавидел меня, но получил удовольствие и вернулся домой, не ища иных услад, кроме Поцелуя Крови.

Он говорил мне колкости, когда я неистово работал в студии, не допуская никого, кроме него, чтобы создать новый пейзаж или изобразить собрание древних героев. Он спал рядом со мной, когда я падал в кровать, чтобы проспать последние часы перед рассветом.

Между тем мы снова и снова устраивали в палаццо приемы. Бьянка, исполненная самообладания, выросла и, сохранив нежное лицо и мягкие манеры, превратилась из юной многообещающей прелестницы в элегантную женщину.

Я часто ловил себя на том, что смотрю на нее и думаю, чем бы кончилось наше знакомство, не обрати я внимание на Амадео. Неужели я не уговорил бы ее, не нашел бы убедительных слов? А потом, рассуждая логично, я, глупец, понимал, что все равно могу сделать выбор в ее пользу и изгнать Амадео из своей жизни, подарив богатство и положение в обществе, но обрекая на смертность.

Нет, она спасена.

Мне нужен был Амадео – Амадео, кого я обучал и воспитывал; Амадео, бесценный ученик Крови.

Ночи мчались, словно во сне. Несколько мальчиков отправились в университет. Один преподаватель умер. Винченцо хромал, но я нанял человека ему в помощь. Бьянка перевесила на другие места кое-какие большие картины. Воздух потеплел, и окна стояли открытыми. Мы собирались пировать на крыше. Мальчики пели.

Не было случая, чтобы я забыл воспользоваться мазями и затемнить кожу, дабы походить на человека. Не было случая, чтобы я не втер их в лицо и ладони. Не было случая, чтобы я не украсил одежду дорогими каменьями и не надел кольца, чтобы отвлечь внимание. Не было случая, чтобы я подошел слишком близко к ярким свечам или к факелу при входе или на набережной.

Я отправился в святилище Тех, Кого Следует Оберегать, и предался медитации, излагая Акаше суть своих желаний и переживаний:

«Мне нужен этот мальчик – мальчик, который теперь стал на два года старше; и в то же время я хочу подарить ему настоящую жизнь. Душа моя разрывается, сердце раскалывается надвое».

Никогда раньше я не мечтал о том, чтобы сотворить себе бессмертного спутника, чтобы фактически воспитать юного смертного и мастерски его подготовить для подобной судьбы.

Но теперь мне захотелось поступить именно так – и мысли об этом не давали мне ни минуты покоя. Я смотрел на холодных как лед Мать и Отца и не находил утешения. Я не дождался ответа на свои молитвы.

Я уснул в святилище, но увидел только мрачные, тревожные сны.

Я увидел сад, тот самый, что всегда рисовал на стенах. Я, как и прежде, ходил по саду, и на нижних ветвях деревьев висели спелые фрукты. Потом появился Амадео. Он шел рядом со мной, но вдруг с его губ сорвался ужасающий жестокий смех.

«Жертва? – спросил он. – Ради Бьянки? Как же так?»

Я вздрогнул и проснулся, тряся головой и растирая плечи, чтобы очнуться от кошмара.

– Я не знаю ответа, – прошептал я, словно он стоял рядом, словно его дух проник сюда, в святилище. – Просто мы встретились, когда она уже была женщиной – образованной, познавшей жизнь, настоящей убийцей, да, настоящей убийцей, совсем юной, но повинной в тягчайших преступлениях. А ты... Ты был беспомощным ребенком. Я мог изменить тебя, мог вылепить таким, каким хотел, – что я и сделал.

Да, я решил, что ты художник, – продолжал я, – что у тебя талант к живописи, я знаю, что твой дар никуда не исчез; признаться, это тоже на меня повлияло. В любом случае, не знаю, почему ты сбил меня с толку – так уж вышло.

Я опять опустился на пол и небрежно улегся на бок, глядя в поблескивающие глаза Акаши, всматриваясь в резкие черты лица Энкила.

Мне вспомнилась Эвдоксия, погибшая много веков назад. Вспомнилась ее чудовищная смерть. Вспомнилось, как горело ее тело на полу храма – там, где теперь лежал я.

Я подумал о Пандоре – где она?

И с этими мыслями уснул.

Я вернулся в палаццо, по обыкновению спустившись с крыши, и обнаружил, что все не так гладко, как мне хотелось бы. Собравшиеся за ужином хранили торжественное молчание, а Винченцо взволнованно сообщил, что ко мне приехал с визитом «странный человек» – он остался в передней и не желает проходить в комнаты.

В передней в тот момент мальчики как раз заканчивали одну из моих фресок. Они торопливо вышли, оставив «странного человека» одного. Остался только Амадео – он без особенного энтузиазма занимался какими-то мелочами, не сводя глаз со «странного человека», и Винченцо забеспокоился.

Более того – ко мне заходила Бьянка, чтобы передать подарок из Флоренции: маленькую картину Боттичелли. Она вступила со «странным человеком» в «неловкую беседу» и после велела Винченцо приглядывать за ним. Бьянка ушла. «Странный человек» остался. Я поспешил в переднюю, но, еще не видя гостя, безошибочно почувствовал его присутствие.

Маэл!

Я бы узнал его с закрытыми глазами. Он совершенно не изменился, совсем как я. Он не обращал ни малейшего внимания на современную моду, точь-в-точь как и прежде никогда не интересовался, как одеваются смертные.

Выглядел Маэл, честно говоря, кошмарно: поношенная куртка из сыромятной кожи, дырявые чулки и подвязанные веревкой башмаки.

Спутанные грязные волосы нуждались в уходе, но лицо хранило на удивление приятное выражение. Увидев меня, он тотчас подошел меня обнять.

– Это и правда ты, – тихо произнес он на древней латыни, словно под моей крышей принято было шептаться. – Я слышал, но не верил. Как же я рад тебя видеть! Хорошо, что ты по-прежнему...

– Да, понимаю, о чем ты, – ответил я. – Я по-прежнему наблюдаю за течением времени. Я очевидец истории, выживший благодаря Крови.

– Я бы никогда так хорошо не сказал, – вздохнул Маэл. – Но, повторяю, очень рад тебя видеть, рад слышать твой голос.

Я заметил, что Маэл весь в пыли. Он осматривал комнату, обращая внимание на расписной потолок с изображением хоровода херувимов и золотого листа, на незаконченную фреску. Понимал ли он, что это моя работа?

– Маэл, тебя по-прежнему легко удивить, – сказал я, ласково отодвигая его в сторону, подальше от света. – Но ты похож на бродягу.

Я негромко рассмеялся.

– Опять предлагаешь мне одежду? – спросил он. – Сам знаешь, я в таких вещах не разбираюсь. Надо бы, наверное. А ты, как всегда, прекрасно устроился. Неужели для тебя открыты все тайны, Мариус?

– Для меня всякая мелочь – тайна, Маэл, – ответил я. – Но приличная одежда всегда найдется. Даже конец света не застанет меня врасплох – я буду при полном параде как при свете дня, так и в ночной тьме.

Я взял его под локоть и провел по анфиладе просторных комнат, остановившись у спальни. Как я и предполагал, картины вселили в него благоговение.

– Я хочу, чтобы ты оставался здесь, подальше от моей смертной компании, – сказал я. – Ты их смущаешь.

– Как же у тебя все продумано, Мариус! – воскликнул он. – В Древнем Риме было проще, правда? Но тут у тебя целый дворец. Тебе, Мариус, и король позавидует!

– Похоже на то, – небрежно ответил я.

Я отворил смежные со спальней чуланы, скорее напоминавшие небольшие комнаты, и достал для него одежду и кожаные башмаки. Он не в состоянии был одеться сам, но я отказался помогать ему. Я выложил предметы туалета по порядку на бархатной постели, словно перед ребенком или перед идиотом, и он начал изучать их, прикидывая, как справиться с каждым самостоятельно.

– Кто тебе рассказал, где меня искать, Маэл? – спросил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и лицо его на мгновение застыло. Ястребиный нос по-прежнему не вызывал симпатии, в глубоко посаженных глазах появился новый блеск, а рот приобрел более приятные очертания – в моих воспоминаниях он был совсем иным. Возможно, время смягчило его форму. Не уверен, что так бывает. Но стоявший передо мной бессмертный выглядел вполне привлекательно.

– Ты сказал, что слышал, где я живу, – напомнил я. – Кто тебе рассказал?

– Да так, один глупец. – Он пожал плечами. – Маньяк, поклонник сатаны. Его зовут Сантино. Неужели они так и не вымрут? Дело было в Риме. Представляешь, он предложил мне к ним присоединиться!

– Что же ты его не прикончил? – уныло спросил я.

Что за мрачная пропасть снова пролегла между мной и сидевшими за ужином мальчиками, учителями, рассказывающими о проведенных занятиях! Как же мне хотелось вернуться в мир света и музыки!

– Раньше, сталкиваясь ними, ты не отпускал их живыми. Что тебя остановило?

Он пожал плечами.

– Какое мне дело до Рима? Я и ночи там не провел.

Я покачал головой.

– А откуда он узнал, что я в Венеции? Я даже шороха не слышал!

– Я же здесь, – резко ответил он, – но ты и меня не слышал, правда? Не считай себя непогрешимым, Мариус. Вокруг тебя сплошные увеселения да развлечения. Наверное, ты плохо слушаешь.

– Ты прав, но мне любопытно – откуда он узнал?

– В твой дом приходят смертные. Смертные много болтают. Возможно, эти смертные ездят в Рим. Все дороги ведут в Рим – разве не помнишь? – Естественно, он поддразнивал меня, но вел себя довольно мягко, если не сказать дружелюбно. – Ему нужна твоя тайна, Мариус. Он буквально умолял меня объяснить загадку Тех, Кого Следует Оберегать.

– Ты же не поддался на уговоры, Маэл? – спросил я, снова начиная ненавидеть его так же горячо, как в былые ночи.

– Нет, не поддался, – спокойно ответил он. – Но я посмеялся над ним и не стал ничего отрицать. Видимо, стоило бы, но чем старше я становлюсь, тем сложнее мне дается любая ложь.

– Прекрасно тебя понимаю, – сказал я.

– Разве? Посмотри на своих красивых смертных деток! Должно быть, ты лжешь как дышишь, Мариус. А как ты смеешь выставлять свои картины перед смертными, зная, что их жизнь коротка, что им нечего тебе ответить? Если хочешь знать, это сплошное вранье.

Я вздохнул.

Он расстегнул куртку и разделся.

– Почему я воспользовался твоим гостеприимством? – спросил он. – Мне нечего сказать. Наверное, я считаю, что ты, угостившись разнообразными смертными удовольствиями, вполне в состоянии помочь ближнему, потерявшему счет времени, скитающемуся по городам и странам, – тому, кому иногда случается восхититься чудесами мира, а в остальное время ветер застилает ему глаза пылью.

– Можешь говорить себе все, что душе угодно, – ответил я. – Я с удовольствием предоставлю тебе одежду и кров. Но расскажи мне, что случилось с Авикусом и Зенобией? Они путешествуют вместе с тобой? Тебе известно, где они?

– Понятия не имею, – отвечал он, – и не сомневаюсь, что ты уже все почувствовал. Я так давно их не видел, что утратил счет годам и столетиям. Это Авикус ее настроил, вот они и уехали. Оставили меня в Константинополе одного. Не могу сказать, что я очень удивился. Перед расставанием мы совсем охладели друг к другу. Авикус любил ее. Она любила его больше, чем меня. Что еще нужно?

– Мне очень жаль.

– Почему? – спросил он. – Ты оставил нас втроем. Хуже того, ты оставил ее с нами. Мы так долго были вдвоем, а ты навязал нам Зенобию.

– Черт побери, прекрати упрекать меня во всех своих несчастьях! – прошипел я. – Ты когда-нибудь перестанешь меня обвинять? Неужели я подстроил каждую ловушку на твоем пути, Маэл? Что мне сделать, чтобы получить отпущение грехов и избавиться от твоих попреков? Ты сам, Маэл, своими руками, – прошептал я, – вырвал меня из смертной жизни и притащил, совершенно беспомощного, в проклятую рощу друидов!

Я старался говорить тише, но ярость лилась из меня безудержным потоком.

Он искренно изумился.

– Значит, ты ненавидишь меня, Мариус? Я думал, что ты слишком умен для такого заурядного чувства... Да, я захватил тебя в плен, а ты похитил наши тайны, и с тех пор меня преследуют несчастья.

Нужно отступать. Я не желал возвращения к старым раздорам и спокойно стоял на месте, пока не прошла злость. К черту истину!

Почему-то он внезапно подобрел. Сняв последние тряпки и отбросив их в сторону, он заговорил об Авикусе и Зенобии.

– Они вечно пролезали в императорский дворец и охотились в темных углах, – сказал он. – Зенобия редко одевалась мальчиком, несмотря на твои уроки. Она питала слабость к богатым одеждам. Видел бы ты ее платья! А какие волосы – наверное, я любил ее волосы больше, чем она сама.

– Не представляю себе, – тихо отозвался я, но ее образ, выхваченный из его мыслей, смешался с моими собственными воспоминаниями.

– Авикус продолжал учиться, – рассказывал он с легким презрением. – Он освоил греческий. Читал все, что попадалось. Ты всегда оставался его кумиром. Он подражал тебе. Покупал книги, в которых вообще не разбирался. Все читал и читал.

– Может быть, и разбирался, – предположил я. – Кто знает?

– Я знаю, – ответил Маэл. – Я вас обоих знаю. Он как последний дурак собирал без всякой цели стихи и исторические книги. Он ничего в них не искал. Он воспринимал слова и фразы по выраженному в них чувству.

– А где и как ты проводил время, Маэл? – спросил я суше, чем хотел бы.

– Охотился за городом в темных холмах, – ответил он. – Убивал солдат, исключительно зверствующих злодеев, как ты понимаешь. Я одевался как бродяга, а они – как императорская свита.

– Они не стали создавать себе подобных? – спросил я.

– Нет! – усмехнулся он. – Кому это надо?

Я не ответил.

– А ты? Ты тоже не стал создавать себе подобных?

– Нет, – нахмурился он. – Где мне найти такого сильного смертного? Как я узнаю, выдержит ли он испытание Кровью?

– И ты путешествуешь по миру в одиночку.

– Я найду себе пару среди бессмертных, – ответил он. – Разве не нашел я в Риме окаянного Сантино? Может быть, выманю к себе кого-то из юнцов-сатанистов. Вряд ли им всем по вкусу жалкое прозябание в катакомбах, где носят черные рясы и поют псалмы по-латыни.

Я лишь кивнул: Маэл был готов принять ванну, и мне не хотелось его задерживать.

– Как видишь, в доме хватает места, – радушно заговорил я. – На втором этаже справа есть запертая комната без окон. Если хочешь, можешь остаться там на день.

Он тихо презрительно усмехнулся.

– Одежды вполне достаточно, мой друг. Пожалуй, я останусь на несколько часов передохнуть.

– Не возражаю. Оставайся здесь, чтобы тебя никто не видел. Ванна к твоим услугам. Я зайду за тобой, когда мальчики заснут.

Но мне пришлось увидеться с ним гораздо раньше.

Он вышел из спальни и последовал в большую гостиную, где я провожал Риккардо и Амадео, строго велев отправляться прямиком в дом Бьянки и оставаться там весь вечер.

Амадео заметил его. Во второй раз он на несколько роковых секунд попал в поле зрения Амадео. Я знал, что в глубине души Амадео понял, кто он такой, но, как часто с ним случалось, понимание приходило лишь подсознательно. Мальчики поспешно поцеловали меня на прощание и пустились в путь – петь гимны Бьянке и слушать льстивые речи в свой адрес.

Меня раздражало, что Маэл вышел из спальни, но я промолчал.

– Значит, решил передать ему Кровь? – с усмешкой спросил он, указывая на дверь, через которую вышли мальчики.

Я пришел в бешенство. Как всегда в подобных ситуациях, испепелил его взглядом, но от злости не мог вымолвить ни слова.

– Мариус, владетель многих имен, многих домов и многих жизней, выбрал себе славного мальчика, – со зловещей улыбкой сказал Маэл.

Я встряхнулся. Как он прочел в моих мыслях страсть к Амадео?

– Ты потерял бдительность, – мягко продолжил он. – Послушай меня, Мариус. Я не собираюсь тебя оскорблять. Ты идешь среди смертных широким шагом. А мальчик очень молод.

– Ни слова больше, – ответил я, стараясь обуздать гнев.

– Прости, я просто говорю, что думаю.

– Знаю, но больше ничего не желаю слышать.

Я оглядел Маэла с головы до ног. В новой одежде он смотрелся довольно красиво, хотя несколько мелких деталей смялись и нелепо завернулись. Но не мне их поправлять. На меня он произвел впечатление не просто варварское, но комическое. Однако я понимал, что остальные сочтут его интересным мужчиной.

Я думал, что ненавижу его, но в реальности испытывал смешанное чувство. И, стоя рядом с ним, чуть было не дал волю слезам. Но внезапно, чтобы подавить эмоции, спросил:

– Чему ты научился за эти годы?

– Высокомерный вопрос! – тихо ответил он. – А ты чему научился?

Я поведал ему свои теории о возрождении Запада, который черпал вдохновение в классической культуре, заимствованной в свое время у Древней Греции. Я рассказал, как искусство древней империи воссоздается по всей Италии, о высокоразвитых процветающих городах Северной Европы. И объяснил, что, по моему мнению, Восточная империя больше не существует – она сдалась перед натиском ислама. Греческий мир безвозвратно потерян.

– Видишь, Запад вернулся к нам, – заключил я.

Он посмотрел на меня как на отъявленного безумца.

– Ну? Что скажешь? – поторопил я.

Выражение его лица неуловимо изменилось.

– Очевидец истории, – повторил он мои слова, – наблюдающий за течением времени.

Он протянул руки, словно захотел обнять меня. Взгляд его был чист – ни тени былой злобы.

– Ты придал мне мужества, – сказал он.

– Могу я спросить для чего? – отозвался я.

– Для продолжения странствий, – ответил он и уронил руки.

Я кивнул. Что здесь добавишь?

– У тебя есть все, что нужно? – спросил я. – У меня в избытке золота Венеции и Флоренции. Ты знаешь, что деньги для меня ничто. С удовольствием поделюсь всем, что имею.

– И для меня ничто. Все, что мне нужно, я возьму у очередной жертвы – и кровь, и деньги.

– Да будет так, – ответил я, подразумевая, что ему пора уходить.

Но когда он, осознав смысл моей фразы, повернулся к выходу, я протянул руку и остановил его.

– Прости, что был холоден с тобой. Ведь мы вечные спутники во времени.

Мы крепко обнялись.

Я провел его вниз, к центральному входу, где, на мой вкус, слишком ярко светили факелы, и следил взглядом за его фигурой, пока она буквально не растворилась в темноте.

Через несколько секунд шаги его стихли.

Я мысленно поблагодарил его и надолго задумался. Я ненавидел Маэла. Я боялся его. Но когда-то я любил его, любил даже в смертной жизни, когда сам был пленником, а он – жрецом-друидом, обучавшим меня гимнам ради цели, которой я так и не понял.

Я любил его во время долгого переезда в Константинополь и, несомненно, любил, когда мы поселились в городе, где я передал им с Авикусом Зенобию и пожелал удачи.

Но сейчас я не хотел, чтобы он оставался рядом! Мне нужен был мой дом, мои дети, Амадео, Бьянка. Моя Венеция. Мой смертный мир.

Даже ради нескольких часов, проведенных в его обществе, я не мог рисковать спокойствием своего смертного дома. Больше всего мне хотелось скрыть от него мои тайны.

Но я рассеянно стоял под факелами и чувствовал, что душа не на месте.

Я повернулся и окликнул стоявшего неподалеку Винченцо.

– Я уеду на несколько ночей, – сказал я. – Ты знаешь, что делать. Я скоро вернусь.

– Да, господин, – ответил он.

И я убедил себя, что Винченцо не почувствовал в Маэле ничего странного и по-прежнему был готов выполнять мои приказания.

Но тут он протянул руку вперед.

– Смотрите, господин! Там Амадео! Он вас ждет!

Я пришел в изумление.

У противоположной стенки канала в гондоле стоял Амадео. Он наблюдал за мной, ждал, когда я освобожусь, и, конечно, видел Маэла. Почему я его не слышал? Маэл прав. Я теряю бдительность. Меня совершенно затопили человеческие эмоции. Я слишком жадно впитывал любовь.

Амадео велел гребцу приблизиться к дому.

– И почему ты не пошел с Риккардо? – спросил я. – Почему ты до сих пор не у Бьянки? Ты должен делать, что тебе говорят.

Винченцо неожиданно исчез, Амадео вышел на набережную и обнял меня, изо всех сил сжав мое твердое неподатливое тело.

– Куда ты едешь? – прошептал он. – Почему ты опять меня бросаешь?

– Мне нужно уехать, – сказал я, – ненадолго, всего на несколько ночей. Ты прекрасно знаешь, что у меня есть важные обязательства. Я же всегда возвращаюсь.

– Мастер, а тот человек, который приходил к тебе и только что ушел?..

– Не задавай вопросов, – резко оборвал его я, сознавая, что сбываются мои худшие опасения. – Я вернусь к тебе через несколько ночей.

– Возьми меня с собой! – взмолился Амадео.

Его просьба потрясла меня, и в душе будто лопнула туго натянутая струна.

– Не могу. – И вдруг у меня вырвалось: – Я еду к Тем, Кого Следует Оберегать. – Я уж думал, что никогда не произнесу эти слова вслух. – Проследить, чтобы все там было в порядке. Я делаю то, что делал всегда.

На его лице отразилось величайшее удивление.

– Те, Кого Следует Оберегать, – повторил он мои слова шепотом, будто молитву.

Я вздрогнул, испытывая огромное облегчение. Видимо, появление Маэла еще больше сблизило меня с Амадео, позволив сделать очередной роковой шаг.

Факелы действовали мне на нервы.

– Идем в дом, – сказал я.

Мы вместе вошли в затененный коридор.

Винченцо, маячивший где-то поблизости, удалился.

Я наклонился поцеловать Амадео – жар его тела передался и мне.

– Мастер, дай мне Кровь, – прошептал он мне на ухо. – Мастер, расскажи мне, кто ты.

– Кто я, дитя мое? Иногда мне кажется, что и сам не знаю. А иногда думаю, что лучше и не знать. Занимайся, пока меня не будет. Ничего не упускай. И сам не заметишь, как я вернусь. Тогда обсудим наши тайны и Поцелуи Крови. А пока никому не рассказывай о наших отношениях.

– Я что, когда-то рассказывал?

Он поцеловал меня в щеку и теплой ладонью погладил по лицу, словно старался понять, насколько я перестал быть человеком.

Я прижался губами к его губам и передал ему в этом поцелуе струйку крови, ощутив, как он содрогнулся всем телом, после чего сразу же отстранился.

Амадео совершенно ослаб.

Я подозвал Винченцо, передал ему с рук на руки Амадео и вышел в ночь.

Я покинул великолепную Венецию, город сияющих дворцов, и направился в леденящее душу горное святилище. Я знал, что участь Амадео решена.

Глава 20

Не представляю, сколько я оставался с Теми, Кого Следует Оберегать. Неделю? Больше? Я вернулся в святилище и признался, что, к своему несказанному удивлению, произнес при смертном мальчике давно ставшие запретными слова: «Те, Кого Следует Оберегать». Я снова поведал им о своей страсти, о том, что хочу разделить с Амадео одиночество, хочу отдать ему все, что имею, все, чему могу научить.

Мучительные слова: «Все, что имею, все, чему могу научить!»

Какое дело Священным Прародителям до моих страданий? Никакого. Обрезая фитили ламп, наполняя сосуды маслом, зажигая яркие огни вокруг неизменно безмолвных фигур в египетских одеяниях, я продолжал молча нести свой крест.

Дважды я Огненным даром воспламенял длинный ряд из сотни длинных свечей. Дважды они угасали.

Но предаваясь молитвам и грезам, я пришел к одному четкому выводу. Мне понадобился смертный спутник как раз потому, что я погрузился в смертную жизнь.

Не ступи я на порог мастерской Боттичелли, я не познал бы безумного одиночества. Сюда добавилась моя любовь к искусству, особенно к живописи, и желание быть поближе к смертным, впитавшим в себя красу творений эпохи, подобно тому как я впитывал чужую кровь.

Я сознался себе и в том, что воспитание Амадео практически завершилось.

Очнувшись, я со всей силой Мысленного дара прислушался к шагам и думам Амадео, находившегося в каких-то сотнях миль от меня. Он старательно выполнял мои указания. По ночам он сидел за книгами, а не пропадал у Бьянки. Он практически не покидал мою спальню, поскольку в последнее время отвык от простых радостей общения с остальными мальчиками.

Как заставить его покинуть меня?

Как заставить его превратиться в спутника, о котором я мечтал всей душой?

Я изводил себя противоречивыми вопросами.

Наконец я задумал устроить ему последнее испытание. Если он не выдержит, я отпишу ему несметные богатства и дам высокое положение в смертном мире; он не устоит. Как организовать такое, я не знал, но не усматривал в этом особой сложности.

Я вознамерился продемонстрировать ему, каким образом я питаю свою жизнь.

Конечно, я предавался самообману: увидев меня в процессе убийства, он уже не сможет оставаться полноценным членом смертного общества, невзирая на образование, лоск и богатство.

Не успел я задаться этим вопросом, как на ум пришла прелестная Бьянка, твердой рукой правившая своим кораблем, несмотря на вручаемые гостям чаши с ядом.

Такова была суть моих молитв – сплошь зло и коварство. Просил ли я позволения Акаши и Энкила передать Кровь мальчику? Просил ли я разрешения допустить Амадео к древним, веками не ведавшим перемен тайнам святилища?

Если и просил, ответа не было.

Акаша одарила меня не требовавшим усилий спокойствием, а Энкил – величием. Лишь единожды по храму разнесся гулкий звук – то я поднялся с колен запечатлеть поцелуй на ногах Акаши и удалился, накрепко заперев за собой огромную дверь.

В тот вечер в горах поднялся сильный ветер и шел снег – колючий, белый и чистый.

Не прошло и нескольких минут, как я с радостью возвратился в Венецию, хотя мой любимый город также промерз насквозь.

Едва я ступил на порог спальни, как Амадео кинулся в мои объятия.

Я покрыл поцелуями его волосы, а затем и теплый рот, согреваясь его дыханием, и наконец едва заметным укусом дал ему выпить Крови.

– Хочешь ли ты стать таким, как я, Амадео? – спросил я. – Никогда не меняться? Жить вечно втайне от остальных?

– Да, Мастер, – пылко произнес он и прижал теплые ладони к моим щекам. – Хочу. Думаешь, я мало размышлял? Я знаю, что наши мысли для тебя открытая книга. Мастер, я согласен. Мастер, как это делается? Мастер, я принадлежу тебе.

– Достань самый теплый плащ: на улице настоящая зима, – сказал я. – И пойдем на крышу.

Через какое-то мгновение он стоял рядом со мной. Я посмотрел вперед, в сторону берега лагуны. Ветер усиливался. Не замерз ли он, подумал я и действительно проник в его мысли, познав всю меру его страсти.

Заглянув в карие глаза, я понял, что он оставил позади смертный мир с легкостью, недоступной никому из известных мне людей, ибо воспоминания продолжали точить его душу. А мне он готов был довериться во всем.

Я обнял его обеими руками и, прикрыв его лицо, утащил вниз, в малоприятный район Венеции, где в каждом углу спали воры и нищие. Каналы воняли нечистотами и дохлой рыбой.

Там я через пару минут присмотрел себе смертную жертву и, к вящему изумлению Амадео, со сверхъестественной ловкостью предотвратив удар ножом, поднес бедолагу к губам.

Я дал Амадео разглядеть предательские клыки, пронзившие горло несчастного, но потом, закрыв глаза, превратился в Мариуса-вампира, в Мариуса – убийцу преступников. В рот мне хлынула кровь, заставившая забыть о присутствии Амадео.

Закончив, я молча бросил труп в зловонные воды канала.

Я повернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу, разливается по груди и по рукам. В глазах помутнело, и я понимал, что улыбаюсь – не злобной, но потаенной улыбкой, недоступной пониманию мальчика.

Когда я все же взглянул на него, то увидел лишь удивление.

– Тебе не хочется оплакать его, Амадео? – спросил я. – Не хочется узнать, что у него был за нрав, что за душа? Он умер без причащения. Он умер только ради меня.

– Нет, Мастер, – отвечал он, и на его губах заиграла улыбка, отблеск моей усмешки. – Я видел чудо, Мастер. Что мне за дело до его тела и души?

Я так разозлился, что не ответил. Урок не удался! Он слишком молод, ночь слишком темна, жертва чересчур ничтожна – и все мои планы вот-вот рухнут.

Я снова завернул его в плащ, прикрыв лицо, чтобы он не видел, как я беззвучно передвигаюсь по воздуху, а затем искусно проникаю в дом через окно, закрытое ставнями для защиты от ночного ветра.

Я оставил проделанную брешь и, миновав череду задних комнат, очутился вместе с Амадео в роскошной, тускло освещенной спальне Бьянки. Нам было видно, как она принимает гостей в своем салоне, но вот она повернулась и направилась к нам.

– Зачем мы здесь, Мастер? – Амадео с опаской выглянул в гостиную.

– Тебе одного урока мало, – сердито отозвался я. – Сейчас поймешь. Увидишь, как мы поступаем с теми, кому признаемся в любви.

– Как это, Мастер? – спросил Амадео. – Что ты такое говоришь? Что ты собираешься сделать?

– Убить злодея, дитя мое, – ответил я. – Сейчас ты убедишься, что здесь присутствует зло, такое же темное, как душа того несчастного, которого поглотили черные воды, которого никто не исповедовал и не оплакал.

Перед нами появилась Бьянка и мягко спросила, как мы попали в ее личную комнату. Ее светлые глаза пытливо смотрели на меня.

Я поспешил предъявить обвинение.

– Расскажи ему, моя любимая красавица, – приглушенно, чтобы никто не услышал, сказал я, – расскажи, какие страшные грехи скрывает твой ласковый взор. Расскажи, какой яд принимают гости под твоей крышей.

Ее голос звучал совершенно спокойно.

– Ты разозлил меня, Мариус, потому что ведешь себя неучтиво. Ты не вправе обвинять меня. Уходи и приходи снова – с уважением и любезностью, как раньше.

Амадео дрожал.

– Прошу тебя, Мастер, давай уйдем. Мы же любим Бьянку, только и всего.

– Только и всего? Мне нужно от нее гораздо больше, – объяснил я. – Мне нужна ее кровь.

– Нет, Мастер, – прошептал Амадео. – Мастер, умоляю.

– Да, поскольку в ее крови течет зло, и тем она слаще. Я люблю пить кровь убийц. Расскажи ему, Бьянка, о винах, сдобренных зельем, о жизнях, погубленных ради тех, кто сделал тебя инструментом жестокого умысла.

– Немедленно уходите, – повторила она, не выказывая ни малейшего страха. Ее глаза сверкали. – Мариус Римский, ты мне не судья. Только не ты, колдун, окруживший себя мальчиками! Я скажу только одно: немедленно покиньте мой дом.

Я подошел ближе, чтобы обнять ее. Я не представлял, чем это кончится, знал только, что нужно наглядно показать ему весь ужас моего существования, чтобы он своими глазами увидел страдания и боль.

– Мастер, – прошептал он, протискиваясь между нами, – я готов навсегда отказаться от своих притязаний, только не причини ей вреда. Слышишь? Я больше ни о чем просить не буду. Отпусти ее.

Я обнял Бьянку, вдыхая сладкий аромат ее молодости, волос, крови.

– Убей ее – и я умру вместе с ней, Мастер, – заявил Амадео.

Довольно. Более чем достаточно.

Я отодвинулся от нее. Меня охватило смятение. Доносившаяся из комнат музыка слилась в единый шум. Кажется, я сел прямо на кровать. Жажда крови стала невыносимой. Убить бы их всех, подумал я, глядя на толпу гостей, а вслух заметил:

– Мы с тобой оба убийцы, Бьянка.

Амадео плакал, отвернувшись от нас. По прекрасному личику градом катились слезы.

А она – она, ароматная красавица с белокурыми косами, смело села рядом со мной и взяла меня за руку – меня!

– Мы с тобой оба убийцы, властелин, – ответила она. – Да, я могу выполнить твою просьбу и рассказать о себе. Но пойми: я выполняю волю тех, кто точно так же может отправить меня прямиком в ад. Это они готовят роковую чашу. Они решают, кому ее вручить. Причины мне не сообщают. Знаю только, что я должна либо слушаться, либо умереть.

– Назови их имена, милая красавица, – попросил я. – Я жажду их крови. Тебе и не снилась вся сила этой жажды.

– Они мои родичи, – произнесла она. – Таково мое наследство. Такова моя семья. Таковы мои стражи.

Она разрыдалась и приникла ко мне, словно вся истина мира заключалась для нее в моей силе. Внезапно я осознал, что так и было.

Мои недавние угрозы лишь прочнее привязали ее ко мне, а Амадео настаивал, чтобы я убил ее обидчиков, тех, кто сделал из нее убийцу, невзирая на узы крови.

Она прятала лицо, а я все крепче прижимал ее к себе, явственно читая в ее путаных мыслях необходимые имена.

Я знал ее родственников – флорентинцев, часто заходивших к ней в гости. Сегодня они пировали в соседнем доме. Они давали деньги в рост, но со своими кредиторами так называемые банкиры предпочитали расплачиваться убийством.

– Ты избавишься от них, красавица, – пообещал я, едва касаясь губами ее лица.

Она обернулась и осыпала меня быстрыми, жадными поцелуями.

– Как же я с тобой расплачусь? – спросила она, целуя меня и гладя по голове.

– Никогда не рассказывай о том, что видела сегодня ночью.

Она взирала на меня безмятежными овальными глазами, и ее мысли закрылись, словно она твердо решила никогда больше не обнажать передо мной душу.

– Клянусь, властелин, – прошептала она. – И на сердце станет еще тяжелее.

– Нет, я сниму эту тяжесть, – пообещал я, собираясь уходить.

Внезапно она погрустнела и опять расплакалась. Целуя ее, я ощутил на губах вкус слез и пожалел, что это не кровь, но тут же навсегда зарекся думать об этом.

– Не плачь по тем, кто пользовался тобой, – прошептал я. – Возвращайся к веселью и музыке. Оставь темные дела мне.

Пировавшие флорентинцы настолько захмелели, что ничуть не удивились, когда мы явились без приглашения и, не объяснившись, уселись за изобилующий яствами стол. Громко играла музыка. Пол был липким и скользким от пролитого вина.

Амадео отнесся к происходящему с энтузиазмом и внимательно следил за тем, как я постепенно и методично соблазняю каждого из хозяев, как жадно глотаю кровь, как бросаю трупы на скрипящую столешницу. Музыканты в страхе сбежали.

Через час я разделался о всеми сородичами Бьянки, и только один из них – тот, кто продержался в неведении дольше всех, – вызвал у Амадео жалость. Но к чему выказывать милосердие, если в душе он был преступнее многих?

Мы остались одни в разоренной комнате. Вокруг валялись трупы, на серебряных и золотых блюдах стыла еда, из перевернутых кубков вытекало вино... И только тогда я впервые увидел страх в заплаканных глазах Амадео.

Я осмотрел свои ладони. Я выпил столько крови, что руки стали совсем как у смертных, а посмотрев в зеркало, я, наверное, увидел бы цветущее лицо.

Накал чувств стал восхитительно невыносимым. Мне хотелось одного: схватить Амадео и сделать его таким же, как я. А он сидел передо мной, и по лицу его текли слезы.

– Их больше нет, – сказал я. – Мучители Бьянки уничтожены. Идем со мной. Оставим дом, где пролилась кровь. Пока не рассвело, хочу прогуляться с тобой по берегу моря.

Он последовал за мной, как послушный ребенок.

– Утри слезы, – велел я. – Мы идем на площадь. Скоро рассвет.

Спускаясь по каменной лестнице, он взял меня за руку.

Я обнял его, защищая от резкого ветра.

– Мастер, – взмолился он, – они же были плохими, правда? Ты точно знаешь?

– Все до единого, – ответил я. – Но люди подчас бывают одновременно и плохими и хорошими. Кто я такой, чтобы выбирать? Но я сам решаю, кем стоит утолить жажду. Разве Бьянка хорошая? И разве она плохая?

– Мастер, – спросил он, – если я выпью кровь плохого человека, то стану таким, как ты?

Мы стояли у запертых дверей собора Сан-Марко. С моря дул безжалостный ветер. Я поплотнее запахнул вокруг Амадео свой плащ, и мальчик прижался головой к моей груди.

– Нет, дитя мое, – отозвался я, – ритуал бесконечно сложнее.

– Ты должен передать мне свою кровь, правда, Мастер? – спросил он, поднимая растрепанную голову, и сквозь прозрачные слезы взглянул мне прямо в глаза.

Я промолчал и лишь крепче прижал его к себе.

– Мастер, – не умолкал Амадео, – давным-давно, в далекой стране, где я жил до нашей встречи, меня называли рабом Божьим. Я плохо помню подробности, и нам обоим известно, что вряд ли когда-нибудь вспомню. Но рабами Божьими называли людей, полностью посвятивших себя Богу. Больше их ничто не волновало – ни издевки, ни голод, ни бесконечный смех, ни лютый мороз. Я хорошо помню, что в те времена был рабом Божьим.

– Но ты писал картины, Амадео, чудесные иконы...

– Мастер, послушай меня, – настаивал он. – Что бы я ни делал, я был рабом Божьим, а сейчас я стану твоим рабом. – Он сделал паузу и прижался ко мне покрепче, скрываясь от усиливавшегося ветра. На скалы надвигался туман. Со стороны гавани доносился шум.

Я хотел было заговорить, но Амадео поднял руку и сделал знак, призывавший к молчанию. Упрямый и сильный, невероятно соблазнительный, он принадлежал только мне.

– Мастер, – продолжал он, – сделай это, когда захочешь. Я умею хранить тайны. Я терпелив. Сделай это, когда захочешь и как захочешь.

– Иди домой, Амадео, – чуть поразмыслив над его словами, велел я. – Как видишь, солнце уже близко, а мне придется уйти до рассвета.

Он задумчиво кивнул, словно впервые придал значение моему дневному отсутствию. Не представляю, почему до сих пор он ни разу не задумался об этом.

– Иди домой, учись, беседуй с мальчиками, следи за младшими. Если ты способен перейти от кровавого пира к детскому смеху, то вечером все будет кончено. Ты станешь таким, как я.

Я смотрел, как он скрывается в тумане, направляясь к каналу, чтобы взять гондолу и вернуться домой.

– Раб Божий, – прошептал я вслух, чтобы ощутить звучание этих слов. – Раб Божий. В жалком монастыре, где ты писал священные картины, тебя убедили, что смысл жизни только в жертвоприношении и боли. И в окружающем меня волшебстве ты видишь подобие жгучего очищения. Ради него ты отворачиваешься от богатства венецианской жизни, от всего, чем владеют люди.

Но разве он достаточно знает жизнь, чтобы принять столь судьбоносное решение? Сможет ли он навсегда отказаться от солнца?

Ответа не было. Его решение не имело значения. Потому что я вынес свое.

Что до блистательной Бьянки, то с тех пор я больше не имел доступа к ее мыслям, словно она, как хитрая ведьма, знала особый секрет. Но меру ее преданности, любви и дружбы мне суждено было познать сполна.

Глава 21

Дневные часы я проводил в принадлежавшем мне необитаемом палаццо, где в потайной комнате чуть выше уровня воды стоял красивый гранитный саркофаг.

Комната – великолепная маленькая камера – была отделана золотом, а ведущая в основные помещения лестница заканчивалась дверью, не поддававшейся никому, кроме меня.

Выходя из палаццо, нужно было спуститься по ступенькам прямо к каналу – но это касалось тех, кто ступал по земле.

Много месяцев назад я заказал второй саркофаг, не менее тяжелый и столь же красивый, чтобы в этих покоях могли отдыхать два вампира. В той позолоченной спальне я и проснулся на следующую ночь.

И мгновенно понял, что в настоящем моем доме переполох. До меня доносились завывания малышей и отчаянные молитвы Бьянки. Под моей крышей пролилась кровь.

Я, конечно, решил, что причиной послужило убийство флорентинцев, и, несясь к палаццо, проклинал себя за то, что не позаботился скрыть следы преступления.

Но выяснилось, что флорентинцы не имели никакого отношения к событиям дня.

Сбегая по лестнице с крыши, я уже знал, что в мой дом ворвался пьяный лорд с Британских островов, отличавшийся неуемной жестокостью. Он питал к Амадео запретную страсть, разгоревшуюся во время флирта, затеянного тем в мое отсутствие.

К своему ужасу, я понял также, что бессовестный британец, лорд Гарлек, ожидая столкновения с Амадео, бессердечно и бесцельно убил семилетних детей.

Естественно, Амадео в совершенстве владел шпагой и кинжалом. Он встретил англичанина с оружием в руках и дал ему достойный отпор. Но перед смертью лорд Гарлек успел исполосовать его лицо и руки отравленным клинком.

В спальне я обнаружил Амадео в предсмертном горячечном бреду, священников и Бьянку, обтиравшую раненого прохладным полотенцем.

Повсюду горели свечи. Амадео лежал на кровати во вчерашней одежде – один рукав был отрезан, чтобы добраться до нанесенной раны.

Риккардо рыдал. Учителя утирали слезы. Амадео уже причастили. Все ждали конца.

Бьянка повернулась мне навстречу. Ее прелестное платье было в крови. Бледная, она подошла и схватила меня за рукав.

– Он уже несколько часов борется, – рассказала она. – У него видения. Он пересек широкое море и узрел чудесный небесный город. Он увидел, что все на свете соткано из любви. Представляешь?

– Да, – ответил я.

– Судя по описанию, это город, созданный из стекла и любви, как все живое. Он увидел священников из родной страны, но они сказали, что ему еще не время попасть в тот город, и отослали его обратно.

Она воззвала ко мне:

– Они ведь правы? Ему еще рано умирать!

Я не ответил.

Бьянка вернулась к Амадео.

Я стоял сзади и смотрел, как она вытирает ему лоб.

– Амадео, – спокойно и твердо позвала она, – дыши, ради меня, ради твоего Мастера. Ради меня.

Видно было, что он изо всех сил старается исполнить ее приказание.

Его глаза открылись, но он ничего не видел. Кожа приобрела оттенок старой слоновой кости. Волосы разметались по подушке. Клинок лорда Гарлека оставил на лице страшный шрам.

– Оставьте нас, – мягко велел я всем, кто был в комнате.

Никто не возражал.

Услышав, как закрылись двери, я наклонился и, пронзив язык, капнул кровью на жуткий рубец. Удивительно! Как быстро исцелилась плоть!

Амадео снова открыл глаза.

– Мариус, – тихо произнес он. Никогда еще за всю нашу совместную жизнь он не называл меня по имени. – Мариус пришел. Почему монахи мне не сказали? А только молвили, что мне еще рано умирать.

Я поднял его правую руку. На ней тоже пламенел след клинка лорда Гарлека. Я коснулся рубца целительным поцелуем – и чудо повторилось вновь.

Амадео вздрогнул. Ему было больно: он закусил губы и снова погрузился в глубокий сон. Яд снедал его изнутри. Симптомы очевидны.

Он умирал, что бы ни сулили видения, и нежный Поцелуй Крови никак не мог его спасти.

– Ты им поверил? – спросил я. – Что тебе еще рано умирать?

Он с трудом открыл глаза. Каждое движение причиняло боль.

– Мастер, они вернули меня к тебе, – ответил он. – Какая жалость, я не помню всех слов, но они предупреждали, что я забуду. Зачем я вообще попал сюда, Мастер?

Ему было плохо, но он не хотел молчать.

– Почему меня похитили из моей далекой страны и привезли к тебе? – продолжал он. – Я помню, как скакал по степи, а в руках держал икону, мной же написанную икону. Рядом ехал отец, великий всадник, великий охотник. Но на нас напали злые татары, они схватили меня, а икона, Мастер, икона полетела в высокую траву. Мастер, я вспомнил. Наверное, они убили отца, когда увозили меня.

– Ты видел его, дитя мое? – спросил я. – Во сне?

– Нет, Мастер. Но я, возможно, просто забыл.

Он внезапно закашлялся, а перестав кашлять, глубоко вздохнул, словно на большее уже не хватало сил.

– Я знаю, что написал икону и мы поехали через степь, чтобы повесить ее на дерево. Таков был священный обычай. В степях опасно, но отец всегда там охотился. Отец ничего не боялся, а я ездил на лошади не хуже его. Мастер, теперь я знаю историю моей жизни, все знаю, но тебе рассказать не могу...

Голос его внезапно охрип, по телу прошла судорога.

– Это смерть, Мастер, – прошептал он, – но они сказали, что мне рано умирать.

Я знал, что ему оставались считанные минуты. Был ли в моей жизни человек, которого я любил больше его? Которому до такой степени раскрывал душу? Если я пророню слезу, он заметит. Если я сейчас дрогну, он поймет.

Давным-давно меня точно так же похитили и взяли в плен! Уж не по этой ли причине я его выбрал? Грабители вырвали его из жизни, совсем как в свое время меня.

И я мечтал подарить ему величайший дар – бессмертие! Кто достоин бессмертия, если не он? Да, он молод, но что плохого, если он навеки останется прекрасным, если сохранит облик юноши?

Он не Боттичелли. Он не обладает невероятным талантом и не купается в славе.

Если он сейчас умрет, мало кто вспомнит о нем, кроме меня.

– Как они могли сказать, – прошептал он, – что мое время еще не пришло?

– Они вернули тебя мне! – выдохнул я. – Амадео, ты поверил тем монахам? Поверил в стеклянный город?

Он улыбнулся. Его улыбка всегда была прекрасна, но никогда не выглядела невинной.

– Не плачь по мне, Мастер, – ответил он. Он попробовал приподняться с подушек и широко распахнул глаза. – Когда упала икона, моя судьба была предрешена.

– Нет, Амадео, я не верю! – воскликнул я, сознавая, что времени уже не остается. – Иди к ним, дитя мое, зови их! Скажи, пусть забирают тебя к себе.

– Нет, Мастер. Возможно, они не настоящие, – возразил он, – или же плод горячечного бреда. Возможно, это фантомы, сотканные из обрывков памяти. Но ты настоящий, Мастер. Я хочу Крови. Я ее пробовал. Я хочу остаться с тобой. А если ты откажешь, верни мне Бьянку! Пришли сюда мою смертную сиделку, Мастер, ведь она утешает меня куда лучше, чем ты, холодный и неприступный. Я останусь с ней вдвоем и умру.

Силы покинули его, и он упал на подушку.

Я в отчаянии пронзил клыками язык и наполнил рот кровью. Я всю кровь отдал ему, но яд распространялся слишком быстро.

Он улыбнулся, согретый кровью, но пелена слез застила ему глаза.

– Прекрасный Мариус, – проговорил он, как будто был гораздо старше меня, – прекрасный Мариус, ты дал мне Венецию, так дай же мне Кровь.

Время вышло. Я безнадежно рыдал.

– Ты действительно хочешь получить Кровь, Амадео? – спросил я. – Скажи, что ты навсегда отказываешься от солнца, а источником твоего благополучия навеки станет кровь злодея.

– Клянусь! – прошептал он.

– Ты хочешь жить вечно и никогда не меняться? Питаться кровью смертных, твоих бывших братьев и сестер?

– Да, никогда не меняться. Жить среди смертных, моих бывших братьев и сестер.

Я подарил ему последний Поцелуй Крови. А затем поднял и отнес к ванне.

Я сорвал с него тяжелые грязные одежды и положил его в теплую воду, где с помощью собственной крови исцелил все раны, нанесенные лордом Гарлеком. Я навеки сбрил каждый волосок, пробивавшийся на его лице.

Теперь он был готов к ритуалу, словно жертва, приведенная на заклание. Сердце билось все медленнее, веки отяжелели, и он уже не мог открыть глаза.

Я надел на него простую длинную рубашку из шелка и, как ребенка, вынес из комнаты.

Нас ожидали взволнованные домочадцы. Не помню, что я им нагородил. Я словно обезумел. Бьянку я попросил успокоить и поблагодарить остальных, а также передать им, что жизни Амадео ничто не угрожает и что я сам о нем позабочусь.

– Оставь нас, моя красавица, – сказал я и поцеловал ее, держа на руках Амадео. – Доверься мне, и я прослежу, чтобы тебе никогда не приходилось страдать.

Я видел, что она поверила. Она перестала бояться.

Через несколько мгновений мы с Амадео остались наедине.

Я понес его в самые великолепные покои – в то помещение, на стенах которого я, полагаясь лишь на память и мастерство, скопировал грандиозную фреску Гоццоли «Шествие волхвов».

Очутившись среди буйства красок и огромного разнообразия сюжетов, я поставил его босыми ногами на холодный мраморный пол и поцеловал, влив в него обильный поток крови.

С помощью Огненного дара я зажег канделябры по обе стороны комнаты. Картина озарилась светом.

– Можешь встать, мой верный ученик, – сказал я. – По твоим жилам струится моя кровь, погасившая яд. Мы приступаем.

Он задрожал, боясь оторваться от меня, и тяжело опустил голову – моих рук коснулись роскошные мягкие волосы.

– Амадео, – повторил я, снова целуя его и ощущая, как разливается по его телу моя кровь, – как звали тебя в утраченном краю? – Я опять наполнил кровью его рот. – Оглянись на прошлое, дитя мое, и забери его с собой в будущее.

Глаза его широко раскрылись.

Я отступил в сторону. Он остался стоять. Я снял красный шелковый плащ и бросил его на пол.

– Подойди, – произнес я и простер руки.

Он сделал несколько неуверенных шагов, и полученная кровь заставила его взглянуть на мир новыми глазами: даже свет канделябров производил на него удивительное впечатление. Но Амадео внимательно скользил взглядом по изображенным на стенах персонажам и лишь какое-то время спустя обратил взор прямо на меня.

Поразительно, какая искушенность, какое торжество читались на его лице, несмотря на молчаливое спокойствие и терпение!

О да, он поистине проклят.

– Подойди, Амадео, подойди и возьми, – проговорил я со слезами на глазах. – Ты победил. Я отдам тебе все, что у меня есть.

В мгновение ока он очутился в моих объятиях, и я горячо прижал его к себе, нашептывая на ухо:

– Не бойся, дитя мое, не страшись ни секунды. Ты умрешь, чтобы жить вечно, я заберу твою кровь и верну ее сполна. Я не дам тебе проститься с жизнью.

Я вонзил зубы в его горло и ощутил вкус яда, но мой организм с легкостью уничтожал отраву. Я упивался его кровью, ибо мог без труда опустошить вены дюжины столь юных созданий. Перед моими глазами поплыли картины его детства: русский монастырь, где он писал безупречные иконы, сменялся холодными комнатами, в которых он жил вместе с семьей.

Я видел монахов, по пояс закопанных в землю, голодавших, питавшихся крохами, чтобы только не умереть. Я чувствовал запах глины, запах разлагавшейся плоти. Омерзительный путь к спасению! А он принадлежал тому миру, полувлюбленный в кельи аскетов и в голодающих отшельников, и отличался от них только одним: талантом. Он умел рисовать.

На мгновение появились его работы, одна за другой: одухотворенные лица Христа, Марии, нимбы, инкрустированные бесценными каменьями. Богатства мрачного, безрадостного монастыря. И звучный, непристойный хохот отца, желавшего, чтобы сын оставил монастырь и поехал с ним в степи, где бесчинствовали татары.

Правитель, князь Михаил, хотел послать отца Амадео в степи. Дурацкая затея! Монахи протестовали: им не хотелось, чтобы отец подвергал Амадео такой опасности. Монахи завернули икону и отдали мальчику. Из тьмы и горечи монастыря Амадео внезапно попал на свет.

Я остановился. Я понял его: узнал, откуда в его душе появилась беспросветная, безнадежная мрачность, увидел, что его воспитывали в голоде и непомерной строгости.

Я пронзил свою плоть и притянул к шее его голову.

– Пей, – велел я и направил его, прижав губами к ране. – Пей.

Наконец он послушался и изо всех сил потянул в себя кровь. Он знал достаточно, чтобы страстно жаждать продолжения. И теперь кровь лилась безудержным потоком, а он жадно глотал. Я закрыл глаза и испытал восхитительное ощущение, неведомое мне с той давней ночи, когда я дарил кровь божественной Зенобии, дабы передать ей силу.

– Будь моим сыном, Амадео, – шептал я в забытьи. – Моим навсегда. Я никого не любил так, как тебя.

Я отстранил его от раны и, невзирая на протестующий вскрик, еще раз впился в его шею. И выпил теперь уже смесь его и моей крови. Яда больше не было.

И вновь я увидел иконы, тускло освещенные коридоры монастыря, а потом – падающий снег, двух лошадей и Амадео с отцом. Амадео держал в руках икону, монахи бежали рядом, объясняя, что ее нужно повесить на дерево, что татары сочтут ее чудом. Амадео, несмотря на возраст и совсем детскую внешность, оказался отважным всадником и с непокрытой головой дерзко пробивался сквозь снег и ветер – не зря князь Михаил выбрал его в пару отцу и послал обоих с важным поручением.

«Итак, ты поехал навстречу гибели. Отвернись и забудь. Теперь ты знаешь все. Посмотри на чудесную картину на стене, Амадео. Взгляни, какие богатства я тебе подарил. Узри славу и добродетель, кроющиеся в красоте, – они разнообразны и многолики».

Я отпустил его.

Амадео обратил взор на картину.

– Пей, – снова приказал я, прижав горло к его губам.

Но он не нуждался в наставлениях, ибо знал все тайны Крови, и вновь прильнул к моей плоти.

Сколько раз передавали мы друг другу кровь? Не помню. Знаю лишь, что никогда прежде я не исполнял сей ритуал от начала до конца, не считая ночи в роще друидов, а потому предпочел не полагаться на случай. При всем желании я не мог бы создать вампира сильнее.

Пока он пил, я раскрывал ему свои тайны, преподавал уроки, объяснил, какие таланты он со временем приобретет. Я поведал ему о давней любви к Пандоре, рассказал о Зенобии, об Авикусе, о Маэле. Я открыл ему все. Кроме последней тайны.

Хвала богам, я сохранил ее!

Все кончилось задолго до наступления утра. Его кожа чудесным образом побелела, а темные глаза засияли новым светом. Я провел пальцами по каштановым волосам. Он опять улыбнулся искушенной улыбкой, излучавшей спокойное торжество.

– Все позади, Мастер, – сказал он, словно обращался к ребенку.

Мы вместе вернулись в спальню, где он облачился в нарядный бархатный костюм, и отправились на охоту.

Я научил его, как подыскивать жертвы, как пользоваться Мысленным даром, чтобы постичь степень их вины. Я был рядом, пока его тело расставалось с жизнью, обретая бессмертие.

Оказалось, что сила Амадео попросту огромна: он выдержал каждое испытание, и я не сомневался, что совсем скоро он обретет и Заоблачный дар. Он не только мог читать в душах смертных, но и с успехом завораживал их, полностью подчиняя своей воле.

Естественно, что его мысли отныне были для меня закрыты, – с этим изменением в наших отношениях я смирился с трудом. С Пандорой в свое время случилось то же самое, но я надеялся, что мы с Амадео избежим подобной участи.

Мне пришлось объяснить, что теперь я смогу угадывать его настроение только по выражению лица, жестам и взгляду скрытных, неуловимо жестоких карих глаз.

Разумеется, внешне он стал еще прекраснее.

Покончив с разъяснениями, я отвел его в свой тайный склеп – в золоченую комнату с двумя каменными саркофагами – и показал, где следует спать днем.

Он не испугался. Воистину ничто не внушало ему страха.

– Что стало с твоими грезами, Амадео? – спросил я, сжимая его в объятиях. – Что стало с монахами и далеким стеклянным городом?

– Мастер, я достиг рая, – отвечал он. – Вся краса Венеции была лишь прелюдией Темного Ритуала.

И тогда я в тысячный, наверное, раз подарил ему Поцелуй Крови. Он принял ласку и с улыбкой отстранился.

– Совсем по-другому.

– Сладко или горько? – спросил я.

– Сладко как никогда, ведь ты исполнил все желания моей души. И больше не тянешь меня за собой на кровавой ниточке.

– Амадео, любимый, – прошептал я, крепче прижимая его к себе.

Мне казалось, все тяжелые минувшие века я провел в ожидании именно этой минуты. Мне вспомнились осколки былого, обрывки мечтаний и снов. Только Амадео настоящий! И Амадео со мной!

И мы легли спать – каждый в своем саркофаге. Закрывая глаза, я боялся только одного: что блаженство не продлится долго.

Глава 22

Несколько следующих месяцев пролетели в наслаждении свободой и удовольствиями, о которых я прежде и не помышлял. Амадео стал великолепным спутником и учеником, а я нежно, но настойчиво заставлял его усваивать все необходимые знания: с одной стороны, право и государственное устройство, историю и философию, а с другой – секреты вампирского существования. Последние он воспринимал с радостным энтузиазмом, превосходившим все ожидания.

Я думал, что он по молодости захочет попробовать невинной крови. Однако, после того как я объяснил, что чувство вины разъедает сердце, он, к моему удивлению и радости, неизменно охотился только на преступников, не омрачая свою душу.

Он с удовольствием выслушивал мои указания относительно поведения в обществе смертных, и вскоре был готов вновь встретиться со своими прежними друзьями. Он мастерски обманывал мальчиков, а те чувствовали, что Амадео изменился, но не знали и не могли знать, в чем именно, и не осмеливались спросить, дабы не обнаружить своих сомнений и тем не нарушить мир, неизменно царивший в нашем дивном доме.

Даже Риккардо, старший из подмастерьев, ни о чем не подозревал: он считал Мастера великим магом, который с помощью волшебства спас жизнь всеми любимому Амадео.

Но впереди нас ожидала встреча с прекрасной Бьянкой, которую мы не видели с ночи, когда заболел Амадео, и я понимал, что моему ученику предстоит серьезнейшая проверка.

Что она подумает о неправдоподобно быстром выздоровлении Амадео после стычки с лордом Гарлеком? Что придет ей в голову при виде его светящейся кожи и мерцающих волос? А что решит он, заглянув ей в глаза?

Для меня не было секретом, что Амадео обожал Бьянку и дорожил ею не меньше, чем я. Мы должны были с ней повидаться. Мы и так слишком долго откладывали.

И вот наконец в один прекрасный вечер мы, поохотившись, чтобы наши тела казались теплее, отправились к ней с визитом.

Едва мы подошли к дому Бьянки, я заметил, что Амадео расстроен. Как выяснилось, ему очень хотелось рассказать ей обо всем, что произошло, но он знал, что это невозможно, и потому переживал. Только тогда я осознал, как сложно ему таиться и как он молод и даже слаб, невзирая на всю свою вампирскую мощь.

Оказалось, что состояние души Амадео – куда более важный повод для волнений, чем подозрения Бьянки, ибо она выразила только радость по поводу его выздоровления.

Вместе они казались братом и сестрой, и, вспомнив о вырванной у него клятве, я пожалел, что не могу отвести его в сторону и напомнить о ней. Но мы стояли в гостиной среди других гостей, вокруг играла музыка и лилась беседа.

– Пройдемте в спальню, – предложила она. Ее очаровательное овальное личико сияло от счастья. – Я так рада вас видеть. Почему вы не пришли раньше? Конечно, вся Венеция уже знает, что Амадео здоров, а лорд Гарлек вернулся домой. Раз уж вы не могли прийти, то хотя бы написали!

Я рассыпался в извинениях, объявив, что всему виной моя рассеянность. Действительно, следовало прислать письмо. Но меня так ослепила любовь к Амадео, что я больше ни о чем не мог думать.

– Я прощаю тебя, Мариус, – благосклонно произнесла Бьянка. – Тебе я бы простила все на свете. Посмотри на Амадео! Он выглядит даже лучше, чем раньше.

Я благодарно принял ее поцелуй, но заметил, что Амадео мучается, когда она обнимает его и сжимает его руку. Ему слишком тяжело смириться с разделяющей их пропастью, но выбора нет. Поэтому я не спешил уходить.

– А как дела у вас, прелестная сиделка, сохранившая Амадео жизнь до моего прихода? – спросил я. – А у ваших родственников? Вы счастливы, надеюсь?

Она мелодично рассмеялась.

– Ах да, мои родственники! Кое-кого из них постиг печальный конец. Насколько я понимаю, Великий Совет считает, что их убили оскорбленные должники. Не стоило моим родственникам являться со своими замыслами в Венецию. Но все знают, что я ни при чем. Так мне сказали члены Великого Совета. Вы не поверите, но я даже разбогатела.

Конечно, я заметил, что должники ее злосчастных родичей после убийства одарили ее щедрыми подношениями.

– Я счастливая женщина, – тихо проговорила Бьянка, пристально глядя на меня. – И совершенно изменилась. Ведь я впервые познала, что такое истинная свобода.

Она окинула нас с Амадео жадным взглядом. Я чувствовал, как от нее исходит желание, и понимал, что ей хочется более близкого знакомства. Она подошла ко мне, обвила руками и поцеловала.

Я поспешно отстранился, но добился лишь того, что она обняла Амадео и поцеловала в щеки и в губы.

А потом указала на постель.

– Вся Венеция расспрашивает о моем маге и его ученике, – сердечно сказала Бьянка. – А они приходят ко мне, ко мне одной!

Я позволил ей прочесть в моих глазах, что люблю ее, что перейду все границы, если она тотчас не примет меры, и сел на кровать.

Прежде я никогда не позволял себе подобных вольностей. Но сейчас Бьянка не скрывала своих желаний. Мы слепили ей глаза. Мы стали ее кумирами.

В платье из блестящего шелка она выглядела пленительно.

Она подошла и, совершенно не страшась страсти, читавшейся в моем взгляде, уютно устроилась рядом.

Амадео изумился, но поспешил сесть справа от нее. Хотя он был сыт, я чувствовал, как нарастает в нем жажда крови и как храбро он борется с ней.

– Позволь поцеловать тебя, моя прелестница, – сказал я и наклонился к ней, рассчитывая, что тусклый свет и нежные слова введут ее в заблуждение и она увидит именно то, что мне было нужно: вместо непостижимого чудовища – таинственного человека, оказавшего неоценимую услугу, принесшего свободу и богатство.

– Тебя никогда не коснется зло, Бьянка, пока я рядом, – пообещал я. Еще два поцелуя... еще один... – Помоги мне снова открыть двери моего дома, Бьянка, и, даю слово, угощения и развлечения будут выше всяких похвал. Помоги мне организовать величайшее празднество в Венеции. Мы устроим танцы и замечательные спектакли. Пусть не останется свободных комнат!

– Хорошо, Мариус, я согласна, – сонно отвечала она, склонив голову мне на плечо. – Буду счастлива помочь.

– Я дам столько денег, сколько понадобится. Винченцо исполнит любые приказания. Только назначь дату.

Я посмотрел ей в глаза, потом поцеловал и, не осмелившись дать ей даже каплю крови, наполнил ее рот холодным дыханием и пронзил желанием ее мысли.

Тем временем правой рукой я приподнял ее юбки и, нащупав обнажившееся душистое потайное место, легко поводил по нему пальцами, тотчас воспламенив неприкрытую страсть.

Амадео смутился.

– Поцелуй ее, – прошептал я. – Поцелуй еще раз.

Он послушно пролил на нее дождь поцелуев.

Я гладил и сжимал пальцами ее лоно, поцелуи Амадео становились все более пылкими – и наконец раскрасневшаяся Бьянка достигла пика наслаждения и упала на руки моего юного спутника.

Я ретировался и поцеловал ее в лоб, словно она по-прежнему хранила непорочность.

– Отдыхай. И помни, что ты свободна от злой родни и что я у тебя в долгу, ведь ты поддерживала в Амадео жизнь до самого моего прихода.

– Правда, Мариус? – спросила она. – А мне казалось, это странный сон. – Она повернулась к Амадео. – Ты без умолку рассказывал о волшебных местах, о людях, что велели тебе вернуться к нам.

– Смесь воспоминаний и страхов, – мягко отозвался он. – Ибо давным-давно, до того как заново родиться в Венеции, я жил в очень суровых условиях. Только ты заставила меня пересечь широкую границу сознания, отделяющую жизнь от смерти.

Бьянка взирала на него с удивлением, а он по-настоящему страдал, что не может признаться ей во всем.

Но она благосклонно отнеслась к его объяснениям и позволила нам выступить в роли ее служанок: привести в порядок волосы и платье нашей госпожи.

– Мы уходим, – сказал я, – но тотчас займемся приготовлениями к празднеству. Позволь прислать к тебе Винченцо.

– Хорошо, обещаю, что в эту ночь твой дом превзойдет великолепием Дворец дожей. Вот увидишь.

– Принцесса, – прошептал я, целуя ее.

Бьянка вернулась к гостям, а мы поспешно спустились по лестнице на улицу.

В гондоле Амадео принялся умолять:

– Мастер, я не переживу разлуки с ней! Как мне жить, если нельзя ей рассказать?!

– Амадео, лучше не начинай! – предупредил я.

Когда мы добрались до спальни и заперли дверь, он разразился слезами.

– Мастер, ну почему мне нельзя рассказать Бьянке, что со мной случилось? Ведь я всегда делился с ней своими секретами. Нет, я говорю не о наших с тобой тайнах, не о Поцелуях Крови, а обо всем остальном. Мы с ней часто садились рядом и разговаривали. Мастер, я ходил к ней почти каждый день – ты просто не знал. Она была моим другом. Мастер, я так не могу! Мастер, она мне как сестра!

Он всхлипывал как маленький.

– Разве я не предупреждал? – в ярости спросил я. – А теперь ты льешь слезы?

В гневе я дал ему пощечину.

Он отлетел назад, но заплакал еще сильнее.

– Мастер, почему бы нам не сделать ее такой же, как мы? Почему бы не разделить с ней Кровь?

Я грубо схватил его за плечи. Но он не боялся побоев. Ему было все равно.

– Амадео, послушай. Нельзя поддаваться этому желанию. Я прожил тысячу лет и никому не передавал Кровь, а ты через несколько месяцев после превращения готов поделиться с первой же смертной женщиной, которую полюбил?

Горько рыдая, он попытался высвободиться, но я его не отпускал.

– Мне так хотелось рассказать обо всем, что я увидел новыми глазами! – прошептал он. – Так хотел рассказать, насколько изменился для меня мир.

– Амадео, знай ценность того, чем обладаешь, и цену тому, что отдаешь. Два года я готовил тебя для Крови и все равно отдал ее слишком рано. Виной всему отравленный клинок лорда Гарлека. А теперь тебе хочется навязать свою силу Бьянке? Зачем? Тебе нужно, чтобы она узнала, что с тобой стряслось?

Я отпустил его.

Он упал на колени у кровати, продолжая проливать слезы.

Я сел к столу.

– Как ты думаешь, сколько лет я брожу по свету? Представляешь, сколько раз мне приходила в голову шальная мысль завести себе компанию? Но я не поддавался, Амадео. До тех пор, пока не встретил тебя. Говорю тебе: Бьянке не суждено быть с нами.

– Она состарится и умрет! – прошептал он, содрогаясь от рыданий. – А мы станем спокойно смотреть? И что она подумает о нас, когда пройдет много лет?

– Амадео, прекрати. Ты не сможешь подарить людям вечную молодость. Нельзя подходить к этому вопросу, не представляя себе последствий. Нельзя! Нужна подготовка, обучение, дисциплина. Внимательность, в конце концов.

Наконец его слезы высохли. Он встал и повернулся ко мне лицом. На него снизошло ужасное спокойствие – безотрадное и сумрачное. И тогда с его губ сорвался важнейший вопрос:

– Почему ты выбрал меня, Мастер?

Я так испугался, что не успел скрыть эмоции. И сам удивился, что не подготовил ответ заранее. Внезапно я перестал испытывать к нему нежность: он казался таким сильным, уверенным в себе, уверенным в только что заданном вопросе.

– Разве ты не просил меня о Крови, Амадео?

Ответ мой прозвучал сухо, но я дрожал всем телом, ибо слишком глубоко любил его и в то же время не хотел, чтобы он это понял.

– О да, сударь, – отвечал он спокойным, негромким голосом, – я действительно просил, но лишь после того, как вошел во вкус вашей силы. – Он помолчал и продолжил: – Почему ты выбрал меня для тех поцелуев? Почему в завершение отдал мне последний дар?

– Я любил тебя, – сказал я без дальнейших церемоний.

Он покачал головой.

– Думаю, причина глубже.

– Так преподай мне урок, – предложил я.

Он подошел ближе и посмотрел на меня сверху вниз: я по-прежнему сидел за столом.

– В душе я холоден как лед, – сказал он, – как лед далекой страны. И ничто не может этот лед растопить. Меня не согрела даже Кровь. Ты знал об этом. Ты тысячу раз пытался согреть меня и превратить этот холод в нечто более выдающееся, но тщетно. А в ту ночь, когда я оказался на грани смерти – нет, когда я, скажем прямо, умирал, – ты рассчитал, что холодность даст мне стойкость, необходимую, чтобы выдержать испытания Крови.

Я кивнул и отвел взгляд, но он положил руку мне на плечо.

– Прошу вас, сударь, посмотрите на меня. Я прав?

– Да, – согласился я, – ты прав.

– Почему ты отшатнулся, когда я задал свой вопрос?

– Амадео, – спросил я, – кровь – это проклятие?

– Нет, – тотчас отозвался он.

– Подумай, прежде чем отвечать. Это воистину проклятие! – воскликнул я.

– Нет, – уверенно повторил он.

– Тогда прекрати спрашивать. Не старайся меня разозлить. Дай мне научить тебя всему, что знаю.

Амадео проиграл эту битву и отошел от меня. Он опять выглядел сущим ребенком, хотя в свои семнадцать полных смертных лет обычно казался взрослее.

Он забрался в постель, сел, скрестив ноги, и застыл в алькове из алой тафты, озаренный красным светом.

– Отвези меня домой, Мастер, – попросил он. – На Русь, где я родился. Ты можешь это сделать, я точно знаю. Это в твоей власти. Ты найдешь нужное место.

– Зачем, Амадео?

– Чтобы забыть, нужно увидеть. Нужно во всем убедиться своими глазами.

– Хорошо, – ответил я, немного поразмыслив. – Расскажи все, что вспомнишь, и я отвезу тебя, куда захочешь. И можешь передать своей смертной семье столько золота, сколько пожелаешь.

Амадео промолчал.

– Но наши тайны останутся с нами навсегда.

Он кивнул.

– А потом мы вернемся.

Он снова кивнул.

– Мы поедем после большого праздника, о котором договорились с Бьянкой. А в ту ночь будем танцевать с приглашенными гостями. Ты будешь танцевать с Бьянкой много-много раз. Мы приложим все усилия, чтобы гости приняли нас за простых смертных. Я рассчитываю на тебя не меньше, чем на Бьянку или Винченцо. Вся Венеция падет к нашим ногам.

Его лицо озарила слабая улыбка. Он опять кивнул.

– Теперь ты знаешь, чего я хочу, – объявил я. – Я хочу, чтобы ты крепче подружился с мальчиками и относился к ним с любовью. И я хочу, чтобы ты чаще бывал у Бьянки – разумеется, поохотившись и затемнив кожу – и чтобы ты никогда и ничего не рассказывал ей о том, каким чудом спасся.

– Я думал... – прошептал он.

– Что ты думал?

– Я думал, что, получив Кровь, я получу все, что пожелаю. Оказывается, я ошибался.

Глава 23

Сколько бы мы ни прожили на свете, в наших сердцах хранятся воспоминания – памятные вехи, неподвластные времени. Бывает, страдания размывают общую картину, но некоторые моменты способны устоять даже перед душевными муками, храня свой блеск и красоту. Они тверды как алмаз.

Таким остался для меня великолепный праздник Бьянки – я называю его праздником Бьянки, потому что его устроила она и только она, а мое богатство и комнаты палаццо служили лишь средством достижения высочайшей цели. В спектакле участвовали все ученики, и даже смиренному Винченцо досталась важная роль.

Вся Венеция собралась на нескончаемое пиршество, чтобы насладиться песнями и танцами, пока мальчики разыгрывали многочисленные, прекрасно поставленные живые картины.

Казалось, в каждой комнате присутствуют певцы и ставятся божественные инсценировки. Повсюду звучали лютни, виргинал и дюжина других инструментов, аккомпанирующие обворожительному, убаюкивающему пению, а младшие мальчики, разодетые как принцы, наполняли чаши гостей вином из золотых графинов.

Мы с Амадео танцевали без конца, по тогдашней моде ступая осторожными грациозными шагами – в те времена скорее принято было ходить под музыку, – сжимая руки венецианских красоток, и прежде всего – нашего возлюбленного гения, создавшего великолепие ночи.

Я много раз похищал ее из ярко освещенных комнат, чтобы сказать, как она дорога мне, что только она одна во всем мире умеет творить чудеса. И умолял ее дать обещание повторить этот вечер.

Но что могло сравниться с ночью, позволившей мне танцевать и свободно ходить меж смертных гостей, отпускавших безобидные хмельные замечания относительно моих картин, изредка задававших вопросы, почему я нарисовал так, а не этак? Как прежде, критика не задевала глубин моего сердца. Я замечал только горящие любовью смертные взгляды.

За Амадео я следил непрестанно, но заметил лишь, что он божественно счастлив смотреть на все это великолепие новыми глазами и необычайно тронут живыми картинами, где мальчикам достались тщательно продуманные роли.

Он последовал моему совету и продолжал поддерживать с ними теплые отношения. Теперь, окруженный ярким светом канделябров и сладостной музыкой, он, светясь от счастья, шептал мне на ухо, что о большем и мечтать не смел.

Мы поохотились рано, выбрав место подальше от палаццо, и теперь по телу разливалось тепло, а зрение особенно обострилось. Мы, сильные и счастливые, ощущали себя хозяевами ночи, и Бьянка тоже принадлежала нам, только нам, – видимо, так считали и гости.

Участники празднества начали расходиться только с приближением рассвета, у входа выстроились гондолы, но нам пришлось пренебречь обязанностью прощаться с гостями, чтобы успеть попасть в безопасные золоченые покои.

Перед тем как улечься в саркофаг, Амадео обнял меня.

– Ты действительно хочешь совершить путешествие в родные края? – спросил я.

– Да, хочу, – быстро ответил он и грустно взглянул на меня. – Жаль, что я не могу отказаться. Именно в эту ночь.

Он расстроился – и я уступил.

– Мы поедем.

– Но я даже не знаю названия города. И не могу...

– Можешь не терзать себя, – сказал я. – С твоих слов я понял, что это за город. Это Киев. И очень скоро мы там побываем.

В его глазах мелькнула искра узнавания.

– Киев... – произнес он и повторил по-русски: – Киев!

Он узнал имя своего старого дома.

На следующую ночь я рассказал ему историю родного города.

Когда-то Киев славился великолепием, его собор мог посоперничать с храмом Святой Софии в Константинополе, откуда пришла христианская религия. Верования и искусство государства основывались на традициях греческого христианства. Но несколько веков назад великий город разграбили монголы – они уничтожили все его великолепие, истребили население и на развалинах остались только те, кому удалось выжить, в том числе монахи, державшиеся особняком.

Что сохранилось от Киева? Жалкие лачуги на берегу реки Днепр, где до сих пор стоял собор, и монахи, населявшие знаменитую Киево-Печерскую лавру.

Амадео молча выслушал эти сведения. Я видел, что он глубоко несчастен.

– За свою долгую жизнь, – добавил я, – я видел немало подобных катастроф. Люди, умеющие мечтать, строят дивные города. Потом с севера или востока, как вихрь, налетают всадники и разрушают все до основания. Они сеют страх и горе. И самый яркий пример – твоя родина, Киевская Русь.

Я видел, что он внимательно слушает, чувствовал, что он ждет продолжения.

– Те воины никогда не разграбят нашу прекрасную Италию, потому что ни северным, ни восточным границам Европы уже не угрожает опасность. Варвары давно осели на континенте, и теперь их потомки населяют Францию, Британию и Германию. Тех же, кто продолжал заниматься грабежами и насилием, изгнали навсегда. Теперь люди заново учатся строить города. Но твоя страна... Там до сих пор царят печаль и нищета. Никто не возделывает плодородные степи – бескрайние земли пропадают зря! Разве что попадется безумный охотник вроде твоего отца. Таково наследие чудовища, имя которому – Чингисхан. Золотой Ордой зовут ту землю, где впустую гибнет прекрасная трава.

Я замолчал, спохватившись, что слишком уж разошелся.

Амадео кивнул. По мрачному взгляду я понял, что он осознал размах бедствия.

– Ты все равно поедешь? – нажимал я. – Все равно вернешься туда, где столько страдал?

– Да, – прошептал он. – У меня была мать, но я ее не помню. Без отца она, должно быть, осталась совсем одна. А он, естественно, погиб. На него сыпались потоки стрел. Стрелы я помню. – Он умолк, стараясь воскресить в памяти давние события, и внезапно застонал, словно от острой телесной боли, и добавил: – Бесцветный, унылый мир.

– Ты прав, – сказал я.

– Ты позволишь отвезти им хоть немного...

– Если хочешь, одари их богатством.

Он долго молчал, а потом тихо, как будто сам себе, признался:

– Мне нужно увидеть монастырь, где я писал иконы. Увидеть место, где я молил ниспослать мне силы жить закопанным в землю. Таков обычай, но ты и сам знаешь, правда?

– Прекрасно знаю, – ответил я. – Видел, когда отдавал тебе Кровь. Видел, как ты идешь по коридорам, раздавая пропитание тем, кто продолжал жить и голодать, полузамурованными в кельях, ожидая, когда свершится воля Господа. Они спрашивали, когда ты обретешь мужество присоединиться к ним. Но ты писал потрясающие иконы.

– Да, – отозвался он.

– А отец ненавидел их за то, что они не давали тебе творить и стремились сделать из тебя монаха.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно только сейчас это осознал – вполне возможно, так оно и было. А потом поразил меня глубоким замечанием:

– Так в каждом монастыре, Мастер, – тебе ли не знать? Воля Божья превыше всего.

Меня потрясло выражение его лица. К кому он обращался – ко мне или к своему отцу?

Чтобы добраться до Киева, понадобилось четыре ночи.

В одиночестве я проделал бы этот путь значительно быстрее, но я нес Амадео, прижимая его к себе, закутав в подбитый мехом плащ, чтобы защитить от ветра.

Наконец к началу пятой ночи, на закате, мы домчались до развалин города, который когда-то был столицей Киевской Руси. Мы перепачкались пылью, меховые плащи почернели и сливались с ночью, что позволяло нам скрываться от смертных глаз.

На высоких обезлюдевших крепостных стенах и на крыше княжеского терема лежал толстый слой снега, а за стенами на берегу Днепра виднелись простые деревянные дома – городище Подол. Никогда еще мне не доводилось бывать в таком заброшенном месте.

Как только Амадео проник в деревянное жилище правителя-европейца и как следует рассмотрел литовца, платившего хану дань в обмен на трон, он заторопился в монастырь.

Воспользовавшись вампирским умением сливаться с тенями и сбивать с толку тех, кто замечал ненароком, как он крадется вдоль земляных стен, Амадео проскользнул внутрь.

Я все время держался рядом, но не считал нужным вмешиваться или давать наставления. Я пришел в ужас, ибо монастырь оказался бесконечно хуже, чем представлялся мне в его горячечных видениях.

Он молчал и с горечью взирал на келью, где на столах стояли горшочки с краской, – здесь он писал свои иконы. Он увидел длинные земляные коридоры, где молодым послушником раздавал заживо погребенным пищу и воду.

Наконец Амадео вышел и, весь дрожа, приник ко мне.

– Я бы погиб в земляной келье, – прошептал он, глядя на меня, словно умоляя понять важность сказанного.

Его лицо исказилось от боли, и он, поспешно отвернувшись, спустился к полузамерзшей реке в поисках отчего дома.

Найти его не составило труда. Каково же было удивление и смущение его домочадцев, когда на пороге их нищего дома возник великолепный венецианец, ослепивший всех своим блеском.

Я продолжал держаться поодаль, удовольствовавшись обществом безмолвного ветра и прислушиваясь к доносившимся издалека голосам.

Через несколько минут Амадео вышел под падающий с неба снег, оставив семье целое состояние – груду золотых монет.

Я хотел взять его под локоть и утешить. Но он отвернулся, избегая моего взгляда. Его мучила какая-то навязчивая мысль.

– Там была моя мать, – прошептал он, глянув в сторону реки. – Она меня не узнала. Так тому и быть. Я отдал им все, что мог.

Я снова попытался обнять его, но он отмахнулся.

– Что же случилось? – спросил я. – Что ты высматриваешь там, на реке? Что ты собрался делать?

Как я жалел, что не могу прочесть его мысли! А он, казалось, разозлился и исполнился решимости. Ветер трепал его каштановые волосы.

– Отца не убили в степи, – дрожащим голосом выговорил он. – Отец жив. Он там, в кабаке.

– Хочешь повидаться с ним?

– Непременно. Нужно сообщить ему, что я не умер! Ты слышал, о чем мне рассказали в доме?

– Нет, я решил, что вам нужно побыть наедине. Видимо, я ошибся?

– Они говорят, что он спился, потому что не мог простить себе гибель сына. – Он злобно посмотрел на меня, словно я совершил чудовищную несправедливость. – Мой отец, Иван, – храбрец, охотник! Иван – воин и певец! Как все любили его песни! Иван спился, потому что не сумел спасти сына!

– Спокойно. Пойдем в кабак. Придумаем, как лучше сообщить...

Он раздраженно отмахнулся и, шагая совсем как смертный, пошел по улице к реке.

Мы вместе вошли в кабак. Внутри прямоугольного помещения было темно, сильно пахло горелым маслом. Здесь пили рыбаки, купцы, убийцы. При нашем появлении все обернулись, но тут же забыли о нас, однако Амадео успел заметить человека, лежавшего на скамье у задней стены.

Мне захотелось оставить его одного, чтобы он справился сам, но я боялся за него и молча наблюдал, как он садится рядом со спящим.

Я с первого взгляда узнал человека из воспоминаний, человека из видений Амадео. Узнал по рыжим волосам и усам. Отец Амадео, охотник Иван, забравший его из монастыря, чтобы исполнить волю князя, пославшего их на опасное дело: выяснить, что происходит в разгромленной татарами крепости.

Я притаился в тени и смотрел, как словно светящийся изнутри сын снимает с левой руки перчатку и кладет неестественно холодную ладонь на лоб спящего отца, как просыпается бородач, как начинается разговор между отцом и сыном.

Бессвязной пьяной исповедью отец, готовый повиниться перед всяким, кто будил его, излил Амадео повесть о своем преступлении.

Он выпускал стрелу за стрелой. Он мчался за безжалостными татарами, размахивая луком. Весь отряд перебили. А сына – моего Амадео! – похитили. И вот теперь бывший охотник стал Иваном-пьяницей. Добычи едва хватало на выпивку. Какой из него сейчас воин?!

Амадео терпеливо и медленно подбирал слова, чтобы отвлечь Ивана от горьких мыслей и открыть ему правду:

– Я ваш сын, сударь. Я в тот день не умер. Да, они забрали меня. Но я жив.

Я еще никогда не видел, чтобы Амадео так самозабвенно отдавался любви или скорби, счастью или горю. Но пьяный упрямец хотел получить от пытливого незнакомца только одно: стакан вина.

Я купил у хозяина бутылку хереса, чтобы поднести тому, кто не желал слушать, кто не желал смотреть на изысканного юношу, пытавшегося завладеть его вниманием.

Я передал бутылку Амадео.

Потом я отошел к стене, чтобы лучше видеть лицо Амадео, но увидел одну лишь одержимость – стремление заставить отца выслушать его.

Он терпеливо говорил и говорил, пока слова не начали наконец проникать в затуманенное сознание пьяницы.

– Отец, я приехал сказать тебе. Меня забрали в далекую страну, в город Венецию, я попал в руки хорошего человека. Он дал мне образование, дал мне богатство. Отец, я жив. Смотри, каким я стал.

Странные речи для того, в чьих жилах течет Кровь. Жив? Что значит жив, Амадео?

Но мои мысли касались только меня. В их встрече для меня не нашлось места.

Наконец человек сел и, оказавшись лицом к лицу с сыном, начал что-то понимать.

Амадео дрожал, но не сводил глаз с отца.

– Прошу тебя, отец, забудь меня, – взмолился он. – Но ради Бога запомни: меня никогда не закопают в монастырских пещерах. Нет. Со мной может случиться что угодно, но только не это. А все благодаря тебе – ты не позволил, ты пришел и потребовал, чтобы я поехал с тобой, чтобы я исполнил сыновний долг!

Что он такое говорит? Что означают его слова?

Амадео был на грани слез – страшных, кровавых, которые мы не умеем скрывать. Но когда он поднялся со скамьи, старик крепко схватил его за руку.

Он все же узнал своего сына, понял, кто стоит перед ним! И назвал моего Амадео Андреем.

– Отец, мне пора, – сказал Амадео, – но ты навсегда запомни, что видел меня. Запомни, что я сказал: ты спас меня от мрачных монастырских пещер. Отец, ты подарил мне не смерть, а жизнь. Перестань пить, отец. Вернись к охоте. Приноси дичь к княжескому столу. Пой свои песни. Помни, что я специально приехал, чтобы рассказать тебе правду.

Оцепенение спало, и бородач крепко вцепился в руку Амадео.

– Сынок, ты мне нужен, останься! Кто поверит, что я тебя видел?

К глазам Амадео подступили слезы.

«Разве этот человек не замечает в них крови?» – мелькнуло у меня в голове.

Наконец Амадео высвободился и, сняв вторую перчатку, стащил с пальцев кольца и вручил их отцу.

– Вот, возьми на память. И скажи матери, что это я приходил к ней сегодня. Она меня не узнала. Объясни ей, что золото получено честным путем.

– Останься со мной, Андрей! – воскликнул отец. – Здесь твой дом. Кто забирает тебя на этот раз?

Этого Амадео вынести не мог.

– Я живу в Венеции, отец, – проговорил он. – Так получилось. А теперь мне надо идти.

Не успел отец оглянуться, как Амадео вышел из кабака, а я, угадав его намерения, уже ждал снаружи.

Мы оказались вдвоем на слякотной улице.

– Пора уходить отсюда, Мастер. – Амадео стоял на пронизывающем холоде без перчаток. – Что, если бы я так и не попал сюда? Я никогда бы не увидел его, никогда не узнал бы, как он страдает из-за моего исчезновения.

– Смотри-ка, – перебил его я, – идет твоя мать. Я уверен, она узнала тебя и идет сюда.

Я указал на приближающуюся фигурку со свертком в руках.

– Андрей, – сказала она, подходя к нам, – вот твоя последняя икона. Сынок, я знала, что это ты. Кто же еще? Отец привез эту икону домой в тот день, когда ты пропал.

Почему же он не забирает икону?

– Мама, оставь ее себе. Сохрани для малышей. Я не возьму.

Он плакал, ведь эта икона предопределила его судьбу.

Мать смирилась.

Но взамен иконы вручила ему другой маленький подарок: красиво расписанное яйцо – одно из киевских сокровищ, имеющих огромное значение для тех, кто по традиции украшает их замысловатыми узорами.

Он быстрым и нежным движением забрал подарок, а потом обнял ее и страстным шепотом постарался объяснить, что не сделал ничего плохого, что разбогател честным путем, что когда-нибудь, может статься, еще вернется домой.

Сладкий обман.

Но я видел, что, несмотря на любовь к матери, он страдает не из-за нее. Да, он отдал ей золото, но деньги для него ничего не значили. Ему не давал покоя мужчина. Да, его отец. И еще монахи. Отец вызвал в его душе бурю эмоций и заставил наговорить резких слов.

Я был потрясен. Но разве Амадео не испытывал схожих чувств? Он, как и я, считал отца погибшим.

Обнаружив, что отец жив, Амадео оказался во власти навязчивой идеи: этот человек сражался с монахами за его душу. Я сознавал, что Амадео любит его намного больше, чем когда-нибудь любил меня.

Мы отправились в обратный путь – в Венецию.

Сам понимаешь, мы это не обсуждали, но я знал, что в сердце Амадео отец прочно занял первое место. Личность сильного бородатого человека, яростно боровшегося против монахов, готовивших мальчика к смерти в лавре, казалась ему превыше всех.

Я своими глазами наблюдал, как рождалась эта навязчивая идея. Все произошло за считанные минуты в кабаке у реки, но я постиг истинную природу одержимости Амадео.

До путешествия в Киев я считал, что расколом души Амадео обязан противоречию между богатым и разнообразным венецианским искусством и строгим, стилизованным искусством Древней Руси.

Но я понял, что ошибался.

То был раскол между монастырем, иконами и самобичеванием, с одной стороны, и отцом, полным сил и воли к жизни охотником, в роковой день вытащившим сына из лавры, – с другой.

Амадео больше никогда не упоминал ни об отце, ни о матери. Никогда не говорил о Киеве. Он положил красивое расписное яйцо к себе в саркофаг, так и не объяснив мне его значения.

Случалось, что я работал в студии, страстно увлеченный новым полотном, а он заходил составить мне компанию и теперь уже совсем по-иному взирал на мои картины.

Когда же он все-таки возьмется за кисти и краски? В конце концов я перестал задаваться этим вопросом. Он принадлежит мне навсегда. Пусть делает что хочет.

Однако в глубине души я подозревал, что Амадео меня слегка презирает. Мои уроки, посвященные искусству, истории, красоте, цивилизации, на самом деле были ему неинтересны.

Момент, когда его захватили татары, а икона упала в густую траву, не только определил его судьбу, но и лишил способности воспринимать что-то новое.

Да, я мог роскошно его одеть, научить нескольким языкам, он мог полюбить Бьянку и танцевать с ней под медленную ритмичную музыку, он умел вести философские беседы и писать стихи.

Но в душе его не было ничего святого, кроме древних картин и человека, который дни и ночи напролет пил в кабаке на берегу Днепра. А я, невзирая на силу и прочие достоинства, не мог занять место отца в сердце Амадео.

Отчего же я так ревновал? Почему это так меня задевало?

Я любил Амадео не меньше, чем в свое время Пандору. Или Боттичелли. Амадео прочно занял место в ряду тех немногих, к кому я в своей долгой бессмертной жизни испытывал особую привязанность.

Я постарался забыть о ревности. В конце концов, что я мог сделать? Напомнить ему о путешествии? Извести вопросами? Нет, только не это.

Но я чувствовал, что такие проблемы опасны для бессмертного, что никогда еще я не мучился, не подставлял себя под удар по подобной причине. Я-то рассчитывал, что Амадео отнесется к своей семье отрешенно и свысока, но вышло как раз наоборот!

Пришлось признать, что на мое отношение к Амадео повлияло увлечение смертной жизнью, что я с головой ринулся в человеческий мир, а он оставался безнадежно близок к людям. Пройдет не одно столетие, прежде чем он испытает то отчуждение от смертных, которого я достиг в ту ночь, когда впервые получил Кровь.

В жизни Амадео не было священной рощи друидов. Не было опасного путешествия в Египет. Ему не пришлось спасать царя и царицу.

Вот почему, взвесив все «за» и «против», я решил не открывать ему тайну Тех, Кого Следует Оберегать, хотя сами эти загадочные слова, бывало, у меня и вырывались.

Наверное, до Рождения Амадео во Тьму я не сомневался, что сразу же отведу его в святилище и буду умолять Акашу принять нового подданного, как она приняла Пандору.

Но я передумал. Пусть наберется опыта; пусть совершенствуется. Пусть станет мудрее.

Разве мало того, что я получил общество и утешение, о которых не мог и мечтать? Даже в дурном расположении духа он оставался со мной. Не важно, что при виде моих полотен его глаза тускнеют, что слепящие краски оставляют его равнодушным, – важно, что он все равно был рядом.

Да, Амадео долго молчал, вернувшись из Киева, но я знал, что печаль пройдет.

И она наконец оставила его.

Через несколько коротких месяцев он перестал мрачнеть и чуждаться меня. Ко мне вернулся мой прежний спутник: он возобновил посещения пиров и балов знатных горожан (где я регулярно присутствовал), снова писал стихи для Бьянки и спорил с ней о написанных мною картинах.

Ах, Бьянка! Как мы ее любили! И я частенько пытался проникнуть в ее мысли, дабы убедиться, что она даже не догадывается о нашей сверхъестественной сущности.

Бьянка стала единственной из смертных, кому дозволялось входить в мою мастерскую, но при ней я, естественно, не мог работать в полную силу и с прежней скоростью. Приходилось, словно простому смертному, поднимать руку с зажатой в пальцах кистью. Но их с Амадео приятные рассуждения о великом замысле моих картин (которого в реальности не было) стоили того.

Все шло неплохо, пока в одну из ночей, спускаясь с крыши палаццо, я не почувствовал, что с крыши дома напротив за мной следит очень молодой смертный.

Амадео меня не сопровождал – он остался в палаццо в обществе Бьянки.

Я метнулся вниз так быстро, что даже мой юный спутник при всем желании не заметил бы меня. Однако смертный издалека почувствовал мое присутствие, и, осознав это, я многое понял.

Меня выследил смертный шпион, заподозривший, что я не человек. Смертный шпион, уже давно наблюдавший за мной.

Впервые за все прошедшие годы возникла столь серьезная угроза моей тайне. Естественно, я готов был сделать поспешный вывод, что попытка жизни в Венеции провалилась. Стоило мне решить, будто я одурачил весь город, как меня раскусили.

Но юный смертный не имел отношения к благородному обществу знатных венецианцев, которых я посещал или принимал в своем доме. Достаточно было проникнуть в его мысли. Не знатный венецианец, не художник, не священник, не поэт, не алхимик и определенно не член Великого Совета Венеции. Напротив, он оказался существом поистине необычным: исследователем сверхъестественного, интересующимся такими, как я.

Что бы это значило?

В этот момент, намереваясь столкнуться с ним лицом к лицу и напугать, я подошел к самому краю садика на крыше и всмотрелся в темноту напротив, где притаился шпион, боязливый, но завороженный, старавшийся не обнаружить свое присутствие.

Да, он знал, что я тот, кто пьет кровь. У него даже имелось для меня название: вампир. Он наблюдал за мной уже несколько лет! Он изредка видел меня в богатых гостиных и в бальных залах – не зря я винил себя за невнимательность. Он приходил ко мне в ту ночь, когда я впервые открыл дом для жителей Венеции.

Молодой человек не сознавал, что я свободно читаю в его душе, и тогда я с помощью Мысленного дара отправил ему откровенное сообщение:

«Это безумие. Вмешайся – и ты безусловно умрешь. Второго предупреждения не будет. Держись подальше от моего дома. Уезжай из Венеции. Неужели знания, к которым ты стремишься, стоят твоей жизни?»

Я увидел, что его потрясло мое послание. Но тут же я, к великому изумлению, получил отчетливый ответ:

«Мы не хотим вам зла. Мы ученые. Мы предлагаем понимание. Мы предлагаем убежище. Мы наблюдаем. Мы всегда рядом».

Охваченный ужасом, он бежал с крыши.

Мне не составило труда расслышать, как молодой человек спускается по лестнице палаццо, а затем увидеть, как он призывает гондолу и уносится прочь. Оказалось, что он высок, строен, светлокож, носит строгое черное платье – одним словом, британец. Он очень перепугался. Отплывая, он даже не поднял глаз.

Я долго стоял на крыше, радуясь порывам ветра и в тишине размышляя, что делать со странным открытием. Я обдумал сообщение и силу мысли, с которой он передал мне свое послание.

Ученые? Что за ученые? А что означают остальные слова? Весьма примечательное высказывание.

Не могу выразить, до чего все это было странно.

Мне пришло в голову, что бывали моменты, когда я счел бы сие послание неотразимым – так велико было мое одиночество, так велика была моя жажда понимания.

Но сейчас, когда меня принимали лучшие люди Венеции, я не нуждался в подобных посулах. Когда мне хотелось порассуждать о Беллини или о любимом Боттичелли, рядом оказывалась Бьянка. А золотую усыпальницу я разделил с Амадео.

Я вступил в свой Золотой век. Интересно, у каждого ли бессмертного бывает Золотой век? Интересно, соотносится ли он с расцветом смертной жизни – когда человек находится на пике силы и видит события с предельной ясностью, когда можно довериться другим и постараться добиться настоящего счастья.

Боттичелли, Бьянка, Амадео – возлюбленные из Золотого века.

Тем не менее предложение поразительное – я имею в виду предложение этого странного смертного. «Мы предлагаем понимание. Мы предлагаем убежище. Мы наблюдаем. Мы всегда рядом».

Я твердо решил не обращать внимания и посмотреть, как обернется дело, не позволяя никому нарушать моих планов и мешать мне наслаждаться жизнью.

Но в последующие недели я прислушивался, чтобы найти странного человека, ученого-англичанина, и даже специально высматривал его на роскошных головокружительных светских вечерах.

Я дошел до того, что принялся расспрашивать Бьянку, не знает ли она такого человека, и предупредил Винченцо, что он может попытаться завязать разговор и в этом случае следует проявить мудрость.

Винченцо меня потряс.

Тот самый человек – высокий худой англичанин, молодой, но с седеющими волосами – уже заходил. Он интересовался у Винченцо, не желает ли хозяин дома приобрести необычные книги.

– Он говорил о книгах по магии, – сказал Винченцо, опасавшийся, что я рассержусь. – Я велел ему принести то, что он собирается продать, и оставить, чтобы вы посмотрели.

– Постарайся вспомнить. О чем вы еще говорили?

– Я сказал, что у вас уже очень много книг, что вы ходите к книготорговцам. Он... он видел картины в портего. Он спросил, не вы ли их автор.

Я постарался смягчить голос.

– И ты сказал ему, что картины написаны мной, не так ли?

– Да, сударь, очень сожалею, если наговорил лишнего. Он хотел купить картину. Я объяснил, что о покупке и речи быть не может.

– Ничего страшного. Просто веди себя с этим человеком осторожнее. Больше ничего ему не рассказывай. А когда он появится, немедленно доложи мне.

Я направился к выходу, но мне пришел в голову новый вопрос. Обернувшись, я увидел, что довел моего дорогого Винченцо до слез, и, конечно, поспешил успокоить его и сказал, что он – идеальный управляющий и не нужно ни о чем волноваться. Но все-таки спросил:

– Какое впечатление произвел этот человек? Хорошее или плохое?

– Скорее хорошее, – ответил он, – не знаю, правда, что там за магические книги. Да, хорошее, я бы сказал, очень хорошее, правда, сам не понимаю почему. Есть в нем какая-то доброта. И ему понравились картины. Он их хвалил. Для своего возраста он прекрасно воспитан. Серьезный, увлекается наукой.

– Вполне достаточно, – сказал я, зная, что он верно оценил посетителя.

Я обыскал весь город, но не нашел англичанина. И перестал бояться.

Наша встреча произошла через два месяца при самых благоприятных обстоятельствах.

Я сидел за столом на пышном пиру среди множества захмелевших венецианцев и наблюдал, как молодежь исполняет размеренный, неторопливый танец.

Звучала пронзительная музыка, а свет ламп, разливавшийся по просторному залу, придавал обстановке какое-то неземное сияние.

Перед танцами выступали акробаты и певцы, и я, по-видимому, находился под большим впечатлением.

Я снова размышлял о том, что настал мой Золотой век. И собирался написать об этом по возвращении домой.

Я облокотился о стол правой рукой, а левая небрежно поигрывала с ободком чаши, куда мне наливали вино.

Слева от меня, откуда ни возьмись, появился англичанин.

– Мариус, – тихо произнес он, и выяснилось, что он отлично владеет классической латынью, – умоляю, считайте меня не врагом, но другом. Я давно наблюдаю за вами издалека.

Мурашки побежали по коже: меня в прямом смысле слова застали врасплох. Я повернулся к нему и перехватил бесстрашный взгляд проницательных ясных глаз.

Англичанин повторил мысленное сообщение, предназначенное только для меня:

«Мы предлагаем понимание. Мы предлагаем убежище. Мы исследователи. Мы наблюдаем. Мы всегда рядом».

Я снова ощутил дрожь. Все собравшееся общество было слепо, но он понял. Он знал.

Он передал мне круглую золотую монету. На ней было вычеканено одно слово: «Таламаска».

Я оглядел ее со всех сторон, скрывая потрясение, и любезно поинтересовался на классической латыни:

– Что все это значит?

– Мы принадлежим к особому ордену, – ответил он, и тоже на очаровательной безупречной латыни. – Это его название. Таламаска. Братство настолько древнее, что его происхождение и смысл названия неясны. Но в каждом поколении мы преследуем четкую цель. У нас есть правила и традиции. Мы наблюдаем за теми, кто подвергается осуждению и гонениям. Нам открыты тайны, в которые отказываются верить даже самые суеверные из смертных.

Несмотря на обходительность речи и поведения, сила разума, сквозившая в его словах, впечатляла. Я поражался его самообладанию. Он был не старше двадцати лет.

– Как вы меня нашли? – спросил я.

– Мы всегда начеку, – мягко ответил он. – Когда вы подняли капюшон красного плаща и вышли на свет, вас заметили.

– Значит, все началось в Венеции, – сказал я. – Я наделал много ошибок.

– Да, в Венеции, – повторил он. – Наш агент увидел вас и написал письмо в Англию, в главную Обитель, а меня направили проверить, кто вы такой. Побывав в вашем доме на приеме, я понял, что нам сообщили правду.

Я откинулся на спинку кресла и смерил его взглядом. По случаю бала он нарядился в красивый бархатный камзол светло-коричневого цвета, а сверху накинул плащ, подбитый горностаем. На пальцах он носил простые серебряные кольца, а длинные пепельные волосы гладко зачесывал. Глаза были серого цвета, лоб высокий, без морщин, словно отполированный.

– И о какой же правде вы говорите? – спросил я так ласково, как только мог. – Что именно вы считаете правдой?

– Вы вампир, тот, кто пьет кровь, – не дрогнув, ответил англичанин, по-прежнему сдержанно и любезно. – Вы прожили на свете не один век. Мне неизвестен ваш возраст. Я не берусь угадывать. Но я бы хотел услышать это от вас. Вы не совершали ошибок. Я сам решил представиться вам.

Чудесное ощущение – беседовать на латыни! В его глазах, отражавших свет ламп, читалось искреннее волнение, обуздываемое только врожденным достоинством.

– Я пришел в ваш дом, когда вы сами открыли двери, – сказал он. – Я воспользовался вашим гостеприимством. Чего бы я только не отдал, лишь бы узнать, как долго вы прожили и что сумели повидать.

– И что вы сделаете с этими сведениями? – спросил я. – Если я вдруг решусь рассказать?

– Передам в наши библиотеки. Увеличу совокупность знаний. Дам знать, что некоторые легенды правдивы. – Он помолчал и добавил: – Восхитительно правдивы.

– Да, но вам уже есть что записать, не так ли? – спросил я. – Вы можете доложить, что видели меня своими глазами.

Я намеренно отвел глаза и посмотрел на танцоров. Потом повернулся к нему, чтобы убедиться, как он послушно проследил за направлением моего взгляда.

Он глядел на Бьянку, описывавшую в танце тщательно отмеренный круг, и на Амадео, с улыбкой сжимавшего ее руку. Играла прелестная мелодия, Амадео взирал на нее с восхищением, и она казалась совсем девочкой.

– Что еще вы заметили, блестящий ученый из Таламаски? – спросил я.

– Второго вампира, – бесстрашно откликнулся он, вновь поворачиваясь ко мне лицом, – прекрасного юношу. Впервые я увидел его, когда он был еще смертным человеком. А теперь он танцует с молодой женщиной, которая в скором будущем также может подвергнуться трансформации.

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, биение его отдавалось эхом в ушах и в горле.

Но он не собирался порицать меня. Напротив, он вообще не выносил никаких суждений, и мне пришлось проникнуть в его юную голову, чтобы выяснить, так ли это.

Он мягко покачал головой.

– Простите меня, – сказал он, внезапно краснея. – Я впервые нахожусь так близко с одним из вас. Я еще ни с кем из вас не разговаривал. Очень надеюсь, что у меня хватит времени сделать записи об увиденном, но клянусь честью: если вы отпустите меня живым, я не напишу ни строки, пока не окажусь в Англии, и ни одно слово не принесет вам вреда.

Я отсек звуки нежной соблазнительной музыки. Я думал только о его мыслях и, просмотрев их, удостоверился, что он намерен сдержать обещание, а также отыскал информацию об ордене исследователей – удивительном собрании людей, желавших не уничтожать, а только знать.

Мне открылись дюжины чудес: там давали приют тем, кто умел читать мысли, тем, кто мог с безукоризненной точностью предсказывать судьбу по картам, тем, кого собирались объявить ведьмами и сжечь на костре. В необъятных библиотеках хранились старинные книги по магии.

Казалось невероятным, что в эпоху христианства существует неподвластная церкви сила.

Я взял в руки золотую монету с надписью «Таламаска». Положил ее в карман и сжал его руку. Он ужасно перепугался.

– Полагаете, я собираюсь убить вас? – мягко спросил я.

– Нет, мне кажется, вы меня не убьете, – сказал он. – Но дело в том, что я долго с любовью изучал вас и теперь не знаю, что и думать.

– Вот как, с любовью? – повторил я. – Давно ли вашему ордену известно о таких, как я?

Я не выпускал его руку.

Высокий чистый лоб прорезала выразительная линия – он нахмурился.

– С самого начала, а существует он с незапамятных времен.

Сжимая его руку, я продолжал размышлять. Я снова проник в его мысли и, не обнаружив лжи, перевел взгляд на грациозные танцующие пары и позволил себе вернуться к звукам музыки.

Я медленно освободил его руку.

– Уходите, – сказал я, – уезжайте из Венеции. В вашем распоряжении один день и одна ночь. Я не потерплю вашего соседства.

– Я понял, – благодарно ответил он.

– Вы слишком долго за мной следите, – с укоризной продолжил я, но упрекать я мог только себя. – Знаю, что вы уже посылали в Обитель письма с рассказами обо мне. Знаю, потому что на вашем месте я поступил бы так же.

– Да, – повторил он, – я вас изучал. Но только ради тех, кто стремится познать мир со всеми его обитателями. Мы никого не преследуем. И храним свои тайны от всех, кто мог бы использовать их во зло.

– Пишите что хотите, – сказал я, – но уезжайте, и пусть члены вашего ордена больше не появляются в моем городе.

Он уже вставал из-за стола, когда я спросил его имя. Со мной часто бывало, что я не мог прочесть имя человека в его мыслях.

– Рэймонд Галлант, – тихо произнес он. – Если вы когда-нибудь захотите вступить со мной в контакт...

– Ни за что, – отрезал я.

Он кивнул, но, не желая прощаться на такой ноте, все же закончил фразу:

– Напишите в замок, название которого прочтете на другой стороне монеты.

Я смотрел ему вслед. Он был не из тех, кто притягивает взгляды. Его легче было представить в забрызганной чернилами библиотеке, склонившимся над старым манускриптом.

Но его лицо привлекало необычайным обаянием.

Я сидел, погрузившись в раздумья, лишь при необходимости обмениваясь репликами с окружающими, и мне не верилось, что смертному удалось подойти так близко.

Я потерял осторожность? Слишком сильно влюбился в Амадео и Бьянку, чтобы обращать внимание на элементарные тревожные признаки? Или восхитительные картины Боттичелли отвлекли меня от бессмертия?

Не знаю, но в действительности действия Рэймонда Галланта легко поддавались объяснению.

Я находился в толпе смертных, он сливался с общей массой; должно быть, он умел укрощать разум, чтобы не выдавать своих мыслей. Ни лицом, ни жестами он не выдавал своего интереса.

Да, ничего сложного! Вернувшись домой, я почувствовал облегчение и даже написал несколько страниц в дневнике, пока Амадео, словно падший ангел, спал на красной постели.

Стоит ли опасаться молодого человека, разузнавшего, где я живу? Нет, решил я. Никакой опасности нет. Я поверил каждому его слову.

Но внезапно, часа за два до рассвета, меня посетила трагическая мысль.

Немедленно увидеться с Рэймондом Галлантом! Поговорить с ним! Как же я глуп!

Я выбежал из дома, оставив Амадео отдыхать.

Силой мысли я обшарил все попадавшиеся на пути палаццо в поисках англичанина.

Наконец я отыскал его на скромном постоялом дворе вдалеке от дворцов Большого канала. Я спустился по лестнице с крыши и забарабанил в дверь:

– Откройте, Рэймонд Галлант! – сказал я. – Это Мариус. Я не причиню вам вреда.

Ответа не последовало. Но я знал, что он испугался от неожиданности.

– Рэймонд Галлант, я могу взломать дверь, но не стану. Я не имею права. Умоляю, отзовитесь. Откройте.

Наконец он отпер дверь, и я вошел в крохотную комнатушку с сырыми стенами, где увидел убогий письменный стол, дорожный сундук и груду одежды. У стены стояла небольшая картина, нарисованная мною много месяцев назад и, по-видимому, выброшенная.

В комнате горело слишком много свечей, однако так ему удобнее было меня рассмотреть.

Он отпрянул от меня, как перепуганный мальчишка.

– Рэймонд Галлант, у меня к вам вопрос, – с порога заговорил я, чтобы скорее перейти к делу и заодно успокоить его.

– Постараюсь ответить как можно лучше, Мариус, – дрожащим голосом ответил он. – Какие сведения я могу вам предоставить?

– Не так уж сложно догадаться, – отозвался я и осмотрелся. Сесть было негде. Ладно. – По вашим словам, вам давно о нас известно.

– Да, – сказал он. Его всего трясло. – Я... я готовился к отъезду из Венеции, – поспешил объяснить он, – выполняя ваше желание.

– Благодарю. Но перейдем к моему вопросу, – очень медленно продолжал я. – За время ваших изысканий не доводилось ли вам слышать о женщине, пьющей кровь, о женщине-вампире, говоря вашими словами, о женщине с длинными волнистыми каштановыми волосами... довольно высокой, с прекрасной фигурой, о женщине не юной, но в расцвете зрелости, о женщине с быстрым взглядом, о женщине, которая в одиночку гуляет по ночным улицам.

Мое описание произвело на него впечатление, он отвел взгляд, чтобы порыться в памяти, а потом обернулся.

– Пандора! – воскликнул он.

Я поморщился как от боли. Ничего не мог поделать. Я не сумел сдержаться, ибо удар, им нанесенный, был слишком чувствительным.

Меня захватили столь сильные эмоции, что пришлось отойти на несколько шагов, дабы он не видел выражения моего лица.

Этот англичанин даже знал ее имя!

– Что вам о ней известно? – в конце концов спросил я, глядя ему в глаза и на всякий случай для проверки проникая в его мысли.

– В древней Антиохии сохранился камень, на котором высечено: «Пандора и Мариус, те, кто пьет кровь, проживали в этом доме в счастье и радости».

Я не мог отвечать. Прошлое, всего лишь прошлое, горькое, грустное прошлое, в котором я отступился от нее. А она, расстроенная и опечаленная, запечатлела эти слова в камне.

Я проникся уважением к исследователям, разыскавшим столь древний обломок истории.

– Но сейчас?! – воскликнул я. – Где она сейчас? Что вы о ней знаете? Непременно расскажите мне все.

– На севере Европы живут те, кто утверждает, что видел ее. – Голос Рэймонда Галланта звучал тверже, но страх до конца не прошел. – А один раз к нам пришел молодой вампир, из тех, что не могут вынести трансформацию...

– Да, продолжайте, – сказал я. – Я знаю. В ваших словах нет ничего оскорбительного. Прошу, продолжайте!

– Молодой вампир пришел к нам в надежде, что мы знаем заклинание, способное вернуть ему смертную жизнь и бессмертную душу...

– Да, так он упоминал о ней? Вы об этом?

– Именно так. Он хорошо ее знал и назвал ее имя. Он считал ее вампирской богиней. Она не была его создательницей. Случайно встретившись с ним, она его жалела и выслушивала страстные излияния. Описание совпадает с вашим. А он поведал нам о развалинах в Антиохии, где мы нашли вырезанные в камне слова. Это она рассказала ему о Мариусе. Так мы узнали ваше имя. Мариус, высокий блондин с голубыми глазами, Мариус, чья мать родом из Галлии, а отец – римлянин.

Он остановился, явно испугавшись меня.

– Прошу вас, дальше, – поторопил я.

– Молодого вампира больше нет, он погиб по собственной воле, без нашего участия: вышел на утреннее солнце.

– Где он познакомился с ней? – спросил я. – Где она слушала его излияния? Когда все это случилось?

– Уже при мне, хотя я лично не встречался с этим вампиром, – объяснил он. – Пожалуйста, не пытайте меня, я и так стараюсь рассказать все, что знаю. Молодой вампир сказал, что она постоянно переезжала с места на место, колесила по северным странам в обличье богатой женщины. С ней был еще один вампир – азиат, наделенный неимоверной красотой и величайшей жестокостью. Он еженощно притеснял ее и заставлял выполнять то, что ей не хотелось.

– Невыносимо! – воскликнул я. – Ну же, назовите мне эти северные страны! Мне быстрее выслушать вас, чем прочесть мысли. Расскажите все, что говорил молодой вампир.

– Я не знаю, по каким странам она путешествовала, – ответил он.

Моя страстность его нервировала.

– Молодой вампир полюбил ее и надеялся, что она отвергнет азиата. Но она отказалась. Это поражение свело его с ума. Охотясь в небольшом немецком городке, он начал вести себя безрассудно и скоро попал к нам.

Он сделал паузу, чтобы набраться мужества, и продолжил:

– В Обители он непрестанно говорил о ней, но все сводилось к одной теме: ее обаяние, ее доброта и жестокость азиата, не отпускавшего ее ни на шаг.

– Назовите мне имена, под которыми они путешествовали, – попросил я. – Должны же быть имена, смертные имена, – иначе они не могли бы представляться богатыми людьми! Назовите имена!

– Я их не знаю, – сказал он и призвал на помощь все свое самообладание. – Дайте мне время – вероятно, я их раздобуду. Но, по совести, я думаю, что орден не позволит мне сообщить вам такую информацию.

Я снова отвернулся. Поднял правую руку, чтобы прикрыть глаза. Какими жестами в такой момент пользуется смертный? Я сжал правую руку в кулак, а левой крепко стиснул ее локоть.

Она жива! Разве этого мало? Жива! Века ее не уничтожили. Разве этого мало?

Я обернулся. Он, воплощение храбрости, стоял на месте, и только руки слегка дрожали.

– Почему вы не боитесь меня, – прошептал я, – не боитесь, что я явлюсь в Обитель и сам добуду нужную информацию?

– Возможно, такое действие излишне, – быстро ответил он. – Вероятно, при необходимости я смогу раздобыть ее, ибо никаких клятв не будет нарушено. Ведь не сама Пандора искала у нас убежища.

– Ах да, вы рассуждаете, как юрист, – сказал я. – Что там еще осталось? Что еще Пандора рассказала молодому вампиру?

– Больше ничего, – ответил он.

– Значит, тот говорил о Мариусе, услышав это имя от Пандоры, – повторил я.

– Да, а потом мы обнаружили вас в Венеции. Я все рассказал!

Я отошел в сторону. Я так запугал его и измучил, что он вот-вот готов был лишиться рассудка.

– Я все рассказал! – торжественно повторил он.

– Я знаю, – сказал я. – Я вижу, что вы способны сохранить тайну, но не способны солгать.

Он промолчал.

Я достал из кармана полученную от него золотую монету.

Прочел надпись: «Таламаска».

Перевернул.

На обратной стороне был изображен высокий, хорошо укрепленный замок, а под ним – адрес: «Лорвич. Восточная Англия».

Я поднял глаза.

– Рэймонд Галлант, – сказал я, – благодарю вас.

Он кивнул.

– Мариус, – внезапно спросил он, приободрившись, – разве вы не можете передать ей сообщение на большое расстояние?

Я покачал головой.

– Я передал ей Кровь, и ее мысли для меня закрыты. То же самое произошло и с прекрасным юношей, которого вы видели на балу. Создатель и его творение не могут читать мысли друг друга.

Он поразмыслил, спокойно, словно речь шла о смертных понятиях, и добавил:

– Но вы вполне могли бы силой разума оповестить тех, кто может ее увидеть, и передать, что вы ее ищете, и сообщить, где находитесь.

Воцарилась странная тишина.

Как признаться ему, что я не могу умолять ее вернуться? Как признаться себе, что нас разделяет старая распря, что только случайная встреча даст мне возможность заключить ее в объятия и заставить посмотреть мне в глаза? Нет, я не мог открыть правду даже себе.

Я взглянул на него. Он наблюдал за мной, явно успокаиваясь.

– Пожалуйста, уезжайте из Венеции, как мы договаривались. – Я развязал кошель и положил на стол целую кучу флоринов, как во время обеих встреч с Боттичелли. – Это от меня, за ваши труды. Уезжайте, а когда сможете, напишите мне.

Он снова кивнул, светлые ясные глаза выражали решимость, а юное лицо – намеренное хладнокровие.

– Пришлите мне обыкновенное письмо самой обычной почтой. Но содержащиеся в нем сведения чудесным образом помогут мне наконец-то обнять ту, кого я не видел более тысячи лет.

Не понимаю, что его так потрясло. Несомненно, он знал возраст камней из Антиохии. Но я увидел, как шок сковал все его члены.

– Что я наделал? – произнес я вслух, обращаясь не к нему, а к себе. – Скоро я покину Венецию, из-за вас и по другим причинам. Я не старею, а потому недолго могу играть роль смертного. Я уеду из-за молодой женщины, которая танцевала сегодня с моим учеником, ибо я поклялся, что не допущу ее трансформации. И все же я отлично справился со своей ролью. Так и запишите в анналах. Опишите мой дом, картины и лампы, музыку и смех, веселье и теплоту.

Его лицо изменилось. Он опечалился и разволновался, хотя ни один мускул не дрогнул, и на глаза навернулись слезы. Мудрое выражение лица – в его-то годы! И необычайно сочувственное.

– В чем дело, Рэймонд Галлант? – спросил я. – Как вы можете из-за меня расстраиваться? Объяснитесь.

– Мариус, – ответил он, – мои наставники в Таламаске говорили, что вы покажетесь мне прекрасным и будете говорить со мной на языке ангелов и демонов.

– Где же демоны, Рэймонд Галлант?

– В том-то и дело! Демонов я не услышал. Я изо всех сил старался поверить, что они есть, но не услышал. Вы правы.

– Вы видели демонов на моих картинах, Рэймонд Галлант?

– Нет, не видел, Мариус.

– Расскажите, что вы видели.

– Робкое мастерство и чудесные краски, – не задумываясь ответил он, словно давно уже знал ответ. – Дивные персонажи и большую изобретательность. Все были в полном восторге.

– Да, но превзошел ли я флорентийца Боттичелли? – спросил я.

Его лицо потемнело. Он слегка нахмурился.

– Я отвечу за вас, если позволите, – продолжал я. – Нет, не превзошел.

Он кивнул.

– Вот и думайте, – заключил я. – Я бессмертный, а Боттичелли – просто человек. И который из нас способен творить чудеса?

Мне слишком больно было оставаться в его комнате дольше.

Я протянул обе руки и нежно обнял его голову. Он не успел остановить меня, попытался высвободиться, но, разумеется, ничто не могло заставить меня ослабить хватку.

Я встал совсем рядом и шепотом произнес:

– Позвольте сделать вам подарок, Рэймонд Галлант. Слушайте внимательно. Я вас не убью. Я не причиню вам вреда. Я лишь хочу показать вам клыки и Кровь, а если позволите – имейте в виду, я спрашиваю разрешения, – если позволите, я уроню каплю Крови вам на язык.

Я открыл рот, обнажив клыки, и почувствовал, как застыло все его тело. Он забормотал на латыни отчаянную молитву.

Тогда я, как сотню раз делал это для Амадео, пронзил себе язык.

– Хочешь Крови? – спросил я.

Он закрыл глаза.

– Я не собираюсь принимать за тебя решение. Тебе нужен мой урок?

– Да! – прошептал он, в то время как душа его твердила: «Нет, нет, нет...»

Я запечатлел на его губах жгучий поцелуй. Кровь вошла в него, и он содрогнулся.

Когда я его отпустил, он с трудом держался на ногах. Но этот юноша был далеко не трусом. Лишь на миг он склонил голову, а потом обратил ко мне затуманенные глаза и несколько мгновений стоял словно зачарованный.

Я терпеливо ждал.

– Примите мою благодарность, Рэймонд. – Я готовился уйти через окно. – Напишите мне все, что разузнаете о Пандоре, а если не получится, я пойму.

– Не смотрите на нас как на врагов, Мариус, – отозвался он.

– Не стану, можете не бояться, – сказал я. – Я никогда ничего не забываю. Я навсегда запомню, что вы рассказали мне о ней.

И я ушел.

Я вернулся в спальню, где Амадео все еще дремал, словно опоенный вином, хотя пил только человеческую кровь.

Я собрался продолжать записи. Я попытался разумно изложить только что состоявшийся разговор. Попробовал описать Таламаску, основываясь на откровениях Рэймонда Галланта.

Но в конце концов я поддался искушению и принялся, как последний дурак, исписывать страницы словом «Пандора», а потом, уронив голову на скрещенные руки, представлял ее лицо и грезил, что шепчу ей о своей любви.

Пандора в северных странах... Что за страны? Зачем она там?

Ах, только бы найти ее спутника-азиата – уж я бы разделался с ним быстро и беспощадно, я бы освободил ее от притеснений. Пандора! Как ты допустила такое? И стоило мне задаться этим вопросом, как я осознал, что спорю с ней совсем как в прежние времена.

Когда пришло время отправляться в дневное укрытие, я обнаружил, что Бьянка спит в студии на длинном шелковом ложе.

– Какая ты красивая! – сказал я, нежно целуя ее волосы и сжимая прелестное округлое плечо.

– Я тебя обожаю, – прошептала она в ответ и снова погрузилась в сон – моя чудесная, милая девочка.

Мы проследовали в золотую комнату, где нас ожидали гробы. Прежде чем открыть свой саркофаг, я помог Амадео снять крышку.

Амадео устал. Его измотали танцы. Но он что-то прошептал сонным голосом.

– Что-что? – переспросил я.

– Настанет время – и ты не выдержишь: передашь Бьянке Кровь.

– Нет, – ответил я, – прекрати эти речи, ты меня злишь.

Он рассмеялся – холодно и бесстрастно.

– Знаю, что передашь. Ты слишком ее любишь, чтобы смотреть, как она начнет увядать.

Я твердо сказал:

– Нет.

И отправился отдыхать, не представляя себе, что так завершилась наша последняя ночь, последняя ночь моего могущества, последняя ночь Мариуса Римского, гражданина Венеции, художника и чародея, последняя ночь моего Золотого века.

Глава 24

На следующую ночь я по обыкновению поднялся и около часа ждал, пока Амадео откроет глаза. В его возрасте не так быстро реагируешь на закат, как я, да и среди других вампиров время пробуждения разнится вне зависимости от возраста.

Я сел в золоченой комнате и погрузился в раздумья об ученом по имени Рэймонд Галлант. Мне было интересно, последовал ли он моему приказу уехать из Венеции. Какую опасность он может навлечь, думал я, если у него возникнет такое желание? Кого он настроит против меня и под каким предлогом?

Я был слишком силен, чтобы меня уничтожили или взяли в плен. Абсурд! В худшем случае этот человек объявит меня опасным алхимиком или даже демоном, тогда придется забирать Амадео и уходить.

Но такие мысли меня не радовали, поэтому в те тихие моменты я предпочитал верить Рэймонду Галланту и вспоминать его с симпатией, а также мысленно осматривать город в поисках признаков присутствия храброго юноши, каковое возмутило бы меня в высшей степени.

Я только начал расследование, когда мой разум затмило чудовищное видение.

Я услышал, как из моего дома доносятся крики. Я услышал вопли тех, кто пьет кровь, – вопли приверженцев сатаны, нечестивые распевы, и мысленным взором увидел, как мои комнаты пожирает огонь.

В чужих мыслях я рассмотрел лицо Бьянки. Я услышал крики моих мальчиков.

Я сорвал крышку с гроба Амадео.

– Идем, Амадео, ты мне нужен! – воскликнул я в тот отчаянный, безумный момент. – Наш дом горит. Бьянка в опасности. Идем!

– Кто там, Мастер? – спросил он, взлетая за мной по ступенькам. – Те, Кого Следует Оберегать?

– Нет, Амадео, – ответил я, хватая его под мышку и перемещаясь на крышу палаццо, – это почитатели сатаны. Они тоже принадлежат к тем, кто пьет кровь. Они слабы. Они сгорят от собственных факелов! Мы должны спасти Бьянку. Мы должны спасти мальчиков.

Едва оказавшись возле дома, я осознал, что атакующих невообразимое количество. Сантино осуществил свои сумасбродные мечты. Ретивые захватчики проникли в каждую комнату, поджигая все на своем пути.

Весь дом полыхал.

Мчась к верхнему пролету главной лестницы, я увидел далеко внизу кричащую Бьянку, окруженную дьяволами, облаченными в черные плащи, которые угрожали ей факелами. У открытого входа лежал труп Винченцо.

Я расслышал вопли гондольеров, умолявших обитателей палаццо выходить наружу.

Я слетел вниз по лестнице и с помощью Огненного дара сжег молодых и неопытных обидчиков Бьянки, путавшихся в полах своих ряс, объятых пламенем. К некоторым пришлось применить физическую силу – не было времени вычислять направление своих сверхъестественных дарований.

Я быстро пронес Бьянку через густой дым и бросил на руки гондольеру, в тот же миг умчавшему ее прочь.

Едва я обернулся, чтобы бежать на помощь кричащим мальчикам, меня окружила новая стая монстров в черном. Я сжег и этих, успев отбросить в сторону их факелы.

В доме воцарился хаос. Через перила падали статуи. Горели гобелены, тлели картины, но мальчики – как защитить мальчиков?

Сгоревшее кольцо чудовищ сменилось новыми монстрами, и со всех сторон слышались обвинения:

– Еретик, богохульник, Мариус, идолопоклонник, Мариус, язычник! Сантино приговорил тебя к сожжению!

Снова и снова я отбивался от факелов. Снова и снова жег нападавших. Снова и снова слышал их предсмертные вопли.

Дым слепил меня, как смертного. Мальчики панически ревели – их выносили из дома на крышу.

– Амадео! – вскричал я.

Откуда-то сверху донесся его отчаянный зов.

Я поспешил наверх, но на каждом пролете меня осаждали новые враги – пришлось как можно быстрее отбрасывать их в сторону, играя в старую игру.

– Амадео, используй свою силу! – кричал я, не видя его. – Используй способности, что я тебе дал.

Но в ответ я слышал только его крики.

Я поджег всех, кто толпился вокруг. Я не видел ничего, кроме горящих фигур и все новых и новых факелов, которые едва успевал отталкивать.

– Вы сгореть хотите? – вскричал я, надеясь, что угрозы подействуют, но они не возымели эффекта.

Охваченные фанатичным пылом, они наступали.

– Сантино шлет свой священный огонь. Сантино шлет свое возмездие. Сантино забирает учеников. Сантино забирает твоих детей. Настало время тебе сгореть!

Совершенно неожиданно – действительно неожиданно! – собралось семь-восемь нападавших, образовавших роковой круг: они оказались достаточно ловкими, чтобы метко швырнуть в меня факелы и поджечь мою одежду и волосы.

Огонь охватил мое тело, поглотив голову, руки, ноги.

Сперва я подумал, что это ерунда, что я выберусь, ведь я бессмертный, я – Мариус, но тут на память пришла страшная картина египетского старца, сожженного лампой, окутанного зловещим дымом на полу моей комнаты.

На память пришла кровь Эвдоксии в Константинополе, воспламенившаяся на полу святилища.

На память пришел бог друидов с черной, обожженной кожей.

И в следующее мгновение я понял, что воспламенилась и моя кровь, что, несмотря на выносливость кожи и костей, невзирая на силу воли, я горю – горю так быстро, с такой болью, что мне уже никак не спастись.

– Мариус! – в ужасе кричал Амадео. – Мариус! – Его голос звенел как колокольчик.

Выбирая направление, я не рассуждал.

Помню, что как-то добрался до крыши и что вопли Амадео и мальчиков остались далеко позади.

– Мариус! – в последний раз выкрикнул Амадео.

Я словно ослеп. Я не видел моих мучителей. Я не видел неба. В ушах раздавались предостережения Бога Рощи, произнесенные в ночь моего создания: я бессмертен, но меня могут уничтожить солнце или огонь.

Остаток сил я бросил на спасение жизни и в таком состоянии повелел себе перескочить через ограду садика на крыше и броситься вниз, в канал.

– Да, вниз, вниз, в воду, под воду, – проговорил я вслух, заставил себя выслушать собственный приказ, а потом как можно быстрее поплыл под смердящей водой, держась дна.

Смрадная жидкость охладила и омыла мое тело, а позади остался горящий палаццо, откуда похищали моих детей, где уничтожали мою живопись.

В канале я пробыл час, а то и дольше.

Огонь, разливавшийся по жилам, угас почти мгновенно, но я чувствовал себя так, словно с меня заживо содрали кожу. Когда я наконец выбрался на сушу, то прямиком направился к обитой золотом комнате, где стоял мой гроб.

Дойти я не смог.

Объятый страхом, я дополз на коленях до черного хода и отпер дверь – наполовину силой мысли, наполовину дрожащими пальцами.

Медленно пробравшись через длинный ряд комнат, я подошел к тяжелой преграде, закрывавшей вход в убежище. Не знаю, сколько времени я сражался с дверью, но отворилась она только под напором Мысленного дара, а не моих обожженных рук.

Наконец я сполз по лестнице в темноту и спокойствие золотой комнаты.

Казалось чудом, что я лежу рядом со своим саркофагом. У меня не осталось сил двигаться дальше, каждый вздох причинял боль.

Вид обгорелых рук и ног казался нелепой насмешкой. Потрогав пальцами волосы, я осознал, что их практически не осталось. Под загрубевшей черной плотью прощупывались ребра. Можно было не глядеться в зеркало, чтобы понять: я превратился в чудовище без лица.

Но, прислонившись к саркофагу и вслушавшись в тишину, я гораздо больше опечалился тем, что услышал голоса мальчиков, взывающих о помощи на отходивших в далекий порт кораблях, что Амадео умолял захватчиков одуматься. Однако ожидать от них проявления здравого смысла не приходилось. Бедные мои дети слышали в ответ только песнопения приверженцев сатаны. И я понял, что негодяи везут моих детей на юг, в Рим, к Сантино, которого я оскорбил, а потом так безрассудно отпустил.

Амадео снова попал в плен, снова стал заложником тех, кто хотел использовать его для достижения своих порочных целей. Амадео снова похитили и лишили привычного образа жизни, чтобы перевезти в какое-то ужасное место.

Как же я ненавидел себя за то, что не уничтожил Сантино! Что побудило меня сохранить ему жизнь?

Даже сейчас, рассказывая тебе свою историю, я его ненавижу. Ненавижу всем сердцем и буду ненавидеть всегда – ибо во имя сатаны он уничтожил все, что было мне дорого, отнял у меня моего Амадео, отобрал тех, кто находился под моей защитой, сжег палаццо, где хранились плоды моих фантазий.

Я начал повторяться, не так ли? Прости меня. Ты, конечно, понимаешь все тщеславие, всю бесконечную жестокость поступка Сантино. Ты, конечно, понимаешь, с какой разрушительной мощью он изменил течение жизни Амадео...

А в том, что течение его жизни бесповоротно изменится, я не сомневался уже тогда, когда лежал рядом с саркофагом. Понимал, потому что у меня не было сил вернуть своего ученика, не было сил спасти обреченных смертных мальчиков, которым были уготованы немыслимые пытки, не было сил даже выйти на охоту.

А если не выходить на охоту, как я обеспечу себя целительной кровью?

Я упал на пол комнаты и постарался утихомирить боль обожженной плоти. Я пытался только дышать и думать.

Я услышал Бьянку. Бьянка была жива.

Бьянка даже привела людей спасать наш дом, но он был безнадежно разрушен. Снова война и мародерство лишили меня прекраснейших вещей, которыми я так дорожил: я потерял книги, потерял записи – все мои дневники.

Сколько часов я пролежал так, не знаю, но когда я приподнялся, чтобы снять крышку с саркофага, то обнаружил, что ноги меня не держат. Сгоревшими руками мне не удалось даже приподнять крышку. Только силой мысли я наконец сдвинул ее с места, и то недалеко.

Я опять устроился на полу.

Мне было слишком больно двигаться.

Есть ли надежда пересечь мили, отделявшие меня от Священных Прародителей? Я не знал. И не мог без риска покинуть свое укрытие, чтобы выяснить.

Тем не менее я мысленно вызвал образ Тех, Кого Следует Оберегать. Я помолился им. Я представил себе Акашу как живую, как настоящую.

– Помоги мне, моя царица, – прошептал я вслух. – Помоги. Направь меня. Вспомни, как ты говорила со мной в Египте. Вспомни. Поговори со мной. Никогда еще я не страдал так, как сейчас.

И тут у меня вырвалась старая колкость, старая, как сами молитвы.

– Кто будет ухаживать за вашим святилищем, если я не восстановлюсь? – спросил я. Я дрожал от горя. – Акаша, любимая! – шептал я. – Кто будет поклоняться тебе, если я погибну? Помоги мне, направь меня, ведь по прошествии веков однажды ночью я могу тебе понадобиться! Вспомни, кто так долго о тебе заботился?

Но что толку говорить колкости богам и богиням?

Всей силой Мысленного дара я обратился к заснеженным Альпам, где построил тайное святилище.

– Моя царица, скажи, как мне попасть к тебе? Не может быть, чтобы столь страшное событие не нарушило твой безмолвный покой. Неужели я прошу слишком много? Я мечтаю о чуде, но не представляю себе, как оно произойдет. Я молю о милосердии, но не помышляю о том, в чем оно проявится.

Я знал, что совершил бы безрассудство, если не богохульство, умоляя ее оставить ради меня свой трон. Но, может быть, у нее хватит могущества каким-то чудом передать мне силу на расстоянии?

– Как мне вернуться к тебе? – молил я. – Как выполнять свои обязанности, если я не исцелюсь?

Ответом мне послужило молчание золоченой комнаты. Здесь было так же холодно, как в горном святилище. Я стал воображать, что альпийские снега прикасаются к моей горячей плоти.

Но мало-помалу ужасы начали отступать.

Кажется, я тихо и грустно усмехнулся.

– Я не могу добраться до тебя один, – сказал я, – без посторонней помощи, а как мне получить помощь, не выдав своей тайны? Не выдав секрета святилища Тех, Кого Следует Оберегать?

Наконец я встал на колени и медленно, с трудом, начал карабкаться по каменной лестнице; невзирая на боль, я умудрился встать и Мысленным даром закрыть бронзовую дверь.

Безопасность превыше всего, безопасность. Я должен выжить, думал я. Отчаиваться нельзя.

Потом, рухнув на пол, я бурой мерзостью сполз по лестнице в золотую комнату и упорно толкал крышку гроба, пока он не открылся настолько, что я смог забраться внутрь.

Прежде я никогда не подвергался подобным истязаниям, никогда не испытывал подобной боли.

К последствиям пыток примешивалось чудовищное унижение. Сколько же неизведанного оставалось в мире! Сколько мне еще предстояло узнать о жизни!

Вскоре крики мальчиков стихли вдали, и сколько бы я ни прислушивался, до меня не доносилось ни звука. Корабль унес их за море.

Но Бьянку я слышал.

Бьянка рыдала.

Обезумев от горя и боли, я мысленно проник в дальние уголки Венеции.

– Рэймонд Галлант, член Таламаски, – прошептал я, – ты мне нужен. Рэймонд Галлант, надеюсь, ты не уехал из Венеции. Рэймонд Галлант из Таламаски, услышь мои молитвы.

Я не мог нащупать ни одного следа, но кто знает, во что превратились мои способности? Возможно, они совершенно истощились. Я даже точно не помнил обстановки или адреса его комнат.

Но почему я надеялся его найти? Разве я сам не приказал ему покинуть город? Разве я был недостаточно убедителен? Конечно, он выполнил мои указания. Несомненно, от места, где я еще мог дозваться, его отделяла не одна миля.

И все же я продолжал как молитву твердить его имя:

– Рэймонд Галлант из Таламаски, ты мне нужен. Ты мне нужен.

Долгожданное облегчение снизошло с приближением рассвета. Бушующая боль постепенно начала стихать, и ей на смену пришли сны, как это обычно случается, когда я ложусь до рассвета.

Во сне я увидел Бьянку. Вокруг нее стояли слуги, они утешали ее, а она повторяла:

– Погибли, оба погибли, я точно знаю. Оба погибли в огне.

– Нет, милая, – сказал я и из последних сил отправил ей мысленное послание:

«Бьянка, Амадео больше нет, но я жив. Не пугайся, когда увидишь меня, я весь обгорел. Но я жив».

Чужими глазами я увидел ее отражение: она резко замолчала и отвернулась от них. Я увидел, как она поднялась с кресла и направилась к окну. Я увидел, как она открыла ставни и стала всматриваться в сырой горизонт, где вставало солнце.

«Завтра на закате я позову тебя. Бьянка, я чудовище в собственных глазах, в твоих я тоже буду чудовищем. Но мне придется это пережить. Я позову тебя. Не бойся».

– Мариус, – сказала она.

Столпившиеся вокруг нее смертные слышали, как она назвала мое имя.

Но меня сразил утренний сон. Я не мог сопротивляться. Боль наконец ушла.

Глава 25

Я проснулся с мучительной болью. Час-полтора я пролежал без движения, слушая голоса Венеции, слушая, как катятся воды под домом и вокруг него, как утекают в каналы и в море.

Я искал еретиков Сантино, исполненный тихого величественного ужаса при мысли о том, что они до сих пор ищут меня. Но они все исчезли – по крайней мере, на какое-то время.

Я попробовал поднять мраморную крышку саркофага, но не смог. И снова Мысленным даром я сдвинул ее, а потом ослабевшими руками оттолкнул в сторону.

Вот странное чудо, подумал я, – мысль оказалась сильнее рук.

Мне удалось медленно-медленно подняться из холодной красивой могилы, обустроенной по моему вкусу, и в конце концов, приложив невероятные усилия, я уселся на прохладном мраморном полу, созерцая, как в лучике света, просочившегося из комнаты, отделенной дверью на лестнице, мерцают золотые стены.

Страдания мои и усталость были ужасны. Я испытывал горький стыд. Я-то считал себя неуязвимым, и тем сильнее оказалось унижение, тем больнее пришлось падать с вершины гордыни.

Слишком жива была память об издевках сатанистов. Я не мог забыть криков Амадео.

Где он сейчас, мой прекрасный ученик? Я прислушивался, но ничего не слышал.

Я снова воззвал к Рэймонду Галланту, зная, что мои усилия тщетны. Я вообразил, как он едет по материку в Англию. Я произнес его имя вслух, и оно эхом отдалось в золотой комнате, но найти его я не смог. И понимал, что не смогу. Я только хотел удостовериться, что он вне досягаемости.

Только потом я подумал о милой, прелестной Бьянке, постарался увидеть ее, как вчера ночью, – в мыслях окружающих. Я начал исследовать Мысленным даром комнаты ее светского дома.

До моих ушей донеслась игривая музыка; я сразу же рассмотрел лица постоянных посетителей. Они пили и болтали, словно мой дом вовсе не сгорел – точнее, как будто они не слышали новости, как будто я никогда среди них не появлялся. Они продолжали жить, как все люди, после того как смерть уносит кого-то из их близких или знакомых.

Но где же Бьянка?

– Покажи мне ее лицо, – шепотом приказал я таинственному Мысленному дару, словно он умел подчиняться голосу.

Я не увидел ее образа.

Я закрыл глаза, причинив тем себе чудовищную боль, и прислушался к городскому гулу, а потом отчаянно взмолился, чтобы Мысленный дар дал мне услышать ее голос, ее мысли.

Ничего...

Но я все-таки нашел ее. Где бы она ни находилась, она была одна. Она ждала меня, и рядом не нашлось никого, кто бы смотрел на нее или говорил с ней. Значит, придется вырвать ее из безмолвия и одиночества. И я отправил ей мысленный призыв:

«Бьянка, я жив. Я предупреждал, что чудовищно обгорел. Не могла бы ты одарить меня своей великой добротой, как однажды одарила Амадео?»

Не прошло и нескольких секунд, как я услышал отчетливый шепот:

– Мариус, я тебя слышу. Направь меня. Я перевяжу твои ожоги. Я омою твои раны. Только скажи, куда прийти. Я ничего не испугаюсь. Я перевяжу твои раны.

Ах, какие волшебные слова! Но что за планы я строю? Что собираюсь делать?

Да, она придет и принесет мне свежую одежду, чтобы прикрыть жалкую плоть, возможно, даже плащ с капюшоном, чтобы спрятать голову, и даже карнавальную маску для лица.

Да, она непременно выполнит мои просьбы, но что дальше? Когда я обнаружу, что в столь жалком состоянии не смогу охотиться? А если даже допустить, что смогу, вдруг окажется, что кровь одного-двух смертных – капля в море, что раны мои слишком глубоки?

Как допустить, чтобы мне помогала моя нежная девочка? Неужели ужасная слабость окажется настолько велика, что я позволю ей прийти и проникнуть в тайну?

Я снова услышал ее голос.

– Мариус, – умоляла она. – Скажи, где ты. Мариус! Я в твоем доме. Он разрушен, но не полностью. Я жду в твоей старой спальне. Я собрала для тебя одежду. Ты можешь прийти?

Я долгое время молчал, не позволяя себе даже успокоить ее, обдумывая ситуацию со всех сторон, если вообще можно думать, испытывая подобную боль. Я перестал владеть своим рассудком. И отчетливо это понимал.

И в моих страданиях я решил, что смогу предать Бьянку. Если она позволит, я пойду на предательство. Или же просто воспользуюсь ее милосердием, оставив ее наедине с загадкой, которую ей никогда не разгадать.

Разумеется, предать проще всего. Принять ее благодеяния и потом оставить. Но такой поступок потребует величайшего самообладания.

Я не знал, хватит ли его у меня. Мне было так плохо, что я ничего о себе не знал. Я вспомнил, как давным-давно поклялся, что, пока я в Венеции, она всегда будет в безопасности, и содрогнулся при мучительном воспоминании о былом могуществе. Да, я поклялся всегда защищать ее в благодарность за заботы об Амадео, к которому она не подпускала смерть, пока на закате я не пришел и не принял его в свои объятия.

Что мне сейчас до тех обещаний? Нарушу ли я клятву, словно она для меня – пустой звук?

Тем временем она продолжала обращаться ко мне, как в молитве. Она взывала ко мне, как я взывал к Акаше.

– Мариус, где ты? Уверена, ты меня слышишь. Я приготовила мягкую одежду, тебе не будет больно. Я собрала полотна для повязок. У меня с собой удобная обувь для твоих ног. – Она говорила и плакала. – Мариус, я взяла для тебя мягкую тунику из бархата. И один из твоих любимых красных плащей. Позволь мне прийти к тебе, принести вещи, помочь тебе, обработать раны. Я тебя не испугаюсь.

Я лежал, слушал ее рыдания и наконец решился.

«Ты должна сама прийти ко мне, милая. Я не могу сдвинуться с места. Принеси одежду, которую ты описала, но не забудь заодно и маску – их полным-полно у меня в шкафу. Принеси ту, что сделана из темной кожи и украшена золотом».

– Мариус, я все собрала, – ответила она. – Скажи, куда мне прийти.

Я послал ей очередное мощное сообщение, подробно обозначив, где находится мой дом, и объяснил, что она должна проникнуть внутрь, найти дверь, окованную бронзой, и постучать.

Разговор утомил меня донельзя. И снова я в тихой панике прислушался, нет ли поблизости чудищ Сантино, размышляя, вернутся ли они и когда.

Но глазами гондольера Бьянки я вскоре увидел, как она выходит из обгоревших развалин моего дома. Гондола отчалила.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь, окованную бронзой.

Собрав все силы, я начал постепенно передвигаться к каменной лестнице.

Я прижал ладони к поверхности двери.

– Бьянка, – выговорил я, – ты меня слышишь?

– Мариус! – вскричала она и всхлипнула. – Мариус, я знала, что это ты, что это не самообман. Ты действительно жив, Мариус. Ты здесь.

Аромат ее крови взбудоражил меня.

– Послушай меня, милая красавица, – сказал я. – Ты даже не представляешь, как я обгорел. Когда я приоткрою дверь, то в щелку передай мне одежду и маску. Не поддавайся любопытству и не пытайся посмотреть на меня.

– Не стану, Мариус, – решительно ответила она. – Я люблю тебя, Мариус, и сделаю все, как ты скажешь.

Внезапно она сорвалась и жалобно всхлипнула. Как пахло кровью! А я испытывал страшную жажду.

Изо всех сил я вцепился почерневшими пальцами в щеколду и отодвинул ее, а потом чуть-чуть приотворил дверь.

Благоухание ее крови причиняло мне почти такую же боль, как и остальные испытания. В какое-то мгновение я даже решил, что все впустую.

Но тут мне бросили одежду, в которой я отчаянно нуждался, и я знал, что должен ее принять. Должен как угодно двигаться навстречу восстановлению. Нельзя возвращаться к агонии, ибо она плодит сплошные страдания. Вот и черная кожаная маска, инкрустированная золотом. Одеяние, больше подобающее тому, кто собрался на венецианский бал, а не мне – жалкому отвратительному существу.

Оставив дверь приоткрытой, я довольно успешно сумел одеться.

Она принесла не короткую, а длинную тунику – верное решение, ибо чулки я ни за что не смог бы натянуть. Невзирая на боль, я засунул ноги в башмаки, а маску прикрепил к лицу.

Плащ был скроен с щедрым запасом, а без капюшона я бы не обошелся. Вскоре я был укрыт мягкой тканью с ног до головы.

Но что теперь делать? Что сказать моему ангелу – юной женщине, стоявшей под дверью в холодном мрачном коридоре?

– Кто пришел с тобой? – спросил я.

– Только гондольер, – сказала она. – Разве ты не просил меня прийти одну?

– Может быть, просил, – ответил я. – Боль затмила мне разум.

Я услышал, как она заплакала.

Я попытался рассуждать здраво. И осознал неприкрытую, ужасную правду.

Я не смог бы охотиться в одиночестве, потому что у меня не хватило бы сил выбраться из дома и пользоваться прежними возможностями – скоростью, даром подниматься в воздух и опускаться на землю.

Я не мог положиться на ее силу и рассчитывать, что она поможет мне на охоте, потому что она была совсем слабой, а использовать ее гондольера – безрассудно, если и вовсе невозможно. Этот человек станет свидетелем убийства, он узнает, где я обосновался!

Полное безумие. Вполне вероятно, что монстры Сантино вернутся. Самое главное – покинуть Венецию и добраться до святилища Тех, Кого Следует Оберегать. Но как это сделать?

– Мариус, пожалуйста, впусти меня, – тихо проговорила она. – Я не боюсь увидеть тебя. Пожалуйста, Мариус. Дай мне войти.

– Хорошо, – ответил я. – Доверься мне. Я не причиню тебе вреда. Спускайся по лестнице. Ступай осторожнее. Поверь, я расскажу тебе чистую правду.

С усилием, причинившим жуткую боль, я толкнул дверь, и та открылась достаточно, чтобы Бьянка смогла войти. Смутный свет сочился из комнаты наверху, освещая лестницу. Моим глазам его хватало. Ее глазам – нет.

Нежной белой рукой она нащупывала путь, следуя за мной и не замечая, как я ползу вниз, тяжело опираясь руками на стену.

Наконец мы спустились, и она напрягла зрение, но так ничего и не увидела.

– Мариус, скажи что-нибудь, – попросила она.

– Я здесь, Бьянка, – отозвался я.

Я сперва опустился на колени, потом сел на корточки и, глядя на висевшие над проходом факелы, попробовал зажечь один из них с помощью Огненного дара.

Я старался как мог.

Я услышал слабый треск, и вот факел воспламенился и глаза мои обжег яркий свет. Я содрогнулся при виде пламени, но без огня было не обойтись. Без света еще хуже.

Он подняла нежные руки, чтобы прикрыть глаза, привыкшие к темноте.

Потом посмотрела на меня. Что она увидела?

Она прикрыла рот и испустила приглушенный крик.

– Что они с тобой сделали? – спросила она. – Мой прекрасный Мариус! Скажи, как исцелить тебя, я пойду на все.

Я увидел свое отражение в ее глазах: существо в капюшоне и перчатках, в кожаной маске на лице, с шеей и запястьями, похожими на головешки.

– А как ты думаешь, прелестная Бьянка, какое средство поможет? – спросил я. – Какое магическое зелье может возвратить меня к жизни?

Ее охватило смятение. Я уловил спутанную вереницу образов и воспоминаний, горестей и надежд.

Она обвела глазами золотую комнату. Пристально посмотрела на блестящие мраморные саркофаги. Потом обернулась ко мне. Она была ошеломлена, но не испугалась.

– Мариус, – сказала она, – я могу стать твоей служительницей точно так же, как Амадео. Только научи меня как.

При упоминании имени Амадео мои глаза заволокло слезами. Представить только – в обгоревшем теле нашлась кровь, чтобы пролить слезы.

Она упала на колени, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. Плащ упал с ее плеч, и мне открылись дорогие жемчуга, украшавшие шею, и белая грудь. Отправляясь на эту авантюру, она надела чудесное платье, не заботясь о том, что оно может намокнуть или испачкаться в грязи.

– Прелестный бриллиант, – прошептал я, – я любил в тебе как невинность, так и порок. Ты даже не представляешь, как я вожделел тебя – как мужчина и как чудовище. Ты не знаешь, как я старался не поставить тебя под удар своего голода, когда почти не мог владеть собою.

– Прекрасно знаю, – возразила она. – Ты забыл ночь, когда пришел в мой дом обвинить меня во всех моих преступлениях? Забыл, как признался, что жаждешь моей крови? Естественно, с тех пор я не успела превратиться в чистую простушку из детской сказки.

– Может быть, и успела, красавица, – сказал я, – может быть, успела. Все прошло, не так ли? Мой мир. Его больше нет. Ни пиров, ни маскарадов, ни танцев, все прошло, а мои картины сгорели.

Она расплакалась.

– Нет, не плачь. Дай поплакать мне. Я сам во всем виноват. Потому что не убил того, кто питал ко мне ненависть. И они захватили в плен Амадео. Меня они подожгли, потому что я слишком силен для их планов, но они забрали Амадео!

– Прекрати, Мариус, ты бредишь, – опасливо сказала Бьянка. Она протянула руку и прикоснулась к моим скрытым перчаткой пальцам.

– Нет, мне нужно выговориться, дай мне хоть несколько минут. Его забрали, я слышал, как он умоляет объяснить, в чем дело... а мальчики, они и мальчиков похитили. Но зачем, зачем?

Я уставился на нее сквозь маску, не представляя, что она может увидеть, что понять, когда на нее взирает искусственное лицо, а ум ее взбудоражен. От запаха ее крови я чуть не лишился чувств, и мне думалось, что обаяние ее принадлежит иному миру.

– Почему они оставили тебе жизнь, Бьянка? Я не успел, не успел прийти вовремя!

– Твои ученики, им нужны твои ученики, – отвечала она, – их ловили в сети. Я видела сети. Они кричали и кричали без умолку, чтобы загнать их ко входу. Я им понадобилась только как приманка, а что мне оставалось делать, как бороться с ними? Только звать тебя на помощь. Я плохо поступила? Я зря осталась жива?

– Нет, не думай так. Нет! – Я протянул руку и как можно аккуратнее сжал ее пальцы. – Если мое пожатие слишком крепко, скажи.

– Вовсе нет, Мариус, – сказала она. – Ах, доверься же мне, как просил довериться меня.

Я покачал головой. Усилившаяся боль мешала мне говорить. Боль завладела телом и душой. Я не мог пережить то, что на меня обрушилось. Не мог пережить, что между мной и моим прошлым выросла стена.

– Мы останемся здесь вместе, вдвоем, – сказала она, – я уверена, что тебя придется долго лечить. Позволь служить твоей магии. Я уже говорила, что на все согласна.

– Но что ты об этом знаешь, Бьянка? Ты понимаешь, о чем говоришь?

– Уж не о крови ли, властелин? – спросила она. – Думаешь, я не помню, как передала тебе с рук на руки умирающего Амадео? Что могло спасти его, что могло дать ему второе рождение, что могло изменить его навсегда? Ты же знаешь, что я все заметила. И поняла. Знаешь.

Я закрыл глаза и медленно вдыхал и выдыхал воздух. Ее слова убаюкивали меня, заставляли поверить, что все не так уж плохо... Но куда нас заведет этот путь?

Я попытался прочесть ее мысли, но так устал, что не смог.

Мне хотелось прикоснуться к ее лицу, и, решив, что перчатки достаточно мягкие, я погладил ее по щеке. В ее глазах показались слезы.

– Куда увезли Амадео? – в отчаянии спросила она.

– На юг, морем, – ответил я, – судя по всему, в Рим, но не спрашивай, с какой целью. Скажу только, что мой враг устроил облаву на моих домочадцев, на всех, кого я люблю, а он обитает в Риме, и те, кого он прислал навредить нам с Амадео, также прибыли из Рима. Нужно было его уничтожить. Нужно было предвидеть такой исход. Но я тщеславно продемонстрировал свои силы и отбросил его в сторону. Поэтому он прислал своих последователей в таком количестве – чтобы я не смог справиться с этой толпой. Как глупо было не догадаться, что он предпримет. Но какой смысл рассуждать? Я слаб, Бьянка. У меня нет возможности отбить Амадео. Мне нужно как-нибудь вернуть собственную силу.

– Да, Мариус, – кивнула она, – я все понимаю.

– Я всем сердцем надеюсь, что Амадео воспользовался способностями, которые я ему передал. Он многое умеет, и сила его велика.

– Да, конечно, – вновь кивнула она, – я понимаю, о чем ты.

– Сейчас мне приходится думать о Мариусе, – виновато и грустно сказал я. – Приходится заботиться о Мариусе – другого выхода нет.

Наступила тишина. Ни звука не раздавалось в доме – только потрескивание горящего факела на стене.

Я снова попытался прочесть ее мысли, но ничего не вышло. Виной тому не только моя слабость, но и ее решимость. Несмотря на любовь ко мне, ее терзали различные соображения, и она возвела стену, чтобы я о них не узнал.

– Бьянка, – тихо проговорил я, – ты заметила изменения в Амадео, но поняла ли ты их природу?

– Да, властелин, – ответила она.

– Ты можешь догадаться, в чем источник его силы?

– Мне это известно, властелин, – произнесла она.

– Я тебе не верю, – нежно сказал я. – Ты заблуждаешься.

– Нет же, Мариус, я все знаю. Как я успела напомнить тебе, ты приходил ко мне в спальню, мечтая о моей крови.

Она протянула руки, чтобы утешить и прикоснуться к моему лицу. Я прикрылся облаченной в перчатку ладонью, чтобы она остановилась.

– Тогда я поняла, – сказала она, – что ты каким-то образом питаешься мертвыми. Что ты забираешь их души – или просто кровь. Либо одно, либо другое, поняла я, а музыканты, сбежавшие с пиршества, где ты убил мою родню, рассказывали, что ты целовал моих незадачливых кузенов поцелуем смерти.

Я тихо рассмеялся.

– До чего небрежно – а я еще гордился своим мастерством! Как странно. Не удивительно, что я так низко пал.

Я сделал глубокий вдох, тело пронзила боль, меня терзала жажда. Неужели я действительно был когда-то могущественным властелином, ослепившим целый город, способным убить группу людей, чтобы никто не обвинил меня громче, чем шепотом? Неужели я действительно... Но воспоминаний было слишком много, и сколько мне пришлось бы питаться воспоминаниями, чтобы восстановить хотя бы крупицу силы?

Бьянка продолжала смотреть на меня горящими пытливыми глазами.

И тогда с моих губ сорвалась правда, которую я больше не мог скрывать.

– То была кровь живых людей, прелестная девочка, кровь живых людей, – в отчаянии признался я. – Кровь живых людей, только живых – и никак иначе. Понимаешь? Вот как я существую, и так было всегда – с той самой ночи, когда меня вырвали из смертной жизни послушные чужой воле злодеи.

Она слегка нахмурилась, но взгляда не отвела. Потом она кивнула, давая понять, чтобы я продолжал.

– Подойди ко мне поближе, Бьянка, – прошептал я. – Поверь, когда я скажу, что жил на свете в те времена, когда Венеции еще не было. В те времена, когда никто и не думал строить Флоренцию. И я недолго протяну здесь в страданиях. Чтобы восстановиться, мне необходима кровь. Необходима. И как можно скорее.

Она снова кивнула, и взгляд ее был тверд. Дрожа, она вытащила из складок одежды льняной платок и утерла слезы.

Что для нее мои слова? Должно быть, она воспринимала их как древнюю легенду. Как я мог ждать, что она постигнет их суть?

В ее глазах не появилось ни тени сомнения.

– Кровь злодеев, – внезапно вырвалось у нее. – Властелин, Амадео мне все рассказал. Я больше не могу притворяться, что ничего не знаю. Ты пьешь кровь злодеев. Не сердись. Амадео давным-давно доверил мне вашу тайну.

Я разозлился. Разозлился мгновенно, разозлился безумно. Но что толку? Разве эта чудовищная катастрофа не смела все на своем пути?

Значит, Амадео, после всех слез и обещаний, все-таки выдал секрет прелестнице Бьянке! Какой же я глупец, что доверился сущему ребенку. Какой же я глупец, что оставил Сантино жизнь! Но какой смысл упрекать себя?

Она умолкла, но не сводила с меня глаз. В ее глазах полыхали отблески факела, нижняя губа дрожала, у нее вырвался стон, словно она собиралась снова заплакать.

– Я могу привести злодея сюда, в твои покои, – оживилась она. – Прямо на лестницу.

– Предположим, этот человек одолеет тебя до того, как ты сумеешь вернуться, – тихо спросил я, – как мне тогда совершить возмездие, как восстановить справедливость? Нет, тебе нельзя так рисковать.

– Но у меня получится. Положись на меня. – Ее глаза загорелись, она огляделась по сторонам, как будто впитывала в себя красоту комнаты. – Сколько я хранила твою тайну? Не знаю, но никто не смог бы вырвать ее у меня. Что бы ни подозревали люди, я ни словом тебя не выдала.

– Милая моя красавица, – прошептал я, – не смей рисковать из-за меня. Дай мне подумать, дай воспользоваться силой разума, если она еще осталась. Давай посидим в тишине.

Она заметно смутилась, но потом ее лицо застыло.

– Дай мне Кровь, властелин, – внезапно произнесла она отрывисто и поспешно. – Дай мне Кровь. Сделай меня такой, как Амадео. Сделай меня той, кто пьет кровь, и тогда у меня хватит сил привести тебе злодея. Вот видишь, я нашла выход!

Она застала меня врасплох.

Не стану говорить, что в глубине искалеченной души я не помышлял о таком поступке – я подумал об этом, как только услышал ее рыдания, – но услышать эти слова из ее уст, вдобавок с таким воодушевлением, оказалось больше, чем я мог ожидать, и я понял, как понимал с самого начала, что такой план идеален.

Но нужно было все обдумать! Не только ради нее, но и ради меня. Когда произойдет волшебное превращение – предположим, у меня хватит сил его совершить, – как сможем мы, двое слабых бессмертных, получить в Венеции необходимую кровь и совершить долгое путешествие на север?

Оставаясь смертной, она могла бы перевезти меня к альпийскому перевалу в повозке, сопровождаемой вооруженной охраной, которую я мог бы покинуть после полуночи, чтобы в одиночестве навестить Тех, Кого Следует Оберегать.

Получив Кровь, она будет вынуждена спать рядом со мной днем, и мы оба окажемся во власти тех, кто будет перевозить саркофаги.

От боли я не мог решить, как лучше поступить.

Я не мог предпринять все необходимые меры. Мне внезапно показалось, что я вообще разучился думать, и, покачав головой, я постарался не дать ей себя обнять, чтобы она не перепугалась, осознав, каким иссушенным и жестким стало мое тело.

– Дай мне Кровь, – настойчиво повторила она. – Ведь это в твоей власти, не правда ли, властелин? И тогда я приведу тебе столько жертв, сколько понадобится. Я видела, как изменился Амадео. Он мог не объяснять. Я буду такой же сильной, правда? Отвечай, Мариус! Или скажи, как мне еще исцелить тебя, как утишить твои страдания.

Я не мог говорить. Я трепетал от страсти, от злости из-за ее возраста – из-за заговора, который они устроили с Амадео, и желание овладеть ею прямо здесь снедало меня.

Никогда еще она не представлялась мне более живой, более человечной, более естественной при всей своей радужной красоте – существом, к которому нельзя прикоснуться и пальцем.

Она отпрянула, понимая, что надавила слишком сильно. Ее голос смягчился, но не утратил настойчивости.

– Расскажи мне еще раз историю твоей жизни, – с горящими глазами попросила она. – Расскажи, как было тогда, когда ни Венеции, ни Флоренции еще не существовало, а ты уже был Мариусом. Расскажи заново.

Я метнулся к ней.

Она не могла бы спастись бегством.

По-моему, она даже пыталась бежать. Точно помню, что она закричала.

С улицы ее никто не услышал. Я схватил ее слишком быстро, а золотая комната располагалась слишком глубоко.

Сдвинув маску набок, прикрыв ей глаза левой рукой, я впился зубами в ее горло, и по жилам мгновенно растеклась ее кровь. Сердце ее билось все быстрее и быстрее. И за миг до того, как оно должно было остановиться, я принялся яростно трясти ее и кричать на ухо:

– Бьянка, очнись!

Я глубоко рассек иссохшее твердое запястье и добрался до крови; я направил струйку крови в ее открытый рот прямо на язык.

Я услышал шипящий звук, и тут она сомкнула губы, но испустила голодный стон. Я вырвал неподатливую обгорелую плоть и еще раз вскрыл вену, чтобы дать ей напиться.

Но ей не хватало – я слишком ослаб, слишком сильно пострадал, – а тем временем ее кровь бурлила во мне, пробивая путь сквозь сгоревшие испорченные клетки, где прежде кипела жизнь.

Снова и снова я прокусывал изуродованное закостеневшее запястье и прижимал его к ее рту, но так ничего и не добился.

Она умирала! А всю кровь, что она отдала мне, поглотило мое тело.

Чудовищно! Невыносимо смотреть, как жизнь моей Бьянки угасает, словно свечка. Было отчего лишиться рассудка.

Я немедленно поплелся к ступенькам, невзирая на боль и слабость, собрав все силы рассудка и сердца, и, поднявшись, отворил бронзовую дверь.

Оказавшись наверху, на набережной, я позвал гондольера:

– Скорее сюда! – И вернулся в дом, чтобы он последовал за мной, что он и сделал.

Не прошло и секунды, как я напал на бедного, ни в чем не повинного человека и выпил его кровь до капли, а потом, не в силах даже дышать от удовольствия и разлившегося по телу тепла, я вернулся в золоченую комнату, где оставил внизу у лестницы умирающую Бьянку.

– Вот, Бьянка, пей, у меня прибавилось крови, – сказал я ей на ухо, снова прижимая к ее губам рассеченное запястье. На сей раз крови было достаточно, она свободно лилась – не потоком, конечно, но уверенной струей; рот Бьянки сомкнулся, и она принялась вытягивать кровь из моего сердца.

– Да, пей, Бьянка, пей, милая Бьянка, – говорил я, а она отвечала мне вздохом.

Кровь поработила ее нежное сердечко.

Темное ночное путешествие только начиналось. Я не мог отправить ее на поиски жертв! Ритуал еще не завершился до конца.

Склонившись от слабости, словно горбун, я отнес ее в гондолу, вздрагивая от боли при каждом медленном, неуверенном движении.

И, усадив ее на подушки, бледную и красивую как никогда, наполовину очнувшуюся и способную ответить мне, я взялся за весло.

Сквозь густой туман, окутавший каналы, я направился в мрачные кварталы Венеции, в тускло освещенные места, изобилующие головорезами.

– Проснись, принцесса, – сказал я, – мы прибыли на поле битвы и очень скоро увидим врага. Тогда-то и начнется безмолвная война, которую мы так сильно любим.

От боли я едва мог удержаться в вертикальном положении, но, как часто бывает, те, кого мы искали, появились сами, чтобы первыми нанести нам удар.

Моя поза и ее красота представлялись им воплощением слабости, за что им немедленно пришлось поплатиться своей силой.

Я легко заманил в ее объятия молодого гордеца, обещавшего «доставить даме удовольствие, коль ей того угодно», и она без труда выпила роковую долю крови, а кинжал жертвы звенел на дне лодки.

Следующая жертва, развязный пьяница, зазывавший нас к себе с обещаниями отвести на пир, где нас с радостью примут, нашел свой конец в моих руках.

У меня едва хватило сил, но кровь вновь забурлила и закипела, исцеляя меня столь яростно, что могла посоперничать с увеличивавшейся болью.

Третьим нам попался бродяга, польстившийся на монету, которой я не обладал. Он достался Бьянке, невнятно проговорившей, что разочарована его хрупкостью.

Все происходило под покровом черной ночи, вдалеке от огней домов, подобных нашим.

Мы двигались дальше. С каждым убийством возвращалась сила Мысленного дара. С каждым убийством уменьшалась боль. С каждым убийством восстанавливалась плоть.

Но чтобы мне восстановиться, чтобы вернуть былую жизненную энергию, понадобится бесчисленное множество убийств, невообразимое число жертв.

Я знал, что без одежды похож на комок веревок, который окунули в деготь, и не представлял себе, какой кошмар творится с моим лицом.

Тем временем Бьянка очнулась от забытья и старалась пережить боль человеческой смерти; она очень хотела отправиться к себе домой за свежей одеждой, чтобы вернуться в золотую комнату в платье, подобающем моей невесте.

Она уже слишком много выпила смертной крови, и теперь ей требовалось очередное вливание моей крови, но она этого не знала, а я не рассказывал.

Я с неохотой уступил ее просьбе и отвез в палаццо, в беспокойстве подождав в гондоле, пока она не вышла ко мне в блистательном одеянии – кожа ее светилась, как белоснежные жемчуга.

Навсегда попрощавшись с домом, она вынесла немало свертков – всю одежду, которую ей хотелось забрать, все драгоценности и множество свечей, чтобы в укрытии нам не мешал треск факела.

Наконец мы остались вдвоем в золотой комнате. Она глядела на меня, таинственного молчаливого жениха в маске, и сияла от счастья.

Мы зажгли одну-единственную тонкую свечку.

Она постелила зеленый бархатный плащ, и мы сели на пол.

Я сидел по-турецки, а она поджала под себя ноги. Боль утихла, но по-прежнему представлялась ужасной. «Утихла» означает, что она не усиливалась с каждым вздохом, все тело ныло, но дышать стало легче.

Из бесчисленных свертков она извлекла отполированное зеркало с костяной ручкой.

– Держи, сними маску, если хочешь! – сказала она, и в ее овальных глазах отражалась решимость и храбрость. – Ты меня не напугаешь!

Я долго смотрел на нее, упиваясь красотой, изучая едва заметные перемены, внесенные Кровью, – она превратилась в преувеличенно роскошную копию самой себя.

– Я тебе нравлюсь, правда? – спросила она.

– Всегда нравилась, – ответил я. – В свое время я так сильно хотел передать тебе Кровь, что не мог тебя видеть. В свое время я не ходил к тебе в гости из страха, что воспользуюсь своими чарами – а тогда я обладал чарами! – и заманю тебя в царство Крови.

– Мне и не снилось! – изумилась она.

Я посмотрел в зеркало. И увидел маску. Я вспомнил название ордена: Таламаска. Я подумал о Рэймонде Галланте.

– Ты ничего не можешь прочесть в моих мыслях? – спросил я.

– Нет, – озадаченно ответила она. – Совсем ничего.

– Вот так всегда, – сказал я. – Потому что я – твой создатель. Правда, ты можешь читать чужие мысли...

– Да, – отозвалась она, – мысли наших жертв, а когда льется кровь, у меня бывают видения...

– Да, у тебя всегда будут видения, но не поддавайся соблазну испить невинной крови, ибо она окажется у тебя на руках.

– Я все понимаю, – подозрительно быстро отозвалась она. – Ведь Амадео рассказал мне все, чему ты учил его. Только злодея. Невинного – никогда. Я понимаю.

Я испытал очередной приступ чудовищной ярости из-за того, что двое невинных детей завели от меня секреты. Интересно, когда и каким образом Амадео изложил ей тайну?

Но я понимал, что сейчас не время ревновать.

Мне было ужасно грустно, что Амадео больше нет рядом. Нет. И его никак не вернуть. Амадео попал в руки тех, кто собирался заставить его совершать немыслимые вещи. Нельзя думать об этом. Нельзя. Я сойду с ума.

– Посмотри в зеркало, – предложила она.

Я покачал головой.

Я снял перчатку с левой руки и уставился на обтянутые кожей пальцы. Она в ужасе вскрикнула и сама устыдилась.

– Ты все равно хочешь увидеть мое лицо? – спросил я.

– Нет, как ради себя, так и ради тебя, – ответила она. – Не хочу, пока ты не напьешься крови вдоволь, пока я не постранствую с тобой по миру, пока не наберусь достаточно сил, чтобы выполнить обещание и стать твоей истинной ученицей.

Она кивала в такт своим словам, а в голосе звучала решимость.

– Прелестная Бьянка, – мягко произнес я, – тебя ждут суровые, страшные испытания.

– Да, и я их пройду. Я всегда буду с тобой. Со временем ты полюбишь меня так же, как любил его.

Я не ответил. Я чудовищно страдал, потеряв его. Разве мог я односложно ответить «нет»?

– А что творится с ним? – спросил я. – Или же его просто уничтожили, придумали какую-то жуткую пытку? Ты же, разумеется, знаешь, что мы умираем от солнечного света и жаркого пламени.

– Не умираем, просто страдаем, – быстро сказала она, вопросительно глядя на меня. – Разве ты не живое тому доказательство?

– Нет, умираем, – объяснил я. – Я не погиб, потому что прожил более тысячи лет. Но Амадео? Он легко может умереть. Надеюсь, они не замышляют жестокостей! Хоть бы они исполнили свои планы быстро или не исполняли совсем.

Она перепугалась и неотступно следила за мной, словно кожаная маска могла каким-то образом передать выражение моего лица.

– Пойдем, ты должна научиться открывать саркофаг, – позвал я. – Но до того я должен передать тебе еще своей крови. Я столько убивал, у меня есть что отдать, и ты должна выпить все. Иначе ты никогда не будешь сильной, как Амадео.

– Но... я переоделась, – сказала она. – Я не хочу испачкать платье кровью.

Я засмеялся. И долго смеялся без умолку. Вся золотая комната сотрясалась от моего смеха.

Она непонимающе взирала на меня.

– Бьянка, – нежно сказал я, – обещаю, что не пролью ни капли.

Глава 26

Проснувшись, я час пролежал без движения, испытывая слабость и острую боль. В действительности боль оказалась так сильна, что лучше было спать, чем бодрствовать, и я задремал. Мне привиделись события давно ушедших дней, когда мы с Пандорой были вместе и казалось, ничто и никогда не сможет разлучить нас.

Из беспокойного сна меня вырвали крики Бьянки.

Она все кричала и кричала от ужаса.

Я поднялся, обнаружив, что по сравнению со вчерашней ночью сил прибавилось, и, убедившись, что перчатки и маска на месте, я подполз к ее саркофагу и позвал ее.

Она кричала так отчаянно, так громко, что поначалу даже не слышала меня. Но в конце концов затихла.

– У тебя хватит сил сдвинуть и поднять крышку, – заговорил я. – Вчера ночью я тебе все показал. Упрись руками в крышку и двигай.

– Выпусти меня, Мариус, – всхлипывала она.

– Нет, ты должна справиться сама.

Она приглушенно расплакалась, но последовала моим указаниям. С резким скрежетом мраморная крышка сдвинулась в сторону, и вот, расчистив себе путь, она встала и выбралась на свободу.

– Подойди ко мне, – велел я.

Она подчинилась, дрожа от рыданий, и облаченной в перчатку рукой я погладил ее по спутанным волосам.

– Ты знала, что у тебя хватит сил. Я показывал тебе, как сдвинуть крышку силой мысли, не прибегая к помощи рук.

– Пожалуйста, зажги свечу, – взмолилась она. – Мне нужен свет.

Я выполнил ее просьбу.

– Ты должна найти покой в своей душе. – Я глубоко вздохнул. – Ты сильная, а после сегодняшней охоты станешь еще сильнее. А я, по мере того как буду возвращать себе былое могущество, стану передавать тебе Кровь.

– Прости мой страх, – прошептала она.

У меня не хватало сил ее утешать, но я понимал, что ей необходима даже та малость, которую я способен ей дать. На меня снова сыпались жестокие удары: мой мир повержен, мой дом разрушен, мой Амадео похищен.

В полузабытьи я увидел Пандору, такую, как раньше: она не упрекала, не изводила меня, но улыбалась, разговаривала, словно мы вдвоем сидели в саду у каменного стола и по обыкновению беседовали.

Но все прошло. Все кончено. Амадео больше нет. Мои картины пропали.

Снова подступили отчаяние, горечь, унижение. Никогда не думал, что со мной может произойти нечто подобное. Никогда не думал, что могу быть так несчастен. Я-то считал себя всемогущим, самым умным, выше низменных страданий.

– Идем, Бьянка, – сказал я. – Нам пора, нужно раздобыть крови. Пойдем. – Утешая ее, я утешался и сам. – Ну-ка, где твое зеркало? Где твои гребни? Позволь, я расчешу твои прелестные волосы. Поглядись в зеркало. Разве Боттичелли когда-нибудь доводилось рисовать такую красавицу?

Она вытерла алые слезы.

– Ты больше не грустишь? – спросил я. – Загляни в потаенные глубины своей души. Объясни себе, что ты бессмертна. Объясни, что у смерти нет власти над тобой. Здесь, в темноте, свершилось чудо, Бьянка. Ты стала навеки молодой, навеки прекрасной.

Несмотря на все желание, я не мог поцеловать ее и потому вложил в слова те же чувства, что вложил бы в поцелуи.

Она кивнула и посмотрела на меня. Лицо ее озарилось прелестной улыбкой и на мгновение приобрело мечтательное выражение, которое заставило меня вспомнить о гениальных творениях Боттичелли и о самом художнике, находившемся на безопасном расстоянии от этих кошмаров, спокойно коротавшем свой век во Флоренции вне досягаемости от моих желаний.

Я вынул из ее свертка гребень. Провел по волосам. И заметил, что она внимательно следит за маской, закрывавшей мое лицо.

– В чем дело? – мягко спросил я.

– Хочу посмотреть, как сильно...

– Нет, не нужно, – ответил я.

Она снова разрыдалась.

– Но как тебе исцелиться? Сколько ночей тебе еще страдать?

Счастливое настроение вчерашней ночи испарилось.

– Идем, – позвал я, – нам пора на охоту. Одевай плащ и следуй за мной. Все будет как вчера. Ни на минуту не сомневайся в своей силе и делай только то, что я говорю.

Она не послушалась, а осталась стоять с потрясенным видом у гроба, облокотившись о крышку.

Наконец я устроился рядом и произнес немыслимую для меня ранее речь.

– Ты должна быть сильнее меня, Бьянка, ты должна стать главной. У меня сейчас нет силы на двоих, а ведь ты именно этого у меня просишь. Я уничтожен. Я – развалина. Нет, не перебивай, дай мне договорить. И не проливай слез. Послушай меня. Ты должна отдать мне свой запас сил, иначе нам не выкарабкаться. Я обладаю могуществом, о котором ты и не помышляешь. Но до него еще нужно добраться. А до тех пор ты должна стать главной. Пусть нами руководит твоя жажда, пусть руководит твое любопытство – ведь ты, несомненно, видишь мир совершенно иным и полна любопытства.

Она кивнула. В ее глазах появился холодок и идущее ей спокойствие.

– Как ты не понимаешь! – воскликнул я. – Если ты продержишься вместе со мной несколько первых ночей, тебя ждет настоящее бессмертие!

Она закрыла глаза и застонала.

– Ах, как мне нравится слушать твой голос! – сказала она. – Но мне страшно. Когда я проснулась в гробу, в темноте, казалось, мне снится отравленный сон, и я боюсь того, что с нами сделают, если узнают, кто мы, если мы попадем в их руки, если... если...

– Что – если?

– Если ты не сможешь меня защитить.

– Ах да, если я не смогу тебя защитить.

Я погрузился в молчание.

Мне опять казалось нереальным, что такое могло случиться. Сгорела моя душа. Сгорел мой дух. Сила воли подавлена, счастье разрушено.

Я вспомнил самый первый бал, бал, который давала в нашем доме Бьянка, вспомнил танцы и столы с золотыми блюдами, полными фруктов и мяса с приправами, вспомнил запах вина, звуки музыки, комнаты, полные довольных гостей, картины, взиравшие на происходящее со стен, и мне казалось абсолютно нереальным, что кто-то мог свергнуть меня с моего трона в царстве смертных.

О Сантино, думал я, как я тебя ненавижу. Как презираю.

Я как наяву вспомнил, как он приходил ко мне в Риме – в черной рясе, пропахшей землей, с тщеславно вымытыми длинными волосами, с выразительным лицом и большими темными глазами. Я ненавидел его.

Появится ли у меня еще возможность, думал я, уничтожить Сантино? О да, естественно, настанет время, когда вокруг него не будет виться столько приспешников, когда я смогу крепко схватить его и с помощью Огненного дара заставить поплатиться за все.

А Амадео, где мой Амадео, где мои мальчики, похищенные так зверски – и так мастерски! Я вспомнил бедного убитого Винченцо, лежавшего на полу.

– Ах, Мариус, мой Мариус! – внезапно сказала Бьянка. – Прошу тебя, не молчи так долго. – Она протянула бледную трепещущую руку, но не посмела прикоснуться ко мне. – Прости мне мою слабость. Поверь, мне очень жаль. Отчего ты молчишь?

– Просто так, милая, думаю о моем враге, о том, кто прислал поджигателей, о том, кто меня уничтожил.

– Но ты не уничтожен, – возразила она, – а я еще наберусь сил.

– Нет, побудь пока здесь, – сказал я. – С тебя довольно. А твой бедный гондольер вчера ночью отдал мне свою жизнь. Подожди, пока я не вернусь.

Она пожала плечами и потянулась ко мне, словно желая обнять.

Я заставил ее держаться на расстоянии.

– Тебе нельзя обнимать меня в таком состоянии. Но я выйду в город и стану охотиться, пока не стану достаточно силен, чтобы забрать тебя отсюда и отвести туда, где ты будешь в безопасности, а я полностью исцелюсь.

Я закрыл глаза, хотя для нее мое движение под маской осталось незаметным, и подумал о Тех, Кого Следует Оберегать.

Моя царица, я иду к тебе и молю, чтобы ты подарила мне Кровь, думал я, но разве ты не могла послать мне хотя бы крошечное предупреждение?

Как же я раньше не подумал? Но сейчас эта мысль сверкнула в моей голове как молния. Да, она вполне могла предупредить меня, сидя на своем далеком троне, разве не так?

Но как просить о таком ту, что тысячу лет провела без движения, без единого слова? Когда же я научусь?

А как же Бьянка, которая дрожит и умоляет уделить ей внимание? Я очнулся от грез.

– Нет, мы поступим, как ты хотел, я пойду с тобой, – жалобно сказала она. – Прости, что я такая слабая. Я обещала быть сильной, как Амадео. Так и будет. Я готова идти с тобой.

– Отнюдь, – ответил я. – Ты просто еще больше боишься оставаться одна, чем выйти в город. Ты боишься, что если я уйду, то никогда не вернусь.

Она кивнула, словно я силой вырвал у нее признание, хотя я об этом и не помышлял.

– Я умираю от жажды, – тихо произнесла она с некоторым изяществом. А потом удивленно добавила: – Я хочу крови. Я должна пойти с тобой.

– Отлично, – сказал я. – Моя прелестная спутница, ты непременно станешь сильной. Сила еще поселится в твоем сердце. Не бойся. Я многому могу научить тебя, а по прошествии нескольких ночей, когда нам обоим станет легче, я расскажу тебе обо всех, кого знал, об их силе и красоте.

Она согласно кивнула, широко распахнув глаза.

– Пока что меня устроит, если ты скажешь, что любишь меня больше всех. Разрешаю солгать, – улыбнулась она, невзирая на катящиеся по щекам слезы.

– Конечно люблю, – ответил я, – я люблю тебя больше всех. Ведь ты же здесь. Я сокрушен, раздавлен, но ты отдала все силы ради моего спасения.

Холодный ответ – в нем не было ни лести, ни доброты, но она, похоже, удовлетворилась, и меня поразило, насколько она не похожа на тех, кого я любил до нее: ни на Пандору с ее мудростью, ни на Амадео с его коварством. Природа наделила ее в равной мере сердечностью и умом.

Я провел ее наверх по ступенькам. Позади, словно маяк, мы оставили дожидаться нас маленькую свечку.

Перед тем как открыть дверь, я внимательно прислушался, нет ли поблизости свары Сантино. Я ничего не услышал.

Мы молча пробрались по узким каналам в самую опасную часть города. И там подыскали новых жертв.

Мало борьбы, много крови. Трупы мы спускали в грязную воду.

Она давно уже согрелась и благоухала от выпитой крови и теперь наблюдала, подмечая все, за темными и блестящими стенами, а я никак не мог оправиться от иссушивших кожу ожогов. Что за жуткая боль! И как успокаивала муку кровь, растекавшаяся по рукам и ногам.

К рассвету мы возвратились. По дороге мы не встретили никакой опасности. Мне стало гораздо лучше, но руки все равно казались палками, а потрогав лицо под маской, я нащупал шрамы, которые казались неизлечимыми.

Сколько нужно времени? Я не мог ничего обещать Бьянке. И не мог обещать себе.

Я понимал, что нельзя рассчитывать проводить ночи в Венеции так, как сегодня. О нас узнают. Воры и убийцы станут выслеживать нас – белокожую красавицу и мужчину в черной маске.

Необходимо испробовать Заоблачный дар. Смогу ли я перенести Бьянку к святилищу? Смогу ли я совершить путешествие за одну ночь или наделаю ошибок, и нам придется отчаянно подыскивать себе дневное убежище в незнакомом месте?

Она тихо отправилась спать, не выказывая страха перед гробом. Казалось, она специально демонстрирует мне силу духа, чтобы утешить меня. Хотя она не могла поцеловать мое лицо, она запечатлела поцелуй на своих тонких пальцах и послала мне его легким дуновением.

У меня оставался целый час до рассвета. Выскользнув из золотой комнаты, я поднялся наверх и отправился на крышу. Там я поднял руки и через несколько секунд поднялся высоко над городом, двигаясь без усилий. Видимо, мой Заоблачный дар совершенно не пострадал. Я пролетел подальше и оставил Венецию далеко позади. Оглянувшись, я увидел многочисленные золотые огоньки и атласное мерцание моря.

Я вернулся быстро и точно туда, откуда поднялся в воздух. Я бесшумно спустился в золоченую комнату. Мне как раз хватило времени, чтобы забраться в гроб.

Ветер обжег обгоревшую кожу, но это не имело значения. Я был вне себя от радости, обнаружив, что по-прежнему легко передвигаюсь по воздуху. Теперь я знал, что вскоре попытаюсь совершить путешествие к Тем, Кого Следует Оберегать.

На следующую ночь она уже не кричала по пробуждении.

Она набралась опыта и, готовясь к охоте, засыпала меня вопросами.

Плывя по каналам, я рассказал ей старую историю рощи друидов и моего похищения. Рассказал, как в древнем дубе мне передали волшебную Кровь. Поведал о Маэле, до сих пор вызывавшем во мне презрение, и о том, как он однажды навестил меня в Венеции – гость из иного мира.

– Я же его видела! – приглушенно воскликнула она, но стены отразили эхо ее шепота. – Я помню ту ночь, когда он приходил. В ту ночь я как раз вернулась из Флоренции.

Я не слишком хорошо понимал, о чем она говорит. Но слушать ее рассказ было отрадно.

– Я тогда привезла тебе картину Боттичелли, – сказала она. – Маленькую, очень красивую, ты потом меня благодарил. Когда я пришла, тебя ждал высокий блондин, весь в грязи и рваных тряпках.

Теперь я вспомнил. И воспоминания придали мне сил.

Но вот наступил момент охоты – струя крови, смерть, труп, падающий в канал, и снова резкая боль, затмившая сладость лекарства. Я, ослабев от удовольствия, рухнул на дно гондолы.

– Еще раз, мне пока мало, – сказал я.

Она насытилась, но пошла со мной. Из нового дома я выманил очередную жертву, в спешке сломав ей шею. Я убивал одного за другим, и только изнеможение заставило меня прекратить душегубство, ибо раны продолжали требовать крови.

Наконец, привязав гондолу, я заключил Бьянку в объятия и, завернув в плащ, прижал покрепче к груди, как Амадео. Мы с ней поднялись в небо, и я полетел далеко-далеко – туда, откуда Венецию уже не было видно.

Я слышал, как она отчаянно вскрикивает, но тихим шепотом велел ей оставаться спокойной и довериться мне, а потом, вернувшись назад, поставил ее на каменную лестницу на набережной.

– Мы летали в облаках, моя принцесса, – сказал я. – Мы мчались рядом с ветром, рядом с чистейшими небесными существами.

Она дрожала от холода. Ветер совершенно спутал ее волосы. Щеки ее разрумянились, а губы окрасились в кроваво-красный цвет.

Я отвел ее вниз, в золотую комнату.

– Но как ты это сделал? – спросила она. – Расправил крылья, как птица?

– Мне не потребовались крылья, – откликнулся я, зажигая свечи одну за одной, пока не загорелся целый ряд, чтобы комната казалась теплее.

Я просунул ладонь под маску. А потом снял ее и повернулся к Бьянке.

Она пришла в ужас, но лишь на миг, а затем подошла и, глядя мне прямо в глаза, поцеловала в губы.

– Мариус, наконец-то я снова тебя вижу, – сказала она. – Это ты.

Я улыбнулся. Я отстранил ее и поднял зеркало.

Я не мог смотреть на отразившееся в нем чудовище. Но теперь хотя бы губы прикрывали зубы, нос принял какую-то форму, а над глазами выросли веки. Волосы обрели прежний цвет и густоту и падали на плечи светлыми волнами, отчего лицо казалось еще чернее. Я отложил зеркало.

– Куда мы пойдем, когда нужно будет уезжать? – спросила она. Она казалась совершенно спокойной, не ведавшей страха.

– В волшебное место, ты не поверишь, если я расскажу, – ответил я. – Поднебесная принцесса.

– А у меня получится? – спросила она. – Подняться к небесам?

– Нет, моя милая, – ответил я, – только через несколько веков. Чтобы стать такой же сильной, нужно много времени и много крови. Однако в одну прекрасную ночь ты обнаружишь, что обладаешь этим даром, и тогда почувствуешь себя странно и одиноко.

– Позволь обнять тебя, – попросила она.

Я покачал головой.

– Поговори со мной, расскажи еще что-нибудь. Расскажи о Маэле.

Мы устроились рядышком у стены и согрели друг друга.

Я заговорил, поначалу медленно, и поведал ей разные истории.

Я снова рассказал о роще друидов, о том, как стал богом и сбежал от тех, кто хотел заточить меня в дубе, и глаза ее расширились от изумления. Я рассказал об Авикусе и Зенобии, о том, как мы охотились в Константинополе. Рассказал, как обрезал чудесные длинные волосы Зенобии.

И, пересказывая свою повесть, я постепенно успокаивался и уже не испытывал прежней печали и отчаяния. Я собирался с духом сделать все, что необходимо.

За всю свою жизнь с Амадео я никогда не рассказывал подобных историй. С Пандорой мне никогда не было так легко. Но разговаривать с Бьянкой казалось совершенно естественным, беседа с ней приносила успокоение.

И я вспомнил, что, впервые увидев Бьянку, я мечтал именно об этом – сделать ее своей спутницей во Крови, непринужденно беседовать обо всем на свете.

– Давай я расскажу тебе историю повеселее, – предложил я и завел рассказ о Древнем Риме, о том, как расписывал стены своего дома, а гости мои хохотали, пили вино и валялись на траве в саду.

Я заставил ее рассмеяться, и ее смех на мгновение заставил боль отступить.

– Однажды я встретил большую любовь, – сказал я.

– Расскажи о нем, – попросила она.

– Не о нем, а о ней, – ответил я и поразился, что взял и заговорил о Пандоре. Но продолжил: – Я знал ее, когда мы оба были смертными. Я был молод, она – совсем ребенок. В те времена женщины вступали в брак еще девочками, но ее отец мне отказал. Я так и не смог ее забыть. А потом, уже получив Кровь, я снова встретил ее, и...

– Продолжай, расскажи мне все. Где вы встретились?

– И Кровь перешла к ней, и мы остались вдвоем. Мы провели вместе двести лет.

– Долгий срок, – сказала она.

– Да, долгий, но в то время нам так не казалось. Каждая ночь приносила что-то новое, я любил ее, а она любила меня; правда, мы часто ссорились...

– Но по-хорошему? – спросила она.

– Да, по-хорошему, какой верный вопрос, – ответил я. – По-хорошему, за исключением последнего раза.

– А что случилось в последний раз? – нежно спросила она.

– Я повел себя неверно, жестоко. Я совершил ошибку. Я резко и без предупреждения покинул ее и до сих пор не могу найти.

– То есть ты даже сейчас ее ищешь?

– Не ищу, потому что не знаю, где искать, – позволил я себе маленькую ложь, – но я всегда начеку...

– Зачем ты так поступил? – спросила она. – Зачем оставил ее вот так?

– Из любви и злости, – сказал я. – Видишь ли, тогда к нам впервые явились последователи сатаны. Из той же породы, что сожгли мой дом и похитили Амадео. Но за много веков до этого, понимаешь? Они пришли к нам. О нет, не с моим врагом Сантино. Сантино тогда еще не родился на свет. Сантино не из древнейших. Но из того же племени, из тех, кто считает, что послан на землю пить кровь и тем самым служить христианскому богу.

Я чувствовал, как она потрясена, хотя она долго молчала.

– Так вот почему они кричали о богохульстве, – сказала она.

– Да, и тогда, много-много лет назад, они говорили нам то же самое. Они угрожали и требовали – требовали рассказать им все, что нам известно.

– Но как они разлучили тебя с той женщиной?

– Мы их истребили. У нас не было другого выхода. Она понимала, что иначе нельзя, а впоследствии, когда я замкнулся в себе, стал безразличен ко всему и впал в молчание, она рассердилась. Я тоже.

– Ясно, – ответила она.

– Не нужно нам было ссориться. Я ушел от нее. Ушел, потому что она была сильна, решительна и считала, что сатанистов необходимо уничтожать. А я так не считал, вот и теперь, много веков спустя, допустил все ту же роковую ошибку. Еще в Риме я узнал, что они до сих пор живы, эти твари; в Риме ко мне приходил этот Сантино. Нужно было на месте уничтожить его вместе с приспешниками. Но, как видишь, мне не хотелось пачкать руки, а в результате он явился сюда, сжег мой дом и уничтожил все, что мне дорого.

От потрясения она долго не могла вымолвить ни слова.

– Ты до сих пор любишь ту женщину, – заключила она.

– Да, но я никогда не перестаю любить тех, кого полюбил. Я никогда тебя не разлюблю.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – ответил я. – Я полюбил тебя с первого взгляда. Разве я не говорил?

– За все эти годы ты так и не перестал думать о ней?

– Нет, я ни на миг не переставал ее любить. Как же можно о ней не думать? Я помню каждую мелочь. Одиночество и скитания навсегда запечатлели ее облик в моей душе. Я вижу ее. Слышу ее голос. У нее был приятный чистый голос. – Я задумался. И продолжил: – Она высокого роста; у нее карие глаза и густые темные ресницы. Волосы длинные, волнистые, темно-коричневые. На прогулки она их распускала. Конечно, я помню ее в длинных одеяниях, ниспадавших до земли мягкими складками по моде тех времен, и не представляю, что она носит сейчас. Она представляется мне богиней или святой, точно не знаю.

Она не ответила. И наконец произнесла:

– Ты оставил бы меня ради нее, если бы мог?

– Нет, если бы я ее нашел, мы стали бы жить втроем.

– Какая прелесть! – воскликнула она.

– Убежден, это вполне возможно, так оно и будет – все мы поселимся вместе, ты, она и я. Она жива, с ней все благополучно, она странствует, и настанет время, когда все мы воссоединимся.

– Откуда ты знаешь, что она жива? Что, если... нет, не хочу тебя расстраивать.

– Я питаю надежду, что она жива, – сказал я.

– Тебе рассказал блондин? Маэл.

– Нет. Маэл о ней ничего не знает. Ничего. Кажется, Маэлу я никогда не говорил ни слова о наших священных для меня отношениях. Я не испытываю к Маэлу любви. Как видишь, я не стал призывать его на помощь в ужасные ночи страданий. Я не допущу, чтобы он увидел меня таким.

– Не злись, – успокаивающе проговорила она. – Не мучай себя. Я все понимаю. Ты так хорошо говорил о той женщине...

– Да, – сказал я. – Наверное, я знаю, что она жива, потому что она никогда не уничтожила бы себя, не повидавшись прежде со мной и не попрощавшись. А поскольку она меня не нашла и не имеет доказательств, что я погиб, она не может умереть. Понимаешь?

– Да, – тихо отозвалась она. Она подползла ближе, но я нежно прикоснулся к ней рукой в перчатке и отстранил от себя.

– Как звали женщину? – спросила она.

– Пандора, – ответил я.

– Я никогда не буду ревновать, – мягко добавила она.

– Ты и не должна ревновать, но как ты можешь сейчас так утверждать? Откуда ты знаешь?

Она ответила спокойно и ласково:

– Ты говоришь о ней с таким почтением, что мне нечего ревновать. К тому же мне известно, что ты способен любить нас обеих, ведь ты любил и Амадео, и меня. Я убедилась на собственном опыте.

– О да, ты совершенно права, – сказал я. Я чуть не плакал. В глубине души я вспоминал Боттичелли, вспоминал, как он стоял в студии и глядел на меня во все глаза, беспомощно удивляясь, откуда взялся странный покровитель, не помышляя о переплетении голода и обожания, об опасности, подобравшейся слишком близко.

– Почти рассвет, – сказала она. – Я замерзла. Мне все равно. А ты как?

– Скоро мы покинем этот дом, – пообещал я в ответ, – и окажемся там, где светят золотые лампы и сотня превосходных свечей. Да, целая сотня белых свечей. Там снег, но нам будет тепло.

– Ах, любимый, – вздохнула она. – Верю тебе всей душой.

На следующую ночь мы снова поохотились, да так, словно собирались тотчас покинуть Венецию. Казалось, я могу впитать бесконечное количество крови.

Не посвящая Бьянку в свои мысли, я постоянно прислушивался, нет ли поблизости бандитов Сантино, не сомневаясь, что они вот-вот вернутся.

Отведя Бьянку в безопасную золотую комнату и убедившись, что она надежно устроена среди свертков одежды и горящих свечей, я опять вышел на охоту, молнией передвигаясь по крышам домов, вылавливая страшнейших и сильнейших городских убийц.

Уж не принес ли мой голод добра и покоя Венеции, думал я, неистово уничтожая пособников зла. А покончив с кровью, я направился в сгоревший палаццо и забрал золото, припрятанное так хитроумно, что его никто не нашел.

Под конец я забрался на самую высокую крышу города, оглядел Венецию и попрощался с ней навсегда. Я не знал, сумею ли когда-нибудь исцелить разбитое сердце.

Золотой век окончился для меня агонией. Для Амадео – катастрофой. Возможно, он также завершился и для прелестной Бьянки.

Исхудавшее, почерневшее тело, практически не изменившееся, невзирая на череду убийств, убедило меня, что необходимо любой ценой вернуться к Тем, Кого Следует Оберегать, доверив тайну Бьянке. Несмотря на ее молодость, выбора у меня не оставалось.

В моих сокрушительных несчастьях меня смутно будоражила возможность наконец-то поделиться своей тайной. Ужасно взваливать столь ужасное бремя на нежные плечи Бьянки, но я устал от боли и одиночества. Я был сокрушен. И хотел одного – добраться до святилища, сжимая в объятиях Бьянку.

Глава 27

Настало время совершить перелет. Оставаться в Венеции стало слишком опасно, и я понимал, что способен перенести нас обоих к священному склепу.

Забрав с собой один сверток с одеждой и золото в том количестве, которое я мог унести, я крепко прижал к себе Бьянку и меньше чем за половину ночи, вопреки резким ветрам и снегу, пересек горы.

Бьянка уже привыкла к чудесам и не взволновалась, когда мы приземлились на заснеженном перевале.

Но через несколько мгновений мы оба, к несчастью, осознали, что я переоценил свои силы. В своем нынешнем состоянии я оказался слишком слаб, чтобы открыть дверь святилища.

А я ведь своими руками создал эту окованную железом дверь, чтобы она выдержала нападение любого смертного! После нескольких жалких попыток пришлось признать, что не в моей власти пробиться внутрь и придется найти другой приют до рассвета.

Бьянка разрыдалась, и я на нее рассердился. Чтобы позлить ее, я сделал еще одно усилие, а потом отступил на шаг и силой мысли приказал двери отвориться.

Ничего не произошло, нас трепал ветер и снег, а рыдания Бьянки раздражали меня настолько, что я произнес заведомую ложь.

– Я сотворил эту дверь, я ее и открою, – заявил я. – Только дай мне время определить, что нужно делать.

Она отвернулась, заметно задетая моим раздражением, но все же спросила несчастным смиренным голосом:

– А что там внутри? Я слышу за дверью жуткий звук, как будто бьется сердце. Зачем мы сюда пришли? А вдруг мы нигде не найдем укрытия?

Ее расспросы взбесили меня, но, взглянув на Бьянку, сидевшую на скале, куда я ее посадил, засыпанную снегом, низко склонившую голову, чтобы спрятать лицо, на котором блестели алые кровавые слезы, я устыдился, что, использовав ее в минуту слабости, позволяю себе на нее злиться.

– Помолчи, и я открою, – ответил я. – Ты ничего не знаешь о том, что там находится. Но со временем поймешь.

Я глубоко вздохнул и отступил на шаг, сжимая обгорелой рукой железную ручку, и потянул изо всех сил, но дверь не шелохнулась.

Я осознал всю абсурдность ситуации. Вход в святилище мне заказан! Я слишком слаб, и сколько ночей понадобится, чтобы набраться сил, непонятно. Но я все равно предпринимал одну попытку за другой, лишь для того чтобы Бьянка поверила, что я смогу ее защитить, что я смогу проникнуть в это странное место.

Наконец я повернулся спиной к Святыне Святынь, подошел к ней, привлек к себе, укрыл ее голову и как мог постарался согреть.

– Очень скоро я все тебе расскажу, – пообещал я, – а на сегодняшнюю ночь найду другое убежище. Даже не сомневайся. Пока скажу лишь, что сам построил сей склеп, о нем больше никто не знает, но как видишь, я слишком слаб, чтобы войти.

– Прости, что я заплакала, – нежно попросила она. – Ты больше не увидишь моих слез. Но что за звуки я слышу? Их слышат смертные?

– Нет, не слышат, – ответил я. – Пожалуйста, помолчи немного, моя храбрая принцесса.

Но в этот момент, в этот самый момент до моих ушей донесся совершенно новый звук – звук, который услышал бы кто угодно.

То скрипнула каменная дверь у меня за спиной. Я безошибочно определил источник звука и, не веря своим ушам, обернулся в изумлении и страхе.

Я поспешно привлек к себе Бьянку, и мы встали перед каменной дверью, глядя, как она открывается.

Сердце мое билось как безумное. В легкие с трудом поступал воздух.

Я знал, что на такое способна только Акаша, и, когда доступ полностью расчистился, я узрел новое чудо, способное поравняться с первым немыслимой красой и добротой.

Из каменного коридора полился несказанно яркий свет.

Я до того растерялся, что не мог двинуться с места. И при виде потока неописуемо прекрасного света на меня снизошло настоящее, неподдельное счастье. Казалось, сейчас невозможно испугаться, невозможно не разгадать смысла происходящего.

– Идем, Бьянка, – сказал я и потянул ее за собой.

Она вцепилась в свой сверток, словно от него зависела вся ее жизнь, а я держался за нее, как будто, не имея рядом с собой очевидца, упал бы навзничь.

Мы вошли в каменный коридор и медленно направились в ярко освещенное святилище. Там полыхали все бронзовые лампы. Сто свечей светились ровным светом. И едва я успел отметить эти подробности, едва успел обрадоваться спокойному величию обстановки, как дверь с грохотом закрылась за нами – то камень загромыхал о камень.

Я взирал поверх сотни выстроенных в ряд свечей на лица божественных Матери и Отца, видя их такими же, какими увидела их Бьянка, новыми, благодарными глазами.

Я опустился на колени, и Бьянка опустилась рядом со мной. Я трепетал. Потрясение оказалось настолько велико, что у меня захватило дух. Никакими словами я не мог бы объяснить Бьянке всю важность происходящего. Я только напугал бы ее. А царица никогда не простила бы мне небрежных слов.

– Ничего не говори, – прошептал я. – Это наши Прародители. Они отворили дверь, я не смог бы. Они зажгли для нас лампы. Они зажгли свечи. Ты не представляешь, что означает это благословение. Они пригласили нас войти. Мы можем отвечать только молитвой.

Бьянка кивнула. Ее лицо выражало благочестие наряду с удивлением. Важно ли Акаше, что я привел к ней прелестную служительницу?

Тихим почтительным голосом я изложил историю Священных Прародителей – простым и торжественным языком. Я рассказал Бьянке, как много тысяч лет назад в Египте они стали первыми из тех, кто пьет кровь, объяснил, что им больше не требуется кровь, что они не двигаются и не говорят. Я их хранитель и страж, так было всю мою бессмертную жизнь и так будет вечно.

Все это я рассказывал, чтобы Бьянка ничего не испугалась, чтобы не испытывала ужаса перед двумя неподвижными фигурами, не мигая глядящими в пустоту в ужасающем молчании. Так и вышло, что я предпринял все меры предосторожности, посвящая нежную Бьянку в удивительную тайну. Она сочла их прекрасными, и только.

– В это святилище, – объяснил я, – я приходил, когда уезжал из Венеции, и всегда зажигал лампы перед царем и царицей, приносил свежие цветы. Как видишь, они все увяли. Но как только получится, я принесу новые.

Я снова осознал, что, невзирая на воодушевление и признательность, не смогу объяснить ей, что за чудо произошло в тот миг, когда Акаша открыла нам двери и зажгла лампы. Я и не смел объяснять. Покончив с почтительной речью, я закрыл глаза и молча поблагодарил Акашу и Энкила за то, что впустили меня в святилище и в знак приветствия осветили нам путь.

Я снова и снова повторял молитву, не в состоянии осознать, что они так обрадовались мне. Я не понимал, что в точности означает их жест. Меня любят? Во мне нуждаются? Наверное, следовало принять дар не рассуждая. Наверное, нужно было благодарить, не придумывая того, чего на самом деле не было.

Я долго в молчании стоял на коленях, а Бьянка наверняка послушалась меня, ибо тоже молчала. Вдруг я понял, что больше не могу терпеть жажду. Я во все глаза смотрел на Акашу. Я мечтал о Крови. Я не мог ни о чем думать, только о Крови. Все мои травмы болели, как открытые раны. Они требовали Могущественной Крови, теряя свою. Я не мог не попытаться получить от царицы всемогущую Кровь.

– Моя красавица. – Я положил ладонь, обтянутую перчаткой, на нежную ручку Бьянки. – Я хочу, чтобы ты отошла в тот угол и спокойно посидела там, не говоря ни слова о том, что увидишь.

– Но что произойдет? – прошептала она. Впервые я услышал в ее голосе страх. Она огляделась по сторонам: дрожащие огоньки ламп, горящие свечи, расписанные стены.

– Делай, как я сказал, – ответил я. Что мне еще оставалось? Откуда мне было знать, допустит ли меня царица до Крови?

Как только Бьянка удалилась в дальний угол, на всякий случай завернувшись поплотнее в плащ, я принялся мысленно молить о Крови.

– Ты видишь меня, видишь, что со мной стало, – беззвучно произнес я, – знаешь, что меня сожгли. Вот почему ты открыла дверь и впустила меня, ибо сам я не мог бы войти. Ты видишь, я превратился в чудовище. Смилуйся надо мной, позволь испить от тебя, как позволяла прежде. Мне нужна Кровь. Нужна больше, чем когда-либо. И я пришел к тебе с почтительностью и благоговением.

Я снял кожаную маску и отложил в сторону. Я выглядел так же омерзительно, как обгорелые боги, кого Акаша неизменно сокрушала, если они осмеливались к ней прийти. Откажет ли она и мне? Или она все время знала, какие беды на меня обрушились? И все понимала уже тогда, когда открывала дверь?

Я медленно поднялся, подошел к ней и упал на колени у ее ног, откуда мог рукой дотянуться до ее горла. Я страшился, что Энкил вот-вот угрожающе поднимет руку, но этого не произошло.

Я поцеловал ее шею, ощутив прикосновение тонких черных кос, глядя на обнаженную белую кожу, слыша тихий плач Бьянки.

– Не надо слез, Бьянка, – прошептал я.

И резким, ожесточенным движением, совсем как раньше, вонзил зубы в белую шею. Тело мое затопил густой поток крови, сверкающей, горячей, словно свет ламп и свечей; кровь лилась толчками, словно ее сердце по собственной воле накачивало меня жизнью, ускоряя мое сердцебиение. В голове просветлело. Тело стало невесомым.

Где-то далеко плакала Бьянка. Чего она боится?

Я увидел сад. Увидел сад, который рисовал под влиянием любви к Боттичелли, – с апельсиновыми деревьями, с характерными цветами, но то был и мой сад, старый сад отцовского дома под Римом. Как мог я забыть собственный сад? Как мог я забыть сад, где впервые играл ребенком?

Память вернула меня в Рим моей смертной жизни, и там рос мой сад, сад виллы отца, я шагал по мягкой траве, слушал, как журчит фонтан, и казалось, меняясь со временем, он все равно оставался прежним и все так же ждал меня.

Я лег на траву, над головой качались ветви деревьев. Я услышал, как ко мне быстро и ласково обращается чей-то голос, но не мог разобрать слов, но потом понял, что Амадео ранен, что он попал в руки тех, кто причинит ему боль и навлечет зло, что мне пока нельзя отправляться к нему, я только попаду в расставленную ловушку: я должен остаться здесь.

Я хранитель царя и царицы, так я и объяснял Бьянке – хранитель царя и царицы, и должен отпустить Амадео скитаться во времени, а если я выполню свой долг, то ко мне, возможно, вернется Пандора – Пандора, странствующая по северным городам Европы, Пандора, оставившая след.

Благоухающий сад изобиловал сочной зеленью, и тут я явственно увидел Пандору. Пандору в мягком белом платье, с распущенными волосами – такой, какой я описывал ее Бьянке. Пандора улыбнулась. Она направилась ко мне. Она заговорила. Царица хочет, чтобы мы были вместе, сказала она. Я смотрел в ее большие удивленные глаза и знал, что она рядом, совсем рядом со мной, стоит только руку протянуть.

Не может быть, что это игра воображения, не может быть, думал я. И мне живо вспомнились звуки голоса Пандоры, наша ссора в ту первую ночь, когда она стала моей невестой: пусть во мне бурлит новая кровь, я не ищу прибежища ни у рассудка, ни у суеверий. Я могу войти в легенду и выйти из нее! Ты боишься меня, потому что не знаешь, кто я. Я выгляжу как женщина, а говорю как мужчина, и твой разум отказывается сложить два и два.

Пандора, заново обретя юность, сидела на скамье в саду, вынимая из коричневых волос лепестки цветов – она навеки останется девочкой-женщиной, как Бьянка всегда будет молодой девушкой.

Я раскинул руки и прикоснулся пальцами к свежей траве.

Внезапно я упал на спину, вырвавшись из сада мечты и иллюзий, и обнаружил, что неподвижно лежу на полу святилища между высокой стеной горящих свечей и ступенями возвышения, где на троне восседала чета древнейших.

Казалось, вокруг ничто не изменилось. Даже Бьянка по-прежнему плакала.

– Помолчи немного, милая, – сказал я, не в силах отвести глаз от Акаши и от ее груди, сокрытой золотым шелком египетских одежд.

У меня возникло полное ощущение того, что со мной, прямо в этом святилище, побывала Пандора. И ее красота сплелась с красой и обликом Акаши, но как так получилось, я не понимал.

– Что значат твои знамения? – прошептал я. Я сел, затем поднялся на колени. – Объясни, возлюбленная моя царица. Что они означают? Что ты когда-то привела ко мне Пандору, потому что захотела, чтобы мы были вместе? Помнишь, что мне рассказывала Пандора?

Я замолчал. Но мысленно продолжал обращаться к Акаше. Продолжал умолять. Где Пандора? Неужели она снова вернет мне Пандору?

Повисла долгая тишина. Потом я встал.

Я обошел стену свечей и обнаружил, что моя прелестная спутница пришла в полное смятение чувств, став свидетельницей простого чуда – недвижимая царица одарила меня Кровью.

– А потом ты замертво упал назад, – рассказывала она. – А я не смела подойти, ты же велел не двигаться с места.

Я успокоил ее.

– И потом ты все же очнулся, заговорил о Пандоре, и я увидела, что тебе намного... намного лучше.

Это правда. Кровь оздоровила меня, руки и ноги стали полнее, тяжелее, а лицо постепенно приобретало естественные очертания. Несмотря на оставшиеся глубокие ожоги, я уже был похож на человека сильного и властного; я и сам чувствовал, что к телу возвращается былая мощь.

Но до рассвета оставалось всего два часа. Я не рассчитывал самостоятельно открыть дверь и был не в настроении молить Акашу творить чудеса для всех и каждого. Я понимал, что необходимо поделиться обновленной кровью с Бьянкой, что я и сделал.

Не оскорбится ли царица, что я, только что испив от нее, предложу Могущественную Кровь ребенку? Узнать ответ я мог только на опыте.

Я не стал пугать Бьянку предостережениями и сомнениями. Я жестом предложил ей подойти, лечь рядом и обнять меня.

Я вспорол запястье и приказал ей пить. Я слышал, как она охнула от изумления, почувствовав вкус Могущественной Крови, и ее нежные пальчики когтями вцепились в мою руку.

Насытившись, она по собственной воле отстранилась и медленно села рядом со мной. В ее затуманенных глазах отражался свет.

Я поцеловал ее в лоб.

– Что ты узрела во Крови, моя красавица? – спросил я. Она покачала головой, словно не находила слов, и положила голову мне на грудь.

В святилище воцарился мир и покой, и пока мы отходили ко сну, лампы постепенно догорели и угасли.

Осталось гореть лишь несколько свечей, я чувствовал приближение рассвета; в склепе, как я и обещал, стало тепло, сверкало богатое убранство; над нами торжественно восседали царь и царица.

Бьянка потеряла сознание. Оставалось не больше трех четвертей часа до того, как дневной сон завладеет и мной.

Я посмотрел на Акашу, восхищенно отметив отблеск угасавшей свечи в ее глазах.

– Ты знаешь, какой я лгун, правда? – спросил я. – Ты знаешь, какой я негодяй. И ты, моя повелительница, играешь со мной в мою же игру?

Я действительно расслышал ее смех?

Возможно, я сходил с ума. Я пережил много боли и повидал немало чудес, на мою долю хватило и голода, и крови.

Я взглянул на Бьянку, доверчиво устроившуюся на моем плече.

– А ведь я вложил ей в голову образ Пандоры, – прошептал я, – и теперь, куда бы она ни отправилась, она будет ее искать. А Пандора, не сомневаюсь, увидит мой образ в ее ангельских мыслях. Таким образом, мы с Пандорой сможем через нее найти друг друга. Ей такое и в голову не придет. Она думает только о том, как утешить меня, как выслушать, а я, несмотря на всю любовь, увезу ее на север, в страны, где, по словам Рэймонда Галланта, видели Пандору. Я негодяй, но чтобы продолжать жить, когда жизнь разрушена и сожжена дотла, требуется нечто грандиозное. Сумасбродное устремление, ради которого я готов отказаться от Амадео, которого нужно бы спасти, как только вернутся силы.

Послышался тихий звук. Что это? Звук капающего воска последней свечи?

Казалось, со мной беззвучно заговорил какой-то голос.

Ты не можешь спасти Амадео. Ты хранитель Матери и Отца.

– Да, я сейчас засну, – прошептал я и закрыл глаза. – Я знаю. Никогда не забываю.

Продолжай, разыщи Рэймонда Галланта, запомни его. Посмотри на его лицо.

– Да, Таламаска в Восточной Англии, – сказал я. – Замок называется Лорвич. Как он говорил? Обитель? Да. Я запомнил золотую монету с обеих сторон.

Сквозь сон я подумал о том ужине, когда он подкрался ко мне и уставился во все глаза, невинный и пытливый юноша.

Я вспомнил музыку, вспомнил, как танцевали Амадео с Бьянкой. Я вспомнил все.

А потом увидел на ладони золотую монету с выгравированным замком и подумал: разве это не сон? Но Рэймонд Галлант, грезилось мне, настойчиво повторял:

– Послушайте меня, Мариус, не забывайте меня, Мариус. Мы знаем о ней, Мариус. Мы наблюдаем, мы всегда рядом.

– Да, на север, – прошептал я.

И мне показалось, что царица Безмолвия без слов дала мне понять, что удовлетворена.

Глава 28

Оглядываясь назад, я даже не сомневаюсь, что сама Акаша отвратила меня от спасения Амадео, и вижу, что все, рассказанное здесь, не оставляет сомнения в ее вмешательстве в мою жизнь в некоторые другие периоды.

Предприми я попытку отправиться на юг, в Рим, я попал бы прямо к Сантино и нашел бы свою гибель. А разве она могла бы придумать приманку лучше, чем надежда на скорую встречу с Пандорой?

Конечно, знакомство с Рэймондом Галлантом было вполне реальным, подробности нашего разговора накрепко запечатлелись в памяти, и Акаша, разумеется, воспользовалась своим могуществом и прочла все, что нужно, у меня в голове.

И я на самом деле описывал Пандору Бьянке, а царица, прислушавшись к отчаянным молитвам, посылаемым из Венеции, вполне могла знать о нашей беседе.

Так или иначе, в ту ночь, когда мы прибыли в склеп, я твердо встал на путь выздоровления с намерением разыскать Пандору.

Если бы мне в тот момент сказали, что на поиски уйдут добрые двести лет, я бы поддался отчаянию, но откуда мне было знать? Я понимал лишь, что в святилище безопасно, что защищать меня будет Акаша, а скрашивать существование – Бьянка.

Больше года я питался кровью из священного источника. И на протяжении шести месяцев поил Бьянку своей Могущественной Кровью.

В те ночи, когда я не мог открыть каменную дверь, после каждого божественного пира я обнаруживал, что крепну и выздоравливаю, и коротал остаток ночи в негромкой почтительной беседе с Бьянкой.

Мы приучили себя экономить масло для ламп и превосходные свечи, что я хранил позади трона божественной четы, ибо не представляли себе, сколько пройдет времени, прежде чем я открою дверь и смогу в поисках крови перенести нас в отдаленные альпийские городки.

Наконец наступила ночь, когда я почувствовал сильнейшее желание попытаться выйти наружу, и у меня хватило ума понять, что это не просто прихоть. Я увидел цепочку образов, подразумевающих, что у меня уже достаточно сил. Я смогу открыть дверь. Смогу выйти. И смогу забрать с собой Бьянку.

Появляться в смертном мире было опасно – кожа моя стала черной как уголь, вся иссеченная глубокими шрамами, словно от ударов кочерги. Но зеркало Бьянки показывало мне вполне оформившееся лицо со знакомым безмятежным выражением. Тело же обрело былую силу, а руки, которыми я так тщеславно горжусь, снова стали руками ученого с длинными холеными пальцами.

Но и на следующий год я не осмелился написать Рэймонду Галланту.

Подхватив Бьянку, я улетал в далекие города, где поспешно и неуклюже отыскивал преступников. Поскольку подобные существа часто сбиваются в стаи, мы устраивали пиры, наедаясь до отвала; а потом я забирал у покойников необходимую одежду и золото. И мы успевали до рассвета вернуться в святилище.

Вспоминая тот период, мне кажется, что таким образом мы прожили по крайней мере лет десять. Но время – странная вещь, я не могу знать наверняка.

Но точно помню, что между нами с Бьянкой установилась сильнейшая связь, казавшаяся абсолютно нерушимой. По прошествии лет она превратилась в не менее надежного товарища по молчанию, чем по разговорам.

Мы стали единым целым, не спорили, не спрашивали совета.

Гордая и безжалостная охотница, верная величию Тех, Кого Следует Оберегать, она всегда пользовалась возможностью выпить крови нескольких жертв за ночь. Казалось, ее тело способно поглотить нескончаемый поток крови. Она стремилась обрести могущество как за счет меня, так и за счет злодеев, которых убивала с праведной холодностью.

Плывя по ветру в моих объятиях, она бесстрашно обращала взор к звездам. И часто легко и непринужденно рассказывала о смертной жизни во Флоренции, о своей юности, о том, как она любила братьев, буквально поклонявшихся Лоренцо Великолепному. Да, она не раз встречала моего возлюбленного Боттичелли и описывала картины, которых я не видел. Иногда она пела мне песни собственного сочинения. Она с грустью вспоминала смерть братьев и тот день, когда она оказалась во власти своей родни.

Я любил слушать ее не меньше, чем говорить сам. Наши беседы текли так живо, что я до сих пор удивляюсь.

И хотя под утро, бывало, она расчесывала прелестные волосы и вплетала в них жемчужные нити, она никогда не жаловалась на жизнь и носила туники и плащи убитых нами мужчин.

Периодически, тайно проскальзывая за спины Тех, Кого Следует Оберегать, она вынимала из драгоценного свертка великолепное шелковое платье и с удовольствием принаряжалась, чтобы лечь спать рядом со мной, а я осыпал ее жаркими комплиментами и поцелуями.

С Пандорой я не знал такого покоя. И не ведал счастья сердечной простоты.

Но только к Пандоре обращены были все мои мысли – к Пандоре, путешествующей в северных землях, к Пандоре со спутником-азиатом.

И вот наступил вечер, когда после яростной охоты, вконец обессилев, Бьянка попросила вернуться в святилище пораньше. В моем распоряжении оказались три часа драгоценного времени.

Я также располагал новым притоком силы, который невольно скрыл от нее.

И я направился в удаленный альпийский монастырь, сильно пострадавший от явления, известного историкам как протестантская Реформация. Я знал, что найду здесь перепуганных монахов, которые согласятся взять золото и помогут переслать письмо в Англию.

Первым делом я вошел в пустую часовню, где собрал все целые восковые свечи, чтобы пополнить запас святилища, и сложил их в припасенный заранее мешок.

Потом я пошел в скрипторий, где сидел старый монах, быстро писавший какие-то тексты при свете одной-единственной свечи.

Почувствовав мое присутствие, он поднял глаза.

– Да, – быстро отозвался я на его родном германском наречии, – я необычный человек и выбрал необычный способ прийти к вам, но поверьте, у меня добрые намерения.

Седовласый, с выбритой тонзурой, он сидел и мерз в пустом скриптории, и коричневая ряса не спасала от холода. Он глядел на меня с поистине бесстрашным выражением лица.

Но я напомнил себе, что выглядел как нельзя более по-человечески. Моя кожа была черна, как у мавра, а поношенную серую одежду я позаимствовал у очередного обреченного.

Он не сводил с меня глаз и явно не собирался поднимать тревогу. Я вспомнил старый фокус и положил перед ним кошель золота, предназначенного для нужд обедневшего монастыря.

– Мне необходимо написать письмо, – сказал я, – и убедиться, что оно дошло до адресата. Письмо в Англию.

– Католикам? – спросил он, приподняв густые седые брови.

– Наверное, – пожал я плечами. Естественно, я не собирался объяснять ему, что Таламаска – светская организация.

– Тогда не стоит писать, – сказал он. – Англия уже не католическая страна.

– О чем вы говорите? – удивился я. – Не могла же Реформация проникнуть в такую страну, как Англия.

Он рассмеялся.

– Нет, дело не в Реформации, – объяснил он. – Дело в тщеславии короля, который собрался разводиться с женой, испанкой и католичкой, и объявил, что Папа не властен принимать за него решения.

Я так расстроился, что сел на ближайшую скамью, хотя мне не предлагали садиться.

– Кто вы? – спросил старый монах. Он отложил перо и поглядел на меня задумчивыми глазами.

– Не имеет значения, – устало ответил я. – Думаете, нет надежды, что посланное отсюда письмо попадет в замок Лорвич в Восточной Англии?

– Даже не знаю, – сказал монах. – Вполне возможно, что попадет. Кто-то поддерживает короля Генриха Восьмого, кто-то восстал против него. Но по большому счету он стирает с лица земли английские монастыри. Поэтому, если вы напишете от меня письмо, оно не попадет в монастырь, разве что прямо в замок. Как нам это устроить? Нужно подумать. Всегда можно попробовать.

– Да, пожалуйста, давайте попробуем.

– Но для начала скажите, кто вы, – повторил он. – Я не стану писать писем, не получив ответа. И я хочу знать, почему вы украли все целые свечи в часовне, оставив только оплывшие.

– Откуда вы знаете? – спросил я в невероятном волнении. Я-то считал, что крался тихо как мышь.

– Я не обычный человек, – сказал он. – Я слышу и вижу то, что не дано другим людям. Я знаю, что вы не человек. Тогда кто вы?

– Не могу объяснить, – ответил я. – Скажите, как вы сами думаете, кто я такой. Скажите, видите ли вы в моем сердце истинное зло. Скажите, что вы видите.

Он долго взирал на меня. Его глаза были ярко-серого цвета, и, глядя на пожилое лицо, я легко мог представить, каким оно было в молодости – довольно решительным, хотя сейчас, страдая от людских недугов, он обрел великую силу характера.

В конце концов он отвернулся и поглядел на свечу, словно закончив осмотр.

– Я читаю необычные книги, – сказал он приглушенным, но звучным голосом. – Я изучал тексты, поступившие из Италии, – тексты, относящиеся к магии, к астрологии и другим темам, которые часто считают запретными.

Мой пульс участился. Казалось, мне невероятно повезло. Я не перебивал.

– Я верю, что некоторых ангелов изгнали из рая, – продолжал он, – и они не знают о своем происхождении. Они скитаются в полном смятении. Похоже, вы из их числа, хотя, если моя теория верна, подтвердить ее вы не сможете.

Меня поразила эта любопытная трактовка, и я не знал, что ответить. Но что-то сказать пришлось.

– Нет, я другой. Я точно знаю, кто я. Жаль, что не тот, кого вы описали. Позвольте доверить вам ужасную тайну.

– Хорошо, – сказал он. – Приходите ко мне на исповедь, если захотите, ибо я не просто монах, а духовник, но вряд ли я смогу дать вам отпущение грехов.

– Вот моя тайна: я живу на свете с тех пор, когда Христос ходил по земле, правда, тогда я о нем ничего не знал.

Он долго обдумывал мои слова, заглянул мне в глаза, отвернулся к свече, словно исполнял некий ритуал. И заговорил:

– Я не верю вам. Но вы загадочное существо – с черной кожей, с голубыми глазами, с золотыми волосами. И вы щедро одарили нас золотом. Конечно, я приму деньги. Мы небогаты.

Я улыбнулся. Он мне понравился. Конечно, я не собирался признаваться ему в своих чувствах. Какая ему разница?

– Хорошо, – сказал он, – я напишу за вас письмо.

– Я сам могу написать, – ответил я, – если вы дадите мне перо и пергамент. Мне нужно, чтобы вы его отправили и указали свой адрес для ответа. Мне важнее всего получить ответ.

Он тотчас выполнил просьбу, и я уселся за дело, с радостью взявшись за перо. Я знал, что он наблюдает, как я пишу, но меня это не заботило.

«Рэймонд Галлант.

Я пережил ужасную трагедию, случившуюся в ночь после нашей встречи. Мой палаццо в Венеции уничтожил пожар, а сам я неописуемо пострадал. Уверяю тебя, что смертные руки не имеют к тем событиям никакого отношения, и если мы еще встретимся, я с готовностью расскажу о случившемся. В действительности мне доставит величайшее удовлетворение во всех подробностях описать вам личность того, кто послал своих приспешников уничтожить меня. В настоящий момент я слишком слаб, чтобы пытаться отомстить как словом, так и делом.

У меня не хватит сил для путешествия в Лорвич, в Восточную Англию, но благодаря силам, о которых я не имею права рассказывать, я обрел приют, подобный тому, что предлагали вы.

Но умоляю вас сообщить, не появилось ли у вас свежих сведений о моей Пандоре. Умоляю, сообщите, не давала ли она о себе знать. Умоляю, сообщите, как связаться с ней письмом. Мариус».

Закончив письмо, я передал его священнику, который немедля надписал почтовый адрес монастыря, сложил лист пергамента и запечатал.

Мы долго сидели, не произнося ни слова.

– Как мне вас найти, – спросил он, – в случае, если прибудет ответ?

– Я сам узнаю, – ответил я, – таким же способом, как вы узнали, что я взял свечи. Простите мне мой проступок. Нужно было пойти в город и купить их прямо в лавке. Но я странник ночи, а ночью все спят. Я слишком часто допускаю оплошности.

– Я уж вижу, – ответил он, – вы обратились ко мне по-немецки, сейчас говорите на латыни – на которой писали письмо. Нет, не сердитесь. Я не прочел ни слова, но понял, что это латынь. Превосходная латынь. На такой латыни сейчас никто не говорит.

– Золота достаточно, чтобы возместить беспокойство? – спросил я и поднялся со скамьи. Время откланяться.

– О да, и непременно возвращайтесь. Я присмотрю, чтобы письмо завтра же отправили. Если лорд Лорвич из Восточной Англии поклялся в верности Генриху Восьмому, вы обязательно получите ответ.

Я удалился так быстро, что мой новый друг, видимо, решил, что я попросту испарился.

Возвращаясь в склеп, я впервые заметил, что люди начали обустраиваться в опасной близости от нас.

Конечно, наше укрытие находилось в крошечной долине на высокой зловещей скале. Однако далеко внизу, у подножия, я заметил скопление хижин и понял, к чему идет дело.

Войдя в святилище, я обнаружил, что Бьянка спит. Она не задавала вопросов о том, где я был, и я осознал, до какой степени предосторожности дошел в стремлении скрыть от нее письмо в Англию.

Интересно, подумал я, смогу ли я по воздуху в одиночестве добраться до Англии? Но что ей сказать? Я никогда не оставлял ее одну, и изменить обычаю представлялось мне неверным.

Прошло чуть меньше года. Все это время я каждую ночь приближался к священнику, которому доверил письмо, на расстояние, позволявшее услышать его мысли.

В те ночи мы с Бьянкой частенько охотились на улицах небольших альпийских городов, меняя одежду, чтобы приобрести у купцов необходимые припасы.

Мы то и дело снимали комнаты, чтобы насладиться простыми человеческими радостями, но оставались слишком осторожны, чтобы проводить день вне стен святилища.

Я продолжал периодически обращаться к царице за Кровью. Не знаю, как я выбирал подходящий момент. Вероятно, она сама давала понять. Могу лишь утверждать, что я знал, когда мне позволено испить, и каждое вливание Крови влекло за собой быстрое улучшение моего состояния, обновление жизненной энергии и желание поделиться возвращающимися дарами с Бьянкой.

Наконец наступила ночь, когда, еще раз оставив уставшую Бьянку в святилище, я приблизился к альпийскому монастырю и увидел, что мой монах стоит в саду и простер руки к небу таким романтическим и благочестивым жестом, что у меня на глаза навернулись слезы.

Я тихо, совершенно беззвучно прошел за его спиной под монастырские своды.

Он тут же повернулся ко мне лицом, словно его сила не уступала моей. Он направился ко мне, ветер развевал коричневую рясу.

– Мариус, – прошептал он и, сделав знак молчать, провел меня в скрипторий.

Увидев, какой толщины письмо достал он из стола, я пришел в изумление. И растерялся, увидев, что печать сломана и послание вскрыто.

Я посмотрел на него.

– Да, я прочел, – сказал он. – Неужели вы думали, что я передам его вам, не узнав содержания?

Я больше не мог терять времени. О чем говорится в письме? Я тотчас же сел и развернул рукопись.

«Мариус.

Надеюсь, что мои слова не вызовут вашего гнева и не приведут к поспешным решениям. О Пандоре мне известно следующее. Члены нашего ордена, сведущие в подобных делах, видели ее в таких городах, как Нюрнберг, Вена, Прага и Гутенберг. Она появляется в Польше. Она бывает в Баварии.

Она, как и ее спутник, ведет себя очень разумно и редко беспокоит население городов, в которых вращается, но время от времени они появляются при дворе некоторых королевств. Те, кто их видел, полагают, что они склонны находить удовольствие в опасности.

В наших архивах немало записей о черной карете, путешествующей днем и перевозящей два огромных, покрытых эмалью сундука, в которых, как мы предполагаем, спят их хозяева. Карету сопровождает небольшой гарнизон бледнокожих смертных стражей, скрытных, безжалостных и преданных.

Даже самые хитроумные попытки вступить в контакт с охраняющими карету людьми приводят к смерти, как на собственном опыте убедились некоторые члены ордена, попытавшиеся проникнуть в тайну загадочных путешественников.

Некоторые из нас полагают, что стражи получили небольшую часть силы, которой столь щедро наделены их господа, и таким образом оказались прочнейшим образом связаны с Пандорой и ее спутником.

В последний раз сию пару видели в Польше. Однако существа эти передвигаются быстро и не задерживаются на одном месте. Создается такое впечатление, что их вполне удовлетворяет непрестанно колесить по Европе вдоль и поперек.

Известно, что они объездили всю Испанию и путешествовали по Франции, однако в Париже они никогда не задерживались. Не уверен, что вам известна причина, по которой они не останавливаются в Париже, возможно, мои слова откроют вам новые сведения.

Я расскажу все, что знаю. В Париже в настоящий момент проживает крупная, увлеченная общей целью, популяция вида, о котором нам обоим известно. Популяция настолько велика, что вызывает сомнение способность Парижа прокормить ее. А поскольку под нашей крышей оказался отчаявшийся отступник, покинувший Париж, мы узнали многое о мировоззрении этих необыкновенных парижан.

Не могу доверить пергаменту все, что мне о них известно. Сообщаю лишь, что они охвачены удивительным рвением и считают, что служат посредством своего чрезмерного аппетита Всемогущему Господу. И если представители того же вида оказываются на их территории, парижане не колеблясь провозглашают их еретиками и уничтожают.

Неверный, о котором я говорю, не раз утверждал, что его братья и сестры принадлежали к числу тех, что стали виновниками постигших вас несчастий. Только вы можете подтвердить или опровергнуть его заявление, поскольку мне неизвестно, какие из его слов продиктованы хвастовством, а какие – безумием или же смесью обеих наклонностей. Можете представить себе, как поражены мы присутствием в этих стенах существа столь говорливого и враждебного в отношении своих собратьев, готового отвечать на вопросы и пребывающего в страхе перед одиночеством.

Позвольте добавить еще одну новость, имеющую для вас, вероятно, такое же значение, как сведения о местонахождении Пандоры.

Руководитель безжалостной и таинственной группы парижан – не кто иной, как ваш молодой спутник из Венеции.

Не выдержав голода, испытаний, наказаний и потери своего Мастера – так утверждает молодой отступник, – ваш бывший спутник принял их сторону и превратился в руководителя неизмеримой силы, способной изгнать любого, кто попытается обосноваться в Париже.

Жаль, что не могу поведать вам других сведений об этих существах. Позвольте повторить то, о чем упоминалось выше. Они считают себя служителями самого Господа. И из сего принципа вытекает значительное количество правил.

Мариус, не представляю себе, как на вас подействует эта информация. Я пишу только то, в чем полностью уверен.

Позвольте мне, учитывая ваш и мой возраст, выступить в необычной для себя роли.

Невзирая на вашу реакцию на мои откровения, ни при каких обстоятельствах не ездите на север повидаться со мной. Ни при каких обстоятельствах не ездите на север искать Пандору. Ни при каких обстоятельствах не ездите на север искать вашего молодого спутника.

Я предостерегаю вас по двум причинам. В настоящее время, как вам, безусловно, известно, вся Европа охвачена войной. Мартин Лютер возбудил большие беспорядки. А Англию наш правитель Генрих Восьмой объявил, несмотря на сильное сопротивление людей, независимой от Рима.

Конечно, мы в Лорвиче верны нашему королю и встречаем каждое его решение с уважением и почтением.

Но сейчас не время путешествовать по Европе.

Позвольте мне также предупредить вас и о второй причине, которая вас, возможно, удивит. По всей Европе распространился обычай преследовать людей по обвинению в ведьмовстве без веских оснований, то есть в городах и селах возникло стойкое суеверие в отношении ведьм, которое еще сто лет назад считалось бы смехотворным.

Вы не можете позволить себе выезжать из страны и путешествовать по подобным местам. Труды философов затмевают рукописи о колдунах, шабашах и поклонении дьяволу.

О да, я опасаюсь и за Пандору, ибо она со своим спутником не обращает внимания на опасность. Однако нам много раз сообщалось, что, несмотря на регулярное пересечение границ, она путешествует очень быстро. Известно, что ее слуги покупают лошадей два, три раза в день, требуя животных высочайшего качества.

Мариус, примите мои глубочайшие, наилучшие пожелания. Пожалуйста, напишите мне, как только представится возможность. Мне нужно задать вам много вопросов, но я не осмеливаюсь спрашивать в этом письме. Не знаю, посмею ли я расспрашивать вас и далее. Позвольте только выразить мое желание и надежду на разрешение.

Должен признаться, что братья и сестры искренне завидуют тому, что я удостоился получить от вас сообщение. Но я не позволяю вскружить себе голову. Я благоговею перед вами, и по справедливости.

Ваш покорный слуга из Таламаски

Рэймонд Галлант».

Дочитав, я откинулся на спинку скамьи, сжимая дрожащей рукой листы пергамента, и покачал головой, не зная, что сказать себе, ибо мысли мои пришли в расстройство.

Да, с момента случившейся в Венеции катастрофы я часто понимал, что не нахожу для себя слов, но сейчас осознал это особенно остро.

Я поглядел на письмо. Пальцами правой руки дотронулся до нескольких слов, но отдернул руку и снова покачал головой.

Пандора, колесящая по Европе, совсем рядом, но бесконечно далеко.

И Амадео, разделивший убеждения Сантино, отправленный насаждать культ в Париж! О да, это я мог себе представить.

Мне живо вспомнилась встреча в Риме с Сантино, облаченным в черную рясу, когда он пришел настоять, чтобы я отправился с ним в жалкие катакомбы.

И теперь передо мной лежало доказательство, что он не уничтожил моего чудесного сына, а сделал его своей жертвой. Он расположил его к себе, он отобрал у меня душу Амадео! Мне и не снилось, что его победа будет столь полной.

А Амадео, мой одаренный, блестящий ученик, перешел от моего неуверенного наставничества к бесконечному мраку. Да, о да, охотно верю. Прах. Я почувствовал на губах вкус праха.

По всему телу пробежала холодная дрожь.

Я прижал к себе письмо.

И внезапно я осознал, что рядом сидит, совершенно спокойно наблюдая за мной, седовласый священник.

Я опять покачал головой. Я сложил страницы свертком, чтобы удобнее было нести.

Я заглянул в серые глаза.

– Что же вы от меня не бежите? – спросил я. Мне было так горько, что хотелось разрыдаться в голос, но здесь было не место давать волю эмоциям.

– Вы у меня в долгу, – тихо молвил он. – Скажите, кто вы, хотя бы для того, чтобы я знал, не потерял ли свою душу, оказав вам услугу.

– Вы не потеряли свою душу, – поспешно ответил я с чересчур явным надломом в голосе. – Ваша душа не имеет ко мне никакого отношения. – Я сделал глубокий вдох. – Что вы поняли из прочитанного письма?

– Вы страдаете, – сказал он, – почти как смертный, но вы не смертный. А тот, кто живет в Англии, смертный, но он вас не боится.

– Вы правы, – отозвался я. – Я страдаю, страдаю из-за того, кто причинил мне большое горе, но не могу добиться ни возмездия, ни справедливости. Я должен побыть один.

Наступила тишина. Наступило время уходить, но у меня не хватало сил.

Я не забыл отдать ему неизменные деньги? Нужно не забыть. Я вынул из туники кошель, положил его на стол, высыпав золотые монеты, чтобы взглянуть, как они блестят при свечах.

У меня в голове роились неясные, но пылкие мысли, связанные с Амадео, с сиянием золота, с моим гневом и стремлением отомстить Сантино. Мне мерещились иконы с золотыми нимбами, вспоминалась золотая монета Таламаски. Золотые флорины, что были в ходу во Флоренции.

Золотые браслеты, украшавшие прекрасные обнаженные руки Пандоры. Золотые браслеты, которые я надевал на руки Акаши.

Золото, золото, золото.

А Амадео выбрал прах!

Нет, я непременно отыщу Пандору, решил я. Отыщу! И отпущу ее в одном случае – если она проклянет меня, лишь тогда я оставлю ее с таинственным спутником. Дрожа, я шептал свои клятвы, старался выразить мысли, для которых не находил слов.

Пандора, да! А когда-нибудь Сантино поплатится за то, что сотворил с Амадео!

Я погрузился в молчание.

Сидевший рядом священник не боялся меня. Не знаю, догадывался ли он, насколько я был признателен ему за возможность побыть в несравненной тишине и покое.

Наконец я провел пальцами по кучке золотых монет.

– Здесь хватит на цветы? – спросил я. – На цветы, деревья и чудесные растения в вашем саду?

– Здесь достаточно, чтобы содержать наш сад целую вечность, – отвечал он.

– Ах, вечность! – воскликнул я. – Как же я люблю это слово – вечность!

– Да, это слово вне времени, – ответил он, поднимая мохнатые брови. – Время принадлежит нам, но разве вечность не принадлежит Богу?

– Конечно, – произнес я и повернулся к нему. Я улыбнулся ему и увидел, как потеплело его лицо, словно я сказал что-то приятное. Он не мог скрыть удовольствия.

– Вы очень добры ко мне, – сказал я.

– Вы станете отвечать вашему другу? – спросил он.

– Только не отсюда, – ответил я. – Слишком опасно. Я напишу ему из другого места. И умоляю, забудьте это письмо.

Он рассмеялся, искренне и простодушно:

– Забыть!

Я поднялся, чтобы идти.

– Вам не стоило его читать, – сказал я. – Оно принесет вам одни неприятности.

– У меня не было выбора, – ответил он. – Я не мог отдать его вам, не прочитав.

– Не представляю почему. – И с этими словами я тихо направился к двери скриптория.

Он догнал меня.

– Так вы уходите, Мариус? – спросил он.

Я повернулся и поднял на прощание руку.

– Да, я не дьявол и не ангел, но я ухожу, – сказал я. – И спасибо вам.

Как в прошлый раз, я удалился настолько быстро, что он ничего не заметил, и очень скоро я остался наедине со звездами, взирая на долину, раскинувшуюся чересчур близко к святилищу. Там, у подножия высокой скалы, более тысячи лет не принимаемой во внимание человечеством, строился настоящий большой город.

Глава 29

Я выждал какое-то время, прежде чем показать письмо Бьянке. Я никогда не скрывал его, ибо считал это нечестным. Но она не стала расспрашивать меня, о чем говорилось на страницах, что я хранил среди немногих оставшихся вещей, а я не объяснял.

Мне было слишком больно делиться печалями в отношении Амадео. Что касается Таламаски, я счел ее историю слишком диковинной, к тому же она чересчур тесно переплелась с моей любовью к Пандоре.

Но я все чаще и чаще стал оставлять Бьянку в святилище одну. Конечно, я никогда не бросал ее там ранним вечером, когда она полностью зависела от меня, чтобы добраться до подходящего для охоты места. Напротив, я всегда брал ее с собой.

Но позже, глубокой ночью, когда мы сполна утолили голод, я возвращал ее в безопасный склеп и отправлялся в одиночку испытывать свои возможности.

Тем временем со мной творилось нечто странное. Кровь Матери давала мне силу духа и волю к жизни. Но я узнал то же, что все мы узнаем, когда попадаем в беду: исцеление увеличило мое могущество, и я становился сильнее, чем до трагедии.

Конечно, я давал свою кровь Бьянке, но по мере того, как возрастала моя сила, росла и пропасть между нами, и ночь от ночи я видел, что она становится все шире.

Разумеется, наступали моменты, когда я спрашивал Акашу в молитвах, примет ли она Бьянку. Но ответ, казалось мне, всегда бывал отрицательным, и я не смел проверять.

Слишком хорошо помнил я гибель Эвдоксии, как и момент, когда Энкил поднял на Маэла руку. Я не мог подвергать Бьянку такому риску.

Довольно скоро я с легкостью мог брать Бьянку с собой в близлежащие города – в Прагу или Женеву, где мы упивались отблесками цивилизации, знакомой нам по Венеции.

В отношении нашей прекрасной столицы я оставался тверд: как Бьянка ни умоляла, я не соглашался туда вернуться. Конечно, она не обладала даже зачатками Заоблачного дара и находилась в крайней зависимости от меня, чего нельзя сказать ни о Пандоре, ни об Амадео.

– Мне слишком больно, – заявил я. – Я туда не вернусь. Прекрасная монахиня, ты так давно живешь здесь. Чего тебе не хватает?

– Италии, – ответила она тихим подавленным голосом. Я слишком хорошо знал, о чем она говорит, но не ответил.

– Если у меня нет Италии, Мариус, – наконец призналась она, – мне нужно обрести новый дом.

Стоя в переднем углу, она приглушенно, словно чувствовала опасность, произнесла эти важнейшие для меня слова.

В святилище мы всегда вели себя почтительно. Но никогда не шептались в присутствии божественной четы. Мы считали, что перешептываться неприлично, если не сказать – неуважительно.

Вспоминая наш обычай, я нахожу его странным. Но мы не могли предполагать, что Акаша и Энкил нас не слышат. Поэтому мы часто беседовали в одном из передних углов, предпочитая левый, любимое место Бьянки, где она нередко сидела, завернувшись в самый теплый плащ.

С этими словами она обернулась к царице, словно признавая скрытый смысл своей фразы.

– Считай, что такова ее воля, – добавила она, – чтобы мы не засоряли ее храм своим бездельем.

Я кивнул. А что мне оставалось? Но мы столько лет провели в склепе, что я к нему очень привык. И всегда принимал тихую преданность Бьянки как должное.

Я опустился на пол рядом с ней.

Я взял ее за руку и впервые отметил, что моя кожа уже не черная, а скорее темно-бронзовая, а многие морщины разгладились.

– Позволь сделать тебе признание, – сказал я. – Мы не сможем жить в обычном доме, как жили в Венеции.

Она слушала, спокойно взирая на меня.

Я продолжал:

– Я боюсь тех чудовищ, Сантино и его дьявольскую стаю. С момента пожара прошли десятки лет, но они продолжают нападать исподтишка.

– Откуда ты знаешь? – спросила она. Видимо, у нее было что добавить, но я жестом попросил ее проявить терпение.

Я отошел к своим вещам и достал письмо Рэймонда Галланта.

– Прочти, – сказал я. – Помимо всего прочего, ты узнаешь, что они раскинули свою адскую паутину до самого Парижа.

Я долго молчал, давая ей возможность прочитать письмо, но вздрогнул от неожиданности, услышав ее всхлипывания. Сколько раз я становился свидетелем ее слез! Почему я никогда не готов к ее плачу? Она прошептала имя Амадео. Она не могла заставить себя заговорить о нем.

– Что это значит? – спросила она. – Как же они живут? Объясни мне. Что они с ним сделали?

Я сел рядом, умоляя успокоиться, и рассказал, как живут демоны, почитающие сатану, – как монахи или отшельники, вкушая землю и смерть, и объяснил, что они воображают, будто христианский Бог оставил им место в своем царстве.

– Они морили Амадео голодом, – сказал я. – Пытали его. Здесь все ясно написано. А когда он решил, что я погиб, когда оставил надежду, когда счел благочестие единственным выходом, он присоединился к ним.

Она смотрела на меня серьезно, со слезами на глазах.

– Как же часто я видел, как ты плачешь! – сказал я. – Но в последнее время ты успокоилась и уже не плакала так горько, как по нему. Не сомневайся, я тоже его не забыл.

Она покачала головой, будто в мыслях не соглашалась со мной, но не хотела открыть свою душу.

– Нам придется проявить смекалку, милая, – сказал я. – Где бы мы ни обосновались, необходимо, чтобы они нас ни в коем случае не достали.

Она почти пренебрежительно заговорила в ответ:

– Мы можем найти безопасное место. Ты прекрасно понимаешь, что это не так сложно. Мы не можем жить так всегда. Мы из другого теста. Пусть твои рассказы ничему меня не научили, но я поняла одно: ты скитался по земле не только в поисках крови, но и в поисках красоты.

Мне не понравился ее серьезный настрой.

– Нас всего лишь двое, – продолжала она, – если вдруг появятся демоны огня, тебе будет проще простого унести меня высоко-высоко, где нам не причинят вреда.

– Если я буду рядом, любимая, рядом, – сказал я, – а если нет? Все те годы, с тех пор как мы покинули прекрасную Венецию, ты провела в стенах, где тебе никто не сможет навредить. А если мы уедем и поселимся в другом месте, мне придется всегда оставаться настороже. Это нормально?

Наш разговор вызывал во мне ужас. Она никогда не создавала мне подобных сложностей. Мне не нравились непоколебимое выражение ее лица и дрожащие руки.

– Наверное, еще рано, – сказала она. – Но я должна сказать тебе важную вещь, Мариус, не вижу смысла ее скрывать.

Я сомневался, стоит ли продолжать.

– Что случилось, Бьянка? – спросил я. Я пришел в отчаяние. В полное отчаяние.

– По-моему, ты совершил жестокую ошибку, – сказала она.

Я потрясенно молчал. Она ничего не добавила. Я ждал. Но в ответ слышал лишь тишину: она сидела, прислонившись спиной к стене, не сводя глаз со Священных Прародителей.

– Ты не объяснишь, какую ошибку? – спросил я. – Расскажи непременно! Я люблю тебя. Я должен знать.

Она ничего не ответила. Она смотрела на царя и царицу. Но вряд ли молилась.

Я собрал листы пергамента. Я просмотрел их и снова взглянул на нее.

Ее слезы высохли, линия рта смягчилась, но в глазах появилось странное выражение, которое я не мог объяснить.

– Ты не Таламаски страшишься? – спросил я. – Я все объясню. Смотри, я написал им из одного далекого монастыря. Я не оставил следов, красавица. Пока ты спала, я путешествовал вместе с ветрами.

Ответом мне было молчание. Не мрачное, не холодное – просто задумчивая сдержанность. Но она перевела взгляд на меня, и ее лицо постепенно переменилось.

Я постарался подобрать спокойные слова и объяснить ей, что странным образом повстречал Рэймонда Галланта в последнюю ночь нашей счастливой жизни в Венеции. В самых простых выражениях я рассказал, что он собирал о нас сведения и сообщил, что на севере Европы видели Пандору.

Я говорил обо всем, что упоминалось в письме. Об Амадео. О ненависти к Сантино. О том, как он лишил меня всего, что я любил, кроме нее, о том, как по этой самой причине она мне дороже всего на свете.

Наконец у меня пропало желание говорить. Я начал злиться. Я чувствовал, что обо мне думают плохо, и перестал ее понимать. Ее молчание задевало меня все сильнее и сильнее, и я знал, что раздражение читается у меня на лице.

Потом она все-таки дрогнула и заговорила:

– Разве ты сам не видишь свою роковую ошибку? Вспомни, чему ты учил меня! Много веков назад к тебе пришли молодые сатанисты и попросили, чтобы вы с Пандорой дали им все, что имели. Ты отказал им в драгоценном знании. А нужно было открыть им тайну Матери и Отца!

– Господи, с чего ты взяла?

– А когда Сантино просил тебя в Риме, нужно было привести его сюда, в святилище! Нужно было показать ему те же тайны, что и мне. Тогда он не был бы твоим врагом.

Я пришел в бешенство. И это моя умница Бьянка?

– Не понимаешь? – продолжала она. – Неукротимые глупцы не перестают творить культ из ничего! А ты мог дать им почву для размышлений! – Она пренебрежительно махнула рукой, как будто я вызывал у нее отвращение. – Сколько десятков лет мы здесь сидим? И какова моя сила? Можешь не отвечать. Я знаю, сколько способна вынести. Я себя знаю. Но пойми же, я так хорошо понимаю наши возможности только благодаря их красоте и величию! Я знаю, как мы появились на свет! Я видела, как ты выпил кровь царицы. Видела, как ты очнулся от забытья. Видела, как затянулись твои раны. Но что видел Амадео? Что видел Сантино? А ты еще поражаешься их богохульству!

– Не называй это богохульством! – внезапно взорвался я. – Не говори о них как о культе! Я объяснил тебе, что на свете существуют тайны, тайны, не поддающиеся объяснению. Но мы не служители культа!

– Ты открыл мне истину, – сказала она, – истину, заключающуюся в их парадоксальном существовании! – Она почти кричала раздраженным, совершенно чужим голосом. – Ты мог бы разбить крестовый поход Сантино, всего лишь позволив взглянуть на Священных Прародителей.

Я испепелил ее взглядом. Меня охватило безумие.

Я поднялся на ноги. Я гневно осмотрел святилище.

– Собирай свои вещи, – внезапно выпалил я. – Я тебя прогоняю!

Она спокойно сидела, как раньше, и смотрела на меня с холодным вызовом.

– Слышала, что я говорю? Забирай свои любимые платья, зеркала, жемчуга, украшения, книги, что хочешь. Я отправляю тебя подальше отсюда.

Она долго смотрела на меня горящими неверящими глазами.

Но внезапно встала и поспешными движениями принялась выполнять мой приказ.

Уже через несколько мгновений она стояла передо мной, завернувшись в плащ, прижимая к груди свой сверток, и выглядела точь-в-точь, как бессчетные годы назад, когда я впервые принес ее сюда.

Не знаю, обернулась ли она посмотреть в последний раз на Мать и Отца. Я ни на секунду не думал, что кто-то из них захочет помешать чудовищному изгнанию.

Миг спустя я летел по ветру, не зная, куда ее пристроить.

Я впервые осмелился подняться так высоко и двигаться так быстро, но обнаружил, что подобная задача мне по плечу. Я сам удивлялся своей скорости. Оставшаяся внизу земля хранила следы недавних войн, и нам то и дело попадались разрушенные замки.

В один из таких замков я и отнес ее, прежде убедившись, что жители оставили разоренный город. Поместив ее в каменной комнате в развалинах крепости, я отправился подыскать ей место на разрушенном кладбище для дневного укрытия.

Довольно быстро я убедился, что она вполне способна здесь выжить. В сгоревшей часовне нашлись подземные склепы. Спрятаться можно было где угодно.

Я вернулся к ней. Она стояла там же, где я ее оставил, с торжественным видом не сводя с меня блестящих овальных глаз.

– Не хочу тебя знать! – воскликнул я, дрожа от злости. – Не хочу тебя знать! Как ты могла сказать такое! Как ты могла обвинить меня в том, что Сантино похитил моего сына! Не хочу тебя видеть. Ты не можешь вообразить тяжести бремени, что я влачу на протяжении долгих веков! Ты знаешь, сколько раз я сожалел о своей ноше? Как ты думаешь, что твой дорогой Сантино сделал бы, получив в свое распоряжение Мать и Отца? Скольких демонов привел бы испить Могущественной Крови? А кто знает, что способны допустить Мать и Отец в своем молчании? Что нам известно об их желаниях?

– Плохо же ты заботишься о своей сестре, – холодно отвечала она, оглядываясь по сторонам. – Может быть, просто бросишь меня в лесу на съедение волкам? Уходи. Я тоже тебя знать не хочу. Сообщи своим друзьям из Таламаски, где ты меня оставил, вдруг они окажутся столь любезны, что предложат мне кровь. Уходи. Убирайся прочь! Ты мне не нужен!

Хотя вплоть до этой секунды я прислушивался к каждому ее слову, я оставил ее.

Прошло несколько часов. Я мчался по небу, не замечая, куда лечу, и восхищался открывавшимся внизу, в тумане, пейзажем.

Оказывается, я стал значительно могущественнее! При желании я легко мог бы добраться до Англии.

Я увидел горы, затем море, но тут мне стало так плохо на душе, что оставалось только одно – приказать себе вернуться к ней.

Бьянка, что я наделал?

Бьянка, умоляю, дождись меня!

Я каким-то образом нашел обратный путь сквозь темное ночное небо. Я нашел ее в углу каменной комнаты. Она оставалась сдержанной и хладнокровной, как в святилище, но когда я упал перед ней на колени, она наклонилась и раскрыла объятия.

Целуя ее, я всхлипывал:

– Красавица Бьянка, красавица Бьянка, прости, прости, любимая!

– Мариус, я люблю тебя всем сердцем и буду любить всегда. – Теперь мы оба самозабвенно рыдали. – Дорогой мой Мариус, я никогда никого не любила так, как тебя. Прости меня.

Что нам оставалось? Мы проплакали целую вечность, а потом я отнес ее домой, в святилище, и успокаивал, причесывая ее, вплетая в волосы тонкие нитки жемчуга, пока она не превратилась в воплощение чудесной красоты.

– Что я хотела сказать, сама не знаю, – каялась она. – Конечно, им нельзя доверять. А покажи ты им царя и царицу, вполне могла начаться ужасная анархия!

– Да, ты очень точно выразилась, – ответил я, – ужасная анархия. – Я быстро глянул на два неподвижных бесстрастных лица. – Ты должна понять... Пожалуйста, если любишь меня, пойми, какая в них заключена сила. – Я внезапно замолчал. – Видишь ли, я скорблю по их безмолвию, но, возможно, они сделали такой выбор, чтобы сохранить мир и покой для всеобщего блага.

Такова была сущность проблемы, и мы оба это сознавали.

Я страшился того, что может произойти, если Акаша встанет со своего трона, заговорит или сойдет с места. Разум подсказывал мне, что может произойти катастрофа.

И все же в ту ночь, как и во все остальные, я верил, что если Акаша очнется, от нее будет исходить божественная благодать.

Едва Бьянка заснула, как я опустился на колени в привычной почтительной манере.

– Мать, я жажду твоей крови, – прошептал я и раскрыл ладони. – Позволь прикоснуться к тебе с любовью. Скажи, неужели я допустил ошибку? Неужели нужно было допустить в твой храм приверженцев сатаны? Неужели нужно было открыть твою красоту Сантино?

Я закрыл глаза. И открыл.

– О Неизменные, – тихо проговорил я, – ответьте мне.

Я приблизился к ней и прижался ртом к ее горлу. Я пронзил зубами хрупкую белую кожу, и в мои губы медленно потекла густая кровь.

Вокруг меня вырос сад. Да, самое любимое видение. То был весенний монастырский сад, восхитительный, чудесный, а рядом стоял мой священник. Мы с ним прогуливались под чистыми церковными сводами. Видение высшего порядка – насыщенные цвета, яркие детали – я мог рассмотреть горы, обступившие монастырь. Я бессмертен, сказал я.

Сад поблек. Я видел, как со стен стирается краска.

Я оказался в полуночном лесу. Свет луны озарил нескольких темных лошадей, впряженных в черную карету. Карета пролетела мимо меня по дороге, из-под огромных колес взметнулась пыль. Следом ехал отряд сопровождающих, одетых в черные ливреи.

Пандора.

Очнулся я на груди у Акаши, прижавшись лбом к ее шее, сжимая левой рукой ее правое плечо. Мне было так хорошо, что не хотелось уходить, а огоньки ламп и свечей слились в моих глазах в единое золотое мерцание, подобно тому, каким я воспринимал свет в длинных обеденных залах венецианских дворцов.

Наконец я нежно поцеловал ее и удалился, чтобы лечь на место и обнять Бьянку.

Мысли мои пришли в беспорядок. Я понимал, что настало время найти новое жилище, и знал, что в наших горах скоро появятся незваные гости.

Городок у подножия горы вырос и процветал.

Но самое ужасное открытие, сделанное той ночью, заключалось в том, что мы с Бьянкой можем поссориться, что устойчивый мир наших отношений можно жестоко и бесповоротно нарушить. И что я при первых же резких словах моего бриллианта я способен впасть в подлинное умопомешательство.

Что меня так удивило? Разве я забыл о болезненных ссорах с Пандорой? Пора бы понять, что во гневе Мариус уже не Мариус. Запомнить и никогда не забывать.

Глава 30

На следующую ночь мы выследили двух разбойников, промышлявших на расположенных более низко горных перевалах. Кровь оказалась хороша, и после небольшого пира мы отправились в небольшой немецкий городок, чтобы посетить таверну.

Нас приняли за мужа и жену, мы уселись за стол и несколько часов проговорили за подогретым вином.

Я поведал Бьянке обо всем, что знал о Тех, Кого Следует Оберегать. Я рассказал ей о египетских легендах – как много веков назад любители поживиться Священной Кровью сковали Отца и Мать и заставили служить дурным целям. Как сама Акаша пришла ко мне в видениях, умоляя вывезти ее из Египта.

Я рассказал ей о тех случая, когда Акаша обращалась ко мне во Крови. И только под самый конец объяснил, что за истинное чудо свершилось в тот миг, когда Священные Прародители отворили дверь альпийского святилища, когда у меня не хватило сил сдвинуть ее с места.

– Нужен ли я им? – спросил я, заглядывая Бьянке в глаза. – Никак не пойму. Вот в чем весь ужас. Хотят ли они, чтобы их увидели остальные? Мне и это неведомо.

Но позволь сделать последнее признание. Вчера ночью я так сильно рассердился, потому что много веков назад, впервые испив крови Матери, Пандора исполнилась мечтаний вернуть Священным Прародителям старый культ. То есть тот самый культ, что породил среди друидов легенду о богах рощи, тот самый культ, истоки которого нужно искать в египетских замках.

Я пришел в бешенство оттого, что Пандора поверила в подобную ерунду, и прямо в ночь создания Пандоры разбил ее мечты железной логикой. Я пошел еще дальше. Я заколотил кулаками по груди Матери и потребовал, чтобы она нас рассудила.

Бьянка пришла в изумление.

– Угадай, что произошло? – спросил я.

– Ничего. Мать не ответила. Я кивнул.

– Она не стала ни упрекать меня, ни наказывать. Возможно, Мать в самом деле привела ко мне Пандору. Есть вещи, которых мы никогда не узнаем. Но прошу, пойми – я боюсь самой мысли о том, что Священных Прародителей возведут в ранг богов. Да, Бьянка, мы бессмертны, у нас есть царь и царица, но ни на минуту нельзя впадать в заблуждение, считая, что мы их понимаем.

Она кивала в такт моим словам. Она долго взвешивала услышанное, а потом сказала:

– Я глубоко ошиблась. Я была не права.

– Не во всем, – ответил я. – Возможно, если бы Амадео в свое время увидел царя и царицу, он сбежал бы от римских фанатиков и вернулся к нам. Но есть и другая сторона вопроса.

– Какая?

– Знай он секрет Матери и Отца, Сантино мог бы заставить его выдать тайну и демоны вернулись бы в Венецию искать меня. И смогли бы найти нас обоих.

– Ах да, истинная правда, – сказала она. – Кажется, я начинаю понимать.

Сидя в таверне, мы совершенно перестали смущаться. Смертные не обращали на нас внимания. Я негромким голосом продолжал свою повесть и рассказал, как однажды Маэл с моего разрешения попробовал испить крови Акаши, а Энкил его остановил.

Я описал ей страшный конец Эвдоксии. И объяснил, что заставило меня покинуть Константинополь.

– Любимая, ты обладаешь удивительным качеством, – добавил я, – тебе можно рассказывать все. С Пандорой я так не умел. И с Амадео тоже.

Она протянула руку и погладила меня по левой щеке.

– Мариус, – сказала она. – Ты можешь не стесняться говорить о Пандоре. Даже не думай, что я не смогу понять твоей любви к Пандоре.

Я долго, слишком долго обдумывал ее слова. Потом взял ее за правую руку и поцеловал нежные пальцы.

– Послушай, любимая, – сказал я. – В каждой молитве я спрашиваю царицу, позволит ли она тебе выпить ее крови. Но однозначного ответа нет. А после того, что произошло на моих глазах с Эвдоксией и Маэлом, я не могу подвести тебя к ней. Поэтому я буду продолжать давать тебе мою кровь, пока она прибавляет тебе сил, но...

– Я все понимаю, – отозвалась она.

Я перегнулся через стол и поцеловал ее.

– Вчера благодаря внезапному приступу злости я открыл много нового. Например, что я не могу без тебя жить. Но не только. Я могу без труда преодолевать огромные расстояния. И подозреваю, что остальные способности несоизмеримо выросли. Нужно проверить себя. Необходимо выяснить, что понадобится, чтобы победить тех демонов, если они снова появятся. И сегодня я собираюсь устроить испытание своей способности летать.

– То есть ты собираешься перенести меня обратно в святилище и отправиться в Англию.

Я кивнул.

– Сегодня полнолуние, Бьянка. Мне нужно увидеть Британские острова при свете луны. Я должен своими глазами убедиться в существовании ордена Таламаски. С трудом верится в подобную чистоту.

– А почему мне с тобой нельзя?

– Я должен иметь возможность двигаться быстро. А в случае опасности – еще быстрее. В конце концов, это смертные. И Рэймонд Галлант – лишь один из них.

– Тогда будь осторожен, любимый, – ответила она. – Теперь ты еще лучше знаешь, что я тебя просто обожаю.

В тот момент казалось, что мы больше никогда не поссоримся, это немыслимо. А самое главное в жизни – сохранить ее рядом с собой навсегда.

Мы вышли из таверны навстречу темной ночи, я завернул ее в плащ и, поцеловав в лоб, поднял ее в поднебесье и помчал домой.

Когда я уходил, до полуночи оставалось два часа, и я планировал до наступления утра повидаться с Рэймондом Галлан том.

С нашей встречи в Венеции минуло немало лет. Тогда он был юношей, а в то время, когда я написал письмо, наверное, достиг средних лет.

И пока я готовился к путешествию, мне пришло в голову, что, возможно, его уже нет среди живых.

В самом деле, ужасная мысль.

Но я верил в его рассказ о Таламаске и твердо решил пообщаться с ними.

Взлетая навстречу звездам, я с такой остротой ощутил божественную усладу Заоблачного дара, что чуть не забылся в восторженных грезах, паря над островом Британия, и устремился к тому месту, откуда прекрасно виднелась граница меж сушей и морем, не желая слишком рано коснуться земной тверди.

Но в последние годы я успел просмотреть немало карт, чтобы установить местонахождение Восточной Англии, и, завидев внизу огромный замок с десятью круглыми башнями, я узнал Лорвич, изображенный на золотой монете, подаренной мне много лет назад Рэймондом Галлантом.

Увидев размеры замка, я несколько засомневался, но повелел себе опуститься на склоне крутой горы, стоявшей неподалеку. Глубинный сверхъестественный инстинкт подсказывал, что я попал туда, куда нужно.

Я зашагал к замку и обнаружил, что воздух здесь холодный, не теплее, чем в оставшихся позади Альпах. Лес, наверняка вырубленный в свое время во имя безопасности замка, поднимался снова, и в целом пейзаж мне понравился – я получил удовольствие от прогулки.

Для путешествия я надел свободный, подбитый мехом плащ, снятый с одной из жертв.

При себе я имел привычное оружие – широкий короткий палаш и кинжал. Под плащом меня согревала бархатная туника, длиннее, чем было принято в те времена, но мода меня мало заботила. Новые туфли я купил у сапожника в Женеве.

Судя по архитектуре, замку было около пятисот лет – вероятно, его построили во времена Вильгельма Завоевателя. Я предположил, что когда-то здесь были ров и подъемный мост, но эти элементы давно утратили значение. Впереди, освещенная факелами, ждала внушительных размеров дверь.

Оказавшись рядом, я потянул за веревку и услышал, как по внутреннему двору разнесся громкий звон.

Вскоре кто-то поспешил к двери, и тут я осознал, что совершил любопытную оплошность. Я так почтительно отнесся к ордену исследователей, что не стал «прислушиваться» у стены, чтобы получше узнать их. Я не стал задерживаться под освещенными окнами башен.

И теперь я, странная личность с темной кожей и голубыми глазами, обескураженно предстал перед привратником.

Отворившему дверь юноше было не больше семнадцати, и хотя мой громкий призыв явно разбудил его, он сохранял невозмутимость.

– Я ищу замок Лорвич, – сказал я, – что в Восточной Англии. Я попал в нужное место?

– В нужное, – ответил юноша, протирая сонные глаза, прислонившись к двери. – А по какой причине, осмелюсь спросить?

– Я ищу Таламаску, – объяснил я.

Юноша кивнул и широко открыл дверь. Я вошел в просторный внутренний двор, где рядами стояли повозки и кареты. Из конюшен доносилось всхрапывание лошадей.

– Я ищу Рэймонда Галланта, – сказал я юноше.

– Вот как! – воскликнул он, словно ждал именно этих волшебных слов. И провел меня в глубину двора, затворив гигантскую деревянную дверь. – Я отведу вас в зал, где вы сможете подождать, – сказал он. – Думаю, Рэймонд Галлант сейчас спит.

Но он жив, подумал я, главное – он жив. Я уловил запах множества смертных. Запах недавно приготовленной пищи. Запах дубовых поленьев в каминах. Подняв глаза к небу, я заметил клубы бледного дыма, поднимавшегося от труб.

Без дальнейших расспросов меня провели по извилистой каменной лестнице в одну из башен. Я снова и снова выглядывал из маленьких окон посмотреть на промозглую землю. Я увидел смутные очертания близлежащего городка. Я видел лоскутки фермерских полей. Все казалось совершенно мирным.

Наконец юноша прикрепил факел к стене, зажег от него свечу и открыл две резные двери, ведущие в огромный зал с небольшим количеством превосходной мебели.

Мне уже давно не попадались резные столы и стулья, а также хорошие гобелены. Давно не видывал я и богатых золотых подсвечников и красивых сундуков с бархатными покрывалами.

Настоящий праздник для глаз! Я уже собирался сесть, когда в комнату вбежал проворный старик со струящимися седыми волосами, облаченный в длинную плотную белую ночную сорочку, который взглянул на меня блестящими серыми глазами и воскликнул:

– Мариус!

Это и был Рэймонд Галлант, Рэймонд Галлант незадолго до своей кончины. Первые секунды нашей встречи доставили мне невыразимое удовольствие с примесью боли.

– Рэймонд, – ответил я, простер руки и нежно заключил его в объятия. Какая хрупкость! Я расцеловал его в щеки. Я нежно отстранил его, чтобы рассмотреть получше.

Волосы по-прежнему оставались густыми, да и на лбу не прибавилось морщин. А когда он улыбался, я узнавал в нем юношу из Венеции.

– Мариус, как чудесно видеть вас, – вскричал он. – Почему вы больше не написали?

– Рэймонд, я пришел к вам. Я не слежу за временем, для нас оно течет иначе. Я пришел, я здесь и я рад нашей встрече.

Он остановился, внезапно повернулся справа налево и склонил голову набок. Казалось, он все тот же быстрый и гибкий смертный. Он прислушивался.

– Все поняли, что вы здесь, – объяснил он, – но не волнуйтесь, они не посмеют войти в эту комнату. Они подчиняются дисциплине. Они знают, что я им не позволю.

Я тоже прислушался, и его слова подтвердились. По всему огромному дому смертные ощущали мое присутствие. Среди жителей попадались телепаты. А многие обладали необычайно острым слухом.

Но я не обнаружил присутствия сверхъестественных чудес. Ни намека на «отступника», описанного в письме.

Но и ни следа враждебности. Тем не менее я отметил, что поблизости находится окно, и, обнаружив, что оно зарешечено, но открыто и впускает в зал ночной воздух, подумал, смогу ли я при необходимости быстро сломать решетку. Наверное, смогу, решил я. На самом деле я не испытывал страха перед Таламаской, потому что она, по-видимому, не испытывала страха передо мной и беспечно открыла мне двери.

– Садитесь же, Мариус! – пригласил Рэймонд и потянул меня к огромному камину. Я старался скрывать озабоченность при взгляде на его исхудавшие беспомощные руки или худые плечи. Я вознес хвалу богам за то, что пришел сегодня и застал его живым.

Он подозвал сонного мальчика, не отходившего от двери.

– Эдгар, будь добр, принеси огня, разожги камин. Мариус, простите меня, – обратился он ко мне, – но я совсем замерз. Вы не против? Я понимаю, что с вами произошло.

– Нет-нет, я вовсе не против, Рэймонд, – возразил я. – Не могу же я из-за того несчастья вечно бояться огня. Я не только исцелился, я стал сильнее прежнего. Такая вот загадка. А вы, сколько вам лет? Скажите мне, Рэймонд, я не могу угадать.

– Восемьдесят, Мариус, – улыбнулся он. – Вы не знаете, как я мечтал, что вы приедете ко мне. Мне столько нужно было вам рассказать! Я не смел писать в письме.

– И правильно сделали, – ответил я, – ибо письмо было прочитано посторонним, кто знает, что могло бы произойти? Но вышло так, что получивший послание священник мало что смог разобрать. Однако я все понимаю.

Он сделал движение по направлению к двери. В комнату немедленно вошли двое молодых людей, и я определил, что они принадлежат к числу простолюдинов, как и Эдгар, деловито занимающийся огнем. Над каминной доской красовались вырезанные из камня горгульи. Мне они понравились.

– Два кресла, – сказал Рэймонд юношам. – Давайте побеседуем. Присядем, и я все расскажу.

– Почему вы так щедры ко мне, Рэймонд? – спросил я. Мне очень хотелось успокоить его, унять волнение. Но он ободряюще улыбнулся мне, взял под локоть и направил к расставленным у очага деревянным креслам, и я понял, что мое утешение здесь не требуется.

– Я просто очень разволновался, старый друг, – сказал он. – Не стоит обо мне беспокоиться. Садитесь же. Вам достаточно удобно?

Кресла, как и прочие предметы обстановки, покрывала резьба, а подлокотники были выполнены в форме львиных лап. Я нашел их не только красивыми, но и удобными. Я поглядел на многочисленные полки с книгами и вновь задумался, почему все библиотеки оказывают на меня одновременно успокоительное и искусительное воздействие. Я подумал о книгах сожженных и книгах потерянных.

Да будет ваша Таламаска надежным хранилищем книг, пожелал я.

– Я несколько десятков лет провел в каменных стенах, – приглушенно ответил я. – Мне вполне удобно. Вы не отошлете мальчиков?

– Да-да, конечно, позвольте им только принести мне теплого вина, – сказал он. – Мне оно необходимо.

– Непременно, и корю себя за невнимательность, – отвечал я.

Мы сидели лицом друг к другу, в камине разгорались, потрескивая, дубовые дрова, источая дивный аромат и тепло, приятное, признаюсь, даже для меня.

Один из мальчиков принес Рэймонду красный бархатный халат, облачившись в который он уже не казался таким хрупким. Его лицо сияло, щеки приобрели настоящий розовый оттенок, и я легко узнавал черты старого знакомого.

– Друг мог, на случай, если между нами что-нибудь произойдет, – сказал он, – позвольте сообщить, что она не изменяет старым привычкам и по-прежнему переезжает по Европе из города в город. Но никогда не заглядывает в Англию; думаю, им не хочется пересекать море, хотя, вопреки фольклору, не сомневаюсь, что они способны преодолевать водные преграды.

Я рассмеялся.

– Так говорит фольклор? Что мы не можем преодолевать водные преграды? Чепуха! – Мне хотелось рассказать больше, но засомневался, мудро ли поступаю.

По-видимому, он не заметил моих колебаний и продолжал:

– В последние несколько десятилетий она путешествует под именем маркизы де Мальврие, а ее спутник называет себя маркизом того же рода, хотя при дворе чаще появляется она, чем он. Их видели в России, в Баварии, в Саксонии – в странах, где в почете старинные церемонии. Похоже, им периодически требуется посещать придворные балы и пышные католические обряды. Но не забывайте, что все эти сведения я собрал из самых разных источников. Я ни в чем до конца не уверен.

Рядом с ним на невысокий столик поставили теплое вино. Он поднял чашу. Его руки дрожали. Он сделал глоток.

– Но как к вам поступают эти отчеты? – завороженно спросил я. Вне всякого сомнения, он говорил правду. Но я не переставал слышать, что многочисленные обитатели дома в тишине ожидают какого-то призыва.

– Не обращайте внимания, – сказал он. – Что они могут вынести из этой аудиенции? Все они верные члены ордена. Возвращаясь к вашим вопросам, мы иногда путешествуем под видом священников, чтобы собрать информацию о тех, кого называем вампирами. Мы наводим справки о таинственных смертях. И получаем данные, бессмысленные для остальных, но важные для нас.

– Понятно. И вы записываете имена, когда их называют в России, Саксонии и Баварии.

– Именно так. Я же назвал фамилию – де Мальврие. Они питают к ней особую слабость. Я должен еще кое-что добавить.

– Прошу вас.

– Несколько раз мы находили на стенах церквей надпись «Пандора».

– Вот как! – сказал я, отчаянно пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. – Она хочет, чтобы я ее нашел. – Я сделал паузу. – Мне тяжело говорить. Не уверен, что ее сопровождающему вообще известно это имя. Как же тяжело! Но почему вы мне помогаете?

– Клянусь собственной жизнью, не знаю, – ответил он. – Разве что я верю в вас.

– Что значит – верите в меня? Верите, что я чудо? Что я демон? Скажите, Рэймонд, во что вы верите? Хотя в конечном счете это не имеет значения. Наши поступки продиктованы велениями сердца.

– Мариус, друг мой. – Он наклонился вперед и правой рукой дотронулся до моего колена. – Тогда в Венеции, где я шпионил за вами, я обращался к вам с самыми чистыми помыслами. Тогда же я прочел ваши мысли. И понял, что вы убиваете только отбросы общества, истребляющие собственных братьев и сестер.

– Истинная правда, Рэймонд, и Пандора тоже всегда так поступала. А сейчас?

– Думаю, да, – сказал он, – ибо жертвами каждого страшного преступления, связанного с вампирами, становятся люди, виновные в нескольких убийствах. Как видите, мне несложно вам помогать.

– Так значит, она верна нашей клятве, – прошептал я. – Я-то думал, она изменилась под влиянием своего сурового спутника.

Я внимательно поглядел на Рэймонда, с каждой секундой все острее узнавая в нем того молодого человека, с которым познакомился в Венеции. Мне становилось грустно. Ужасная перемена! И чем глубже я переживал, тем сильнее старался скрыть эмоции.

Что мои страдания перед наглядным торжеством старости? Пустое.

– Где ее видели в последний раз? – спросил я.

– Что касается этого вопроса, я попытаюсь дать свою интерпретацию ее поведения, если позволите. В своих странствиях они придерживаются определенной системы. Они передвигаются приблизительно кругами, снова и снова возвращаясь в один и тот же город. Как только они побывают в том городе, они начинают кружить по спирали, пока не удаляются на предельное расстояние – в Россию. Говоря о центральном городе, я имею в виду Дрезден.

– Дрезден! – воскликнул я. – Что это за место? Никогда там не бывал.

– О, ему никогда не сравниться с вашими потрясающими городами. Не равняться ему ни с Парижем, ни с Лондоном. Но Дрезден – столица Саксонии, расположенная на реке Эльбе. Герцоги, правители Саксонии, всячески старались его украсить. И создания эти – Пандора и ее спутник – неизменно, постоянно возвращаются в Дрезден. Могут отсутствовать двадцать лет, но непременно вернутся.

Я не знал, что сказать от волнения. Должен ли я расшифровать систему передвижений Пандоры? Она продумала свой путь, чтобы я его распознал? Сплела гигантскую круговую паутину, чтобы я рано или поздно попался в нее?

Иначе зачем Пандоре со спутником придерживаться такого образа жизни? Я не видел другой причины. Но как я посмел решить, что она вообще меня помнит? Она ведь написала на церковной стене свое имя, не мое.

Наконец я тяжело вздохнул.

– Как объяснить вам важность этого рассказа? – спросил я. – Вы принесли мне чудесные новости. Теперь я ее найду.

– А теперь, – доверительным тоном произнес он, – не перейти ли нам ко второй теме, затронутой в моем письме?

– Амадео, – прошептал я. – Что случилось с тем отступником? Я не чувствую здесь присутствия тех, кто пьет кровь. Я не ошибся? Он либо очень далеко, либо и вовсе покинул вас.

– Тот монстр ушел от нас вскоре после того, как я отправил письмо. Обнаружив, что может охотиться в сельской местности, он исчез. Мы не сумели его контролировать. Он не обращал внимания на призывы питаться только кровью преступников. Я даже не знаю, жив ли он.

– Вам следует принять меры предосторожности, – сказал я и осмотрел просторный каменный зал. – Пожалуй, ваш замок внушает уважение своими размерами и прочностью. Однако мы говорим о том, кто пьет кровь.

Он кивнул.

– Мы хорошо защищены, Мариус. Поверьте на слово, мы не каждого принимаем так, как вас. Но вы не желаете выслушать, что он рассказал нам?

Я склонил голову. Я знал, о чем поведает Рэймонд.

– Приверженцы сатаны, – заговорил я более конкретными словами, – те самые, что сожгли мой дом в Венеции, теперь охотятся на жителей Парижа. А мой блестящий ученик с каштановыми волосами, Амадео, по сию пору руководит ими?

– Насколько нам известно, да, – ответил он. – Они очень хитры. Они убивают бедняков, больных, изгоев. Ренегат, рассказавший нам подробности, объяснил, что они опасаются так называемых «освещенных мест». У них принято считать, что Бог не велит им носить дорогую одежду или входить в церкви. Ваш Амадео теперь известен под другим именем – Арман. Ренегат говорил, что Арман пылает рвением новообращенного.

От отчаяния я не знал, что сказать.

Я закрыл глаза, а открыв, увидел перед собой разгоревшийся в глубоком камине огонь.

Я медленно перевел взгляд на внимательно взиравшего на меня Рэймонда Галланта.

– Теперь я рассказал вам все.

Я улыбнулся ему смутной, грустной улыбкой и кивнул.

– Вы поистине щедры ко мне. В прошлом, когда ко мне проявляли щедрость, я вынимал из туники кошель золота. Но разве вам нужны деньги?

– Не нужны, – подтвердил он, качая головой. – Нам не нужно золота. Золото у нас всегда водилось в изобилии. Что за жизнь без золота? Но нам его хватает.

– Тогда чем я могу отплатить вам? – спросил я. – Я у вас в долгу. С той самой ночи, когда мы беседовали в Венеции.

– Поговорите с несколькими членами ордена, – ответил он. – Позвольте им войти в комнату. Позвольте увидеться с вами. Задать вопросы. Этим вы меня очень обяжете. Говорите им, что считаете нужным. Но создайте для них истину, которую они запишут для изучения остальными.

– С удовольствием, Рэймонд, но только не в этой библиотеке, невзирая на всю ее красоту. Мы должны находиться на открытом месте. У меня инстинктивный страх перед смертными, которым известна моя тайна. – Я замолчал. – Даже не припомню, чтобы мня окружали подобные люди.

Он поразмыслил и ответил:

– Во дворе слишком шумно, слишком близко к конюшням. Давайте встретимся на крыше одной из башен. Там холодно, но я скажу им одеться потеплее.

– Давайте выберем для нашей цели Южную башню, – предложил я. – Только приходите без факелов. Ночь ясная, полнолуние, все смогут меня рассмотреть.

Я выскользнул из комнаты, поспешно спустился по лестнице и без труда покинул замок через узкое каменное окно. Со сверхъестественной скоростью я поднялся на стены Южной башни и там, на умеренном ветру, поджидал, пока вокруг соберутся смертные.

Конечно, им показалось, что я перенесся туда благодаря магии, но я не собирался их разуверять.

Через четверть часа все поднялись на крышу – около двадцати хорошо одетых мужчин, молодых и старых, и две красивые женщины. Они встали в круг, я оказался в центре.

Никаких факелов. Явная опасность не угрожала.

Я позволил им рассмотреть меня и сформировать любой образ, какой пришелся бы им по душе, а потом заговорил:

– Непременно скажите, что вы хотите узнать. Со своей стороны, я открытым текстом сообщаю, что принадлежу к числу тех, кто пьет кровь. Я прожил не одну сотню лет, но прекрасно помню себя молодым. Тогда я жил в Риме эпохи империи. Можете это записать. Душой я остался в тех временах. Я не изменяю своему прошлому.

Повисла тишина, но тут Рэймонд засыпал меня вопросами.

Да, у нас есть свое «происхождение», объяснил я, но открыть его я не могу. Да, по прошествии времени мы становимся значительно сильнее. Да, мы по большей части живем в одиночку или тщательно выбираем себе спутников. Да, мы можем передавать свой дар другим. Нет, мы не жестоки по природе и испытываем глубокую любовь к смертным, что часто вызывает духовный разлад.

Затем последовало множество других мелких вопросов. Я старался отвечать как можно яснее. Но ничего не сказал о нашей беспомощности перед солнцем и огнем. Относительно «собраний вампиров» в Париже и в Риме я практически ничего не знал.

Наконец я сказал:

– Мне пора уходить. Я должен проделать до заката несколько сотен миль. Я обосновался в другой стране.

– Но как вы перемещаетесь? – спросил один из ученых.

– По ветру, – ответил я. – Это дар, который развился во мне с веками.

Я подошел к Рэймонду, крепко обнял его и, обернувшись к небольшой группе смертных, предложил им подойти и дотронуться до меня, убедиться, что я настоящий.

Я отошел на шаг, достал кинжал, порезал себе руку и протянул к ним ладонь, чтобы они посмотрели, как затягивается плоть.

Они ахнули от изумления.

– Мне пора. Рэймонд, примите мою благодарность и любовь.

– Подождите! – сказал самый дряхлый старик. Он держался поодаль, опираясь на палку, напряженно внимая каждому моему слову. – У меня к вам последний вопрос, Мариус.

– Задавайте, – тотчас предложил я.

– Вы что-нибудь знаете о нашем происхождении?

Я сперва не понял, о чем речь. Что подразумевал его вопрос? Рэймонд помог мне:

– Вам что-нибудь известно о том, как появилась Таламаска?

– Нет, – в тихом изумлении ответил я.

Они погрузились в молчание, и я догадался, что они сами точно не знают, как возникла Таламаска. И мне вспомнилось, что при нашей первой встрече Рэймонд уже упоминал об этом.

– Надеюсь, вы найдете ответы на свои вопросы, – сказал я и растворился в темноте.

Но далеко не ушел. Я сделал то, что должен был сделать с самого начала. Я парил неподалеку, выбрав место, где меня нельзя было ни увидеть, ни услышать. И послушал, как они бродят по башням и библиотекам.

Таинственные, упорные, преданные.

Я решил, что как-нибудь в будущем вернусь, чтобы узнать их получше. Но сейчас нужно возвращаться в святилище, к Бьянке.

Когда я появился в благословенном склепе, она еще не спала. И я увидел, что она зажгла сотню свечей.

Иногда я забывал об этой церемонии и обрадовался, что она вспомнила.

– Ты доволен посещением Таламаски? – спросила она с неподдельным интересом. На ее лице появилось выражение обманчивого простодушия, неизменно побуждавшее меня рассказывать ей все без утайки.

– Мне очень понравилось. Выяснилось, что они и в самом деле честные исследователи. Я дал им все сведения, какие смог – но, разумеется, рассказал далеко не все, что знал. Не бойся, я не наделал глупостей. Они ищут только знаний, и я дал им предостаточно пищи для размышлений.

Она прищурилась, не вполне представляя себе, что такое Таламаска. Я ее прекрасно понимал.

Я сел рядом, притянул ее к себе и укрыл нас обоих меховым плащом.

– Ты пахнешь приятным холодным ветром, – сказала она. – Наверное, мы созданы, чтобы жить, не покидая святилища, жить в холодном небе и бесприютных горах.

Я не ответил, но думал только об одном: далеком городе Дрездене. Рано или поздно Пандора всегда возвращается в Дрезден.

Глава 31

До нашей встречи с Пандорой оставалось сто лет. За этот срок мои возможности невероятно возросли. В ночь после возвращения из Таламаски я устроил себе серьезнейшую проверку и убедился, что больше никогда, никогда не стану жертвой банды Сантино. Много ночей Бьянке приходилось оставаться одной, пока я испытывал свои преимущества.

И как только я всецело уверился в своей быстроте, силе Огненного дара и великой способности убивать невидимым ударом, я посетил Париж с единственной мыслью – проследить за собранием Амадео.

Отправляясь в рискованный путь, я поведал свой план Бьянке, и она опять принялась умолять меня не играть с огнем.

– Нет, отпусти меня, – ответил я. – При желании я, наверное, смогу услышать его голос на расстоянии нескольких миль. Но мне нужно твердо убедиться в истинности того, что я вижу и слышу. И еще. Я не испытываю желания его перевоспитывать.

Она опечалилась, но, видимо, поняла мои чувства. Она заняла привычное место в углу святилища и кивнула, вырвав обещание проявлять величайшую осторожность.

Попав в Париж, я с помощью могущественного дара Очарования выманил из комнаты в уютном трактире одного убийцу и выпил его кровь, а потом нашел себе укрытие в высокой колокольне собора Парижской Богоматери, чтобы беспрепятственно следить за негодяями.

Выяснилось, что огромная стая отвратительных, исполненных ненависти хищников избрала местом обитания парижские катакомбы, подобно тем, что сохранились в Италии со времен Древнего Рима.

Катакомбы располагались под погостом, носившим название кладбище Невинных Мучеников, – трагически уместные слова! Я уловил клятвы и распевы, подходившие разве что для слабоумных, предваряющие ночной поход жестокости и смерти, направленный на жителей Парижа.

– Все за сатану, все за Зверя, все на службу Господа, вернемся к покаянию!

Не составило труда, просмотрев чужие мысли, определить, где находится мой Амадео, и через час с небольшим я уже неотступно наблюдал за ним с птичьей высоты, глядя, как он шагает по узкой средневековой улочке, не подозревая о моем присутствии. Мне оставалось лишь горько молчать.

Одетый в лохмотья, со свалявшимися грязными волосами, он нашел первую жертву и причинил ей перед смертью такую боль, что я пришел в ужас.

Час или даже больше следил я, как он продолжает свой путь, утолив жажду очередным злополучным полуночником, а потом, описав круг, возвращается к огромному кладбищу.

Прислонившись к холодной каменной стене колокольни, я услышал, как он, спустившись глубоко под землю, созывает свое, как он выразился, «собрание», и требует от каждого отчета в том, как он во имя любви к Господу изводил сегодня местное население.

– Дети Тьмы, рассвет уже близко. Пусть каждый откроет мне свою душу.

Уверенный, чистый голос. Ни тени сомнения в словах. Как быстро он наказывает Детей Сатаны, если им не удается безжалостно расправляться со смертными. Из уст знакомого мне когда-то мальчика исходил голос мужчины. У меня мурашки побежали по спине.

– Зачем тебе дан Темный дар? – спросил он у одного увальня. – Завтра ночью ты умрешь дважды. И если все вы не проявите большего рвения, я покараю вас за грехи и наберу в собрание новичков.

Я не мог дальше слушать. Меня переполняло отвращение.

Я мечтал спуститься в подземный мир, сжечь его последователей, вырвать его на свет и, приведя в святилище Тех, Кого Следует Оберегать, умолять отречься от избранной доли.

Но я не пошел за ним. Не смог.

Он провел среди них долгие годы; умом, телом и душой он принадлежал своим подчиненным; и ни один из моих уроков не заставил его обрести силу и восстать против них.

Он перестал быть моим Амадео. Я прибыл в Париж выяснить правду, и теперь все знал наверняка.

Меня охватила грусть. И отчаяние. Но, наверное, в ту ночь я оставил Париж лишь благодаря злости и отвращению, объяснив себе по существу, что он должен самостоятельно избавиться от темного образа мыслей. Я не смогу освободиться за него.

В Венеции я долго и тяжко работал над тем, чтобы стереть из его воспоминаний Печерскую лавру. Но теперь он нашел новый приют косных ритуалов и самоотречения. И годы, проведенные со мной, не смогли его защитить. Круг уже давным-давно замкнулся. Он снова стал монахом. Тем самым рабом Божьим, каким ощущал себя на Руси. И краткий период жизни в Венеции ничего не изменил.

Бьянка расстроилась от моего рассказа и пространных объяснений, но не стала ни на чем настаивать.

Нам, как всегда, было легко друг с другом. Она выслушала меня и без раздражения высказала свое мнение:

– Возможно, со временем ты передумаешь. Только у тебя хватит сил проникнуть туда и сразиться с теми, кто постарается его удержать, когда ты его похитишь. Думаю, это единственный способ – захватить его силой, настоять, чтобы он пошел с тобой и увидел Священных Прародителей. Я не обладаю подобными возможностями. Я только прошу, чтобы ты подумал и не принимал непоправимых решений.

– Даю слово, – ответил я, – никаких решений не принято. Но не думаю, чтобы вид Священных Прародителей изменил состояние души Амадео.

Я сделал паузу, все обдумал и продолжал уже более откровенно:

– Ты узнала о божественной чете не так давно. И мы оба видим в них потрясающую красоту. Но Амадео может увидеть нечто совсем иное. Помнишь, что я рассказывал о долгих веках, оставшихся позади? Священные Прародители не говорят. Священные Прародители не мстят. Священные Прародители ни о чем не просят.

– Понимаю, – отозвалась она.

Но на самом деле не понимала. Она слишком мало лет провела рядом с царем и царицей. При всем желании она не могла постичь весь смысл их пассивности.

Но я продолжал ненавязчиво убеждать ее:

– Амадео обладает определенными убеждениями и считает, что ему уготовано место в плане Господа Бога. Он может увидеть в Матери и Отце неразрешимую загадку языческой эры. Так мы не растопим его сердце. Не дадим ему тех сил, что он черпает у своей паствы. Поверь мне, Бьянка, он среди них главный; наш мальчик вырос; он превратился в мудреца так называемых Детей Тьмы.

Я вздохнул. На память пришла горькая картина – Сантино в Риме спросил меня, святые или нечестивцы Те, Кого Следует Оберегать.

Я пересказал это Бьянке.

– Ах, так ты с ним разговаривал! Ты никогда не упоминал об этом.

– О да, разговаривал. Я отверг его и оскорбил. Вместо того чтобы расправиться с ним, я занимался глупостями. Нужно было прикончить его в тот момент, когда он произнес слова «Те, Кого Следует Оберегать».

Она кивнула.

– Я начинаю понимать все лучше и лучше. Но надеюсь, что со временем ты еще вернешься в Париж и по крайней мере откроешься Амадео. Ведь они слабы, а ты можешь застать его врасплох на открытом месте, где...

– Я прекрасно понимаю, о чем ты, – ответил я. – Я никогда больше не позволю окружить себя кольцом огня. Возможно, я последую твоему совету. Но я слышал голос Амадео и не верю, что он может измениться. Стоит упомянуть еще кое-что. Амадео знает, как освободиться от собрания.

– Ты уверен?

– Да, вполне уверен. Амадео знает, как жить в светском мире, а благодаря моей крови он в десять раз сильнее тех, кто слушается его команд. Он может вырваться. Но предпочитает оставаться с ними.

– Мариус, – жалобно сказала она, – ты знаешь, как я люблю тебя и как мне не нравится тебе перечить.

– Нет, говори, что думаешь, – немедленно потребовал я.

– Подумай, сколько он выстрадал, – сказала она. – Он был совсем ребенком!

Я не мог не согласиться. Но ответил:

– Да, Бьянка, но он уже не ребенок. Он сохранил красивую внешность мальчика, которому я отдал Кровь, но превратился в патриарха праха. Вокруг Париж, чудесный Париж! Я видел, что он ходит по улицам совсем один. Его никто ни в чем не ограничивает. Он вполне мог бы охотиться на злодеев, как мы. Но он наслаждался невинной кровью, причем не один раз, а дважды.

– Ясно. Вот что тебя огорчило.

Я задумался.

– Верно. Я сам того не понял, но меня отвратили бессмысленные убийства. Я думал, дело в обращении со стаей. Но ты права. Причина – в двух жертвах, погибших ради жаркого горячего пира, когда Париж кишит замешанными в преступлениях смертными – только выбирай.

Она положила руку мне на ладонь.

– Если я и захочу похитить из логова одного из Детей Тьмы, – сказал я, – это будет Сантино.

– Нет, не смей появляться в Риме! Ты не знаешь, остались ли в собрании старожилы.

– Когда-нибудь, – пообещал я, – я там побываю. Когда я окончательно удостоверюсь в собственном могуществе и перестану сомневаться, хватит ли у меня бессердечия уничтожить целую группу себе подобных.

– Успокойся, – сказала она. – Прости меня.

Я умолк.

Она знала, сколько ночей я провел в одиночестве. Пришло время признаться, чем я занимался, пока бывал один. Пришло время приступить к выполнению тайного замысла. Впервые за всю нашу совместную жизнь я собирался возвести между нами стену, одновременно дав ей именно то, к чему она стремилась.

– Но оставим разговоры об Амадео, – предложил я. – У меня на уме более радостные события.

Она тотчас заинтересовалась. Она протянула руку и привычным жестом погладила мне лицо и волосы.

– Рассказывай.

– Сколько лет назад ты спрашивала, можем ли мы обзавестись собственным жильем?

– Ах, Мариус, не дразни меня! Разве такое возможно?

– Более чем возможно, милая, – ответил я, согретый ее лучезарной улыбкой. – Я подыскал прекрасное место, чудесный городок на реке Эльбе в Саксонии.

Она вознаградила меня поцелуем.

– Я много ночей путешествовал в одиночестве и позволил себе вольность – приобрел замок рядом с городом, он в довольно-таки плохом состоянии – надеюсь, ты простишь меня...

– Мариус, у тебя потрясающие новости! – вскричала она.

– Я уже потратил значительную сумму на восстановление замка – новые деревянные полы и лестницы, стеклянные окна, пышная обстановка.

– Замечательно, просто замечательно! – Она крепко обняла меня.

– Рад, что ты не сердишься, – сказал я, – ведь я так быстро все решил, и без тебя. Можно сказать, что я влюбился в это место и сразу пригласил торговцев мануфактурой и плотников. Я объяснил им, о чем мечтаю, и теперь они трудятся, выполняя мои указания.

– Да как же я могу сердиться? – спросила она. – Я хочу этого больше всего на свете.

– Нужно упомянуть о еще одном достоинстве замка. Хотя современная надстройка больше похожа на дворец, фундамент довольно старый. Основная часть фундамента заложена очень давно. Внизу есть огромные склепы и настоящее подземелье.

– Ты хочешь перевезти туда Священных Прародителей? – спросила она.

– Вот именно. Мне кажется, сейчас самое время. Тебе не хуже меня известно, что вокруг постоянно вырастают новые города. Мы уже не в изоляции. Да, я хочу перевезти Священных Прародителей.

– Если ты так считаешь, я не могу с тобой не согласиться. – Она не скрывала восторга. – Но там безопасно? Ведь ты перевез их сюда, подальше от города, как раз для того, чтобы не беспокоиться за их тайну.

Я все обдумал и ответил:

– Там безопасно. С течением веков мир бессмертных тоже меняется. Я больше не могу здесь оставаться. Поэтому я перевезу их в новое место. Там нет никого из тех, кто пьет кровь. В их поисках я обошел всю округу. Никого нет. Ни молодых. Ни старых. Я уверен, что там безопасно. Вероятно, самый правдивый ответ заключается в том, что я хочу их туда отвезти. Я хочу сменить дом. Я хочу жить среди новых гор и новых лесов.

– Понимаю, – сказала она. И повторила: – Как же я тебя понимаю! И я больше чем уверена, что они сумеют себя защитить. Нет, я не сомневаюсь, что ты им необходим, именно поэтому они в ту ночь открыли дверь и зажгли лампы. Я помню все так живо, словно это случилось вчера. Но я долго сидела здесь одна и глядела на них. Я много думала. Я считаю, что они смогут защититься от любого, кто попытается их обидеть.

Я с ней не спорил. Я не стал напоминать, что много веков назад они допустили, чтобы их выставили на солнце. Какой смысл? К тому же я знал, что она права. Они растопчут любого, кто захочет нанести им увечье.

– Ну же! – сказала она, заметив во мне перемену настроения. – Я слишком рада хорошим новостям. Порадуйся со мной.

Она не сдержалась и расцеловала меня. В тот миг она была сама невинность.

А я, я солгал ей, впервые в жизни солгал ей по-настоящему.

Я солгал, потому что ни словом не упомянул Пандору. Я солгал, потому что в душе не верил, будто она не испытывает к Пандоре ревности.

И я не смог сообщить ей, что в основании моего плана лежит любовь к Пандоре. А кто захочет раскрыть подобный замысел своей возлюбленной?

Я собирался поселиться в Дрездене. Я собирался прочно обосноваться в Дрездене. Я собирался оставаться рядом с Дрезденом каждую ночь, пока там не появится Пандора. И не мог ничего рассказать Бьянке.

Поэтому я притворился, что только ради нее устроил нам прелестный дом – хотя я действительно старался единственно для нее. Да, лишь для того, чтобы сделать ее счастливой. Но то была лишь часть правды.

Через месяц мы уже работали над новым святилищем, превращая темницу саксонского замка в место, достойное принять царя и царицу.

По длинным каменным лестницам не раз спускались ювелиры, художники и каменщики, чтобы украсить подземелье и создать там великолепную частную часовню.

Трон и подножие обили золотыми пластинами.

И снова я раздобыл подходящие бронзовые лампы, совершенно новые. И дорогие канделябры из золота и серебра.

Я в одиночку трудился над тяжелыми железными дверьми и сложным механизмом запора.

А сам замок, неоднократно перестроенный, как я уже сказал, скорее напоминал дворец. Он стоял в очаровательном месте на берегу Эльбы, окруженный лесом, где росли буки, дубы и березы. С плоской крыши открывался чудесный вид на реку, а выглянув из больших окон, можно было вдалеке увидеть Дрезден.

Конечно, нам никак нельзя было охотиться в Дрездене и в окрестных деревушках. Согласно давнему обычаю, мы планировали отправляться в дальние края. И собирались устраивать засады на лесных разбойников – наша излюбленная забава.

Бьянка находила поводы для беспокойства. И с неохотой призналась, что побаивается жить там, где ей нельзя будет без меня утолять голод.

– Дрезден достаточно велик, чтобы удовлетворить аппетит, – пообещал я, – если я не смогу перенести тебя в другое место. Вот увидишь. Это прекрасный город, правда, довольно молодой, но герцог Саксонский очень заботится о его развитии.

– Ты уверен? – спросила она.

– Вполне уверен. Повторяю, леса Саксонии и соседней Тюрингии кишат грабителями-убийцами, которых мы так любим выслеживать.

Она поразмыслила.

– Позволь напомнить, милая, – добавил я, – что ты в любую ночь можешь обрезать свои красивые белокурые локоны, не сомневаясь, что к утру они отрастут до прежней длины, и, переодевшись мужчиной, отправиться на охоту, воспользовавшись сверхъестественной силой и скоростью. Пожалуй, по прибытии мы устроим тебе тренировку.

– Да, ты позволишь? – взмолилась она.

– Конечно!

Бурные изъявления признательности привели меня в замешательство. Она осыпала меня благодарными поцелуями.

– Но я должен предостеречь тебя, – сказал я. – В местности, куда мы переезжаем, находится много деревень, а крестьяне твердо верят в существование ведьм и вампиров.

– Вампиров, – повторила она. – Это слово твоего друга из Таламаски.

– Да, – ответил я. – Необходимо каждый раз скрывать следы нашего пиршества. Иначе мы тут же станем местной легендой.

Она рассмеялась.

Наконец работы в замке – или в шлоссе, как выражаются в этой части света, – завершились, и мы начали приготовления к отъезду.

Но меня неотвязно тревожила еще одна мысль.

Наступила ночь, когда Бьянка заснула в углу, и я решился покончить с этим делом.

Я упал на колени на холодный мрамор и вознес молитву недвижимой, прекрасной Акаше, недвусмысленно спросив, позволит ли она Бьянке испить своей крови.

– Это нежное создание много лет провело рядом с тобой, – говорил я, – она любит тебя безоглядно. Я много раз давал ей своей крови, но разве может моя кровь сравниться с твоей? Я боюсь за нее, боюсь, что с ней станет, если нам придется расстаться. Умоляю, позволь ей испить. Дай ей бесценную силу.

В ответ я услышал лишь безмятежную тишину. Вокруг мерцали крохотные огоньки свечей и ламп, источавших аромат воска и масла, и в глазах царицы плясали отблески огня.

Но мне было видение – прелестная Бьянка, приникшая у груди царицы. И на одну божественную секунду мы оказались не в святилище, а в огромном саду. Деревья колыхались на ветру. Запахло цветами.

И я очнулся в святилище – на коленях, с простертыми руками.

Я шепотом обратился к Бьянке и сделал ей жест подойти. Она подчинилась, не представляя, что у меня на уме, а я подвел ее поближе к горлу царицы, прикрывая собой, чтобы принять на себя удар, если Энкил поднимет руку.

– Поцелуй ее шею, – прошептал я.

Бьянка дрожала. Она находилась на грани слез, но сделала все, как я сказал, и пронзила маленькими клыками кожу царицы. Я почувствовал, как ее тело застыло.

Свершилось!

Она пила и пила, и казалось, что я слышу, как бьются, соперничая друг с другом, два сердца – большое и крохотное, а потом Бьянка упала, и я принял ее в свои объятия, глядя, как затягиваются две ранки на горле Акаши.

Все было позади.

Удалившись в угол, я притянул к себе Бьянку.

Она взволнованно хватала ртом воздух, но потом успокоилась и свернулась рядом со мной. Она протянула ладонь и принялась ее рассматривать, и мы увидели, что ее кожа, сохранив цвет человеческой плоти, стала значительно бледнее.

Это событие принесло мне удивительное успокоение. Только сейчас я могу признаться в том, что оно для меня значило. Ибо, солгав Бьянке, я принял на душу невыносимый груз вины, а теперь, подарив ей кровь Матери, почувствовал огромное облегчение, избавившись от тяжкой ноши.

Я питал надежду, что Мать позволит Бьянке повторить попытку. И я оказался прав. Она пила кровь Матери много раз. И с каждым вливанием становилась несравненно сильнее.

Но продолжу по порядку.

Путешествие от святилища к замку далось нам с трудом. Поскольку в прошлом мне приходилось полагаться на смертных, перевозивших божественную чету в тяжелых каменных гробах, я испытывал некоторую тревогу. Но не такое сильное, как прежде. Наверное, я был убежден, что Акаша и Энкил смогут защитить себя сами.

Не знаю, отчего в меня вселилась такая уверенность. Возможно, дело в том, что в минуту слабости и печали они открыли для меня дверь и зажгли лампы.

В любом случае, их перенесли в новый дом без осложнений, а там, под изумленным взглядом Бьянки, я извлек их из гробов и усадил на трон рука об руку.

Она испытывала смутный ужас перед медленными покорными движениями, инертной пластичностью.

Но поскольку она уже отведала крови Матери, Бьянка быстро присоединилась ко мне и принялась расправлять красивое платье Акаши и пояс Энкила. Она помогла пригладить заплетенные в косы волосы. И надеть браслеты на руки царицы.

Покончив с церемонией туалета, я собственноручно зажег свечи и лампы.

И мы оба опустились на колени перед царем и царицей, молясь о том, чтобы им понравилось на новом месте.

А потом мы отправились охотиться на лесных разбойников. Мы уже слышали их голоса. Сориентировавшись по запаху, мы быстро устроили в лесу буйное пиршество, а в довершение всего нашли хороший запас припрятанного золота.

Мы вернулись к жизни, объявила Бьянка. Она танцевала, описывая круги по главному залу замка. Она восторгалась обстановкой, заполнившей новые комнаты. Она восхищалась изысканным убранством постелей и многоцветными драпировками. Я тоже искренне радовался.

Но мы полностью соглашались с тем, что не станем вести светскую жизнь, какую я вел в Венеции. Это было бы слишком опасно. И, обзаведясь весьма скромной прислугой, мы стали жить совсем замкнуто, а в Дрездене ходили слухи, что дом принадлежит господам, которые все время в отъезде.

Когда нам приходила охота посетить грандиозные соборы, которых в Германии было великое множество, или королевские дворы, мы отправлялись подальше от дома в другие города – Веймар, Эйзенах или Лейпциг – и окружали себя абсурдной роскошью и завесой тайны. После унылой жизни в Альпах мы с огромным удовольствием предавались подобным развлечениям.

Но каждый раз на закате я впивался глазами в Дрезден. Каждый раз на закате я прислушивался, не бьется ли поблизости бессмертное сердце – здесь, в Дрездене.

Так текли годы.

Новая эпоха принесла радикальную перемену моды, сильно позабавившую нас. Вскоре мы уже носили смехотворные парики сложнейших конструкций. А как же я презирал новомодные панталоны, туфли на высоких каблуках и белые чулки!

Оставаясь затворниками, мы не могли нанять Бьянке достаточно горничных, и мне приходилось самому затягивать на ней тугой корсет. Но ей удивительно шли платья с низко вырезанным лифом и широким колыхавшимся кринолином.

В то время я часто писал в Таламаску. Рэймонд умер в возрасте восьмидесяти девяти лет, но я быстро наладил связь с молодой женщиной по имени Элизабет Ноллис, которой передали для изучения мою переписку с Рэймондом.

Она подтвердила, что Пандору до сих пор встречают в обществе спутника-азиата. Она умоляла ответить ей по возможности, каковы мои особые способности и привычки, но я не мог рисковать и быть слишком откровенным. Я отвечал, что умею читать мысли и преодолевать силу притяжения. Но недостаток конкретных описаний доводил ее до безумия.

Величайшим и самым загадочным достижением нашей переписки стали для меня подробные описания Таламаски. Орден фантастически, несметно богат, утверждала Элизабет, и в этом кроется секрет его невероятной свободы. Они недавно открыли Обитель в Амстердаме, а также в Риме.

Удивленный оборотом событий, я предупредил ее о «собрании» Сантино.

Она прислала совершенно неожиданный ответ.

«Создается впечатление, что странные господа, о которых сообщалось в прошлом, покинули город, где ранее обитали с нескрываемым удовольствием. В действительности нашей новой обители очень затруднительно отыскивать упоминания о действиях, свойственных тем людям».

Что означали ее слова? Что Сантино оставил собрание? Что они совершили массовый исход в Париж? Если так, то зачем?

Не вдаваясь в объяснения перед покорной Бьянкой, все чаще и чаще совершавшей одиночные вылазки, я помчался в Вечный город, чтобы убедиться своими глазами. Так я впервые за двести лет очутился в Риме.

Я был осторожен, осторожен до такой степени, что никому не признался бы в своей панике. Страх перед огнем сковал мои члены, и поначалу я только и мог цепляться за крышу базилики Святого Петра и осматривать Рим холодными, полными стыда глазами. Как я ни старался взять себя в руки, потребовалось немало времени, прежде чем я смог спокойно вслушаться в городской шум.

Но посредством Мысленного дара я все же убедился, что в Риме осталось лишь несколько из тех, кто пьет кровь, – охотники-одиночки, не ведавшие дружеского участия. Они были слабы. Вторгаясь в их умы, я выяснил, что они почти ничего не знают о Сантино!

Что же произошло? Как удалось тому, кто разрушил мою жизнь, вырваться из оков жалкого существования?

Исполненный гнева, я приблизился к одному из одиночек и вскоре заговорил с ним, перепугав донельзя.

– Что случилось с Сантино и с Римским собранием? – спросил я.

– Ушли, все ушли, много лет назад, – ответил он. – Кто вы такой, что задаете такие вопросы?

– Сантино! – воскликнул я. – Куда он ушел? Отвечай.

– Ответа не знает никто, – сказал он. – Я никогда его не видел.

– Но кто-то же тебя создал, – возразил я. – Кто?

– Мой создатель до сих пор живет в катакомбах, где встречалось собрание. Он выжил из ума. Он вам не поможет.

– Готовься к встрече с Богом. Или с дьяволом! – вскричал я и поскорее прикончил его, стараясь проявить милосердие. А когда от него осталось лишь жирное грязное пятно, я растер его ногой и направился к катакомбам. Мне сказали правду.

Там оставался всего один обитатель, но подземелье было полно черепов, словно и не прошло тысячи лет.

Увидев мой дорогой наряд дворянина, невнятно лепечущий безумец уставился на меня, выставив палец.

– А вот и дьявол во грехе, – провозгласил он.

– Нет, пришла твоя смерть, – сказал я. – Зачем ты передал кровь тому, кого я сегодня уничтожил?

Мое признание не произвело на него впечатления.

– Я сею кровь, чтобы не сидеть одному. Что толку? Они меня бросают.

– Где Сантино? – спросил я.

– Давно ушел, – ответил он. – Кто бы мог подумать?

Я попытался прочесть его мысли, но они путались и постоянно сбивались. Все равно что преследовать разбегающихся мышей.

– Смотри мне в глаза! Когда ты последний раз его видел?

– Двадцать, тридцать лет назад? Не помню год. Какая разница?

Большего я добиться не смог. Я осмотрел жалкое помещение, где воск с одиноких свечей капал на пожелтевшие черепа, и, обернувшись к полоумному, уничтожил его Огненным даром так же милосердно, как его предшественника. Я и по сей день считаю свои поступки милосердием.

Оставался только один. Он вел гораздо более интересное существование, чем прочие. Я нашел его в красивом доме за час до рассвета. Без особенных сложностей я выяснил, что он устроил себе укрытие в подвале, но свободное время проводит за чтением в прилично обставленных комнатах. Он и одевался довольно сносно.

Я также понял, что он не способен распознать мое присутствие. При жизни ему было лет тридцать, во Крови – не более трехсот.

Я все же открыл дверь, взломав замок, и появился перед ним. Он в ужасе поднялся из-за письменного стола.

– Сантино, – сказал я, – что с ним стало?

Хотя он пил кровь как последний обжора, длинные черные волосы только подчеркивали худобу его лица и непропорционально крупные кости. Дорогая одежда в стиле семнадцатого века и черная грязь на кружевах.

– Во имя дьявола, – прошептал он, – кто вы такой? Откуда вы взялись?

Его мысли лихорадочно заметались, и я отказался от попытки выудить из них необходимые сведения.

– Я дам вам удовлетворительные объяснения, – сказал я, – но сперва ответьте мне. Сантино. Что с ним случилось?

Я намеренно сделал несколько шагов по направлению к нему, и его перекосило в пароксизме ужаса.

– Помолчите немного, – сказал я и предпринял еще одну безуспешную попытку прочесть его мысли. – Не пытайтесь бежать. Ничего не выйдет. Отвечайте.

– Я расскажу все, что знаю, – опасливо пообещал он.

– Должно быть, вы знаете немало.

Он покачал головой.

– Я приехал из Парижа, – дрожа, сообщил он. – Меня послал вампир по имени Арман – глава нашего собрания.

Я кивнул, словно его невразумительные речи не причиняли мне невыносимой боли.

– Сто лет назад, возможно, больше. Арман давно не получал вестей из Рима. Я приехал выяснить причину. И обнаружил, что Римское собрание охвачено смятением.

Он перевел дух и попятился.

– Говори быстрее, рассказывай все, – велел я. – У меня мало времени.

– Только если вы поклянетесь честью, что не причините мне вреда. Ведь я ничего вам не сделал. Я не из племени Сантино.

– С чего ты взял, что у меня есть честь? – спросил я.

– Я знаю, – ответил он. – Я такие вещи чувствую. Поклянитесь честью, и я все расскажу.

– Хорошо, клянусь. Я оставлю тебе жизнь, чего не скажешь о двух других призраках римских улиц. Говори же.

– Я уже объяснил, что приехал из Парижа. Римское собрание утратило силу. Церемонии уже не проводились. Один или двое старейших по собственной воле ушли в огонь. Остальные начали попросту убегать, а Сантино не стал принимать мер, чтобы поймать их и наказать. Как только стало известно, что побег ненаказуем, сбежали другие вампиры. Собрание находилось в катастрофическом состоянии.

– А Сантино ты видел?

– Да, видел. Он стал одеваться в богатые одежды, полюбил украшения и принимал меня в огромном палаццо, гораздо больше, чем мой дом. Он рассказывал странные истории. Всего и не вспомнить.

– Придется вспоминать.

– Он сказал, что видел древнейших, слишком многих древнейших, и что его вера в сатану поколебалась. Он говорил о тех, кто будто высечен из мрамора, но уступает жару огня. Он сказал, что не может оставаться главой собрания, и посоветовал не возвращаться в Париж, а жить как захочется. Вот я и живу.

– Древнейшие, – повторил я. – Он ничего не рассказывал о древнейших?

– Он говорил о великом Мариусе и о существе по имени Маэл. И рассказывал о прекраснейших женщинах.

– Имена этих женщин?

– Он не называл имен. Он только сказал, что одна из них – женщина, похожая на живую статую, – пришла к собранию во время ритуального танца и, пройдя через огонь, продемонстрировала, что пламя против нее бессильно. Она уничтожила многих из тех, кто напал на нее. Но когда Сантино проявил внимательность и терпение, она проговорила с ним несколько ночей, рассказывая о своих странствиях. После этого у него пропал интерес к собранию... А вторая женщина попросту его растоптала.

– Кто она? Говори быстрее, что ты медлишь!

– Вторая женщина выглядела по-светски, одевалась как знатная дама и путешествовала в карете в обществе темнокожего азиата.

Меня как молнией поразило. Его молчание выводило меня из себя.

– Что же произошло со второй женщиной? – наконец спросил я, хотя на языке вертелись тысячи других слов.

– Сантино отчаянно добивался ее любви. Разумеется, азиат грозился уничтожить его, если Сантино не образумится, но поистине сокрушили его обвинения женщины.

– Какие обвинения, что она говорила и почему? – спросил я.

– Точно не знаю. Сантино рассказал ей о своем благочестии и рвении, о том, как он управлял собранием, а она его отвергла. Она сказала, что время накажет его за зло, причиненное своему племени. Она отвернулась от него с отвращением.

Я горько улыбнулся.

– Вы понимаете, о чем я говорю? – спросил он. – Это то, что вы хотели?

– О да, прекрасно понимаю, – сказал я.

Я отвернулся и подошел к окну. Приоткрыл деревянные ставни и выглянул на улицу.

У меня потемнело в глазах, я не мог ни о чем думать.

– Что произошло с женщиной и с азиатом? – спросил я.

– Не знаю. Я однажды видел их в Риме. Может быть, лет пятьдесят назад. Их несложно узнать. Она очень бледная, а кожа ее спутника коричневато-кремового оттенка. Она всегда одевается как благородная дама, а он предпочитает экзотические костюмы.

Я набрал полную грудь воздуха.

– А Сантино? Куда он делся?

– Этого я не знаю, но к моменту нашей беседы он совсем пал духом. Он только и мог думать, что о ее любви. Он сказал, что древнейшие убили в нем волю к бессмертию, но внушили страх перед смертью. У него ничего не осталось.

Я сделал глубокий вдох. Потом повернулся к вампиру лицом и впился в него взглядом, чтобы не упустить ни одной мелочи.

– Послушай меня, – сказал я. – Если ты когда-нибудь встретишь ее, благородную даму, путешествующую в карете, непременно передай ей мое сообщение, но ничего не добавляй от себя.

– Согласен.

– Скажи ей, что Мариус жив и что Мариус ее ищет.

– Мариус! – ахнул он. Он почтительно оглядел меня с головы до ног и, засомневавшись, сказал: – Но Сантино считает, что вы погибли. По-моему, так он и объяснил женщине – сообщил, что послал на север членов собрания, чтобы уничтожить вас.

– Я тоже думаю, что он так сказал. Но запомните, что вы видели меня живым и что я ищу ее.

– Но где ей вас найти?

– Я не могу доверить тебе подобные сведения, – ответил я. – Я же не дурак. Но запомни мои слова. Если увидишь ее, обратись к ней первым.

– Хорошо, – пообещал он. – Надеюсь, вы ее разыщете.

Я ушел без лишних слов.

Я вышел в ночь и долго бродил по улицам Рима, удивляясь, как он сумел так измениться с веками и в то же время остаться прежним.

Я изумлялся при виде реликвий, сохранившихся со времен моей молодости. Я учился ценить минуты, пробираясь через развалины Колизея и Форума. Я забрался на холм, где когда-то стоял мой старый дом. Я нашел несколько камней, оставшихся от его стен. Я прохаживался по улицам в полном ошеломлении, глазея по сторонам, потому что мысли мои лихорадило.

По правде говоря, мне стоило труда сдерживать волнение от услышанного, но я переживал, что Сантино удалось сбежать.

Однако какая многогранная ирония судьбы – надо же было ему влюбиться в Пандору! А она отвергла его! Подумать только, что он признался в своих кровавых злодеяниях, какая мерзость! Неужели он перед ней хвастался?

Наконец я сумел обуздать свое сердце. С новостями, полученными от молодого вампира, можно было продолжать жить. Я не сомневался, что скоро увижу Пандору.

В то время я не представлял себе, что за бессмертная женщина прошла через огонь, но теперь я, скорее всего, понимаю, о ком он говорил. Я почти не сомневаюсь. Интересно, что заставило ее выйти их тайного укрытия и принести милосердное избавление приспешникам Сантино.

Ночь практически завершилась, и я тронулся в путь, чтобы успеть домой, к бесконечно терпеливой Бьянке.

Спустившись в подвал по каменной лестнице, я увидел, что она в ожидании меня уснула, прислонившись к гробу. Она надела длинную ночную рубашку из тонкого белого шелка и распустила поблескивающие в темноте волосы.

Я приподнял ее, поцеловал закрывающиеся глаза, уложил отдыхать и снова расцеловал напоследок.

– Ты нашел Сантино? – сонным голосом спросила она. – Наказал?

– Нет, – ответил я. – Но с годами найду и накажу. Только время может похитить у меня столь вожделенное удовольствие.

Глава 32

Новости принесла Бьянка. Вечер только начинался, я писал письмо, которое собирался отправить своему последнему доверенному лицу в Таламаску. Окна стояли открытыми навстречу дувшему с Эльбы бризу.

Бьянка вбежала в комнату и с порога выпалила:

– Там Пандора. Я точно знаю. Я ее видела.

Я встал из-за стола.

Обнял ее.

– Откуда ты знаешь?

– Она со своим возлюбленным-азиатом танцует на балу. О них непрестанно шепчутся, обсуждают их красоту. Маркиз и маркиза де Мальврие. Едва я вошла в бальную залу, как услышала биение их сердец. Уловила странный вампирский запах. Не знаю, как описать.

– Она тебя видела?

– Да, а я мысленно представила твой портрет, любимый, – сказала она. – Иди же к ней. Я знаю, как сильно ты хочешь ее видеть.

Я долго глядел на Бьянку. Всматривался в ее прелестные овальные глаза. И поцеловал ее. Она никогда не выглядела более очаровательной, чем в тот вечер в изысканном фиолетовом шелковом бальном платье. И поцелуй мой был как никогда жарким.

Я тут же отправился к шкафам и нарядился для бала, надев свой лучший малиновый сюртук и приличествующие случаю кружева, а также пышный парик по тогдашней моде.

Я сбежал по ступенькам к карете. Обернувшись, я увидел, что Бьянка сидит в беседке наверху и смотрит мне вслед. Она поднесла пальцы к губам и послала мне воздушный поцелуй.

Не успел я войти во дворец герцога, как почувствовал, что азиат где-то рядом. В самом деле, когда я подходил к дверям бальной залы, он вышел из тени и коснулся моей руки.

Я так часто слышал об этом злобном существе – и теперь оказался с ним лицом к лицу. Да, он родом из Индии, лицо несравненной красоты с большими влажными черными глазами, с безупречной коричневато-кремовой кожей. Его гладкий, соблазнительный рот изогнулся в улыбке.

На нем был одет темно-синий атласный сюртук, а кружева отличались сложностью узора и экстравагантностью. Казалось, он весь усыпан громадными бриллиантами, бриллиантами из Индии, где их боготворят. Одни кольца обошлись бы в целое состояние. Пряжки и пуговицы стоили не меньше.

– Мариус, – произнес он и чуть склонился в формальном поклоне движением, которое делают, снимая шляпу, хотя он стоял с непокрытой головой. – Конечно, ты собираешься увидеться с Пандорой.

– Ты намерен меня остановить? – спросил я.

– Нет, – небрежно пожал он плечами. – Как тебе такое пришло в голову? – Он говорил весьма любезным тоном. – Мариус, уверяю тебя, многих других она отвергла.

– Мне рассказывали, – ответил я. – Я должен увидеться с ней. С тобой мы еще успеем поговорить. Мне нужно идти.

– Отлично, – сказал он, – я терпелив. – Новое пожатие плеч. – Я никогда не теряю терпения. Мое имя Аржун. Я рад, что мы все-таки встретились. Я проявил терпение даже по отношению к римскому негодяю Сантино, который утверждал, что уничтожил тебя. Она была так несчастна, что мне хотелось наказать его. Но я не стал. Я выполнил ее желание и оставил его невредимым. Вот жалкое создание! А он ведь любил ее. Повторяю, я выполнил ее желание. И сегодня, как всегда, я поступлю так, как она захочет.

– Очень любезно с твоей стороны. – У меня до того пересохло в горле, что было сложно произнести хоть слово. – Отпусти же меня. Ты при всем желании не сможешь представить сейчас, как долго я ждал. Я не могу стоять и беседовать с тобой, притворяясь, будто не знаю, что она в нескольких шагах от меня.

– Я могу представить, как долго ты ждал, – сказал он. – Я старше, чем ты думаешь.

Я кивнул и медленно удалился.

Я больше не мог медлить.

Я вбежал в огромный зал.

Оркестр исполнял одну из нежных, постоянно изменяющихся танцевальных мелодий, очень популярных в те времена, ничем не напоминающих энергичную музыку последующих лет, и в богато украшенной комнате мелькали сотни сияющих лиц, сотни танцующих фигур, мириады красок.

Я всматривался в счастливую толпу, медленно передвигаясь от стены к стене.

Совершенно неожиданно я увидел ее. Она не знала, что я рядом. Ее спутник не передал ей мысленного предупреждения.

Она сидела в одиночестве, наряженная в элегантное модное платье с грациозно затянутым тугим атласным корсетом и огромным пышным кринолином, а очаровательное бледное лицо обрамляли доставшиеся ей от природы коричневые волосы, зачесанные назад, причудливо уложенные и украшенные рубинами и бриллиантами.

Я прислонился к клавикордам, благосклонно улыбнувшись музыканту-виртуозу, и повернулся посмотреть на нее.

Грустное, очень грустное лицо, отрешенное, неописуемо прекрасное.

Наблюдает ли она за переливом красок, как наблюдал я? Ощущает ли ту нежную любовь к смертным, что ощущаю я? Что она сделает, осознав, что я слежу за ней?

Я не знал. Мне было страшно. Ничего нельзя утверждать наверняка, пока я не услышу звуки ее голоса. Я продолжал наблюдать. Продолжал смаковать секунды блаженства и спокойствия.

И вдруг она увидела меня. Узнала меня из сотни лиц. Остановила на мне взгляд, и я заметил, как к прекрасным щекам прилила кровь, а губы приоткрылись, произнося имя Мариус.

Я услышал ее через тонкую пелену приятной музыки.

Повторив недавний жест Бьянки, я поднес руку к губам и послал ей воздушный поцелуй.

Ее лицо отразило и грусть, и радость, а на губах заиграла полуулыбка. Казалось, мы оба застыли на месте.

Невыносимо! Почему мы позволяем, чтобы нас разделяла оглушительная тишина!

Я быстро пересек зал и поклонился ей. Я поднял ее холодную белую руку и повел танцевать, не обращая внимания на ее протесты.

– Нет, ты моя, моя, слышишь? – шептал я. – Не отталкивай меня.

– Мариус, я боюсь его, он полон сил, – прошептала она мне на ухо. – Я должна объяснить ему, что мы нашли друг друга.

– Я его не боюсь. К тому же он все знает. Какая разница?

Мы танцевали как ни в чем не бывало. Я крепко обнимал ее и целовал ее щеки. Мне было все равно, что подумают смертные о подобных вольностях. Абсурдное понятие!

– Пандора, любимая, прекраснейшая, если бы ты знала, сколько я ждал. Какой смысл объяснять, что я с самого начала тосковал по тебе, что жизнь моя превратилась в агонию? Пандора, выслушай меня, не закрывай глаза, не отводи взгляд! И года не прошло, как я понял, что совершил страшную ошибку!

Я осознал, что поворачиваю ее слишком агрессивно, слишком крепко сжимаю руку. Я сбился с ритма танца. Музыка превратилась в пронзительный, резкий шум. Я утратил самообладание.

Она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Отведи меня в беседку. Поговорим у реки, на ветру. От музыки кружится голова.

Я тотчас вывел ее из зала через огромную двойную дверь, и мы устроились на каменной скамье над рекой.

Никогда не забуду ту ясную ночь; луна ярким светом заливала Эльбу, и казалось, звезды на моей стороне. Повсюду расставлены были вазы с цветами, вокруг прогуливались смертные пары, вышедшие на минутку подышать воздухом.

Но по большому счету нас скрывала тень, я перестал сдерживаться и принялся ее целовать. Губами я ощущал гладкость ее прекрасных щек. Я поцеловал ее в шею. Моего лица упругими волнами касались коричневые волосы, которыми я так часто наделял безрассудных нимф, пробегавших по нарисованным садам. Мне хотелось распустить ее волосы.

– Больше никогда не оставляй меня, – сказал я. – Что бы мы ни наговорили друг другу этой ночью. Не бросай меня.

– Мариус, ты сам бросил меня, – сказала она, и я испугался дрожи в ее голосе. – Мариус, это случилось очень давно, – грустно отметила Пандора. – Мариус, я искала тебя по всему свету.

– Да, да, я был во всем не прав, – ответил я, – я признаю все ошибки. Откуда мне было знать, что значит – разорвать наши узы? Пандора, я же не знал! О боги, откуда мне было знать! Поверь мне, я просто не знал. Скажи, что оставишь этого Аржуна и вернешься ко мне. Пандора, я на меньшее не соглашусь. Я сейчас не способен на красивые речи. Не могу читать древние стихи. Пандора, посмотри на меня!

– Я и смотрю! – заявила она. – Разве ты не понял, что слепишь мне глаза? Мариус, не думай, что я не мечтала о нашей встрече. А вышло так, что ты увидел меня в минуту слабости и позора.

– Что? Мне все равно. Какая слабость и позор?

– Я рабыня своего спутника, Аржуна. Я следую за ним по миру, у меня кончилась воля, кончились силы. Мариус, я ничтожество.

– Во-первых, это неправда, во-вторых, это не имеет значения. Я освобожу тебя от Аржуна. Я его совершенно не боюсь, а когда ты окажешься со мной, к тебе вернется былая энергия.

– Мечты, мечты, – ответила она, и впервые в ее голосе послышался холодок. Он отразился в ее карих глазах – холодок, порожденный печалью.

– То есть ты хочешь сказать, – продолжил я, – что ты выбираешь не меня, а его? Думаешь, я это допущу?

– А ты хочешь сказать, Мариус, что заставишь меня силой? – тихо и отрешенно спросила она.

– Но ты говоришь, что слаба, говоришь, что ты рабыня. Разве тем самым ты не просишь заставить тебя силой?

Она покачала головой. Она находилась на грани слез. Мне снова захотелось распустить ее волосы, вынуть из них украшения. Захотелось взять в руки ее лицо.

Так я и сделал. Но сжал ее чересчур грубо.

– Пандора, послушай меня, – сказал я. – Сто лет назад я узнал от необычного смертного, что в своих странствиях вы с твоим спутником совершаете круги вокруг города Дрездена. Выяснив это, я переехал сюда, чтобы дождаться тебя. Каждую ночь, просыпаясь, я осматривал Дрезден, чтобы узнать, не приехала ли ты. И теперь, когда я держу тебя в объятиях, я не собираюсь от тебя отказываться.

Она покачала головой. Она словно утратила дар речи. Я чувствовал, что странные современные одежды стесняют ее, что она предается неясным болезненным мечтаниям.

– Но что я могу дать тебе, Мариус, кроме того, что ты и сам знаешь? Сознание того, что я жива, что я не пропала, что у меня не кончились силы? С Аржуном, без Аржуна, какая разница?

Она взглянула на меня в непонимании.

– И что мне узнать от тебя – что ты полон сил, что ты не погиб, что римские демоны, вопреки их заявлениям, не уничтожили тебя, что ты – вижу по цвету твоей кожи – побывал в огне, но выжил? Мариус, что еще мы можем дать друг другу?

– Что ты такое говоришь? – Меня внезапно охватила ярость. – Пандора, мы будем вместе. Господи. У нас есть время. Когда мы будем вместе, время повернется вспять!

– Правда, Мариус? Не уверена. Мариус, у меня нет сил.

– Пандора, ты сошла с ума!

– Разозлился? Опять мы ссоримся, как раньше.

– Нет, не как раньше! – заявил я. – Совсем не как раньше, потому что для ссоры нет никакого повода. Я тебя забираю. Я отведу тебя в мой дворец, а потом разберусь с Аржуном. Постараюсь быть справедливым.

– Ни в коем случае! – резко возразила она. – Мариус, мы прожили вместе не одну сотню лет. Думаешь, тебе так просто разлучить нас?

– Ты нужна мне, Пандора. Отказ меня не устроит. А если настанет время, когда ты захочешь меня покинуть...

– Да, если я захочу тебя покинуть, – сердито ответила она, – что я буду делать, когда из-за тебя у меня не будет Аржуна!

Я замолчал. Меня переполняла ярость. Она внимательно смотрела на меня. На ее лице читалась буря чувств. Под атласом вздымалась грудь.

– Ты меня любишь? – спросил я.

– Всем сердцем, – сердито отвечала она.

– Тогда идем со мной!

Я взял ее за руку.

Никто не попытался остановить нас, когда мы выходили из дворца.

Оставшись в карете наедине с ней, я жадно поцеловал ее поцелуем смертных и захотел пронзить зубами ее шею, но она запретила.

– Не отказывай мне в близости! – взмолился я. – Ради всего святого, Пандора, это я, Мариус! Послушай меня. Давай сольемся во крови в единое целое.

– Думаешь, мне не хочется? – спросила она. – Я боюсь.

– Чего боишься? – спросил я. – Скажи, чего ты боишься. Я сотру любое препятствие.

Карета выехала из Дрездена и покатила через лес к моему дворцу.

– Нет, не сотрешь, – ответила она. – Не получится. Пойми же, Мариус, ты ничуть не изменился с тех пор, как мы с тобою встретились. Ты полон сил и воодушевления, а я нет. Мариус, он обо мне заботится.

– Заботится? Тебе нужна забота? Ты ее получишь. Я позабочусь о каждой мелочи, составляющей твое существование, как если бы ты была моей дочерью. Только дай мне шанс. Дай шанс восстановить утраченную любовь.

Мы остановились у ворот, слуги спешили навстречу впустить карету. Мы уже собирались въехать в парк, когда она сделала знак придержать лошадей. Она выглядывала в окно. Она смотрела на окна дворца. Возможно, она увидела и беседку.

Я выполнил ее просьбу. Я видел, что она парализована от страха. Она не скрывала своего состояния. Она разглядывала дворец так, словно от него исходила угроза.

– Во имя небес, в чем дело? – спросил я. – Что бы тебя ни испугало, скажи мне. Пандора, я могу изменить что угодно. Скажи.

– А ты жесток в своих страстях, – прошептала она. – Не можешь угадать причину моей чудовищной слабости?

– Нет, – ответил я. – Я знаю одно: я всем сердцем люблю тебя. Я опять тебя нашел и пойду на все, лишь бы ты осталась.

Она не сводила глаз с дворца.

– Даже откажешься от женщины, которая ждет тебя прямо в этом доме?

Я не ответил.

– Я видела ее на балу, – продолжала она дрогнувшим голосом, и ее взгляд застыл. – Я видела ее и поняла, какая она – довольно могущественная, довольно красивая. Мне и в голову не пришло, что она твоя любовница. Но теперь я это знаю. Я слышу ее. Слышу ее надежды и мечты и знаю, что все они связаны с тобой.

– Прекрати, Пандора. Мне не обязательно от нее отказываться. Мы же не смертные! Мы можем жить все вместе.

Я обхватил ее руками и потряс. Прическа ее наконец-то растрепалась, и я грубо, яростно потянул за волосы и зарылся в них лицом.

– Пандора, если потребуешь, я согласен. Только дай мне время, дай мне удостовериться, что Бьянка устроится там, где она сможет жить спокойно и счастливо. Ради тебя я пойду на это, только прекрати спорить!

Я отстранился. Ее чудесные волосы рассыпались по плечам, но лицо оставалось холодным и неподвижным.

– В чем дело? – тихо и вяло спросила она. – Почему ты так на меня смотришь?

Я чуть не расплакался, но сдержался.

– Потому что я мечтал о совершенно другой встрече. И действительно рассчитывал, что мне не придется уговаривать тебя остаться. И надеялся, что мы сможем жить в гармонии с Бьянкой. Я верил, что будет так. Верил очень долго. А теперь мы сидим рядом, но только спорим да мучаем друг друга.

– Так всегда и было, Мариус, – грустно ответила она. – Поэтому ты и ушел.

– Нет, – сказал я, – неправда. Пандора, у нас была великая любовь. Ты не можешь не согласиться. Да, расстались мы ужасно, но у нас была великая любовь, и, сделав небольшое усилие, мы ее вернем.

Она поглядела на дом, потом украдкой обернулась ко мне. Она несколько оживилась и внезапно схватила меня за руку так крепко, что ее пальцы совсем побелели. Ее снова охватил ужасный страх.

– Пойдем со мной в дом, – сказал я. – Познакомишься с Бьянкой. Подержишь ее за руки. Пандора, выслушай меня. Подожди в доме, пока я разберусь с Аржуном. Обещаю, я скоро вернусь.

– Нет! – воскликнула она. – Ты что, не понимаешь? Я не могу войти в этот дом. Твоя Бьянка ни при чем.

– Что случилось? В чем дело? Отвечай! – потребовал я.

– Звук, я слышу звук, так бьются их сердца!

– Царя и царицы? Да, они в доме. Они спрятаны глубоко под землей, Пандора. Они, как всегда, безмолвны и неподвижны. Тебе не придется на них смотреть.

Ее лицо исказил неподдельный ужас. Я обнял ее и прижал к себе, но она только отвела глаза.

– Как всегда, безмолвны и неподвижны, – выдохнула она. – Нет, не может быть. Столько времени прошло, Мариус!

– Я говорю правду, – объяснил я. – Но тебя это не коснется. Тебе не нужно к ним спускаться. Это моя обязанность. Пандора, посмотри же на меня.

– Не делай мне больно, Мариус, – предупредила она. – Ты груб со мной, как с наложницей. Будь обходителен. – Ее губы дрожали. – Будь милосерден, – печально добавила она.

Я разрыдался.

– Останься, – просил я. – Пойдем ко мне. Поговори с Бьянкой. Ты нас полюбишь. Давай начнем сначала.

– Нет, Мариус, – сказала она. – Увези меня подальше от этого жуткого звука. Увези меня туда, где я живу. Увези, или я пойду пешком. Я не могу здесь оставаться!

Я подчинился. Мы молча вернулись в Дрезден и подъехали к большому красивому дому с темными окнами, и там я прижал ее к себе и поцеловал, не в силах отпустить.

Наконец я вынул платок и вытер лицо. Я сделал глубокий вдох и постарался говорить спокойно.

– Ты испугана, – сказал я, – придется понять тебя и проявить терпение.

У нее снова появился холодный застывший взгляд – взгляд, который в ранний период я ни разу не замечал и который приводил меня в ужас.

– Завтра ночью мы встретимся снова, – продолжал я, – лучше здесь, в доме, где ты живешь, где тебя не побеспокоит биение сердец Матери и Отца. Где пожелаешь. Но лучше там, где тебе проще привыкнуть ко мне.

Она кивнула. Подняла руку и погладила меня по щеке.

– Как ты хорошо притворяешься, – прошептала она. – Ты по-прежнему прекрасен. Подумать только, те демоны в Риме решили, что сумели погасить твой яркий свет. Нужно было рассмеяться им в лицо.

– Да, но мой свет сияет только для тебя, – сказал я, – и когда меня сожгли дочерна по воле демона Сантино, я мечтал только о тебе. Только о тебе я думал, когда пил кровь Матери, чтобы восстановить силы, когда искал тебя по всем европейским странам.

– Ах, любимый, – шепнула она. – Самый любимый. Если бы я смогла стать той сильной женщиной, которую ты не смог забыть.

– Ты будешь сильной, – настаивал я. – Я стану заботиться о тебе, все как ты хочешь. И мы с тобой и с Бьянкой будем любить друг друга. Завтра ночью мы поговорим. Составим планы. Обсудим, какие соборы нам нужно увидеть, какие витражи, вспомним, каких великих художников еще предстоит изучить. Поговорим о Новом Свете, о лесах и реках. Пандора, мы сможем поговорить обо всем!

Я продолжал, не зная удержу.

– И ты полюбишь Бьянку, – добавил я. – Ты ее оценишь. Клянусь, я знаю ее душу и сердце не хуже, чем знаю тебя. Поверь, мы сможем жить все вместе в приятном спокойствии. Ты даже не представляешь, какое счастье тебя ждет.

– Счастье? – Она поглядела на меня с таким видом, словно с трудом разбирала мои слова. И сказала: – Мариус, сегодня ночью я уезжаю. Меня ничто не остановит.

– Нет, нет, не смей так говорить! – воскликнул я и схватил ее за руки.

– Оставь, мне больно, Мариус. Повторяю. Сегодня ночью я уезжаю. Мариус, ты прождал сто лет, чтобы убедиться в одном – что я жива. Теперь оставь меня вести тот образ жизни, что меня устраивает.

– Нет. Я не отступлюсь.

– Придется, – прошептала она. – Мариус, я все пытаюсь объяснить, но ты не понимаешь. У меня не хватит мужества оставить Аржуна. У меня не хватит мужества увидеть Мать и Отца. Мариус, у меня даже не хватит мужества снова тебя полюбить! Меня пугает сам звук твоего сердитого голоса. У меня не хватит мужества познакомиться с твоей Бьянкой. Меня пугает сама мысль о том, что ты можешь полюбить ее больше меня. Я всего боюсь, понимаешь? Даже сейчас мне отчаянно не хватает Аржуна, чтобы он забрал меня отсюда. С Аржуном все предельно просто и ясно! Мариус, подари мне свое прощение и отпусти меня.

– Я тебе не верю, – сказал я. – Я же обещал, что оставлю ради тебя Бьянку. Господи, Пандора, разве этого недостаточно? Ты меня не оставишь.

Я повернулся к ней спиной. Я не мог видеть незнакомого выражения на ее лице.

И, сидя в темноте кареты, я услышал, как отворилась дверца. Застучали на камнях ее шаги, и она исчезла.

Моя Пандора безвозвратно оставила меня.

Не знаю, сколько я ждал. Но меньше часа.

Я был совершенно потрясен и окончательно раздавлен. Я не хотел видеть ее спутника, а мысль о том, чтобы стучаться в двери ее дома, представлялась мне чересчур унизительной.

Говоря по правде, ей удалось меня убедить. Она со мной не останется.

Я уже собрался было приказать кучеру ехать домой, когда до меня донесся странный звук. То плакала и стенала Пандора, ломая предметы домашней обстановки.

Этого оказалось достаточно, чтобы я начал действовать. Я выскочил из кареты и подбежал к двери. Я бросил злобный взгляд на смертных слуг, практически парализовав их, и распахнул двери.

Я взлетел по мраморной лестнице. И обнаружил, что она как безумная мечется от стены к стене, колотя кулаками по зеркалам. Она проливала кровавые слезы и дрожала. Повсюду валялись осколки стекла.

Я взял ее за запястья. Нежно и аккуратно.

– Останься со мной! – сказал я. – Останься!

Внезапно за спиной я почувствовал приближение Аржуна. Я услышал его неторопливую поступь, и он вошел в комнату.

Она упала мне на грудь. Ее трясло.

– Не беспокойся, – сказал Аржун тем же терпеливым тоном, каким обратился ко мне в герцогском дворце. – Мы все обсудим вежливо и учтиво. Я не дикарь, подверженный приступам разрушительности.

Аржун выглядел воплощением дворянина – кружевной платок, высокие каблуки. Он посмотрел по сторонам, увидел рассыпанные по ковру осколки зеркала и покачал головой.

– Тогда оставь нас наедине, – сказал я.

– Это и твое желание, Пандора? – спросил он.

Она кивнула.

– Ненадолго, милый, – добавила она.

Как только он вышел из комнаты и закрыл высокие двойные двери, я погладил ее по голове и поцеловал.

– Я не могу его оставить, – призналась она.

– Почему? – удивился я.

– Потому что я его создательница, – ответила она. – Он мой сын, мой муж и мой страж.

Я был потрясен.

Я не мог и предположить ничего подобного!

Все эти годы я считал его властным существом, подавившим ее волю.

– Я создала его, чтобы он заботился обо мне, – сказала она. – Я вывезла его из Индии, где те немногие, кому удавалось меня увидеть, почитали меня как богиню. Я научила его европейским обычаям. Я разрешила ему распоряжаться моей жизнью, чтобы в минуты слабости и отчаяния он контролировал меня. Его жажды жизни хватает на двоих. Без нее я веками пролежала бы в глубокой могиле.

– Прекрасно, – ответил я, – он твой сын. Я все понимаю, Пандора, но в таком случае ты моя дочь! Ты моя дочь, и я вновь обладаю тобою! Ох, прости, прости мне грубое слово «обладаю». Что я хотел сказать? Что не хочу тебя потерять!

– Я знаю, что ты хотел сказать, – произнесла она, – но пойми, я не могу его оттолкнуть. Он прекрасно справлялся со своей задачей, и он меня любит. И он не сможет жить под твоей крышей, Мариус. Я слишком хорошо тебя знаю. В доме Мариуса живут по законам Мариуса. Ты никогда не допустишь, чтобы рядом с тобой жил такой мужчина, как Аржун.

Я был слишком глубоко задет, чтобы отвечать. Я покачал головой в знак несогласия, но по правде не знал, заблуждается она или нет. Я всегда, всегда думал только о том, чтобы уничтожить Аржуна.

– Ты не можешь со мной не согласиться, – мягко добавила она. – Аржун чересчур сильный, чересчур своевольный и сам себе хозяин.

– Должен же быть выход! – взмолился я.

– Естественно, наступит ночь, – ответила она, – когда Аржуну придет время расстаться со мной. То же самое, возможно, случится с твоей Бьянкой. Но время еще не пришло. А потому умоляю тебя, отпусти меня, Мариус, скажи доброе слово на прощание, и пообещаем друг другу, что будем жить вечно.

– Ты мстишь мне, да? – спокойно спросил я. – Ты стала моей дочерью, а я покинул тебя лишь двести лет спустя. И теперь ты объясняешь, что с ним так поступить не можешь.

– Нет, мой прекрасный Мариус, это не месть, это всего лишь правда. А сейчас уходи. – Она горько улыбнулась. – Потрясающая ночь – я увидела тебя живым, я знаю, что римлянин Сантино сказал неправду. Эта ночь пронесет меня сквозь столетия.

– И унесет тебя прочь, – кивнул я.

Ее губы застали меня врасплох. Она поцеловала меня первой, пылко и страстно, и я почувствовал, как ее крохотные острые зубы пронзили мне горло.

Я застыл и закрыл глаза, ощущая, как она вытягивает кровь прямо из сердца, мысли мои заполнились образами темного леса, где она часто бывала с Аржуном, и я уже не знал, ее это видения или мои.

Она пила и пила, словно совершенно изголодалась, и я специально для нее вызвал самые драгоценные грезы о буйно цветущем саде, где мы бродили вдвоем. Мое тело изнемогало от желания. Каждой мышцей я чувствовал, как теряю кровь, но не сопротивлялся. Я был ее жертвой. Я не ведал опасности.

Должно быть, я уже не мог стоять. Наверное, я упал. Мне было все равно. Потом я ощутил прикосновение ее рук к плечам и понял, что я поднялся на ноги.

Она отодвинулась, и я сквозь туман увидел, что она не сводит с меня глаз. Ее волосы в беспорядке растрепались по плечам.

– Какая сильная кровь! – прошептала она. – Истинный Сын Тысячелетий.

Тогда я впервые услышал выражение, обозначающее тех, кто прожил целую вечность, и был смутно очарован.

Она оказалась такой сильной, что я еле держался на ногах, но разве это имело значение? Я отдал бы ей все на свете. Я выпрямился. Постарался обрести ясность мыслей.

Она стояла в дальнем конце комнаты.

– Что ты увидела во Крови? – прошептал я.

– Чистую любовь, – ответила она.

– У тебя остались сомнения? – спросил я. Силы возвращались ко мне с каждой секундой. Ее лицо сияло от притока крови, глаза горели, как бывало во время ссоры.

– Нет, никаких сомнений. Но ты должен уйти.

Я молчал.

– Иди же, Мариус. Я долго не выдержу.

Я уставился на нее, как на дикого зверя в лесу – она и вправду напоминала зверька, та, кого я любил всем сердцем.

И вновь понял, что все кончено.

Я вышел из комнаты.

Я как оглушенный застыл в большом вестибюле, где из угла наблюдал за мной Аржун.

– Мне очень жаль, Мариус, – сказал он таким тоном, словно на самом деле расстроился.

Я посмотрел на него, думая, смогу ли довести себя до такой ярости, что уничтожу его. Если его не станет, ей придется остаться со мной. Эта мысль сверкнула в голове, как молния. Но я сознавал, что она окончательно возненавидит меня. И сам я себя возненавижу. Какое зло мне таить против Аржуна, если вопреки моим фантазиям он оказался не коварным властелином, а ее сыном, молодым вампиром не старше пятисот лет, юного во Крови и полного любви к ней.

Я был далек от подобных поступков. А он, надменное создание, наверняка прочитал мои отчаянные неприкрытые мысли, но не двинулся с места, сохранив горделивую осанку.

– Зачем нам расставаться! – прошептал он.

Аржун пожал плечами и сделал красноречивый жест.

– Не знаю, – сказал он, – но ей так хочется. Она сама решила постоянно переезжать с места на место, сама рисует маршруты на карте. Это она предпочитает передвигаться кругами, сделав Дрезден центром наших странствий, но иногда выбирает другой город – Париж или Рим. Она сама говорит, что мы не должны стоять на месте. Это все она. Что мне сказать, Мариус? Я в полном восторге.

Я направился к нему, он на мгновение решил, будто я хочу причинить ему вред, и напрягся всем телом.

Не успел он пошевелиться, как я схватил его за запястье. Благородное создание – его блестящая кожа казалась еще темнее из-за контраста с большим белым париком, а черные глаза глядели на меня очень серьезно и с явным пониманием.

– Останьтесь со мной оба, – сказал я. – Останьтесь. Со мной и с моей спутницей Бьянкой.

Он улыбнулся и покачал головой. В его глазах не было ни тени ненависти. Мы говорили как мужчина с мужчиной, на равных. Он просто отказал мне.

– Она не захочет, – умиротворяюще и спокойно произнес он. – Я ее знаю. Я знаю все ее привычки. Она забрала меня с собой, потому что я боготворил ее. Но, отдав мне кровь, она не перестала быть моей богиней.

Я все сжимал его руку, оглядываясь по сторонам, словно готовился воззвать к богам. Пожалуй, если бы я выпустил свой крик на волю, стены дома рухнули бы.

– Как же так! – прошептал я. – Обрести ее лишь на одну ночь, на драгоценную ночь, полную разногласий.

– Вы с ней равны, – ответил он. – Я только инструмент.

Я закрыл глаза.

Внезапно я услышал, что она плачет, и, как только звук ее рыданий донесся до нас, Аржун аккуратно высвободил руку и мягким ласковым голосом объяснил, что должен пойти к ней.

Я медленно вышел из вестибюля, спустился по мраморной лестнице и, не обращая внимания на карету, растворился в ночной тьме.

Я отправился домой через лес.

Добравшись до дома, я прошел в библиотеку, снял парик, надетый для бала, швырнул его в угол и сел в кресло у письменного стола.

Я опустил голову на скрещенные руки и молча разрыдался. Я плакал так, как не плакал со времен гибели Эвдоксии. Прошло несколько часов, и я осознал, что рядом стоит Бьянка.

Она гладила меня по голове, и тут я услышал ее шепот:

– Пора вниз, Мариус, в холодную могилу. Тебе еще рано ложиться, но мне нужно идти, а в таком состоянии я тебя оставить не могу.

Я поднялся на ноги. Я схватил ее в объятия и дал волю безудержному потоку слез, а она горячо обнимала меня, не произнося ни слова.

И мы спустились в подземелье и разошлись по могилам.

На следующую ночь я первым делом отправился в дом, где оставил Пандору.

Там никого не было. Я обшарил весь Дрезден и все окрестные дворцы – шлоссы.

Не оставалось сомнений, что она уехала с Аржуном. Проникнув во дворец герцога, где как раз шел небольшой концерт, я выяснил официальную версию – красивая черная карета маркиза и маркизы де Мальврие до рассвета уехала в Россию.

Россия.

Не в настроении слушать музыку, я вскоре извинился перед собравшимися в салоне гостями и вернулся домой. Впервые за все время моего существования я ощущал себя до такой степени несчастным. Я узнал, что такое разбитое сердце.

Я сел к столу. Посмотрел в окно на реку. Ощутил дуновение весеннего ветра.

Я подумал обо всем, что нам с ней следовало сказать друг другу, вспомнил все аргументы, которые должен был привести в спокойной обстановке. Я твердил себе, что ее еще можно догнать. Объяснял себе, что ей известно, где я, что она сможет написать письмо. Я сказал себе все, что требовалось, чтобы не сойти с ума.

Я не услышал, как Бьянка вошла в комнату. Не услышал, как она села в большое гобеленовое кресло рядом со мной.

Подняв глаза, я увидел ее прелестную фигурку – безупречный юноша с фарфоровыми щеками, белокурые волосы перевязаны черной лентой, сюртук расшит золотом, красивые икры обтянуты белыми чулками, на ногах – туфли с рубиновыми пряжками.

Божественная маскировка – Бьянка в роли молодого дворянина, известная немногочисленным приближенным смертным как ее собственный брат. Она взирала на меня удивительно грустными непроницаемыми глазами.

– Мне очень жаль тебя, – тихо молвила она.

– Жаль? – спросил я, вложив в голос всю боль моей души. – Надеюсь, тебе действительно жаль меня, бесценная моя девочка, потому что я люблю тебя, люблю больше, чем когда-либо, и ты очень нужна мне.

– В том-то все дело, – произнесла она тихим сочувственным тоном. – Я слышала, о чем вы говорили. И я ухожу от тебя.

Глава 33

Три долгие ночи, пока она занималась сборами, я умолял ее не уезжать. Я стоял на коленях. Я клялся, что мои слова, обращенные к Пандоре, были сказаны только для того, чтобы заставить ее остаться со мной.

Всеми возможными способами я объяснял, что люблю ее и никогда не оставлю.

Я доказывал ей, что она не сможет выжить одна, что я боюсь за нее.

Но никак не мог изменить ее решения.

Только в начале третьей ночи я осознал, что она действительно уезжает. До тех пор я считал подобный шаг абсолютно немыслимым. Потерять ее? Никогда в жизни.

Под конец я упросил ее сесть и выслушать меня. Я самым честным образом излил душу, признаваясь в каждой произнесенной вслух гадости, в каждом низменном отречении от нее, в каждой отчаянной глупости, что я обещал Пандоре.

– Но сейчас я хочу поговорить о нас с тобой, – сказал я, – о наших отношениях.

– Можешь поговорить, Мариус, – ответила она, – если тебе станет легче, но, Мариус, я все равно уйду.

– Ты знаешь, как получилось у нас с Амадео, – сказал я. – Я взял его в дом в очень юном возрасте и передал ему Кровь, когда смертная жизнь не оставила выбора. Мы всегда оставались друг для друга учителем и учеником, в наших отношениях все время присутствовала насмешка и некая темная грань. Наверное, ты этого не замечала, но уверяю тебя, все так и было.

– Замечала, – ответила она. – Но знала, что твоя любовь все превозмогает.

– Верно, – сказал я. – Но он был ребенком, а я зрелым мужчиной. В душе я всегда знал, что существуют более важные, более серьезные отношения. Я дорожил им и приходил в восторг от одного его вида, но не мог доверить ему самые сокровенные страхи или сомнения. Не мог рассказать ему историю своей жизни. Для него она чересчур масштабна.

– Я все понимаю, Мариус, – ласково ответила она. – Я тебя всегда понимала.

– А Пандора! Ты сама убедилась. Снова горькая ссора, между нами ничто не изменилось! Тяжелые, ни к чему не ведущие раздоры.

– Убедилась, – тихо повторила она. – Я знаю, к чему ты ведешь.

– Ты видела, как она боится Мать и Отца. Ты слышала, как она сказала, что не может войти в дом. Ты слышала, что она всего боится.

– Слышала, – ответила она.

– И что мы с Пандорой пережили в ту ночь? Как всегда, сплошные трагедии и недоразумения.

– Я знаю, Мариус.

– Но, Бьянка, с тобой мы всегда жили в гармонии! Вспомни, сколько лет мы прожили в святилище, выходя в мир только на крыльях ночного ветра. Вспомни, какой там царил покой, какие мы вели беседы – я рассказывал тебе обо всем, а ты слушала. Мы были близки как никто другой на свете!

Она склонила голову и ничего не сказала.

– Вспомни и о том, – продолжал умолять я, – как в последние годы мы вместе предавались земным радостям, как тайно охотились в лесу, как посещали деревенские празднества, как молча стояли в огромных соборах, где горели свечи и пел хор, как танцевали на балах. Подумай.

– Я все знаю, Мариус, – сказала она. – Но ты обманул меня. Ты не сказал, зачем мы поехали в Дрезден.

– Признаюсь, не сказал. Что мне сделать, чтобы загладить вину?

– Ничего, Мариус. Я ухожу.

– Но как ты будешь жить? Ты без меня не справишься. Безумие какое-то!

– Нет, я отлично устроюсь, – сказала она. – Мне пора. До рассвета мне еще нужно проделать много миль.

– А где ты будешь спать?

– Это моя забота.

Я просто обезумел.

– Не следи за мной, Мариус, – добавила она, словно совершила невозможное и прочла мои мысли.

– Я этого не допущу, – отозвался я.

Повисла тишина, и я осознал, что мы смотрим друг другу в глаза, а я не в состоянии скрыть ни единой частицы своих страданий.

– Бьянка, не уходи, – взмолился я.

– Я видела твою страсть, – прошептала она, – и поняла, что еще минута – и ты меня отвергнешь. Нет, не спорь. Я сама видела. И что-то во мне рухнуло. Я не смогла защитить свое чувство. И оно разбилось. Мы с тобой были чересчур близки. Хотя я всей душой любила тебя, а потому считала, что знаю тебя наизусть, я не представляла, каким ты был с ней. Я не знала того, кого увидела ее глазами.

Она поднялась с кресла, отошла и выглянула в окно.

– Жаль, что я столько услышала, – сказала она, – но так уж мы устроены. Думаешь, мне не приходило в голову, что ты никогда не передал бы мне Кровь без особой нужды? Не будь ты беспомощен, не пострадай от огня, я никогда не стала бы твоей дочерью.

– Выслушай же меня! Это неправда. Я полюбил тебя с первого взгляда. Только из уважения к твоей смертной жизни я не поделился с тобой своим проклятием. Пока я не нашел Амадео, моя душа и мысли принадлежали только тебе! Клянусь. Разве ты не помнишь, как я писал твои портреты? Не помнишь, как я часами просиживал в твоем доме? Подумай, как много мы дали друг другу!

– Ты меня обманул, – повторила она.

– Да, обманул! – ответил я. – Я сознался в обмане и клянусь, что это никогда не повторится. Ни ради Пандоры, ни ради кого бы то ни было.

Я продолжал умолять.

– Я не останусь, – сказала она. – Мне нужно идти.

Она обернулась и посмотрела на меня. От нее веяло спокойной решимостью.

– Прошу тебя, – повторил я. – Забыв о гордости, забыв о сдержанности, прошу – не покидай меня.

– Я должна идти, – сказала она. – А сейчас, будь добр, позволь спуститься вниз и попрощаться с Матерью и Отцом. Если разрешишь, я бы спустилась одна.

Я кивнул.

Она долго не возвращалась. А вернувшись, тихо сказала, что уедет завтра на закате.

Она сдержала слово, и, едва село солнце, четверка лошадей унесла ее карету в неведомое путешествие.

Я сидел на верхней ступеньке лестницы и смотрел, как она исчезает вдали. Я встал и прислушался, пока стук кареты не стих в лесу. Я не мог поверить, не мог смириться с тем, что она ушла.

Как я допустил страшную катастрофу – потерял одновременно и Пандору, и Бьянку? Остался совсем один? Но остановить процесс я был не в силах.

Еще много месяцев я не мог до конца понять, что случилось.

Я говорил себе, что скоро придет письмо от Пандоры, что она вот-вот вернется вместе с Аржуном, что Пандора захочет остаться со мной.

Я обещал себе, что Бьянка поймет, что не проживет без меня. Она либо возвратится домой, готовая простить меня, либо пришлет наспех написанное сообщение, приглашая приехать к ней.

Но ничего не произошло.

Так прошел год.

За ним другой. Минуло полсотни лет. Все без изменений.

Правда, я переехал в другой, более укрепленный замок, расположенный в глухом лесу, но оставался рядом с Дрезденом в надежде, что любимые скоро вернутся ко мне.

Я продержался полвека – ждал, сомневался, угнетенный печалью, которую не мог поведать никому.

Кажется, я перестал молиться в святилище, хотя преданно ухаживал за царем и царицей.

И постепенно принялся в доверительной манере беседовать с Акашей. Я начал поверять ей свои заботы менее формальным чем, прежде, языком, и рассказал, как неудачно закончились мои отношения с каждым, кого я любил.

– Но с тобой, моя царица, все будет хорошо, – часто повторял я.

А потом, когда наступил XVIII век, я приготовился к смелому шагу – к переезду на остров в Эгейском море, где я смогу безоговорочно править всем, где смертные с радостью согласятся служить мне. Я поселился в каменном доме, построенном смертными работниками.

Каждый, кто прочел историю жизни вампира Лестата, вспомнит то огромное, необычное жилище, столь живо описанное автором. С его великолепием не мог сравниться ни один из моих дворцов, а удаленность бросала вызов моей изобретательности.

Но я остался совершенно один – в полном одиночестве, как в период до Амадео и Бьянки, и не надеялся уже обрести бессмертного спутника. Возможно, истина заключалась в том, что мне и не хотелось общества.

Я несколько столетий не слышал о Маэле. Ни Авикус, ни Зенобия не давали о себе знать. Я ничего не знал о других Детях Тысячелетий.

Моей единственной отрадой стал огромный, грандиозный храм Матери и Отца, и я постоянно разговаривал с Акашей.

Но прежде чем перейти к описанию последнего и самого важного из моих европейских домов, необходимо упомянуть о заключительной трагической подробности в истории тех, кого я потерял.

Перевозя свои многочисленные сокровища во дворец на греческом острове, доверив ничего не подозревающим смертным распаковывать книги, скульптуры, гобелены, ковры и другие богатства, я случайно обнаружил последний фрагмент истории моей возлюбленной Пандоры.

На дне дорожного сундука один из рабочих нашел письмо, написанное на пергаменте, сложенное пополам и адресованное просто Мариусу.

Я стоял на террасе нового дома, обозревая море и окружающие нас небольшие острова, когда мне принесли то письмо.

Лист пергамента покрылся толстым слоем пыли. Открыв письмо, я прочел дату, начертанную выцветшими чернилами и свидетельствовавшую, что оно было написано в ту ночь, когда я расстался с Пандорой.

Как будто не прошло полувека с тех пор, что я впервые ощутил эту боль.

«Мой возлюбленный Мариус.

Почти рассвело, и у меня остались считанные минуты, чтобы написать тебе. Как мы и говорили, через час наша карета умчится прочь, чтобы унести нас в Москву.

Мариус, ничего на свете я не хочу так, как прийти к тебе, но не могу. Не могу искать приюта в доме, где находятся древнейшие.

Но умоляю тебя, любимый, приезжай в Москву. Прошу, приходи и помоги мне избавиться от Аржуна. А потом можешь осуждать меня и обвинять.

Мариус, ты мне нужен. Я стану призраком окрестностей царского дворца и великого собора. Я буду ждать.

Мариус, я понимаю, что прошу о длительном путешествии, но пожалуйста, приходи.

Что бы я ни говорила о любви к Аржуну, я раба его воли, но хочу вернуться к тебе.

Пандора».

Несколько часов я просидел с письмом в руке, а затем медленно поднялся и прошел к слугам расспросить, где было найдено письмо.

Оказалось, что оно лежало в сундуке с книгами из старой библиотеки.

Как же вышло, что я не получил его? Неужели Бьянка спрятала от меня письмо? В это я не верил. Скорее произошла жестокая случайность – наверное, слуга поутру положил записку мне на стол, а я, не заметив, смахнул его в груду книг.

Но какая разница?

Случилось непоправимое.

Она написала мне, а я ничего не знал. Она умоляла меня поехать в Москву, а я не поехал. И не знал, где ее искать. Я получил залог ее любви – но слишком поздно.

В последующие месяцы я обошел всю русскую столицу. Я искал ее, не переставая надеяться, что они с Аржуном поселились там надолго.

Но я не нашел следов Пандоры. Ее, как и Бьянку, поглотил большой мир.

Что мне добавить, чтобы показать, какие душевные страдания причинила мне потеря Пандоры, которую я так долго искал, и прелестной, милой Бьянки?

На этом моя история подходит к концу.

Лучше сказать, она описала полный круг.

Теперь стоит вернуться к Царице Проклятых и пробудившему ее вампиру Лестату. Вспоминая подробности тех ночей, я буду краток. Ибо я наконец-то понял, как лучше всего исцелить мою израненную душу. Но до того следует упомянуть о выходках Лестата и о том, как я потерял мою последнюю любовь – Акашу.

Глава 34

ВАМПИР ЛЕСТАТ

Как известно каждому, кто следит за развитием наших Хроник, я жил на острове в Эгейском море и правил спокойным миром смертных, когда ко мне принялся взывать Лестат, молодой вампир не старше десяти лет во Крови.

Нужно отметить, что жизнь в одиночестве настроила меня весьма воинственно. Я не нарушил своего затворничества даже после превращения Амадео из главы старого парижского собрания в хозяина нового эксцентричного заведения – Театра вампиров.

Признаюсь, я не раз подсматривал за Амадео, но видел в нем только ту же душераздирающую печаль, что и в Венеции. Лучше остаться одному, чем искать его расположения, решил я.

Но, услышав призыв Лестата, я распознал мощный, свободный от оков ум и направился к нему, чтобы спасти от первого ухода от мира. Я привел его к себе в дом, не скрывая местонахождения своего жилища.

Я испытывал к Лестату большое, бьющее через край чувство и повел его вниз, в храм. Допускаю, что поступил безрассудно. Оцепенев, следил я за тем, как он приблизился к Матери и, к моему вящему изумлению, поцеловал ее.

Не знаю, что меня больше заворожило: его самоуверенность или ее спокойствие. Но можешь не сомневаться, я был готов в любую минуту защитить его от Энкила.

Когда Лестат отошел от нее и признался, что Мать сообщила ему свое имя, он застал меня врасплох. Меня захлестнула внезапная волна ревности.

Но я задвинул ее подальше. Я был влюблен в Лестата и сказал себе, что чудо, происшедшее в храме, – доброе знамение: видимо, молодой вампир способен вдохнуть жизнь в Прародителей.

Я повел его в гостиную, о чем уже рассказывал и я, и он, и там поведал ему долгую повесть о моем происхождении. Так он узнал о Матери, Отце и их бесконечном молчании.

Мы беседовали несколько часов, и он показался мне потрясающим учеником. Не припомню, чтобы за всю мою жизнь я испытывал подобную близость к кому-то. Даже с Бьянкой мы не были так близки. За десятилетнюю жизнь во Крови Лестат успел объехать мир, жадно проглатывал великую литературу разных стран; ему удалось привнести в наш разговор воодушевление, которого я никогда не наблюдал в своих возлюбленных, даже в Пандоре.

Но на следующую ночь, пока я занимался многочисленными смертными делами, Лестат спустился в храм, прихватив с собой скрипку, ранее принадлежавшую его другу вампиру Николя.

И, подражая таланту утраченного друга, Лестат принялся играть на скрипке перед Священными Прародителями – играть чудесно, страстно!

Я услышал музыку на расстоянии нескольких миль. А потом раздалось пение на такой высокой ноте, какую никогда не взял бы смертный. Казалось, то поют сирены из греческих мифов, но пока я стоял и думал, что это за звук, пение стихло.

Я попытался мысленно пересечь расстояние, отделявшее меня от дома, но отказывался верить тому, что увидел в открытых мне мыслях Лестата.

Акаша поднялась с трона и приняла Лестата в свои объятия, а пока Лестат пил кровь Акаши, Акаша пила кровь Лестата!

Я развернулся, помчался к дому, чтобы ворваться в храм. Но я не успел вовремя – моим глазам предстала совершенно иная картина.

Энкил встал и оторвал Лестата от Матери, которая выкрикивала что-то в защиту Лестата голосом, способным оглушить любого смертного.

Сбежав по каменным ступеням, я обнаружил, что двери храма намеренно заперты. Я что есть силы забарабанил в дверь. Все это время я следил за обстановкой глазами Лестата; теперь Энкил швырнул его на пол и, невзирая на вопли Акаши, намеревался его раздавить.

Несмотря на громкость, ее крики звучали очень жалобно.

От отчаяния я воззвал к Энкилу:

– Энкил, если ты причинишь вред Лестату, если ты убьешь его, я навсегда увезу ее от тебя, а она мне поможет. Мой царь, такова ее воля!

Мне самому не верилось, что я способен выкрикнуть подобные слова, но они сами пришли мне на ум, а времени на раздумья не оставалось.

Двери храма тотчас отворились. Невероятное, устрашающее зрелище: два мертвенно-бледных существа в египетских одеяниях, с ее губ капает кровь, а Энкил стоит на ногах, но погружен в глубокий сон.

Я в ужасе увидел, что нога Энкила уперлась в грудь Лестата. Но Лестат был жив. И невредим. Рядом с ним лежала раздавленная скрипка. Акаша смотрела в пустоту, словно никогда и не просыпалась.

Я быстро проскользнул вперед и положил руки на плечи Энкила.

– Возвращайтесь, мой царь. Возвращайтесь. Вы достигли цели. Прошу, выполните мою просьбу. Вам известно, как я уважаю вашу власть.

Он медленно убрал ногу с груди Лестата. Его лицо не выражало никаких эмоций, движения оставались медлительными, и мне постепенно удалось сдвинуть его с подножия трона. Он неспешно повернулся, сделал два шага и занял свое место, а я ловко и аккуратно поправил его одежду.

– Лестат, беги, – твердо приказал я. – Не задавай вопросов. Беги отсюда.

Лестат так и сделал, а я повернулся к Акаше.

Она осталась стоять, словно погруженная в грезы, и я очень осторожно коснулся ладонями ее рук.

– Моя красавица, – прошептал я, – моя Правительница. Позволь возвратить тебя на трон.

Она, как всегда, подчинилась.

Через несколько минут они как ни в чем не бывало сидели на месте, словно визит Лестата приснился мне, как приснилась пробудившая царицу музыка.

Но я знал, что это был не сон, и, внимательно глядя на нее, доверительно обращаясь к ней, я испытал новый страх, постаравшись, впрочем, скрыть от нее свои чувства.

– Ты прекрасна и постоянна, – сказал я, – а мир недостоин тебя. Он недостоин твоей силы. Ты слышишь слишком много молитв, не так ли? И вот ты услышала прекрасную музыку и пришла в восторг. Наверное, я как-нибудь сумею принести тебе музыку... привести тех, кто умеет играть, заставить их поверить, что вы с царем – просто статуи...

Я прервал свою безумную речь. К чему все это?

По правде говоря, я пришел в ужас. Лестат немыслимым образом нарушил ход событий, и я боялся думать, что может произойти, если кто-то другой решится на такое!

Но главным событием, за которое я цеплялся во гневе, было следующее: я восстановил порядок вещей. Я пригрозил его величеству и заставил его вернуться на трон, а она, возлюбленная моя царица, последовала за ним.

Лестат совершил немыслимое. Но Мариусу удалось все исправить.

Наконец, утишив свой гнев и усмирив свой характер, я спустился к скалам встретиться с Лестатом и сделать ему выговор. Оказалось, что я сам не сознавал, до какой степени потерял над собой власть.

Кто, кроме Мариуса, знал, сколько лет Священные Прародители провели в безмолвии? А теперь этот юноша, которого мне так хотелось любить, обучать, принять в свою жизнь, этот юноша сумел заставить их двигаться, отчего только набрался самонадеянности.

Лестат хотел освободить царицу. Лестат считал, что мы должны заточить Энкила в темницу. Наверное, я рассмеялся. Разумеется, я не мог выразить словами, как сильно я боялся их обоих.

В ту же ночь, пока Лестат охотился на отдаленных островах, я услышал, что из храма доносятся странные звуки.

Я спустился вниз и выяснил, что по всему храму разбросаны предметы обстановки. Вазы и лампы либо разбились, либо попадали на пол. Повсюду валялись свечи. Кто же из Прародителей это сделал? Оба сидели не двигаясь. Я не мог получить ответ, что только усилило мой страх.

В минуту отчаяния и малодушия я посмотрел на Акашу и подумал – если ты пожелаешь, я отдам тебя Лестату! Только объясни как. Давай вместе восстанем против Энкила! Но эти слова умерли во мне, так и не оформившись.

В душе я испытывал холодную ревность. И тяжкую печаль.

Однако я мог уговаривать себя, что чудо произошло из-за скрипки, не так ли? Ведь в древние времена подобных инструментов не существовало. А он, вампир, устроил для нее концерт, по всей вероятности вывернув музыку наизнанку.

Тем не менее облегчения эти мысли не принесли. Она пробудилась ради него!

И пока я стоял в нерушимой тишине храма и глядел на сломанные вещи, мне в голову закралась внушенная ею мысль.

«Я полюбила его не меньше, чем ты, и хочу, чтобы он остался, не меньше, чем ты. Но ничего не выйдет».

Ужас приковал меня к полу.

Но я направился прямо к ней, как бывало сотни раз, медленно, чтобы она при желании успела отказать мне, чтобы он самым незаметным жестом дал мне понять, что отвергает меня. И испил ее крови, возможно, из той же самой вены ее белого горла, не знаю. Обернувшись, я внимательно посмотрел на Энкила.

Его холодное лицо оставалось безразличным.

Проснувшись на следующую ночь, я опять услышал в храме шум. И снова обнаружил беспорядок.

У меня не осталось выбора и пришлось отослать Лестата. Другого средства я не нашел.

Так произошло еще одно горькое расставание – столь же тяжелое, как расставание с Пандорой или Бьянкой.

Никогда не забуду его обаяния, легендарных белокурых волос и бездонных голубых глаз – воплощение вечной молодости, полной безумных надежд и чудесных мечтаний. Я жестоко обидел и ранил его, когда приказал уезжать. Сердце мое обливалось кровью, но другого выхода не было. А мне так хотелось его оставить – ученика, возлюбленного, бунтаря. Я полюбил его журчащую речь, честные вопросы, отважные воззвания в защиту сердца и свободы царицы. Разве нельзя избавить ее от Энкила? Разве нельзя вдохнуть в нее жизнь? Опасные мысли, опасные речи, но Лестату было этого не понять.

И мне пришлось позабыть о собственном разбитом сердце и отказаться от чудесного юноши, которого я так полюбил, невзирая на одиночество духа и шаткость рассудка и воли.

Но теперь я воистину боялся того, на что могут оказаться способны при следующем пробуждении Акаша и Энкил. Я не мог поделиться опасениями с Лестатом, дабы не напугать и не распалить его окончательно.

Понимаешь, я уже тогда понимал, что Кровь принесла ему одно несчастье, что он мечтает обрести цель в смертном мире и остро сознает, что таковой не появится, а потому он неугомонен и неуправляем.

А я, оставшись после его отъезда наедине с Эгейским раем, всерьез призадумался, не стоит ли уничтожить Мать и Отца.

Все, кто читал наши Хроники, знают, что стоял 1794 год и мир был полон чудес.

Как мог я давать приют тем, кто представлял собой страшную угрозу для смертного мира? Но умирать не хотелось. Нет, умирать мне никогда не хотелось. И я не оставил в покое царя и царицу. Я продолжал заботиться о них и осыпать символами поклонения.

А познакомившись с многогранными чудесами современного мира, я больше, чем когда-либо, стал бояться смерти.

Глава 35

ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ АКАШИ

Наверное, лет двадцать назад я перевез Мать с Отцом в Америку, в ледяную пустыню севера, где в ледяных глубинах возвел удивительный с точки зрения технологического обеспечения дом, описанный Лестатом в книге «Царица Проклятых». Там-то Акаша и встала со своего трона.

Быстро перечислим уже неоднократно упоминавшиеся события – я устроил замечательное современное святилище для царя и царицы, куда поместил телеэкран, способный донести до них музыку и прочие развлечения, а также «новости» со всей планеты.

Сам я поселился в том доме один, получив в собственное распоряжение длинную цепочку хорошо обогреваемых комнат и библиотек, где я вечно читал и писал, а также смотрел фильмы и документальные ленты, вызывавшие живейший интерес.

Я пару раз проникал в смертный мир под видом режиссера, но по большому счету жил затворником и почти ничего не знал о других Детях Тысячелетий.

Пока Бьянка или Пандора не захотели поселиться со мной, какое мне дело до остальных? Что касается появления Вампира Лестата, исполнявшего мощную рок-музыку, я счел это событие до истерики забавным. Я не смог бы придумать более подобающей маскировки для вампира, чем обличье рок-музыканта.

Но по мере того, как появлялись его короткие видеоклипы, я начал осознавать, что он таким образом намерен целиком обнародовать историю нашего рода. И также понял, что вампиры всего мира готовятся выступить против него.

То были юные создания, на которых я не обращал внимания, но, к большому моему изумлению, Мысленный дар донес до меня их голоса: они усердно разыскивали друг друга.

Тогда я не придал услышанному особого значения. Мне и не снилось, что его музыка способна изменить мир – как мир смертных, так и наш собственный. И я никак не подготовился к событиям той ночи, когда я спустился в подземелье и обнаружил, что мой царь, Энкил, превратился в хрупкую пустую оболочку, лишенную крови. Казалось, он сидит на троне, но я дотронулся до него пальцами – и тело упало на мраморный пол, а черные волосы разлетелись мелкими осколками.

Я потрясенно уставился на останки царя. Кто посмел совершить такое – выпить его кровь до последней капли, уничтожить его!

И где моя царица? Неужели ее постигла та же участь, неужели легенда о Тех, Кого Следует Оберегать, – ложь от начала до конца?

Однако я знал, что легенда не лжет, и понимал, что на свете есть только одно существо, способное определить судьбу Энкила, одно-единственное близкое существо, обладающее достаточным коварством, знанием и силой.

Через несколько секунд я отвернулся от упавшей оболочки Энкила и обнаружил, что она стоит лишь в нескольких дюймах от меня. Она прищурила черные, полные жизни глаза. Она не сменила королевского наряда, что я надел на нее. Красные губы растянулись в насмешливой улыбке, и тут я услышал шаловливый смех.

Я ненавидел ее за этот смех.

Ненавидел и одновременно боялся.

Во мне взыграло чувство собственника – она была моей, как она посмела пойти против меня?

Где та прелесть, о которой я так долго мечтал? Сбывались мои худшие кошмары.

– Дорогой мой слуга, – сказала она, – остановить меня не в твоей власти!

Немыслимо, чтобы та, о ком я во все времена так заботился, восстала против меня. Немыслимо, чтобы та, кого я обожал всем сердцем, насмехалась надо мной.

У меня вырвался жалкий, поспешный вопрос:

– Но чего ты хочешь? – Я пытался оценить обстановку. – Что ты собираешься делать?

Удивительно, что она вообще мне ответила, пусть и в насмешку.

Ее слова поглотил грохот взорвавшегося телевизора, скрежет рвущегося металла, звук осыпающегося льда.

Проявив немыслимую силу, она поднялась из глубины дома, повелев, чтобы на меня обрушились стены, потолок и ледяные глыбы.

Погребенный во льдах, я воззвал о помощи.

Так началось правление Царицы Проклятых, хотя сама она никогда не называла себя этим именем.

Ты видел, как она мчалась по миру, как истребляла тех, кто пьет кровь, как убивала всех, кто отказывался служить ее плану.

Ты видел, как она избрала своим возлюбленным Лестата? Ты видел, как она пыталась вселить в смертных страх дешевой демонстрацией старомодного могущества?

И все время, что я, раздавленный, пролежал подо льдом, не ведая, по какой причине она сохранила мне жизнь, я посылал Лестату, да и всем остальным, предупреждение о неминуемой опасности. И не переставал умолять всех Детей Тысячелетий, способных прийти и помочь мне выбраться из расселины в леднике.

Я звал на помощь и тем временем исцелялся сам. Я постепенно начал сдвигать ледяные глыбы.

Наконец двое пришли ко мне на помощь. Образ одного я увидел глазами другого. Невероятно, но в чужих мыслях я увидел – кого бы ты думал? – мою блистательную Пандору.

И с их помощью мне удалось проломить лед, отделявший меня от поверхности. Я выкарабкался на свободу и, оказавшись под арктическим небом, взял Пандору за руку, заключил в объятия и забыл на мгновение о разъяренной Царице и ее смертоносном шествии.

Нам не нужны были ни слова, ни клятвы, ни оправдания. Она прекрасно понимала, что меня переполняет любовь. Но, подняв глаза, сбросив пелену боли, любви и страха, я осознал, что вместе с ней ответил на мой зов и явился на север не кто иной, как Сантино.

В приступе ненависти я собрался было покончить с ним на месте.

– Нет, – возразила Пандора, – не смей, Мариус. Сейчас нужен каждый из нас. Как ты думаешь, зачем он пришел, если не вернуть тебе долг?

Он стоял в снегу, облаченный в красивый черный наряд, ветер трепал густые черные волосы. Он ни за что не признался бы в снедавшем его страхе.

– Тебе никогда не расплатиться со мной, – сказал я. – Но Пандора права, я согласен, что сейчас нужен каждый из нас. И только по этой причине я тебя пощажу.

Я посмотрел на мою возлюбленную Пандору.

– Сейчас как раз собирается совет, – сказал я. – Место сбора – огромный дом в лесу на побережье, строение со стеклянными стенами. Мы пойдем все вместе.

Дальнейшее тебе известно. Мы сели за большим столом среди мамонтовых деревьев, словно пылкие новообращенные друиды, и постарались внять к разуму царицы, явившейся к нам с планом посеять зло во всем мире.

Она мечтала стать для человечества Царицей Небесной, истребить миллиарды населяющих землю мужчин и превратить мир в «сад» нежных духом женщин. Концепция страшная и невыполнимая.

Твоя рыжеволосая создательница Маарет как никто другой старалась отвратить ее от зловещего пути, обвиняя в попытке изменить течение истории человечества.

Сам я, горько размышляя о чудесных садах, что видел, когда пил ее кровь, снова и снова рисковал навлечь на себя ее смертоносный гнев, умоляя подарить миру время самостоятельно избрать свою судьбу.

Как жутко было смотреть на ожившую статую, которая говорила со мной бесстрастно, но проявила величайшее своеволие и высокомерный нрав. Коварный план величайшего размаха – перебить детей мужского пола и заставить женщин служить суеверному культу.

Откуда у нас взялось мужество противостоять ей? Не знаю. Но каждый из нас понимал, что выбора нет. И пока она продолжала угрожать нам смертью, я думал об одном: я мог все предотвратить, мог остановить процесс, когда он еще не начался, – всего лишь нужно было уничтожить ее, а вместе с ней и всех нас.

Теперь она прикончит нас и отправится дальше; кто сможет ей помешать?

В какой-то момент она оттолкнула меня рукой – так разозлили ее мои слова. И тогда мне на помощь пришел Сантино. Я ненавидел его за дружеские жесты, но времени на ненависть не оставалось.

Под конец она изложила нам приговор. Поскольку мы находимся на вражеской стороне, она нас по очереди уничтожит. Начнет с Лестата, ибо он нанес ей самое страшное оскорбление. Ведь он воспротивился ее плану. И храбро принял нашу сторону, умоляя ее образумиться.

В тот страшный миг поднялись старейшие – Первое Поколение, получившее кровь, когда она еще правила миром живым, и Дети Тысячелетий – мы с Пандорой, Маэл и другие.

Но не успели мы сойтись в смертельной схватке, как среди нас появилось новое создание, с шумом ступившее на железную лестницу дома, где мы собрались. В дверях появился двойник Маарет, ее сестра-близнец; немая сестра, сестра, у которой Акаша вырвала язык, – Мекаре.

Она ухватилась руками за длинные черные волосы царицы и размозжила ее голову о стеклянную стену, а затем отрезала голову от тела. И вместе с сестрой упала на колени, чтобы принять в себя от обезглавленной царицы Священную Сущность всех вампиров.

Мне не дано знать, где сосредоточен роковой корень Священной Сущности – в сердце или в мозгу. Знаю лишь, что священным носителем стала немая Мекаре.

И, пережив несколько мгновений головокружения и темноты, не зная, придет ли за нами смерть, мы восстановили силы и подняли взгляды к стоящим впереди близнецам.

Маарет обвила рукой талию Мекаре, а та, явившаяся к нам из неведомых земель, где жила в жестоком одиночестве, уставилась в пустоту, словно наконец-то познала мир и покой, но позабыла об остальном. И с уст Маарет сорвались слова:

– Перед вами – Царица Проклятых.

Все было кончено.

Правление моей возлюбленной Акаши, полной надежд и грез, в одночасье подошло к концу.

И я сбросил с плеч бремя Тех, Кого Следует Оберегать.

Конец истории Мариуса

СЛУШАТЕЛЬ

Глава 36

Мариус стоял у стеклянного окна, глядя, как падает снег. Торн сидел у угасающего огня и только смотрел на Мариуса.

– Итак, ты соткал для меня длинную красивую историю, – сказал Торн, – а я удивительным образом ощущаю себя частью твоего рассказа.

– Правда? – тихо спросил Мариус. – А я ощущаю, что совершенно запутался в сетях ненависти к Сантино.

– Но к тебе вернулась Пандора, – сказал Торн. – Вы снова оказались вместе. Почему ее с тобой нет? Что случилось?

– Да, я воссоединился с Пандорой и Амадео, – сказал Мариус. – В те ночи мы помирились друг с другом. Мы часто встречаемся. Но я как раненая птица. Я первым оставил их. Я мог бы пойти к Лестату и его спутникам. Но не пошел. В душе моей никак не заживают раны, оставленные утратами любимых. Не знаю, от чего мне больнее – от потери моей богини или от ненависти к Сантино. Она ушла туда, куда мне не попасть. Но Сантино все еще жив.

– Почему бы тебе не разделаться с ним? – спросил Торн. – Я помогу тебе его найти.

– Я в состоянии его найти, – возразил Мариус. – Но без ее разрешения я не смогу его убить.

– Маарет? – удивился Торн. – Но почему?

– Потому что она и ее немая сестра стали старейшими среди нас, а нам необходим руководитель. Мекаре не может говорить, а если бы и могла, не уверен, что у нее хватит интеллекта. Остается Маарет. Даже если она мне откажет или не захочет нас рассудить, я обязан просить ее рассмотреть мой вопрос.

– Ясно, – ответил Торн. – В мои времена мы собирались вместе, чтобы улаживать такие дела, и людям разрешалось отплатить обидчику.

Мариус кивнул.

– Наверное, мне нужно потребовать смерти Сантино, – прошептал он. – Я помирился с остальными, но его я бы наказал безжалостно.

– И судя по тому, что ты рассказал, – вставил Торн, – у тебя есть веские основания.

– Я взывал к Маарет, – сказал Мариус. – Я дал ей знать, что ты здесь и ищешь ее. Я дал ей знать, что мне нужно задать вопрос о Сантино. Я изнываю в ожидании ее мудрого слова. Наверное, я хочу, чтобы она с сочувствием обратила ко мне усталые смертные глаза. Я не могу забыть, как она блестяще противостояла царице. Я помню ее силу и, может быть, хочу ею воспользоваться... Возможно, она уже подыскала для себя глаза вампира и больше не страдает от слабости глаз человеческих жертв.

Торн долго размышлял, а потом поднялся с дивана, подошел к окну и встал рядом с Мариусом.

– Ты слышишь ее ответ? – спросил он, не в состоянии скрыть эмоции. – Я хочу пойти к ней. Я должен пойти!

– Разве ты ничему у меня не научился? – спросил Мариус, обернувшись к Торну. – Неужели я не научил тебя вспоминать этих нежных сложных созданий с любовью? Видимо, нет. Я-то думал, что из моей истории можно вынести этот урок.

– О да, научился, – сказал Торн, – я люблю ее, люблю, ведь она, как ты деликатно выразился, нежная и сложная. Но, как видишь, я воин, я никогда не годился для вечности. Ненависть, что ты питаешь к Сантино, сродни страсти, что я питаю к ней. А страсти приводят как к хорошему, так и к плохому. Что поделаешь?

Мариус покачал головой.

– Если она пригласит нас к себе, – сказал он, – я только тебя потеряю. Повторяю, ты никоим образом не в силах навредить ей.

– Наверное, наверное, не в силах, – согласился Торн. – Но в любом случае мне необходимо с ней увидеться. Она знает, зачем я пришел, так пусть изъявит свою волю.

– Идем же, – позвал Мариус, – нам пора отдохнуть. Утренний воздух доносит странные голоса. А мне отчаянно нужно выспаться.

Проснувшись, Торн обнаружил, что лежит в деревянном гробу с гладкими стенками.

Не ощущая страха, он легко поднял крышку и откинул ее на сторону, чтобы осмотреть комнату.

Он находился в своеобразной пещере, а снаружи раздавался громкий хор тропического леса.

Ему в нос ударили все ароматы зеленых джунглей. Смесь запахов показалась ему необычной, но восхитительной, и он понял, что происходящее могло означать только одно: Маарет привела его в свое укрытие.

Он как мог грациозно выбрался из гроба и ступил в комнату, где повсюду расставлены были каменные скамьи. Три из четырех стен представляли собой густые заросли, покрывающие тонкую проволочную сетку, а через натянутую вместо потолка сеть лил освежающий легкий дождик.

Поглядев налево и направо, он увидел проходы в смежные, столь же открытые комнаты. Руководствуясь звуками и запахами, как делают все, кто пьет кровь, он повернул вправо и шел, пока не попал в огромную комнату, где в той же позе, в какой он увидел ее в самом начале долгой жизни, одетая в изящное длинное платье из фиолетовой шерсти, сидела за прялкой и веретеном создательница, вырывая из своих локонов рыжие волоски и вплетая их в нить.

Он долго-долго стоял и просто смотрел на нее, глазам своим не веря.

А она сидела боком, но, зная, несомненно, о его присутствии, продолжала работать, не проронив ни слова.

Он заметил, что на другом конце комнаты на скамье сидит Мариус, а потом увидел, что рядом с ним сидит красивая женщина с осанкой королевы. Это наверняка Пандора – он узнал ее по коричневым волосам. А с другой стороны от Мариуса сидел юноша с каштановыми волосами, в котором он по описаниям угадал Амадео.

Но в комнате находился и еще один вампир – то, бесспорно, был черноволосый Сантино. Он сидел неподалеку от Маарет, а когда вошел Торн, он отпрянул и бросил взгляд на Маарет, а потом и вовсе в отчаянии пододвинулся к ней.

Трус, решил Торн, но промолчал.

Маарет медленно повернула голову, и Торн, все-таки попав в ее поле зрения, увидел ее глаза – человеческие глаза, по-прежнему печальные, с кровавыми прожилками.

– Что я могу дать тебе, Торн, – спросила она, – чтобы вернуть покой твоей душе?

Он покачал головой. Он знаком призвал ее к молчанию – жестом не вызова, но мольбы.

И в наступившей тишине поднялся Мариус, а вслед за ним, по обе стороны – Пандора и Амадео.

– Я долго и мучительно думал, – сказал Мариус, не сводя глаз с Сантино. – Я не могу уничтожить его, если ты запретишь. Я не стану нарушать мир подобными действиями. Я слишком сильно верю в то, что мы должны жить по правилам, иначе мы все погибнем.

– Значит, решено, – ответила Маарет, и от ее знакомого голоса по коже Торна побежали мурашки, – ибо я никогда не дам тебе права уничтожить Сантино. Да, он совершил ужасный поступок и нанес тебе рану – вчера ночью я слышала, как ты описывал Торну свои страдания. Мне грустно было слушать твой рассказ. Но теперь ты уже его не уничтожишь. Я запрещаю. А если ты пойдешь против меня, не останется никого, кто способен сдерживать остальных.

– Так тому и быть, – заключил Мариус. Он бросил яростный взгляд на Сантино. – Должен быть кто-то, способный сдерживать остальных. Но я не могу смириться с тем, что он причинил мне столько зла и остался в живых.

К изумлению Торна, на юном лице Амадео отражалось только замешательство.

А Пандора казалась печальной и обеспокоенной, словно боялась, что Мариус не сдержит слова.

Но Торн знал, что сдержит.

И пока он оценивал черноволосого вампира, Сантино поднялся со скамьи, попятился и в ужасе показал на Торна пальцем. Но Торн оказался быстрее.

Он направил всю свою силу против Сантино, который только и мог, упав на колени, выкрикивать снова и снова «Торн!», пока не взорвалось его тело, пока из каждой клетки не хлынула кровь, а потом из его груди и головы вырвалось пламя, он рухнул, извиваясь, на каменный пол, и огонь поглотил его.

Создательница испустила ужасный вопль скорби, и в комнате появилась ее сестра, осматривая голубыми глазами комнату в поисках виновника страданий Маарет.

Та вскочила на ноги. Она взглянула на образовавшуюся перед ней горстку пепла и слякоти.

Торн поглядел на Мариуса. Он заметил, что на губах Мариуса играет еле уловимая горькая усмешка. Мариус поднял глаза и кивнул.

– Не благодари, – сказал Торн.

Он окинул взглядом рыдающую Маарет и сестру, крепко сжимающую ее в объятиях, молча моля объясниться.

– Вергельд, создательница, – сказал Торн. – Как было принято в мои времена, я потребовал вергельд – расплату за то, что ты лишила меня жизни, превратив в того, кто пьет кровь. Взамен я лишил крови Сантино – заметь, под твоей крышей.

– Да, и совершил свое ужасное деяние против моей воли! – вскричала Маарет. – Тебе даже Мариус, твой личный друг, говорил, что здесь властвую я!

– Если хочешь властвовать, властвуй сама, – ответил Торн, – и не оглядывайся на Мариуса, чтобы он объяснял тебе, как это делать. Погляди-ка на свои драгоценные веретено и прялку. Как ты собралась защищать Священную Сущность, если у тебя нет сил справиться с теми, кто тебе противостоит?

Она не нашла ответа, но он увидел, что Мариус рассердился, а Мекаре угрожающе поглядывает на него.

Он подошел к Маарет, внимательно вглядываясь в ее гладкое лицо, в котором не осталось ничего человеческого, и ему показалось, что налитые кровью смертные глаза вставлены в скульптурное изображение.

– Если бы у меня был нож, – сказал он, – если бы у меня был меч, если бы у меня было оружие, чтобы покарать тебя!

У него оставалось единственное средство, и он воспользовался им. Он схватил ее обеими руками за горло и попытался повалить на пол.

Такое впечатление, что он вцепился в мраморную колонну.

Она издала отчаянный крик. Он не понимал слов, но когда сестра мягко потянула его назад, он понял, что Маарет предупреждала, чтобы Мекаре пощадила его. Он все протягивал вперед руки и старался освободиться, но тщетно.

Сестры оказались непобедимы, порознь или вместе, безразлично.

– Прекрати же, Торн, – крикнул Мариус. – Довольно. Она знает, что у тебя на сердце. Глупо просить о большем.

Маарет упала на скамью и проливала слезы, сидя рядом с сестрой. Мекаре не сводила с Торна настороженных глаз.

Торн видел, что все они боятся Мекаре, но ему не было страшно, а вспоминая о Сантино, глядя на оставшееся на камнях черное пятно, он испытывал глубокое, радостное удовольствие.

Он быстрым движением приблизился к немой сестре и поспешно зашептал на ухо слова, предназначавшиеся для нее одной.

Он точно не знал, разгадает ли она смысл сказанного, но через секунду понял, что все в порядке. На глазах удивленной Маарет Мекаре бросила его на колени. Она схватила его лицо и развернула к себе. И он почувствовал, как чужие пальцы впились в глазницы, и он лишился глаз.

– Да, да, благословенная тьма, – сказал он, – и цепи, непременно цепи. Иначе прикончи меня.

В мыслях Мариуса он увидел самого себя, увидел, как он беспорядочно, вслепую хватает воздух руками. Он увидел Маарет, увидел, как Мекаре вставляет глаза в ее глазницы. Он увидел двух высоких изящных женщин, чьи руки переплелись в безмолвном споре, – сопротивление одной угасало, а другая настаивала на том, чтобы довести начатое до конца.

Потом, почувствовал он, его обступили остальные. Он ощущал прикосновение их одежды, ткани, гладких рук.

А где-то вдалеке плакала Маарет.

Его тело заковывали в цепи. Он чувствовал, как прочные звенья касаются кожи, и знал, что их не порвать. Он молчал, пока его волокли прочь.

Из пустых глазниц хлестала кровь. И в точности как он мечтал, его разместили в спокойном пустом месте. Только ее не было рядом. Она была далеко. Он слышал, как поют джунгли. И затосковал по зимнему холоду – здесь оказалось слишком жарко, слишком пахло цветами.

Но он привыкнет к жаре. Он привыкнет к терпким ароматам.

– Маарет, – прошептал он.

Он снова увидел то, что видели те, кто находился в другой комнате. Они переглядывались, обсуждали приглушенными голосами его участь, но никто ничего не понимал до конца. Он слышал, что Мариус умоляет простить его, а Маарет, которую он живо видел чужими глазами, стояла прекрасная, как в ночь его создания.

Внезапно она исчезла. А они продолжали разговор без нее.

Он почувствовал щекой ее ладонь. Он узнал ее руку. Узнал мягкую шерстяную ткань. Узнал поцеловавшие его губы.

– У тебя теперь мои глаза, – сказал он.

– О да, – ответила она. – Мне все прекрасно видно.

– А цепи сотканы из твоих волос?

– Да, – отвечала она. – От волоса к нити, от нити к веревке, от веревки к цепи.

– Моя пряха, – улыбнулся он. – А пока ты будешь прясть, – спросил он, – можно, я буду рядом?

– Да, – ответила она. – В любое время.

Примечания

1

Асы (азы) – в германо-скандинавской мифологии боги, живущие в Асгарде во главе с Одином. К их числу относится и Геймдал – великий и святой ас, называемый обычно «белым асом».

2

Согласно ветхозаветным преданиям, после исхода из Египта много людей погибли в пустыне от змеиных укусов. И тогда для защиты своего народа Моисей по указанию Бога Яхве сделал «медного змея». Тот, кто после укуса змеи смотрел на это изображение, оставался в живых. Новый завет содержит слова Иисуса Христа, уподобляющие его вознесение, несущее верующим вечную жизнь, вознесению Моисеем змеи в пустыне (Ио. 3:14–15).

Content

Энн Райс
Кровь и золото

СЛУШАТЕЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ МАРИУСА

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34 ВАМПИР ЛЕСТАТ

Глава 35 ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ АКАШИ

СЛУШАТЕЛЬ

Глава 36

Примечания