Наталья НЕСТЕРОВА

ДЕВУШКА С ПРИВЕТОМ

Умные люди учатся на чужих ошибках, я повторяю собственные. Поддалась уговорам Бабановых, на время их отпуска взяла годовалого пуделя Приветика. Конечно, дело хозяев кличку щенку выбирать. Разве Бабановым могло прийти в голову, что их карликовый пуделек возомнит себя гончим псом, что он станет удирать во время прогулок, а я носиться за ним в леске у Кольцевой дороги и вопить:

— Приветик! Приветик!

Из кустов будут вылезать бомжеобразные личности и тянуться ко мне:

— Здорово!

И у местных собачников я приобрету гордое имя Девушка С Приветом.

Ведь у меня уже был опыт с предыдущей собакой семьи Бабановых — эрделем Баклажаном, сокращенно — Баком. Обиду на хозяев-отпускников Бак вымещал на моем ковре. На прогулках нюхал цветочки и проверял содержимое мусорных баков. А то, что от него требовалось, совершал исключительно в центре комнаты. Ирина уверяла, что Бак питал ко мне горячую собачью любовь.

Действительно, ему нравилось после обеда вытирать бороду о мою юбку.

* * *

— Гуляем на поводке, — предупредила я собачку. — Без фокусов. Сорок минут — И ни секунды больше.

Приветик сделал вид, что согласился, и радостно завилял хвостом.

Едва мы вышли из подъезда, он повел себя как выпускник цирковой школы: встал на задние лапки, передние трогательно поджал, мордочку наклонил в сторону и тихо заскулил: отпусти, мол, буду вести себя хорошо. Я ему поверила.

Привет носился между деревьев и по полянке, призывал других собак поиграть, но сытые городские псы быстро уставали, ложились на землю и тяжело дышали, высунув из пасти языки. Приветик мчался дальше в поисках новых друзей. Я трусила за ним.

Между Ореховым бульваром, на котором я живу, и окружной автомобильной дорогой находится пострадавший от близости новостроек лесок. Он представляет собой овраг, на дне которого течет речка, на карте обозначенная как Городня, а местными мальчишками прозванная Речка-Вонючка. Второе имя, пожалуй, более точное.

Во время очередных кульбитов в воздухе Приветик неудачно приземлился на склон и кубарем покатился в речку. Я бросилась за ним: чего доброго, свалится в воду и захлебнется.

— Приветик! Приветик! — кричала я, набирая скорость на спуске.

По берегу шел мужчина в джинсах и ветровке. Услышав мои возгласы, он недоуменно остановился, развернулся, на секунду замешкался, а потом обреченно развел руки для приветственного объятия — решил, что я к нему лечу, руками размахиваю, чтобы на шею броситься.

Так и получилось — я споткнулась и лбом врезалась ему в грудь. Еще не успев освободиться от чужих рук — горазды все-таки наши мужики с кем попало обниматься, — из-за плеча «знакомого» я увидела, что Приветик благополучно выбрался на противоположный берег и стал отряхиваться. А в следующую секунду я снова завопила: на нас мчался со свирепым лаем огромный черный чемодан — ризеншнауцер. Я выскользнула из объятий, быстро развернула мужчину спиной к себе и спряталась за ним. Инстинкт самосохранения напрочь отшиб чувство человеколюбия, и, чтобы «знакомый» не удрал, я так крепко вцепилась в его куртку, что застежка-«молния» на груди вот-вот могла разъехаться. И все это время я истошно визжала от страха.

Не знаю, как у других женщин, но у меня во время истерического визга способность трезво мыслить не пропадает. Однажды, увидев мышь на своей кухне, я с криком вскочила на стул и, пока верещала, успела подумать, что мордочка у мышонка в общем-то симпатичная, а у стула, на который я запрыгнула, подгибается ножка. Сейчас, надрывая голосовые связки, я прикидывала, успею ли броситься за помощью, пока пес будет грызть этого несчастного.

— Молчите окончательно, пожалуйста! — велел мужчина, слегка повернув лицо ко мне.

Я не успела подумать о странности формулировки приказа, как он снова скомандовал:

— Рэй! А лугар! Сьентате! [1].

Или что-то в этом роде, то есть не по-русски. Ризеншнауцер затормозил и сел. Он продолжал рычать и показывал мне зубы, приподняв верхнюю губу. Батюшки! Что это были за зубы! Они бы с легкостью, одним клацаньем, размозжили не только лучевую, но и большую берцовую кость. Набрасываться на живой щит пес не собирался.

— Это моя собака, — заявил щит, — она вас не тронет. Спокойно! Свои! Спокойно! — велел он черному чудовищу. — Вы бы не могли отпустить меня немного? Потому что Рэй предполагает некоторую опасность для меня.

— Он предполагает? — пробормотала я, с неохотой выпуская из рук ткань куртки. — Больше он ничего не предполагает? Он сегодня завтракал?

— Конечно. Вы были бы очень любезны стать со мной рядом, чтобы он не нервничал.

— Ни за что, — сказала я, рассматривая из-за спины собачьи клыки. — Возьмите его на поводок, наденьте намордник и свяжите ноги. Двигайтесь!

— Ноги я связывать ему не могу, — ответил мужчина.

Прибежал Приветик и стал весело размахивать хвостом, кружиться вокруг ризеншнауцера, предлагая ему поиграть. Черная псина не обращала на пуделя внимания, только пялилась на меня и грозно рычала.

— Приветик, Приветик, иди сюда, дорогой, — громко зашептала я.

Волкодав мог проглотить пуделька не поперхнувшись.

— Но я уже здесь. — Мужчина сделал попытку развернуться. — Мы с вами были знакомы прежде?

— Нет, черт подери, — шипела я. — Не вертитесь! Приветиком зовут мою собаку. Усмирите, наконец, своего монстра!

— Рэй — очень умная и верная собака, — сказал обиженно мужчина, шагнул к своему псу и взял его за ошейник.

Я подхватила Приветика на руки. Хотела было посоветовать владельцу Рэя выгуливать собаку в клетке на колесиках, но, вспомнив, что еще минуту назад бросилась на шею этому человеку, а потом подвергала его жизнь риску, только возмущенно пожала плечами, фыркнула и пошла прочь.

— Больше не допросишься, — твердила я Приветику, — не спущу с поводка, даже если заговоришь человеческим голосом.

Пес радостно колотил грязным хвостом по моей куртке, норовил подпрыгнуть и лизнуть мой нос.

Конечно, я опоздала. Тетя Капитолина стояла у входной двери. Ключ от моей квартиры лежал у нее в сумке, я тысячу раз призывала тетушку пользоваться им. Бесполезно. Запасной ключ, как и любые другие предметы, имел у тетушки четкую инструкцию применения. Во-первых, им можно воспользоваться (после продолжительной нотации), если я потеряю свой ключ. Во-вторых, если я буду лежать дома в бессознательном состоянии (но предварительно должна позвонить и сообщить об этом). В-третьих, запрет снимается при явлениях катастрофического характера — дыма или воды из-под двери квартиры. Во всех остальных случаях открыть замок своим ключом — значит вторгаться в мою личную жизнь Иное дело — воскресные инспекционные проверки, на которые она тащилась ко мне в любую погоду через весь город. Они под определение вторжения в личную жизнь не подпадали.

Кроме племянницы, то есть меня, у тети Капы не было близких родственников в Москве. Ее сын Женя вместе с женой Леной и внуком Артемом десять лет назад уехали в Америку. В аэропорту, когда мы их провожали, Лена отвела меня подальше, кивнула в сторону свекрови и торопливо зашептала:

— Скажи ей, чтобы и не вздумала нас навещать в ближайшие пять лет! Если решит перебраться к нам, я увезу свою семью в Антарктиду! Господи, неужели мы от нее избавились?

Я согласно кивнула. Лену можно понять.

Тетя Капа своими нравоучениями святого доведет до бешенства.

Тетя Капа — добрейший человек. Но доброта ее до крайности конструктивна: желая улучшить жизнь людей, тетушка их постоянно учит и наставляет. У нее сформировались правила поведения по каждому акту человеческого бытия. Я бы не удивилась, услышав от нее рекомендации о том, как правильно открывать глаза утром и закрывать на ночь.

Чтобы полюбить мою тетушку, нужно основательно хлебнуть горя. Тогда она примчится, осушит в два приема болото, в котором ты захлебнулся, сделает тебе искусственное дыхание, промывание желудка, а заодно и мозгов.

— Это бабановская собачка, — начала я говорить, еще поднимаясь по лестнице. — Она грязная, потому что провалилась в речку, я ее сейчас вымою, меня попросили только на две недели подержать ее, блох у нее нет, очень приветливая, даже имя соответствующее.

Я тараторила, чтобы не дать возможности тетушке начать отчитывать меня с первых же минут. Но, как всегда, просчиталась.

— Здравствуй, Юлия! Почему ты не поздоровалась? Это невежливо. Я родной человек, но подобная небрежность может произвести плохое впечатление на других.

— Ой, извини, тетя, здравствуй! Я тебя не целую, потому что выпачкалась вся.

— Ты уверена, что собака не подхватила инфекцию в речке? Ее необходимо обработать антисептиком.

Тетушкина чистоплотность граничила с патологией. Влажную уборку в своей квартире она делала ежедневно, кухня у нее походила на операционную, а кафель в ванной сверкал так, что можно было обходиться без зеркала.

Пока я купала Приветика, тетя Капа обошла мою квартиру.

— У тебя был Анатолий, — заключила она.

Диван сложен, постель убрана, мусорный пакет с окурками и пустой бутылкой от шампанского я выбросила, коробку от шоколадных конфет тоже — как тетушка догадалась?

— Ты просто воплощенная мисс Марпл, — усмехнулась я. — С чего ты взяла?

— Я совершенно нормальная, а не воплощенная. Все мужчины пахнут.

— Да? — поразилась я. — Все одинаково?

"Ты помнишь мужской запах? Тетя Капочка, тебе скоро семьдесят, воспоминания о мужских благовониях будят в тебе былые страсти?"

Моя тетушка напрочь лишена чувства юмора. Может быть, когда-то оно у нее и было, я того периода не застала. Тонкая ирония была ей не доступна, а если она видела в кино, что человек садится мимо стула или кому-то в лицо летит торт, то думала о возможном переломе копчика или возмущалась безобразным отношением к труду кондитера. Легкая насмешка была лучшим орудием против нападок тетушки: она терялась из-за неспособности взять в толк, над чем насмехаются, и сбивалась с колеи праведных сентенций.

— Перестань говорить глупости, — сказала тетушка. — Все мужчины пахнут одинаково — одеколоном и тамбуром электричек. Значит, твои отношения с Анатолием продолжаются?

— Ага. Что ты мне принесла? — Я принялась копаться в ее сумке. — О, мидии! Обожаю. Сейчас мы с тобой перекусим.

— Не знаю, почему тебе нравятся морские гады. Но ты, надеюсь, завтракала? Ела кашу? На голодный желудок это… Как ты открываешь банку? Надо сначала…

— Постелить на стол полотенце, — прервала я ее и стала перечислять, — вымыть консервы под краном, высушить. На полотенце положить разделочную доску, сверху банку, достать консервный нож… Тетя, я это слышала миллион раз. Видишь, здесь специальная петелька? Одно движение руки — и готово, открыла.

— Не смей лезть пальцами в банку! Положи на тарелку.

Мои плохие манеры не надолго отвлекли тетушку от волнующего вопроса.

— Объясни мне, почему ты с ним не расстанешься? Я хочу знать.

— Я сама хочу.

— Чего хочешь?

— Хочу знать, чего я хочу.

— Ничего не понимаю.

— Вот и я о том. Ничего не понимаю. Но как только пойму, сразу сообщу тебе. А может, женить его на себе, теть Кап? Только у него уже есть жена. Ее, конечно, можно убить. Отравить, например. Я в одном детективе вычитала потрясающий способ. Варится грибной суп, подается на стол. Жертве незаметно подсыпается порошок из бледных поганок. И все шито-крыто. Тетя, собери мне летом бледных поганок, ладно?

— Что ты такое говоришь, Юля? — Тетушка ошеломленно уставилась на меня. — А дети?

— Детей тоже отравим, чтобы алиментов не требовали.

— Ты шутишь, — наконец догадалась тетя, — подобные шутки вульгарны. Хорошо, ты не хочешь говорить о своей личной жизни. Я не буду вмешиваться, но хочу, чтобы ты знала мое мнение. Анатолий — бабник, то есть человек лживый и двуличный.

— Почему сразу «лживый»? — огрызнулась я.

Это была ошибка. Если слова моей тети подвергнуть сомнению, то в ответ получишь развернутую аргументацию для бестолковых.

Тетушка разразилась монологом: мужчина, который обманывает одну женщину, обманет и вторую, и триста двадцать третью, ему ничего не стоит залезть в карман товарищу, ограбить банк, забрать игрушку у ребенка или стать политическим деятелем.

Из заурядного адюльтерщика тетя Капа вывела фигуру мирового злодея. В качестве его пособника я выглядела не краше. Тетушка добилась-таки своего: у меня пропало желание ее дразнить.

Почему я не расстаюсь с Анатолием? По той же причине, по которой тысячи женщин живут с нелюбимыми мужьями — значит, им это почему-то нужно. Почему — может ответить психотерапевт. После задушевных бесед объяснит, что ваши комплексы и комплексы вашего избранника монтируются, складываются, как фигуры детского конструктора. В итоге получается уродливое сооружение, но вам оно милее, чем детали россыпью в коробке на пыльных антресолях.

За консультацией к психотерапевту я не обращалась — не хочется получить диагноз нимфоманки. А вы попробуйте послать к чертовой бабушке человека, который с восхищением смотрит на вас бархатными темно-зелеными глазами, чувственная улыбка дрожит на тяжелом мужественном подбородке, а низкий завораживающий голос шепчет:

— Я постоянно ищу твои черты у других женщин. Иногда кажется, что встречаю тебя на улице, бросаюсь вслед, но это не ты. Я люблю придумывать тебе ласковые имена. Ты — мой светлый хрустальный ветерок, мой легкий многоцветный одуванчик, моя нежная перламутровая змейка. Я ищу слова для твоих губ, рук, шеи. Руки твои я буду сегодня звать лебедушками, а губы — медовыми лепестками.

Попробуйте выставить за порог человека, который заявляет, что время для него делится не на день и ночь, недели и месяцы, а на свидания и разлуки с вами. Каждое мгновение встречи запечатлевается в его памяти, он наслаждается, дышит им, как дышит чахоточный кислородом из баллона.

Баллона обычно хватает на неделю-две.

Потом Толик снова появляется и снова бинтует мое сознание липким пластырем нежных слов и комплиментов. Того количества любовных признаний, которое я получила от него за пять лет, хватило бы дивизии старых дев на долгие вечера воспоминаний.

У Анатолия — дар объясняться в любви, природная способность; она, может быть, единственный его талант. И он оттачивает на мне свое мастерство. И в то же время я безоговорочно верю Толику, когда он говорит, что я его вдохновляю, заряжаю энергией и зову в полет его творческую фантазию.

Из моих дверей Толик выпархивает свежий и бодрый. Прямо в лоно родной семьи. Готовый терпеть занудство жены, воспитывать неблагодарных детей и создавать живописные шедевры на спичечных этикетках и почтовых конвертах.

* * *

Тетя Капа, удовлетворенная моим хмурым видом, решила закрепить успех. Она переиначила известную фразу и нанесла сокрушительный выпад:

— Он меняет женщин как презервативы!

Я уставилась на нее и ошарашенно хмыкнула:

— А меня в вульгарности обвиняешь.

— Повторяю: я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь, — заявила тетушка после того, как полчаса полоскала в щелочи моего любовника. — Я намерена поговорить о твоей работе, о том, что тебе пора задуматься о своей карьере.

Час от часу не легче. На этом фланге мне вообще нечего выдвинуть в свою защиту. И шуточки не помогут.

После института я пришла работать в травмпункт. Мама тяжело болела, умирала от рака. Мы с тетушкой по очереди дежурили у нее, поэтому режим работы в травмпункте меня устраивал. Да и работником я тогда была неважным — беспомощность и горечь предстоящей утраты раздавили мое сознание. Я жила механически, как заводная кукла. Сил душевных хватало лишь на то, чтобы скрывать мрак и отчаяние, которые удавкой стягивали горло. Мама умерла, еще полгода я приходила в себя, пыталась свыкнуться с потерей. Потом появился Анатолий, и мы, как в батискафе, отгородившись от всего мира, опустились на морское дно нашего замечательного романа. Так я застряла в травмпункте на пять лет.

Всего у нас работало шесть хирургов. Для троих это была халтура, они оперировали в нормальных клиниках, а в травмпункте зарабатывали «прибавку к жалованью». Ольга Козлова хронически беременела: то рожала, то переживала выкидыши — для нее самым удобным местом службы и был травмпункт.

Петя Карачинцев давно и основательно спивался, и никуда, кроме нашей богадельни, его бы не взяли. Я не была отягощена семьей, не страдала от пьянства и других пороков, но прозябала в травмпункте, где никакого профессионального роста быть не могло. Переломы да вывихи с утра до вечера. Если случай сложный — направление в больницу, а мы знай отмечаем потом больничные листы.

Но я постоянно пропадала на работе — то у Оли угрозы выкидыша, то Петя запил, то у коллег срочная операция и их надо подменить. Каждая неделя была у меня крепко сбита своими и чужими дежурствами, а к выходным обнаруживалось, что на следующей неделе меня ждет та же картина. Мои переработки не выдерживал никакой табель, брать деньги за отработанное время было неловко, а если бы я когда-нибудь вздумала взять отгулы, то отдыхала бы полгода.

— Я разговаривала с Моней Якубовским, — заявила тетушка. — Это он для меня Моня, я его помню зеленым ординатором. А для всех он Соломон Моисеевич, видный хирург-гастроэнтеролог. В новой больнице на Юго-Западе открывают отделение эндоскопии. Ты знаешь, что это такое?

Знаешь, — кивнула тетушка и тут же принялась пояснять:

— Полостные операции по удалению желчного пузыря или аденомы простаты заменяют небольшими разрезами, в которые вводят специальные зонды с разными насадками. За ходом операции следят по экрану компьютера. Резко сокращается травматичность, небольшой послеоперационный период, мало осложнений…

Пока тетя Капа объясняла мне очевидные вещи, я думала о том, что она второй раз в жизни ради меня жертвует своими принципами и использует личные связи.

В первый раз это случилось, когда я получила тройку за сочинение по русской литературе на вступительных экзаменах в медицинский институт и недобрала, таким образом, одного балла. Разгневанная тетя Капа ворвалась в кабинет ректора и принялась его отчитывать:

— Вы почему девочку провалили из-за запятых в стихах Маяковского? Что Маяковский смыслит в медицине? Юля с малых лет ухаживает за матерью-инвалидом. Она играла всю жизнь только в больницу. Вы знаете, что она в детстве по помойкам шлялась? Не знаете, так я вам скажу! Она искала сломанные куклы и другие игрушки, чтобы их лечить. Она всем старухам в их коммуналке уколы делает, она…

— Капитолина Степановна, — попытался встрять ректор, который прекрасно знал мою тетушку. — Кто такая эта Юля?

— Моя племянница! Кто же еще? Если вы думаете, что я использую свое, то есть ваше, то есть наше с вами, служебное положение, то ошибаетесь.

— Почему же вы раньше не сказали, что ваша племянница поступает в этом году? — упрекнул ректор.

— А почему вы идиотов учите, которые скальпель от ножниц отличить не умеют? — парировала тетя Капа.

Она работала хирургической сестрой в клинике при мединституте, и ее побаивались даже врачи, не говоря уже о молоденьких сестрах, которых тетя Капа муштровала как ефрейтор солдат.

— У девочки пальцы замечательные, — продолжала аттестовать меня тетушка, — легкие, точные, и сила в руках есть. Это вам не биндюжники, которые приходят на операцию с похмелья и в перчатки попасть не могут. Конечно, Юля выглядит как проститутка…

— Как кто? — оторопел ректор.

— Проститутка, — подтвердила тетя Капа. — Юбка короткая, волосы распущенные — срамота. И еще красотка, каких свет не видывал. Волосы белые, глаза синие, брови черные, ресницы как наклеенные. А что нам делать, если отец у нее был кавказской принадлежности? Но она еще ни с кем не целовалась — это я точно знаю. Да и когда ей, спрашиваю я вас?

— Не знаю, — честно признался ректор.

— А я знаю! Она с восьмого класса все каникулы санитаркой в больнице работает. Это вам не запятые в стишках расставлять.

— Капитолина Степановна, как фамилия вашей племянницы?

— Такая же, как у меня, — Носова. Я несправедливости по отношению к этому ребенку и ко всей медицине не потерплю! Я пойду к министру! Пусть он сам попробует сочинение без ошибок написать!

— Не надо ходить к министру, — сказал ректор, и меня приняли.

* * *

Вот теперь тетя Капа составила мне протекцию в перспективное хирургическое отделение большой больницы. И рисковала больше, чем когда устраивала племянницу с сомнительной внешностью в институт.

Все мои однокашники уже либо выбились в специалисты, либо продемонстрировали серость и бездарность. Объективно я попадала во вторую категорию.

* * *

Заведующего отделением, к которому я по рекомендации Мони Якубовского должна была явиться, звали Сергей Данилович Октябрьский. Невысокого роста, коренастый, широколицый и курносый, он походил на селянина-комбайнера, тракториста — труженика полей. Но никак не на рафинированного столичного хирурга.

Я пришла в назначенное время и прождала Октябрьского почти два часа. Нет, он не отсутствовал, просто занимался своими делами, а мне небрежно велел посидеть в холле.

Мимо меня сновали медсестры, ходили врачи, шаркали тапочками по линолеуму больные. А я сидела. Как назло, не догадалась взять книгу или газету. Оставленную кем-то программу телевизионных передач прошлой недели изучила вдоль и поперек.

За время унизительного ожидания я пережила смену эмоциональных состояний сродни физическим изменениям у снежка, брошенного на сковородку. Сначала зябла и дрожала перед собеседованием. Потом растопилась от жалости к себе: жизнь представлялась неудавшейся по всем статьям. Я люблю детей, но их у меня нет. Мне нравится моя профессия, но чувствую себя краснодеревщиком, который застрял в мастерской по производству кухонных табуреток. У меня нет семьи, мне не о ком заботиться, и даже собаки в моем доме — чужие и временные.

Если бы Октябрьский в момент этих внутренних стенаний пригласил меня в кабинет, то я бы, наверное, разрыдалась перед ним и стала слезно умолять дать шанс исправить загубленную жизнь.

У меня есть верный способ прекратить припадки самобичевания и сетований о горькой доле — воспоминания о маме. По сравнению с тем, что ей довелось пережить, любые несчастья кажутся детскими огорчениями. А моя тетушка? Ей тоже жизнь отпустила немало ударов, но синяков на ней никогда не было. В нашем роду женщины отличаются завидной волей и мужеством. Неужели кровь мифического отца разбавила доставшуюся мне по наследству стойкость и силу воли? Дудки!

Я разозлилась. Кажется, даже покраснела от негодования, только не шипела, закипая. Октябрьский отправился пить чай с тортом — у одной из медсестер был день рождения, она дважды заглядывала к нему в кабинет, я слышала уговоры.

Хам! Он мог заставить меня ждать, когда уходил на обход, потом на консилиум, он мог даже принять еще пятерых посетителей — ладно, возможно, их проблемы поважнее моих. Но чаи распивать, зная, что я второй час томлюсь в ожидании и сижу глупой куклой на виду у всех! А как он поглядывал на меня, проходя мимо? Как на дозревающую кандидатку в любовницы — еще немного помучаю ее холодностью, и она бросится мне на шею. Не дождешься, козел усатый!

Я решила досчитать до десяти, успокоиться, потом достойно, медленно подняться — спектакль исключительно для дежурной медсестры у поста — и уйти. На счет «восемь» Октябрьский появился и, стряхивая крошки с щетинистых рыжих усов, бросил мне:

— Ну ладно, пошли.

Это звучало так: «Любой нормальный человек давно бы понял, что он здесь не нужен, но если ты такая бестолковая, придется тебе объяснить».

«Мы еще посмотрим, кто здесь бестолковый», — сказала я про себя.

Кабинет Октябрьского представлял собой свалку, в которой заботливая рука каждый день вытирает пыль, не смея тронуть ни единой бумажки. Я уселась в кресло у его стола без приглашения. Сергей Данилович рассматривал мой «Листок по учету кадров», стародавний, советский, в котором, я должна была указать свою партийность и признаться, не проживала ли на оккупированных территориях во время войны.

— Юлия Александровна Носова, русская, — хмыкнул он. — А я думал, Моня только своих присылает. Впрочем, диагноз не окончательный. — Это он сказал, разглядывая мое лицо.

Я уже давно никому не объясняю, что блондинка я природная, а не крашеная, каштаново-черные брови и ресницы — игра генов, а не мои ухищрения. Как-то в институте на лекции по генетике преподаватель, втолковывая о доминантных и рецессивных генах, заявил: как у кареглазых родителей не может родиться голубоглазое дитя, так и плод любви жгучего брюнета и блондинки не может иметь часть волосяного покрова темного оттенка, а часть светлого. Аудитория дружно уставилась на меня. Наука оставила мне два варианта — прослыть обманщицей или признать, что я мутант.

Но нас, мутантов, на кривой козе не объедешь и голыми руками не возьмешь.

— Вам, положим, с фамилией тоже не повезло, — сказала я, ухмыляясь прямо в лицо Октябрьскому.

— Почему? — удивился он.

— Детдомом отдает.

Октябрьский издал утробный звук, при некотором напряжении фантазии — одобрительный. Хотя, возможно, то была отрыжка от именинного тортика.

— Травмпункт, — читал он, — пять лет. И чего ты там торчала?

Трудовая книжка появилась у меня в четырнадцать лет, когда стала подрабатывать санитаркой, чтобы помочь маме. Но в анкете о долгом производственном стаже я не упомянула.

— Любовь, наверное? — издевался Октябрьский. — Страсти-мордасти?

Я знала подобный тип врачей. Со всеми они на «ты», во время операции матерятся, пациенты их любят и трепещут. Как же! Грубый, самоуверенный, командует моим здоровьем, значит — вылечит. Слабые, больные, выбитые из привычной колеи люди теряют присутствие духа и хотят кому-нибудь довериться, вручить себя под чью-нибудь ответственность. Но я не пациент! А этот нахал даже не нашел нужным извиниться — не перед коллегой, не перед ординатором, но перед женщиной!

— Любовь, — подтвердила я, глядя ему прямо в глаза. — Образовалась группа мужчин, которые специально ломают кости, чтобы оказаться у меня на приеме. Опасаюсь за их здоровье. Переломы стали плохо срастаться. Решила поменять место работы.

— Ехидна! — заключил Октябрьский.

— Простите, — смиренно произнесла я, — сразу видно, что вы-то воспитывались в Пажеском корпусе.

— Ты не очень тут! — Сергей Данилович погрозил мне пальцем. — Мне блатные и смазливые дуры в отделении не нужны!

— Почему вы это прямо не сказали Соломону Моисеевичу?

— Потому что он хирург милостью Божьей, а в людях совершенно не разбирается, осел синайский. Почему ты не замужем и детей нет? В двадцать восемь лет! — Октябрьский потряс в воздухе моей анкетой. — С такими-то ножками! У тебя же от мужиков отбоя нет. Мне шлюхи здесь не требуются, тут не публичный дом.

— Тогда я вам точно не подхожу, — зло прошипела я и поднялась. — Надо же, как быстро меня раскусили! Сразу видно, что в людях разбираетесь. Иными словами, осел отнюдь не синайский. Ваша прозорливость диарею вызывает. Диарея — это понос, если не знаете. Сейчас мне срочно необходимо воспользоваться вашим туалетом.

Мне наплевать, что обо мне подумает хамоватый мужлан Октябрьский. Ясно — мне здесь не трудиться. И черт с ним. Сейчас главное — быстренько смыться, чтобы последнее слово осталось за мной. Но я не успела.

— Ну-ка, вернись, пигалица. — Голос Октябрьского остановил меня у дверей. — Сядь на место и не дерзи.

Говорил он грубо, презрительно, но усищи свои нервно поглаживал.

— Думаешь, уела меня? Кукиш! — Он действительно показал мне кукиш. Последний раз такое со мной было в детском саду. — Привыкла в травмпункте язык распускать. Ты там клизмы ставила да занозы вытаскивала и хочешь, чтобы я тебя сейчас с распростертыми объятиями принял? Прямо к операционному столу подвел?

Я дипломатично молчала. Октябрьский это оценил.

— У меня команда, — он немного понизил голос и уже не орал, — команда из отличных ребят. Они же волки молодые! Им течную суку в стаю — и все, пиши пропало, работа насмарку, интриги, страсти и еще хрен знает что.

Я так прикусила язык, что впоследствии он мог распухнуть — и тогда питаться мне одной манной кашкой! Силилась молчать и молчала, но по лицу моему явно было видно, что я едва сдерживалась.

— Чего ноздри раздуваешь? — Октябрьский откинулся на спинку кресла. — Правильно, молчи в тряпочку, когда начальство говорит.

Он у меня уже начальство! Сейчас я ему отвечу! Нет, заряд злости стремительно испарялся. То ли Октябрьский усмирил меня, то ли на языке находятся нервные окончания, тормозящие возбуждение. А может, вернулась способность мыслить логически, и я поняла, что Октябрьский меня не выставляет за порог. Последние слова Сергея Даниловича я восприняла едва ли не со всхлипом благодарности.

— Выходи на следующей неделе. Или когда там разберешься со своими вывихами-переломами. Но учти! Начнешь с самого низа.

Лоб ведущему хирургу салфеткой будешь обтирать. И чтоб без всяких жалоб! А там посмотрим. Иди. Туалет через две двери, опорожни свой кишечник.

Я ни слова не ответила, только склонила в благодарности голову — совсем как Приветик, когда клянчил что-нибудь. Взгляд у меня тоже, наверное, был по-щенячьи радостным.

* * *

По дороге домой я пыталась разобраться в смятенных чувствах. Все-таки обиды на Октябрьского было меньше, чем радости от раскрывшихся перспектив. Предчувствия счастливого будущего превосходили уязвленное самолюбие. Впереди меня ждет новая жизнь!

Впереди меня ждал очередной одинокий вечер. Нет ничего лучше хорошей книги, старого фильма по телевизору, философских раздумий и оздоровительного медитирования — уговаривала я себя. И невольно добавляла: не хватает только пистолета, которым можно застрелиться.

От метро «Красногвардейская» до моего дома пятнадцать минут прогулочным шагом, десять — деловым и семь — трусцой. Если останавливаться у торговых прилавков, можно растянуть время до получаса. Я выяснила стоимость пучка петрушки у шести продавцов и вернулась к первому, хотя цена у всех была одинаковой. Попутно придумывала домашние дела, которые создадут видимость занятости. Позвонить тетушке, рассказать без деталей про визит к Октябрьскому — десять минут, она болтать по телефону не любит.

Позвонить Ирке Бабановой — расписать общение с будущим начальством — полчаса, плюс полчаса на ее новости. Нет, Петя Бабанов не выдержит целый час слушать Иркины «Да ты что?», «А он что?», «А ты что?», кладем сорок минут. Постирать белье, которое в данный момент надето на мне. Кажется, у меня вырабатывается маниакальный комплекс чистоплотности старой девы. Приготовить себе на ужин что-нибудь замысловатое и длительное в производстве. Запеченный картофель.

Беру клубень картофеля, тщательно мою щеткой, вытираю насухо. Оборачиваю фольгой и кладу на решетку в разогретую духовку. Когда картофель испечется до полуготовности, достаю, делаю разрез, не снимая фольги. В него кладу порезанную мелко ветчину, дольку помидора, кружочек лука, солю и перчу. Сверху — ложку майонеза и тертый сыр. Снова ставлю ненадолго в духовку. Объедение! Мне вполне достаточно бутерброда с сыром и стакана чаю. Нет, нельзя распускаться, запеченный картофель — это полчаса возни на кухне.

Почему я не научилась шить, вязать на спицах или выжигать по дереву? Какие полезные занятия! Вязала бы вечерами Толику шарфики и носочки. Сегодня он не позвонит и не приедет. Вечером ведет дочь в художественную школу, а сына — на дополнительные занятия по английскому. С другой стороны, общение с Толиком наводило на мысли о старой пластинке — когда-то песня на ней казалась восхитительной, а теперь раздражала слащавой сентиментальностью. Телевизор смотреть я долго не могу. В какой-то момент у меня возникает ощущение, что если просижу еще десять минут у экрана, то превращусь в дебилку: глаза идиотски округлятся, из приоткрытого рта потекут слюни, родная речь пропадет и останется только способность внимать чужим сентенциям, ничего, впрочем, в них не понимая.

* * *

Я подошла к Т-образному перекрестку Орехового бульвара и Кустанайской улицы.

Пятнадцать лет назад, когда мы переехали в этот район, на перекрестке стоял светофор, он регулировал движение немногих прохожих и редких автомобилей. Светофор давно сломали, а движение многократно увеличилось. Перекресток превратился в аварийный плацдарм: здесь часто сталкивались машины друг с другом и с пешеходами. О том, что некоторые аварии заканчивались печально, говорили похоронные веночки на фонарном столбе.

Я стояла на перекрестке и крутила головой — надо было рассчитать и предугадать движение автомобилей по трем направлениям. Многие водители не находили нужным включать сигналы поворота. На противоположной стороне теми же расчетами занимался мужчина с собакой на поводке. Что-то в их облике было знакомым. Тот самый ризеншнауцер — узнала я, — едва не растерзавший меня несколько дней назад.

Машины шли сплошным потоком. Хозяин могучего пса присел на корточки, чтобы завязать шнурок на ботинке. В этот момент на перекресток, почти не снижая скорости, выскочил джип. Окна в автомобиле были открыты, из них высовывались пьяные молодые люди.

— Фас! Фас! — закричали они собаке. — Ату! Взять его! — и весело загоготали.

Ризеншнауцер бросился в сторону машины так стремительно, что хозяин, занятый ботинками, не удержал поводок, от рывка потерял равновесие и упал. Собака, волоча поводок, выскочила на дорогу. Джип уже умчался, а пес попал под «Ниву» с рогатой решеткой-бампером.

Когда в кино направо и налево убивают людей, мы спокойно наблюдаем за притворными смертями. Но если на экране страдают животные — лошади, собаки, — сердце обливается кровью, ведь они не играют, а страдают по-настоящему. А уж в реальной жизни визг раненого пса был поистине ужасен. Я онемела от собачьего воя и, окаменев, наблюдала, как бедное животное взлетело и перевернулось в воздухе, потом собака упала на тротуар и еще несколько метров ее несло по инерции.

Мы, хозяин и я, подбежали к собаке одновременно. Пес дышал мелко и часто. Из распоротого брюха по черной шерсти сочилась кровь, стекала на землю, прямо в грязную лужу, в которой оказался пес.

— Рэй, Рэй! — бормотал мужчина. — Кэридо! О, дьос! [2].

И еще что-то на непонятном языке. Хозяин собаки был в полушоковом состоянии, стоял в луже на коленях, шарил дрожащими руками по голове и спине собаки, произносил иностранные слова и, похоже, собирался плакать. Размеры раны определить было трудно из-за спутавшейся, залитой кровью шерсти. Но собаку нужно было срочно перевязать, хотя бы немного остановить кровотечение.

Я присела рядом с мужчиной, протянула руку к его груди и быстро расстегнула застежку-«молнию» на куртке. Как ни был он расстроен, но моим действиям поразился, отшатнулся, так что я едва не свалилась на собаку. Успела пощупать ткань рубашки. Годится, хлопок.

— Снимайте рубашку, — велела я. — Быстро! Сейчас мы его перевяжем.

А сама стянула с шеи шарфик.

Я очень люблю красивую дорогую и модную одежду, но в силу скромных материальных возможностей люблю по большей части платонически. Одеваюсь в то, чем торгуют на барахолках у метро, и лишь изредка радую себя приобретенной в дорогом магазине мелочью — перчатками, сумочкой, бельишком.

Шарфик из натурального шелка стоил половину моей зарплаты. Теперь он будет перевязочным материалом для раненой собаки и безвозвратно пропадет.

Хозяин Рэя соображал быстро. Он снял рубашку, помог мне прижать ее к ране и прибинтовать моим замечательным шарфиком.

Моросил мелкий дождь, голые спина и грудь мужчины быстро покрылись влагой.

Они почему-то не выглядели болезненно белыми в тусклых сумерках. Очевидно, хорошо загорел летом. Мужчина подрагивал от холода, но не замечал этого.

— Одевайтесь, — сказала я. — Там, где раньше был ремонт квартир, сейчас ветеринарная клиника.

— Что? — не понял он.

— В том же здании, где парикмахерская. Сначала там была прачечная, потом какой-то кооператив, потом ремонт квартир, а сейчас открыли ветеринарную клинику. Представляете, где это?

— Нет. — Он быстро надел куртку на голое тело.

Надо умудриться жить в нашем районе и не знать, где находится единственная парикмахерская.

— Пошли, — сказала я. — Донесете его? Это метров шестьсот.

Рэй тихо заскулил, когда его поднимали, но глаз не открыл, только обнажил верхнюю челюсть и показал замечательно огромные клыки.

Мы шли по мокрым газонам, чтобы сократить путь. Грязь чавкала под ногами — то была лебединая песнь моих стареньких полусапожек. Мужчина что-то бормотал своей собаке. Вначале он нес пса на вытянутых руках — не так, как носят ребенка, а так, как несут поднос с посудой, опасаясь за ее сохранность. Потом он прижал собаку к себе, ноги у хозяина Рэя стали заплетаться.

— Сколько весит собака? Двадцать, тридцать килограммов?

— Пятьдесят три, — ответил мужчина на мой вопрос.

Ничего себе! Точно как я.

Синий крест на стеклянной вывеске ветеринарной клиники светился, но дверь была заперта. Никаких признаков жизни. Я давила на звонок и слышала, как он гремит в пустом помещении.

— Их водой сегодня залило, — услышала я голос за спиной и оглянулась.

Мимо проходила молодая мама с коляской, в которой отчаянно колотил ножками ребеночек.

— Еще днем была авария, — продолжила она. — А у вас собачка заболела? Дяденька, вы плачете?

Она обращалась к моему спутнику, который уселся на ступеньки крыльца и уткнулся лицом в собаку. Рыдает он или дрожит от холода?

— Девушка, вы не одолжите на время коляску? — попросила я. — Видите: собака под машину попала. Она полцентнера весит, а я здесь рядом живу. Я врач, хирург, заштопаю ее дома. Ребенка — на руки, собаку — на коляску, и через десять минут мы вас отпустим! Пожалуйста!

Не отвечая, молодая мамаша отвернулась и резво покатила коляску прочь.

Хозяин Рэя, услышав мои слова, поднял лицо — сухое, без слез, отрешенное и злое в синем неоновом свете ветеринарной вывески.

— Что вы сказали? Вы думаете, его можно спасти?

— Конечно, можно. Рано своего пса хороните. — Я была совершенно не уверена в том, что говорю. — Рана у него не глубокая, внутренности наверняка не задеты. В противном случае кишки бы вывалились на асфальт.

Похоже, я составлю хорошую компанию Октябрьскому или даже посоревнуюсь с ним в цинизме. На самом деле мне хотелось пожалеть собаку, погладить ее мохнатую голову, сказать слова утешения хозяину. Но я достаточно видела мужчин, которые предобморочно зеленеют при виде шприца и стискивают зубы под рентгеновским аппаратом.

— Дьявол! — выругался мужчина. — У меня как будто отнялись ноги.

— Голубчик, либо вы будете жалеть себя, либо свою собаку.

— Рэй в моей жизни настоящей самое существо дорогое.

У него была странная манера говорить.

Чтобы его понять, мне пришлось мысленно переставить слова местами: «Рэй в моей настоящей жизни самое дорогое существо».

— Надеюсь, в прошлой жизни вы питали слабость и к людям.

— Вы совершенно правы.

— Я права в том, что нам надо двигаться. Возьмите себя в руки! Вернее — в ноги. Ваша собака меня раздела.

— Что?

Я сняла пальто и постелила его на крыльцо:

— Кладите сюда собаку.

— Одну минуточку, сейчас.

Он устремил взгляд куда-то в пространство, сделал три глубоких вдоха и движение головой, будто выныривал из воды.

— Готов. — Он легко поднял собаку, шепнул ей что-то и уложил на «носилки».

Я никогда не видела, чтобы человек так быстро собирал волю в кулак, концентрировался и преображался. Только что был раздавлен горем, растерян и подавлен, а теперь полностью владел собой. У него и взгляд изменился: вместо затравленного — решительный и острый. Он посмотрел на меня, оценивая, гожусь ли я в лекари «существу дорогому самому».

— Берите за полы, а не за рукава, — приказала я, клацая зубами от холода.

— Что такое полы?

Я взяла его руки и пристроила одну ладонь у ворота моего «прощай, пальто», другую — в конце застежки. Сама точно так же, симметрично, встала с другой стороны. Перекинула свою сумку через голову за спину — как санитарка времен войны — и взялась за носилки:

— Пошли!

Через некоторое время мы приноровились идти в ногу. Я уже не дрожала от холода — пыхтела от тяжести и боялась поскользнуться, упасть.

Было не исключено, что с той же легкостью, с которой хозяин Рэя приходил в себя, он мог впасть и в истерику. Поэтому я посчитала нужным отвлекать его разговорами, пока мы шли к моему дому.

— Сколько лет вашей собаке?

— Полтора года. Если быть предельно точным, то год и семь месяцев.

О чем же его еще спросить? Ладно, будем как с людьми.

— Чем Рэй болел в детстве?

— Он ничем не болел.

— Значит, лекарств никаких не принимал, и вы не знаете, есть ли у него аллергия, например, на антибиотики?

— У собак бывает аллергия?

Я понятия не имела, но ответила с уверенностью:

— Безусловно. Прививки ему делали? Какие именно? Так, хорошо.

Меня интересовала прививка от столбняка. Бывает ли столбняк у животных? Если бывает, то Рэю таковая пригодилась бы — он порядочно извалялся в грязи. Осталось спросить о хронических недугах родителей собаки. Туберкулез, диабет, сердечная недостаточность, паранойя. Паранойя будет у меня, если я стану лечить не людей, а собак.

Пора менять тему.

— Вы разговариваете с Рэем не по-русски, я заметила.

— По-испански.

— Почему?

— Э-э-э… — Он замялся, споткнулся, и собака тихо взвизгнула от боли. — Извини, чико, извини, малыш, все о'кей.

— Скулит, значит, в сознании, — сказала я, — нет болевого шока. Мы уже почти пришли. Только бы лифт работал, я живу на восьмом этаже.

* * *

Лифт, к счастью, работал. Мы вошли в квартиру и протиснулись с ношей на кухню.

— Кладем на пол, — командовала я. — Осторожно!

Я быстро разложила обеденный столик, увеличив его площадь в два раза, накрыла клеенкой.

— Поднимаем, аккуратно, на счет «три».

Мы присели, я оказалась у головы собаки.

Полуживая, она все-таки наводила страх.

Выкатила на меня карий глаз и булькающе зарычала.

— Меняемся, — я снова встала на ноги, — вы — к голове, я — к хвосту.

— Что?

Он постоянно меня переспрашивал.

— Если вы умственно отсталый, — нервно процедила я, — то постарайтесь на время об этом забыть, внимательно меня слушать и четко выполнять распоряжения. Мы меняемся местами — вы берете собаку под спину у передних ног, я — у задних. Понятно?

— Да. — Он занял исходную позицию.

— Раз, два, три, взяли! Ох и тяжелый!

Рэй застонал совсем по-человечьи. От этого привычного звука мне стало спокойнее, и я пожалела, что окрысилась на хозяина собаки.

— Принесу нужные инструменты и лекарства, а вы снимите повязку с Рэя. Справитесь? — спросила я бодрым голосом.

Когда я снова зашла на кухню, хозяин Рэя заканчивал разбинтовывать собаку. Она не подавала признаков жизни, но стоило мне подойти поближе, как раздалось тихое грозное рычание.

— Так дело не пойдет, малыш, — сказала я, — пожалуй, вкачу-ка тебе успокоительное, не ровен час, отгрызешь мне руку. Подожди, только в наряд хирурга облачусь.

Наряд представлял собой фартук из тонкого пластика, в котором я обычно стирала белье. Я велела мужчине затолкнуть в новый пакет для мусора окровавленные рубашку, шарфик, плащ и куртку, которую он снял.

— Идите в ванну, — распорядилась я, — вот футболка, переоденьтесь и помойте руки.

Футболку я купила в подарок Анатолию, у него скоро день рождения. Конечно, можно было бы предложить свой старенький халатик, только он не сойдется на груди у этого мужика. А футболочка замечательная, из плотного серого трикотажа, с красивой маленькой коронкой на кармашке.

После укола по телу Рэя пробежала судорога рвотных позывов, и он затих. Прежде всего его надо вымыть — бок собаки представлял собой месиво из крови, грязи и шерсти. Кровь уже почти не сочилась, очевидна хорошая свертываемость. Я налила в тазик воду, плеснула спирт и жидкое средство для мытья посуды, губкой принялась чистить собаку. Площадь ранения была огромной — кривой разрез шел от передней лапы, спускался вниз к животу и снова поднимался почти до хвоста. Очень мешала шерсть, которая лезла в рану.

— Надо состричь, — сказала я и достала из стола двое ножниц.

Вторые я вручила хозяину. Он пришел из ванной чистый и даже причесанный. Первым щелчком лезвий я срезала ярлык на футболке — сам он не решился нарушить магазинную девственность чужой вещи.

— Начинайте от хвоста, — велела я, — примерно на пять сантиметров от края раны; стригите как можно короче, ближе к коже. Мне кажется, нам не мешало бы уже познакомиться, — говорила я, склоняясь над собакой. — Состриженную шерсть складывайте вот сюда, на салфетку. Как вас зовут?

— Серж, то есть Александр.

— Понятно. А меня Катя, то есть Юля. Не волнуйтесь, ему не больно, он спит после укола.

Александр подстригал очень тщательно, но медленно.

— Так мы провозимся до утра, — поторопила я.

Он держался молодцом, но по нахмуренному виду, слегка дрожащим пальцам можно было догадаться, что он предпочел бы свалиться в обморок. Надо отвлечь его разговорами.

— На преддипломной практике, — болтала я, — у нас был забавный пациент на плановую операцию — это значит не срочную, а по очереди, — операцию по поводу варикозного расширения вен на одной ноге. Назначили ему день и велели предварительно побрить ногу — дядька был очень волосатый.

Приходит он ложиться в больницу, а в приемном покое обнаруживают, что у него грипп, и, естественно, отправляют домой. Через две недели он снова является, ногу опять побрил и пришел сдаваться. Но тут на его, извиняюсь, ягодицах рассмотрели фурункул. Операцию снова отложили. Еще через неделю, когда он третий раз пришел, в больнице объявили карантин, плановых больных не принимали. Потом отказывали ему в операции из-за стоматита, из-за просроченных анализов и еще я уж не помню почему. Словом, так он бродил туда-сюда несколько месяцев и, наконец, не выдержал. Врывается как-то в ординаторскую с жуткими проклятиями. Расстегивает брюки рывком, спускает их и начинает трясти своей голой ногой. Я, кричит, полгода ее брею как умалишенный, надо мной жена смеется, мне в баню пойти стыдно, на пляже раздеться не могу. А сколько пены для бритья перевел! Мы сначала ничего понять не могли, потому что очистить операционное поле, то есть побрить пациента перед операцией, — дело медсестры. Потом только догадались, что она решила облегчить себе жизнь и велела ему брить ногу. Чем он полгода и занимался.

— Очень забавная история, — сказал Александр совершенно серьезно, даже не улыбнувшись из вежливости. — Кажется, я плохой вам помощник, медленно у меня работается. Правдиво сказать, впервые вижу открытую рану, и мне эмоционально.

О реакции будущих медиков на вспоротые тела я бы тоже могла рассказать немало историй, но Серж-Александр, похоже, с юмором был не в ладах. Как и с русским языком.

Когда я закончила хирургическую промывку и обработку раны, стала ее зашивать, было уже не до разговоров. Столько швов за один присест я еще не накладывала — более пятидесяти. Спина и руки ныли от напряжения. Серж хоть и помогал — вставлял нитку в иголку, стягивал края раны, но действовал, конечно, неловко. Я и не заметила, что называла Александра «Серж», когда отдавала короткие приказания. Но и он забавно величал меня Катей, я не поправляла.

Стратегические запасы медикаментов и хирургического инвентаря в моей квартире не куплены в аптеке, а принесены с работы.

Не украдены, а выпрошены у старшей медсестры. И не для себя, любимой, я старалась.

Уже много лет оказываю первую помощь соседям — детям, засовывающим спицы в розетки; мужьям, бьющим себя молотком по пальцам; женам, обварившимся кипятком. В доме хорошо знают — не обязательно тащиться в травмпункт, его филиал находится у Юли из восемьдесят пятой квартиры.

На Рэя ушел почти весь запас бинтов. Повязку надо было еще придумать — наложить ее так, чтобы не съезжала, вывести правильно дренажные трубочки. Я понятия не имела, как бинтуют брюхо собак, и решила закрепить повязку петлями в виде восьмерки вокруг передних и задних лап. Получилось неплохо — Рэй походил на белый кокон, из которого торчали черные лапы, короткий купированный хвост и морда.

Я устало опустилась на угловой диванчик и стала рассуждать вслух:

— Он потерял много крови. Хорошо бы сделать переливание. Я чем только ни запаслась, но собачьей кровью, увы, не догадалась. Правда, есть раствор декстрана и система для переливания. Но как подключить ее без штатива? Серж, вы сможете простоять минут двадцать — тридцать на стуле и подержать бутылочку?

— Конечно, Катя, естественно.

Я не стала говорить, что имею весьма смутные представления о собачьей анатомии, и куда ставить капельницу — не представляю. А каков вообще объем крови у собак? Этот теоретический пробел восполнить было не сложно — в то время, когда я лечила от старческих недугов Баклажана, Ира Бабанова подарила мне солидный том «Ветеринарии».

Я принесла книгу на кухню и раскрыла ее на схеме системы кровообращения собак.

Несколько минут изучала рисунок, потом искала нужные места на лапе Рэя. Он все еще спал и только изредка горько вздыхал, жалобно, по-людски. Снова пришлось состригать шерсть, чтобы добраться до кожи.

Наконец я подключила систему. Серж стоял на диванчике и держал бутылочку, от которой по трубочке шел раствор.

— Расслабьтесь, — сказала я, — не надо гипнотизировать свою руку. Ничего страшного, если она будет немного дрожать. Можете прислониться к стене, так будет удобнее.

Теперь я могла его как следует разглядеть.

Мы были знакомы уже несколько часов, но случись мне увидеть Сержа через несколько дней, я бы его не узнала, потому что лица-то толком не видела.

Рост средний, кожные покровы чистые, телосложение пропорциональное — в юности наверняка был худощавым, а теперь заматерел, хотя и не оброс жирком. Юность его кончилась лет двадцать назад — в темных, слегка вьющихся волосах блестела седина, особенно много ее было на висках.

Ему лет сорок, не меньше. Лицо обыкновенное, то есть глаза, нос, рот — все находится на положенном месте, и ничем не привлекательно. Среднестатистический мужик, типичный инженер из начальников среднего звена.

Я читала нужную главу в «Ветеринарии», Серж не считал нужным развлекать меня разговорами, он пристально смотрел на свою собаку, то ли боясь не увидеть, когда она очнется, то ли боясь увидеть, что она не очнется совсем.

— Вам надо купить в аптеке антибиотики и делать Рэю уколы, чтобы предупредить заражение, — стала перечислять я. — Название лекарства, дозу и схему я вам напишу. Кормите его теплой, жидкой пищей. Никакого сырого мяса и костей. Можно творог, яйца, кефир. В питье немного ограничить только в первые сутки. Если будет отказываться от еды, не настаивайте. Послезавтра нужно сделать перевязку, убрать дренаж.

Повязку слегка поливайте водкой, чтобы не пересыхала, два-три раза в день, прямо поверх бинтов. Швы, я думаю, можно будет снять через неделю. Собаки обычно срывают повязки, грызут бинты. Придумайте что-нибудь — намордник, специальный воротник, через который он не сможет дотянуться до раны. Ветеринар вам подскажет.

По мере того как я говорила, лицо Сержа становилось все растеряннее. Он хотел что-то сказать, но не успел: из угла кухни донеслась автоматная очередь, которая перешла в ровный гул артиллерийского налета. От неожиданности Серж едва не свалился вниз.

Это включился мой холодильник. Мы с ним ровесники, или, возможно, он старше меня года на два. Почтенный возраст холодильника отмечен двумя недугами — припадками эпилепсии (пританцовывание на месте под громкий гул) и энурезом (периодическое пускание лужи на пол). Участь старичка незавидна, потому как я избиваю его каждый день: дверь холодильника изогнулась веером, не пристает плотно, приходится дополнительно припечатывать ее ногой. Внизу на дверце холодильника множество вмятин — следы моих ударов.

Серж оторвал взгляд от дребезжащего холодильника и посмотрел на меня.

— Я не умею делать уколов, — признался он.

— Не велика наука, я вас научу. Впрочем, лучше, если это сделает ветеринар.

— Катя, я вам благодарен в высокой степени за то, что вы сделали для Рэя. Не думайте, пожалуйста, я нисколько не останусь вам неблагодарен.

В переводе на русский язык это, очевидно, означало: «Я вас отблагодарю». Первое «спасибо» за два с лишним часа возни с его собакой. Да еще произнесено таким тоном, словно я напрашиваюсь на большой гонорар.

Я смотрела на Сержа снизу вверх, и на языке у меня вертелись фразы одна ехиднее другой. Но тут Рэй завозился и тихо застонал, я пощупала его пульс. Наполнение гораздо лучше. Конечно, водицей кровь не заменишь, но мы хотя бы восстановили ее объем.

Наплевать мне на Сержа, не ему я брюхо зашивала. Я хотела спасти пса, и, кажется, это удалось. А если бы под колеса машины попала собака без хозяина? Что бы я тогда делала?

Наблюдала, как она погибает, тащила бы волоком домой? От этой картины мне стало не по себе. Поэтому дальнейшие просьбы Сержа я слушала спокойно, проглотив ядовитые замечания.

Он хотел, чтобы именно я наблюдала дальше его собаку и делала все необходимые процедуры. Серж, видите ли, мне доверял.

— Во-первых, как я вам уже говорила, я лечу людей, а не животных. Во-вторых, вашу собаку совершенно невозможно оставить здесь. Рэй — злобный, агрессивный пес, он меня просто не подпустит к себе, да я и сама боюсь к нему подойти. Это не милый Приветик размером с кошку.

— Да, я помню вашу собачку со странным именем.

До этого Серж ничем не дал понять, что узнал меня. Собачку он помнит, а девушек, которые тебе на шею бросаются, понятное дело, всех не упомнишь.

— Приветик не моя собака. Впрочем, не важно. Я не могу ухаживать за вашей, придумайте, как доставить ее либо к себе домой, либо в клинику. Все, можете спускаться, я снимаю капельницу.

Рэй открыл глаза и посмотрел на меня туманным взглядом. Я решилась погладить его по голове.

— Ну что, малыш, тяжко тебе пришлось? Потерпи, все обойдется, ты же собака, а на собаке все зарастет, как на собаке.

Рэй слегка поднял голову, лизнул мою руку и тут же обессиленно закрыл глаза.

— Вот видите, он вас тоже просит, — тихо сказал Серж. — Вы бы могли прийти к нам завтра утром, сделать укол и потом, по мере необходимости. У меня есть машина, сейчас я подгоню ее и перевезу Рэя.

— Где вы живете? — вырвалось у меня невольно. Вопрос тут же был расценен как согласие.

— Благодарю вас. Вы проявляете большую доброту.

Он назвал номер дома. Все ясно. Так называемая точечная застройка. Втиснули новое здание среди наших старых, закрыли красивый вид из окон и уничтожили славную березовую рощицу. Новый дом обнесли металлической ажурной оградой, на проходной досадили охранника. Окрестные жители испытывали чувство пролетарского презрения к обитателям буржуйского дома и злорадно усмехались, когда на его стенах появлялись нецензурные надписи.

* * *

Ночью ударил морозец. Оставшиеся на деревьях листья вмиг пожухли, зеленая травка на газонах остекленела и напоминала разбросанный по земле салат из морской капусты. Гололедица. Лучший друг врачей-травматологов. В кавычках, конечно.

Я шла к дому Сержа и думала о том, что за лето народ отвык от движения по оледенелым тротуарам и будет шлепаться за милую душу.

Мысленно я представляла себе картинки и подбирала к ним диагнозы — вот кто-то поскользнулся и приземлился на пятую точку — трещина или перелом копчика; нагруженные сумками тетеньки с переломом голени, кряхтя и охая, потащатся самостоятельно до травмпункта; а бабуль с переломами шейки бедра принесут к нам доброхоты, вместо того чтобы вызвать «скорую»; добрый десяток людей при падении выставит руку вперед — перелом в типичном месте. И все они, несчастные, с глазами, затуманенными болью, будут сидеть в коридоре, ждать очереди на рентген и в гипсовую. Будь моя воля, я бы чиновникам, которые отвечают за чистку улиц, поломала кости во всех типичных и нетипичных местах. Недавно была на конференции «Профилактика травматизма». С таким же успехом ее можно назвать «Профилактика зимы, весны или лета». Люди падали и будут падать — с крыши, с дерева, с велосипеда, со ступенек, забираясь в окна к любимым и удирая от ревнивых мужей. Они будут по неловкости резать ножами руки, ошпариваться кипятком и стрелять пробками шампанского в глаза гостей. Но есть травмы, которых вполне можно избежать, честно расходуя налоги на уборку и освещение улиц или установку светофоров.

Я злилась, потому что мое заявление об уходе пришлось на самое горячее время. Кто теперь будет дежурить вместо меня? Петя?

Он с похмелья череп от позвоночника на снимке отличить не может, не то что перелом со смещением. Я представила себе, скольких бедолаг он упакует в гипс вместо того, чтобы направить в больницу для фиксации костных отломков. Нет, я не буду думать об этом, иначе вообще никогда не выберусь из травмпункта.

Сержа не было дома, или он спал, не откликаясь на мои звонки в дверь. Очень мило, ведь договаривались ровно в восемь, через полчаса мне нужно быть на работе и еще успеть переговорить с Александром Ивановичем. А вдруг собака сдохла? Что могло произойти? Потеря крови? Реакция на антибиотики? Кровоизлияние в брюшную полость? Рэй, лапушка, неужели ты не выдюжил, малыш?

В разгар моих терзаний подъехал лифт, и из него вышел Серж. В руках он держал пластиковые сумки, лицо у него было нахмуренным, уставшим, с темными кругами вокруг глаз, но никакого отчаяния на нем не наблюдалось.

— Простите, — начал он, — я ходил в аптеку и за продуктами, заставил вас ждать.

— Собака жива? — спросила я, тоже не здороваясь.

— Да, ночью скулил несколько раз во сне, тяжело дышал, но в общем без изменений.

— Вы температуру Рэю не меряли? Я протянула руки и взяла у Сержа сумки, он благодарно кивнул и принялся открывать дверь. — Совсем забыла вам сказать. Надо контролировать температуру. Тридцать семь с небольшим — нормальная для собаки температура. Если повысится — плохо. Значит, начался воспалительный процесс. Поэтому вы, пожалуйста, обязательно измеряйте. Желательно также избежать запоров, чтобы вообще он не напрягался, не травмировал рубец.

Я говорила и исподтишка рассматривала квартиру. Как и моя, она была однокомнатной, на этом сходство заканчивалось. Комната метров на пятнадцать больше моей, а прихожая представляла собой холл-библиотеку внушительных размеров. Расстановка мебели не походила на привычную для наших жилищ — не было традиционной стенки из шкафов. Ее место занимал низкий, длинный комод с витиеватой резьбой на дверцах и ящиках. По бокам комода стояли большие кадки с деревцами — пальмой, карликовым фикусом и еще каким-то деревом, напоминающим тополек. Платяной шкаф, как я поняла, замаскирован в торцовой стене комнаты.

В эту стену, отделанную пробкой, были также вмонтированы телевизор, музыкальная система, компьютер с выдвижным столиком.

Комод заставлен фотографиями в рамках, фигурками каких-то божков и щербатыми глиняными статуэтками, похоже выкраденными из археологического музея. На фото я разглядела миловидную черноволосую женщину и девочку-подростка. Они снимались в разных местах и в разное время, но всегда смотрели в объектив, весело улыбаясь.

Фотографии свидетельствовали о женском присутствии, но только в жизни хозяина, а не в его квартире. Хоть и обставленная изысканно и со вкусом, она неуловимо отдавала холодком бобыльего жилья. Очевидно, Серж разошелся с женой.

Собаку он устроил на большом угловом диване, подстелив Рэю отличный шерстяной плед.

— Ну, как ты, разбойник? — Я подошла к псине.

Рэй зарычал тихо, но внушительно, не открывая глаз. Я остановилась.

— Здравствуйте! Я думала, мы с тобой подружились, а ты рычишь. Так не годится, мне же надо тебя посмотреть, веди себя хорошо. Если бы ты знал, Рэй, как я тебя боюсь, ты бы не тратил силы, чтобы запугать меня еще сильнее.

Кровь через повязку не сочилась. Бурые пятна на ней уже подсохли. Вечером или завтра утром можно удалить дренажные трубочки.

— Вы купили водку? — спросила я Сержа.

— Да, вот. — Он открыл бутылку и протянул мне.

— Боюсь, Рэй не оценит, что мы поливаем его «Смирновым», — ухмыльнулась я, глядя на этикетку. — Вполне может подойти что-нибудь подешевле. Впрочем, ваше дело. Придержите ему голову на всякий случай, а я смочу повязку. Вот так. Поняли? Делайте то же самое. Испарение увеличивается, заживает быстрее и так далее. А теперь мы сделаем мальчику укольчик.

Серж сидел рядом с собакой, гладил ее по голове. От моих последних слов он напрягся и нахмурился, словно ему я собиралась всадить иголку в мягкое место. Рэй на укол никак не отреагировал, даже не вздрогнул.

— Вы замечательно инъектируете, — облегченно вздохнул Серж.

— Что я делаю? Ну и речь у вас. Как будто по нашим улицам не ходите.

— Я хотел сказать, — оправдывался Серж, — что вы прекрасно делаете инъекции.

— Мерси. Можно, конечно, отнести это на счет моего умения, но вообще-то у собак пониженный порог чувствительности. Ему в самом деле не больно. Я загляну к вам, Серж, вечером, сделаю перевязку Рэю.

— Да, да, вот. — Серж засуетился и протянул мне пакет с перевязочными материалами, которые он купил в аптеке.

Бинтов и пластырей хватило бы, чтобы обработать свору раненых собак.

— Не хотите ли выпить чаю или кофе, Катя?

— Я тороплюсь, и меня зовут вовсе не Катя.

— Строго говоря, я тоже не Серж. Мы будем ждать вас.

* * *

Александр Иванович, заведующий нашим травмпунктом, уже сидел в своем кабинете.

Он был милым стариканом, всех величал исключительно Танечками, Манечками, Юлечками и Петечками. В нашу работу совершенно не вмешивался, чертил графики дежурств вместо старшей медсестры, отвечал на звонки наших родственников и друзей, улаживал дела с вышестоящим начальством. В прошлом году мы отметили восьмидесятилетие Александра Ивановича. Почему многочисленные внуки и правнуки отправляли его на работу, я не знала. Хотя, с другой стороны, она, работа, была ему совершенно не в тягость и большей частью заключалась в двух занятиях — мирной дреме и разгадывании кроссвордов. С их помощью он пытался бороться со старческим слабоумием. Но силы уже были не равны — старый доктор хоть и помнил, как звали коня Дон Кихота, но здоровался со всеми по пять раз на день. Если уж случалась совсем большая запарка и заведующему приходилось идти на прием пациентов (что входило в его должностные обязанности), то толку от него было мало — за смену он принимал трех человек против моих двух десятков.

— Юлечка, детка, — приветствовал он меня, — как хорошо, что ты пришла пораньше. Видишь, какая очередь в коридоре?

— Александр Иванович, я принесла заявление об уходе, то есть о переводе на другую работу.

— Что ты! Что ты! — замахал он руками. — Как же я могу тебя отпустить? Оленька легла на сохранение. Петенька вышел на работу с таким запахом, с таким запахом, я уж велел ему валерьяночкой заглушить. Юленька, он до обеда только протянет, а потом опохмеляться пойдет, ты же знаешь.

— Александр Иванович, вы когда в наш травмпункт пришли?

— Уже лет десять, милочка, здесь тружусь.

— Вот и я об этом! Вы пришли сюда в семьдесят лет. А до этого были классным хирургом. Я помню, что говорили ваши ученики на юбилее. Обо мне подумайте! Неужели до седых волос я буду здесь прозябать и ничему толком не научусь?

— Юлечка, я все понимаю. Но ведь тебя своей преемницей видел, — канючил Александр Иванович.

Может быть, даже наверняка, он полвека назад был отличным хирургом, войну прошел, отделение потом возглавлял, но сейчас Александр Иванович, если его выдергивали из привычной дремы, заботился только о том, как бы побыстрее в дрему вернуться.

А дело пусть идет как-нибудь само собой.

Проблемы с несварением желудка его волновали гораздо больше, чем моя судьба.

— Не отпустите по-хорошему, — пригрозила я, — напишу заявление на все накопившиеся отгулы. А потом все равно уйду.

— Юлечка, напоследок подежуришь во вторник, пятницу и субботу?

— Ладно, — согласилась я, — но заявление вы подписываете прямо сейчас.

Александр Иванович мыслил короткими временными дистанциями: решил проблему с дежурствами на эту неделю — и отлично, до следующей еще надо дожить. Через неделю я могу изменить решение, или он что-нибудь придумает, привлечет старший и младший медперсонал, они взовут к моей совести. Но я стояла твердо: подписываете заявление сейчас — или завтра меня уже не увидите. Как и Александр Иванович, я знала, что моей твердости может надолго не хватить. Кряхтя, вздыхая и стеная, начальник подписал заявление.

* * *

Тяжесть наложенной на меня за дезертирство епитимьи мог оценить только наш брат травматолог — все дополнительные дежурства были ночными. Каждый третий пациент в это время суток пребывает в состоянии алкогольного опьянения. Бытует мнение, что бог пьяных опекает. Ничего подобного! Он от них решительно отворачивается, и пьяные сплошь и рядом оказываются под колесами автомобилей, ломают конечности, разбивают черепа и тонут в лужах. Плюс драки и поножовщина. Даже самый тихий алкоголик, добравшись с раной до травмпункта, может превратиться в злобного дебошира. Одурманенное сознание подстегивается видом крови, страхом, болью — и мы получаем неуправляемое агрессивное существо.

Не могу осуждать медиков, которые отказывают во врачебной помощи пьяницам (проспись, потом будем лечить), даже завидую им. Мы себе такой роскоши позволить не можем. Хочешь не хочешь, слушай пьяную брань (несколько раз я пластырем рты заклеивала матерщинникам), вдыхай перегар и врачуй раны. Особо буйных мы принимаем втроем — я, медсестра и охранник Ваня. Он грозит пациенту резиновой дубинкой, или скручивает его в бараний рог, или запугивает:

— Будешь рыпаться — без наркоза останешься! На живую заштопают!

Ваня понимает разницу между наркозом (которого у нас не может быть) и анестезией (которую мы применяем), но слово «наркоз», с его точки зрения, звучит убедительнее. Кажется, он даже приторговывает «наркозом» — приводит кого-нибудь без очереди и бросает многозначительно:

— Юль Александровна, это от меня, с наркозом!

Я послушно киваю, хотя в действиях своих ни в чем не отступлю от необходимого. Без Вани нам не справиться.

Последнее дежурство, заключительный аккорд моего травматологического бытия, прозвучал особенно мощно. К моему носу даже пистолет приставили.

Молодой человек (изрядно навеселе) с вывихом кисти ойкал и плакал, как ребенок.

С первой попытки вправить сустав мне не удалось — пациент дернулся от боли. В том моей вины не было — обезболивающее плохо действует на пьяных.

— Держи его, Ваня, — попросила я.

Охранник смело шагнул вперед.

— Голубчик, потерпите, это быстро, — успокаивала я плачущего парня.

— Нет! — вдруг истошно завопил он и выхватил здоровой рукой пистолет. — Всех перестреляю! Гады!

Я растерянно уставилась на дуло, нацеленное мне в нос, — неужели настоящий пистолет?

Ваня сразу понял, что оружие настоящее, и поднял руки:

— Спокойно! Мы сдаемся!

Молоденькая медсестра Наташа попятилась спиной к двери, распахнула ее и вывалилась в коридор.

На наше счастье, в этот момент в травмпункт прибыл наряд милиции освидетельствовать задержанного преступника. Забирая пистолет у парня, они чуть не вывихнули ему вторую кисть. Задержанный, которого они привезли с собой, воспользовавшись суматохой, попытался скрыться.

Милиционеры догнали его на улице и в сердцах подсветили глаз кулаком. А я в нарушение врачебных принципов написала в освидетельствовании: «Видимых повреждений не наблюдается», словно багровая гематома была невидима. Но кисть первому преступнику все-таки вправила, гипсовую повязку наложила. Милиция увезла обоих.

Приняв несколько спокойных больных, мы расслабились — мол, два снаряда в одну воронку не попадают, сегодняшнюю порцию нервотрепки мы уже получили. И жестоко ошиблись.

* * *

Компания из трех каменщиков отмечала получку на рабочем месте — на стройке. Выпили, закусили. Закуска кончилась, водка осталась. Не бегать же за одной закуской, прикупили еще водки. Закуска осталась, водка кончилась — не пропадать же добру. Сколько бы еще продолжалось маятниковое движение — неизвестно, но тут «плита на палец Вовке съехала».

Войдя ко мне в кабинет, строители в два голоса (пострадавший очумело молчал) твердили свою историю «водка кончилась.., закуска кончилась…», словно она имела какое-то отношение к диагнозу. Плиту, которая «на палец Вовке съехала», они сумели поднять и теперь совали мне газетный сверток:

— Мы все собрали! Пришейте, девушка, Вовке палец.

Я развернула сверток — строительный мусор вперемешку с месивом, которое час назад было большим пальцем Вовкиной правой ноги, — и швырнула его в ведро:

— Тут нечего пришивать.

Велела охраннику выставить собутыльников за дверь, Наташе — снять самодельную повязку из носовых платков, а сама села заполнять медицинскую карточку.

Оглянулась на крик.

— Ты что делаешь? Сука! — вопил пациент на сестру. — Мне больно!

Я вскочила, бросилась к ним, но не успела. Вовка, раздосадованный тем, что палец ему пришивать не будут, и до сих пор не чувствовавший боли, как только Наташа прикоснулась к его ране, живо отреагировал: согнул в колене здоровую ногу и резко выпрямил, заехав Наташе в лицо. Она пролетела полкомнаты, врезалась в открытый стеклянный шкаф с медикаментами. На бедную девушку посыпались пузырьки и баночки.

— Уйду-у-у! — протяжно плакала медсестра. — Разве это медицина? Я, когда училась, думала… А тут хуже сумасшедшего дома… Ой, глаз больно!

— Вы что себе позволяете! — кричала я на больного и звала в сторону двери:

— Ваня, скорее сюда!

Охранник бросил оборону в коридоре, прибежал к нам, сунул Вовке под нос дубинку:

— Покалечу! Последние пальцы отобью, сволочь! Потом залечим. Без наркоза! Только пошевелись!

— Сериал американский, — Наташа размазывала по лицу слезы, — «Скорая помощь», я смотрела, мечтала так же, а тут… Уйду-у-у!

— Я тоже уволюсь, — заявил Ваня. — В ночной клуб вышибалой зовут. Работа — один к одному, а платят в три раза больше.

О том, что у меня подписано заявление об уходе, я дипломатично молчала. Сделала примочку Наташе — с фингалом под глазом она удивительно походила на давешнего преступника. Сама обработала рану Вовке, сестричка наотрез отказалась подходить к дебоширу. Словом, кое-как довела дежурство до конца.

Я покидала травмпункт и чувствовала себя солдатом, который, отвоевав в окопах на передовой, устроился на чистое хлебное место при штабе.

Поскольку в дальнейшем повествовании (и в профессиональной жизни) я не собираюсь возвращаться на первое место службы, то, забегая вперед, расскажу, как обстоят дела в травмпункте. Наташа вышла замуж за Вовку. Да, да — роман закрутился, все отделение с азартом наблюдало. На перевязки Вовка приковыливал с букетами цветов, первые из которых летели в окно, следующие — в корзину, а через десять дней оказались в вазе на столе. Движимый раскаянием, Вовка стащил со стройки материалы, пригнал дружков, и они сделали ремонт в запущенных до безобразия помещениях травмпункта. Тут уж все сотрудники встали на его сторону и поднажали на девушку: новый линолеум, выкрашенные двери, чистые стены — что это, если не любовь?

Александра Ивановича уволили, когда он окончательно перестал выходить из дремы на рабочем месте, в том числе и в туалет.

Петя Карачинцев бросил пить, стал заведующим и увлекся наглядной агитацией. Развесил по стенам коридоров стенды «Методы фиксации костных отломков» и «Рваные раны мирного времени» — сидевших в очереди больных прошибал холодный пот от этих фото и рисунков. Ваня не уволился, и на учениях в фирме, специализирующейся на охране медучреждений, делился опытом, как распознать степень агрессивности пьяных пациентов.

— Юль Александровна, — хвастался он, когда я пришла навестить бывших коллег, — думаю брошюру на эту тему написать, учебное пособие.

Я совершенно искренне ответила, что, будь моя воля, я бы такую брошюру многотысячным тиражом издала.

* * *

В течение недели, утром и вечером, я приходила к Сержу. Делала Рэю уколы антибиотиков и перевязки. После трех тяжелых суток пес начал поправляться. В глазах, наполовину скрытых мохнатой челкой, появился осмысленный блеск. Причиной своих бед Рэй считал тугую повязку, спеленавшую его туловище, и упорно стремился содрать ее. Мешал жесткий картонный воротник — вроде того, что в костюме Пьеро.

Серж одел ему этот воротник, как только Рэй сумел дотянуться до бинтов.

Мое появление Рэй по-прежнему встречал рычанием, но Серж уверял, что пес относится ко мне замечательно, и в качестве доказательства показывал на хвост-обрубок.

Черный бугорок действительно подрагивал, что можно было принять за дружелюбное виляние хвостом. Рычание, по словам Сержа, скорее привычка, чем демонстрация угрозы. Хотелось так думать. Нет, в самом деле хотелось, говорю без всякой иронии.

У меня неправильное, непрофессиональное отношение к больным — в нем слишком много материнского: видно, нереализованные комплексы дают себя знать. Я, конечно, скрываю свои теплые чувства, но они простираются даже на лохматых и клыкастых пациентов.

Усыпить пса, в смысле — дать снотворное, нам пришлось только один раз, когда снимали швы. Процедура была длительной, тонкой, и я опасалась, что пациент откусит мне пальцы. Теперь Рэй мог зализывать раны сколько угодно. Его освободили от ненавистного картонного воротника и бинтов.

Серж рассказал, что такой же воротник Рэй щенком носил после купирования ушей.

Оказывается, от природы у ризеншнауцеров большие, лопухами, уши. Но по законам собачьего экстерьера они должны быть маленькими и треугольными и жестко стоять над головой. Поэтому собакам уши отрезают, одевают воротник, чтобы щенок не мог дотянуться до повязки. Далее изуродованные уши приклеивают пластырем к специальным пластинкам, добиваясь стоячести.

— У Рэя было веселое детство, — заметила я. — Сначала хвоста лишили, потом уши оттяпали.

Серж согласно кивнул:

— Жалею, что послушался инструкторов и ветеринаров в клубе. Подозреваю, что они просто хотели заработать деньги на операции. Я слишком поздно узнал, что международные стандарты уже изменены. Общества защиты животных добились, чтобы собак не уродовали. Да и в выставках мы не собирались участвовать. Но, понимаете, когда у тебя есть дорогое существо, ослушаться специалистов боязненно. Между прочим, с тех пор я с большим недоверием отношусь к ветеринарам и рад, что мою собаку лечил людный врач. Простите, я не так сказал, но вы поняли: врач людей.

Я почти привыкла к манере Сержа коверкать родной язык. Не стала добавлять горечи и говорить, что на ушных раковинах находится много биологически активных точек, недаром рефлексотерапевты любят загонять иголки именно в уши.

Рэй пытался становиться на ноги, и у него получалось, если приваливался здоровым боком к стене. Но сделать шаг не мог: обе раненые ноги подворачивались, и собака падала. Он скулил от боли и злости, снова пытался встать, Серж помогал, но как только отходил, Рэй падал. Начинал лихорадочно лизать розовый рубец на боку, покусывать ноги — очевидно, они немели.

Когда Рэй, глядя на меня и Сержа, щенячьим фальцетом, так не вязавшимся с его внушительной фигурой, требовательно и жалобно тявкал, — сделайте же что-нибудь! — у меня переворачивалось сердце и сжималось горло. В собачьем лае было столько несокрушимой веры в могущество человека, обиды на то, что мы это могущество не хотим использовать, и просто слезного вопля — помогите!

Будь на месте Рэя человек, я бы дала ему костыли и научила на них ходить. Обезножевшему фатально предложила бы инвалидную коляску. Но что я могла сделать для собаки? Как-то ночью, когда я раздумывала о судьбе четырехногого пациента, мне пришла в голову мысль сделать для него помочи.

На следующий день я объяснила Сержу идею: пропускаем за передними и перед задними лапами собаки большие полотенца, становимся по бокам, концы полотенец берем в руки и слегка приподнимаем Рэя, уменьшая таким образом нагрузку на ноги.

Вначале собаке решительно не понравились наши действия. Рэй недовольно лаял на Сержа, а повернув голову ко мне, рычал и скалился. Но мы стояли на своем:

— Вперед! Шагай! Рэй, двигайся! Иди!

Сорок минут мучений — и собака зацокала кончиками когтей по паркету, верно переставляя ноги. Но как только мы убрали подпруги, рухнула на пол. И снова бередящее душу тявканье: я хочу ходить, бегать, сделайте же что-нибудь!

Два следующих дня мы учили собаку ходить на доморощенном тренажере, но эффект был тот же — самостоятельно пес не передвигался. Дальнейшее мое участие в судьбе Рэя смысла не имело — я ничего не могла для него сделать. Присела рядом, погладила мохнатую голову:

— Держись, чемпион!

Легко сказать — держись. Кому он нужен, беспомощный инвалид? За человеком, прикованным к постели, ухаживать ой как нелегко, а тут — собака молодая. Взять его к себе? И десять лет за ним подстилки выносить? Хорошенькая перспектива. А слоняться вечерами по квартире, изнывать от скуки и крахмалить белье до бумажного хруста — привлекательнее?

Чего проще: обсудить будущее собаки с ее хозяином. Но все, что проще — это не к Сержу. Мы общаемся почти десять дней, несколько раз вступали в болезненный физический контакт — бились лбами, оперируя собаку и таская ее на полотенцах, но мы так же далеки друг от друга, как и в тот день, когда я испугалась Рэя.

Говорим только о собаке, о ее болезни, уходе за ней, но между нами нет контакта, который всегда так легко возникает между врачом и родственником пациента. Вряд ли вообще существуют люди, с которыми Серж быстро сойдется. Ну, может быть, какой-нибудь английский лорд будет приближен — для тренировки снобизма.

Несмотря на свое среднеарифметическое лицо, Серж легко демонстрирует, что он-де не замухрышка, а белая кость и голубая кровь. После каждого визита («людного» врача для дорогой собачки) у меня было ощущение, что следом придет маникюрша и раболепно склонится над его ногтями, полируя их бархотками. А затем он отправится играть в гольф. Не знаю, где в заснеженной Москве Серж находит лужайки, но клюшки для гольфа я у него видела.

В грубияне Октябрьском больше человеческой теплоты, чем в замороженно вежливом Серже. Его хорошие манеры настолько архаичны, что отдают издевательством. Скажем, звонит телефон. Серж поднимается и обращается ко мне:

— С вашего позволения?

— Что? — недоуменно спрашиваю я.

— С вашего позволения я отвечу по телефону?

Конечно, подмывает нахально заявить: «А не позволяю!» — но я только молча киваю. Спрашивается: не можешь ли ты просто извиниться и взять трубку? Подумаешь, какой фон-барон, мистер-твистер через речку дристер. Неудивительно, что тебя жена бросила, — допек ее, наверное, средневековым чванством.

Я разговаривала с ним холодно, как диктовало мое пролетарское происхождение (мама — бухгалтер, тетушка — медсестра), и даже снисходительно небрежно, что легко давалось, так как я большей частью учила и объясняла. Натянула совершенно не свойственную мне личину высокомерной докторши и выйти из образа не могла.

Серж, безусловно, мог вызвать интерес у женщин из беличьей породы: тех, что любят грызть орешки, и орешки не простые — у них скорлупки золотые. Я к чужому богатству равнодушна. Чего не могу сказать о снобах, которые взирают на тебя, снимающую сапоги (ему же уличную грязь в квартиру не хотела нести), с таким видом, словно ты юбку задрала и чулки подтягиваешь. Тапки домашние он, кстати, мне потом купил, но ошалелого взгляда на мои ступни никогда не забуду.

Отношение Сержа к моей персоне я легко просчитала по его фразе из редкой сцены «попытка хождения боярина в народ».

Серж заявил:

— Я восхищаюсь, Кэти, что такая хрупкая и изящная девушка, как вы, обладает столь мужественной профессией.

На первый взгляд, все нормально, почти комплимент. Но только на первый взгляд!

Разберем дословно. «Восхищаюсь» — точнее сказать, «поражаюсь» — слово, имеющее как положительное, так и отрицательное значение. Почему выбираем отрицательное, объясняю дальше. «Хрупкая, изящная» опускаем, потому что соответствует действительности и роли не играет. Ключевая точка — «мужественная профессия». Для большинства людей «хирург» звучит почетно и благородно.

Но Серж ассистировал мне, когда штопали Рэя. А всякий обыватель, случайно обнаружив, что вспоротое человеческое нутро мало отличается от нутра свиньи, например, или увидев хирургические инструменты травматолога — дрели, стамески, ножовки, болты, отвертки и прочее, — впадает в ужас и смотрит на хирурга, работающего в полном смысле слова по руки в крови, не иначе как на живодера и костолома. Вот и я за неуклюжим комплиментом Сержа разгадала: «Фи, мадемуазель, не куртуазные у вас занятия».

Я так долго рассказываю, с какими настроениями наносила свой последний ветеринарный визит, потому что странная семейка задела меня за живое: к черному зубатому пациенту я привязалась, а его хозяин вызывал у меня душевные парестезии. Это термин из неврологии. Когда у вас с рукой или ногой творится неладное — то немеет, то иголками покалывает, то мушки по ней бегают, — говорят о парестезиях.

Серж приглашал меня на чашку чая или кофе в конце каждого посещения, а после моего отказа не настаивал на приглашении. Все та же игра в хорошее воспитание: он в глубине души рассчитывал на мой отказ, я вежливо подыгрывала. Но в последний визит правилу изменила — надо было обсудить будущее Рэя.

Кухня у Сержа мало походила на привычную московскую. Она вообще не походила на кухню, скорее — на уголок кафе с уютным столиком и стойкой бара. Достижения современной электроники и электротехники — плиту и полку, на которой стояли чайник, кофеварка, миксер, гриль и еще какие-то кухонные приборы — отделял стеллаж с книгами, цветами в горшочках и коллекцией морских раковин.

— Больше моя помощь не понадобится. — Я потягивала чай из чашки тончайшего фарфора. Заведись такая у тетушки Капы, она бы вытащила ее из серванта, разве что принимая министра, и то только министра здравоохранения. — Сможет ли Рэй снова ходить, бегать, я не знаю. Нужна консультация специалиста. Но есть ли таковые — травматологи-ветеринары, тоже не знаю.

На всякий случай я подробно описала суть проведенной операции и последующее лечение.

— Вот, возьмите листок. Сухожилия у него не пострадали. Кроме одного на задней ноге.

Зашить его во время операции я не могла.

Видите ли, — я невольно оправдывалась, — сухожилие — это как натянутая резинка. Разрез — и она убегает. Чтобы ее заштопать, нужны специальные инструменты и материалы, которых у меня дома, конечно, не было.

Поэтому Рэй может хромать на заднюю ногу.

Если он вообще встанет. Должна вас предупредить — может не подняться.

— Он мне дорог, даже если останется пожизненным лежачим инвалидом, — улыбнулся Серж.

Хорошая у него улыбка, вполне человеческая, а не буржуинская. Я облегченно вздохнула (не придется пса определять у себя дома) и безоговорочно поверила Сержу — он любит собаку, ухаживает за ней преданно и самоотверженно. Кажется, даже взял отпуск на время болезни Рэя.

— Катя, я вам очень признателен за все, что вы сделали для Рэя. Уверен, никто бы не справился лучше. В Москве есть американская ветеринарная клиника. Я туда телефонировал. Подобная операция стоила бы не менее пятнадцати тысяч рублей, послеоперационный уход и содержание в клинике — тысячу за каждый день.

Я невольно присвистнула. Ничего себе цены! Может быть, я совершила роковую ошибку, не выбрав профессию собачьего врача?

— Таким образом, — продолжал Серж, — я вам должен не менее тысячи долларов. Хотите ли вы, чтобы я сейчас их отдал?

Батюшки-светы! Тысяча долларов! На эти деньги я бы не только шарфик купила, но и дубленку, наконец, заменила.

— Нет, спасибо, — проговорил мой язык. — Не нужно денег.

— Я так и думал, — удовлетворенно откинулся на спинку стула Серж. — Вы удивительно добрый человек.

Он так и думал! Жмот несчастный. Мог бы подольше уговаривать. Скупердяй. Нет, я не «добрая», а дура, опилками набитая.

Отвлекли шум и сопение. Мы одновременно вскочили — и то ли вскрикнули, то ли простонали: «Ах!»

Рэй стоял в проеме дверей. Кривой, скособоченный, сотрясаемый мелкой дрожью — но стоял! Дошел из комнаты!

— Умница! Зайчик! — всплеснула я руками. Села на стул, похлопала себя по коленкам. — Иди сюда! Иди ко мне, мальчик!

Он поплелся, хромая на все четыре лапы.

Рэюшка положил морду мне на колени и благодарно лизнул руку, которой я стала его гладить. Леший с ними, с деньгами, за них подобную благодарность не купишь.

* * *

Физически работа моя в новой клинике была необременительной — присутствовала на операциях, наблюдала за прооперированными, мне поручили палату из пятерых больных. Но именно физически я и уставала — от новой обстановки и новых лиц, от своего профессионального невежества и плохой ориентации на местности: постоянно приходилось спрашивать, а где это, а где то. Октябрьский меня как будто не замечал — не обращался ко мне с просьбами или распоряжениями, не шутил, не спрашивал ни о чем. Но я чувствовала его затаенную настороженность. Он словно выжидал, что инородное вредное тело, то бишь я, проявит наконец свою подлую натуру, и его можно будет вышвырнуть вон. Для остальных сотрудников в отделении Октябрьский был что отец родной. Несмотря на его хамоватую грубость, двусмысленные шутки и развязные манеры, Октябрьского любили и врачи, и медсестры, и санитарки. А больные полагали, что, на их счастье, он спустился с небес.

Коллектив в отделении подобрался молодой, большинство врачей — мои ровесники, активные, веселые и азартные в работе. Все они мне очень нравились. Нравилось и то, что здесь не сплетничали часами в ординаторской, не строили козней, не пытались меня вовлечь в какую-нибудь оппозиционную группку, а к моей профессиональной никчемности относились терпеливо и по-товарищески. Меня учили все, кроме Октябрьского. Правда, он регулярно ставил меня вторым ассистентом и приговаривал что-нибудь вроде того, что инструменты всяким бестолочам в руки не давайте, объясните, где у человека печенка находится. Вечерами я штудировала книги по эндоскопии; засыпая, мысленно проделывала операции, повторяя движения рук хирургов, которые наблюдала днем. Даже опытному хирургу трудно осваивать эндоскопические методы, у многих вовсе не получается. Одно дело — видеть операционное поле — органы живьем и в натуральную величину, и совсем другое — контролировать свои действия, движения инструментов по серым картинкам на мониторе.

Поэтому Октябрьский предпочитал учить зеленую молодежь и тщательно отбирал людей в свое отделение. А я не была ни зеленой, ни зрелой — так, не пойми что. Я сама не знала, выйдет ли из меня толк. Единственное, в чем была уверена, — это в собственном желании освоить профессию.

* * *

По вечерам мы перезванивались с Сержем — вернее, звонил он. Разговор шел по схеме:

— Здравствуйте, Катя. Это Серж. Как вы и просили, я звоню, чтобы рассказать о самочувствии Рэя.

Строго говоря, я просила позвонить, если с собакой что-нибудь случится и я смогу помочь.

— Здравствуйте. Как он?

— Хорошо. Сегодня мы первый раз выходили на улицу. По-прежнему хромает, но уже меньше. Надо ли чем-то обрабатывать его рубец?

— Он его лижет?

— Да.

— Тогда не нужно, Рэй все равно слижет все мази.

— Спасибо. До свидания.

— До свидания.

И так каждый вечер. Впрочем, я даже рада была этим звонкам, потому что самочувствие мохнатого пациента меня живо интересовало.

* * *

Выспаться утром в воскресенье не удалось. Настойчивый звонок в дверь заставил натянуть халат и пойти открывать.

На пороге стоял здоровенный парень в синей куртке с желтой вставкой, на которой по-английски было написано «Philips».

— Холодильник ждете? — спросил он.

— Нет, — ответила я, зевая, — вы ошиблись.

— Ореховая, дом шестьдесят три, — он заглянул в бумаги, — квартира восемьдесят пять?

— Да.

— Носова Юлия Александровна?

— Это я.

— И чего мне голову морочите? Вы вчера купили холодильник, мы его привезли.

— Ничего я не покупала.

Мне очень хотелось в туалет. Я стала закрывать дверь, но парень нахально задержал ее ногой.

— Так не пойдет. Отказываетесь от холодильника? Во дает! Такого еще не видел.

— Отказываюсь. Уберите ногу. Разбирайтесь со своим магазином сами.

— Вы точно не покупали холодильника?

— Покупали, все в порядке, — раздался из-за спины парня голос Сержа. — Все в порядке, транспортируйте холодильник. — Серж отстранил грузчика и обратился ко мне:

— Извините, я немного опоздал.

У меня едва не вырвалось: «А я вас и не ждала», но вместо этого спросила:

— Что еще за холодильник?

Серж не успел ответить, потому что вмешался возмущенный грузчик:

— Мужик, так не поступают, ты меня чуть до инфаркта не довел. Ты знаешь, сколько этот агрегат стоит? За нервную нагрузку придется раскошелиться.

Хотя невысокий Серж смотрел на здоровенного парня снизу вверх, под его взглядом грузчик съежился и как будто стал меньше ростом.

— Я сказал: транспортируйте холодильник. Что-то неясно?

— Все в норме, шеф. Сейчас доставим.

Мы с Сержем вошли в квартиру. Он снова предупредил мои вопросы:

— Кэти, доброе утро. Еще раз прошу прощения за опоздание. Я все объясню. У вас есть время переодеться.

Я сама знала, что мне надо было делать, и шмыгнула в туалет.

Когда грузчики, теперь их было двое, внесли громадную коробку, я уже переоделась в джинсы и свитер. Они стали обдирать картон и пенопласт с холодильника.

О! Это был красавец! Высокий, узкий, блестящий, цвета «металлик», со стильными ручками и кнопочками. Между морозильной камерой и собственно холодильником располагалась какая-то стеклянная дверца, сбоку от которой были нарисованы цифирьки и значки.

— Что это? — ткнула я в дверцу рукой.

Хотя сначала, конечно, стоило бы поинтересоваться, как чудо техники оказалось в моем доме.

— Микроволновая печь, — ответил Серж. — По-моему, очень удобное решение. У вас много времени займет освободить старый холодильник?

Мой старичок, словно реагируя на появление пришельца, ответил возмущенным реактивным гулом и автоматной очередью.

— Во тарахтелка! — сказал один из грузчиков. — Он продуктами не стреляет?

— Забирайте упаковку, — обернулся к нему Серж, — и можете быть свободными. Бумаги я подписал. До свидания.

Он протянул парню купюру в сто рублей, подождал, пока грузчики выйдут из квартиры, захлопнул за ними дверь. Я сидела на кухне и переводила взгляд с прыгающего старого холодильника на молчаливый новый.

— Что все это значит?

— Мы с Рэем посоветовались, какой подарок вам сделать, и решили вот такой. Вы примете его?

— Нет.

— Вам не нравится холодильник?

— Очень нравится.

— Понимаю. Дело в моральном аспекте. Вы расцениваете этот дар, как унижающий ваше достоинство после совершенного благородного поступка. Но, отказавшись от него, вы не даете возможность выразить вам благодарность, и тем самым ставите нас в моральную зависимость.

— Не иначе как Рэй подсказал вам эту фразу.

— Считайте, что он, — улыбнулся Серж и кивнул. Нет, не кивнул — благородно, как гранд испанский, слегка склонил голову. — От себя я хочу добавить: примите наш скромный подарок.

— Скромнее не бывает. Сколько он стоит?

— Мне неловко вам напоминать, но интересоваться стоимостью подарка неделикатно.

— Вы меня еще хорошим манерам поучите. Все равно я увижу на квитанции и гарантии.

— Когда станете его хозяйкой.

Я еще немного поломалась и согласилась принять необычный гонорар за ветеринарные услуги. Мы быстро очистили мой старый холодильник, выдвинули его в прихожую, и в углу засиял холодной красотой новый. Он работал совершенно тихо и был настолько хорош, что все время хотелось погладить его рукой. Кроме бесшумности, у него была еще масса достоинств, которые я принялась постигать, изучая книгу с инструкциями. Вторая книжечка содержала описание микроволновой печи. В подарок от фирмы мне также досталась книга с рецептами для печки.

Серж поволок старый холодильник к лифту, чтобы спустить его на улицу.

Дальнейшие события разворачивались без моего участия, знаю их в пересказе, но действующие лица настолько мне близки, что я без труда могу представить, как все было.

* * *

Тетя Капа и Ира Бабанова столкнулись на станции метро «Красногвардейская». Тетушка направлялась ко мне с очередной инспекторской проверкой, а Ира ехала за сиреневым бархатным платьем — моим единственным вечерним туалетом.

Накануне Ира позвонила мне и, захлебываясь от восторга, поведала, что диетические коктейли, на которые она с целью похудения перешла месяц назад, наконец, стали действовать.

— Сбросила уже три кило! Представляешь? — радовалась она. — Через три месяца я буду стройная, как газель.

Я знаю Иру с детства, газелью она не была даже подростком.

— Юлька, я стала чувствовать талию!

Вокруг живота воздух гуляет, бедра так и отрываются, когда шагаю, — класс! Слушай, дай мне свое сиреневое платье. Мы идем в ресторан. У Петьки на работе юбилей фирмы отмечают.

Ире надо похудеть, по меньшей мере, на пятнадцать килограммов, чтобы влезть в мое платье. Но отказывать я не стала, пусть приедет, померяет, увидит себя — сардельку в бархате — и успокоится.

* * *

Тетя Капа и Ирина подходили к моему подъезду, когда Серж тащил через дорожку старый холодильник. Тетя Капа его сразу же узнала.

— Ира, этот ведь Юлин холодильник.

— Верно, вон следы от ударов на дверце. - Мужик, ты куда холодильник тащишь? — Ира схватила Сержа за руку.

— Среди белого дня! — возмутилась тетушка и повисла на Серже с другой стороны. — Может быть, они всю квартиру обчистили!

Серж не сопротивлялся.

— С вашего позволения, я хотел бы поставить его около мусорных баков. Кэти, я имею в виду Юлю, купила новый холодильник.

— Глупости! — возмутилась тетушка. — Я с ней вчера разговаривала, ничего она покупать не собиралась. Что ты, негодяй, сделал с девочкой? Она жива?

— Юля! Юля-а-а?! — завопила Ира, подняв голову.

Я услышала крики и подошла к окну.

Тетя Капа и Ира держали Сержа, холодильник перегородил проезжую дорожку, с обеих сторон которой уже стояли машины и сигналили. Я вскочила на подоконник, открыла форточку и крикнула:

— Что случилось?

— Мы его поймали! — донеслось в ответ.

Я не сразу поняла, что происходит, а когда сообразила, закричала:

— Отпустите его! Все в порядке!

От наших воплей или по какой-то другой причине включилась сигнализация у припаркованной во дворе машины. Теперь вообще слов было не разобрать. Ира расслышала меня по-своему.

— Не волнуйся, не отпустим! Вызывай милицию!

Окно распахивать мне не хотелось — только в прошлые выходные тщательно заклеила на зиму. Я кричала в форточку, размахивала руками, но меня не понимали. Тетушка препиралась с водителями и заявляла им, что они станут свидетелями поимки грабителя. Ира призывала соседей, прилипнувших к окнам, вызвать милицию. Только Серж сохранял спокойствие, не вырывался и спокойно наблюдал за происходящим.

С восьмого этажа было трудно рассмотреть, но, по-моему, на его лице играла улыбка.

Серж вышел без куртки, на нем была лишь тонкая клетчатая рубашка. Не очень-то ему приятно сейчас на холодном осеннем ветру.

— Дура! — закричала я в форточку и спрыгнула с подоконника.

— Что она сказала? — переспросила тетушка.

— Мне бы не хотелось повторять, — ответил Серж.

— Она сказала «дура». — Ира немного сбавила пыл.

— Меня она так назвать не могла, — пожала плечами тетя Капа. — Значит, это ты. Может, мы ошиблись? Вот что, Ира, поднимись наверх к Юле. А вы, товарищи, — обратилась тетя к водителям, которые уже вышли из машин, — помогите мне держать вора.

— Я никуда не скроюсь, — заверил ее Серж.

С Ирой мы разминулись — она поднималась вверх на одном лифте, я мчалась вниз на другом. Захлопнуть дверь впопыхах забыла. Когда я вызволила Сержа, извинилась перед водителями, которые помогли оттащить злополучный холодильник к мусорнику, и мы поднялись в квартиру, то обнаружили там засаду: Ирина держала бутылку с минеральной водой за горлышко, как гранату, и, прижавшись спиной к стене, готовилась шарахнуть по голове всякого, кто покажется из моих дверей. Очень удачно, что мы разминулись.

Закончилось все мирным чаепитием у меня на кухне. Тетушка и Ирина дважды пересказали, как они приняли Сержа за грабителя, потом они вздыхали и охали по поводу того, какой замечательный холодильник он подарил, заставили рассказать о том, как Рэй попал под машину, а я его лечила.

От бурной агрессии по отношению к Сержу тетя Капа и Ира перешли к не менее бурному проявлению симпатии. Тетушка внутренне ликовала по поводу появления рядом со мной «солидного мужчины» с серьезными намерениями, о коих свидетельствовал холодильник. Ирина, похудевшая, что, впрочем, невооруженным глазом было не заметно, проверяла неотразимость нового облика на Серже. Когда она вставала на тропу соблазна и кокетства, то изображала из себя маленькую восторженную девочку, через слово ойкающую.

— Ой, Александр, можно я вас буду называть Шуриком? Ой, правда? Спасибо. Нет, Шурик вам не подходит. Ой, лучше, как вы сказали — Александр. Это так солидно и вам подходит. Ой, честное слово.

Серж реагировал на Иркины заигрывания доброжелательно, с легкой улыбкой: хочется вам подурачиться — пожалуйста, готов подыграть. А тетя Капа ерзала, бросала на Ирину хмурые взгляды — как же, отбивает у меня жениха.

— Ой, Александр, я тоже люблю собак, они у меня постоянно. Ой, а сейчас такой хорошенький, пуделек. Я его Приветиком назвала. Правда, здорово?

— Ира, как поживает твой муж? — раздельно произнося каждое слово, спросила тетушка.

— Нормально. Ой, Александр, а где вы работаете? В институте информации и маркетинга? Ой, как интересно. А это академический институт?

— Вполне академический.

— Правда? Ой, я вас бою-ю-сь. — Последние слова в каждой фразе Ирина произносила нараспев. — Все, кто работает в Академии наук, — такие у-у-мные.

— Ира, в каком уже классе твой сын? — гнула свое тетушка.

— Во втором. Ой, Александр, а вы как будто с акцентом говорите. Вы кто по национальности? Ой, правда, — русский? А у меня мама карелка. Представляете? Долго за границей жили? Ой, а где?

За несколько минут Ира узнала о Серже больше, чем я за месяц. Он работал в иностранных фирмах в Канаде и Мексике. По той же специальности, как он выразился. Странным образом Ирина и тетя Капа — личности, далекие от высшего света, — вовсе не чувствовали аристократической манерности Сержа, не цепенели от его холодной вежливости.

Да и не было никакой холодности. Просто свой в доску парень. Даже плебейски носом хрюкнул, смеясь над Иркиными былями и небылицами «а у нас недавно тако-о-е было…».

— Ой, а правда, что мексиканцы гусениц едят? — испуганно округляла глаза моя подружка. — Я ни в одном сериале не видела, но в какой-то передаче говорили. А директору училища, в котором я работаю, подарили мексиканскую водку, так в ней червяк плавает. Все спорили, надо его есть или нет.

— Вы червяков едите? — насторожилась тетушка.

— Эта водка называется мескаль, — пояснил Серж, — ее делают из агавы и для экзотики опускают в бутылку гусанос, который живет на агаве. Агава похожа на это растение, — он показал на столетник на моем подоконнике, — только очень большая. Мексиканская кухня мне очень нравится, но я не спешил бы сказать, что гусанос — привычное блюдо на их столе.

— А как у вас вообще со здоровьем? — Тетушке зять с подпорченным организмом был не нужен.

За Сержа ответила Ира:

— Ой, ну тетя Капа, сразу видно, что мужчина в полном расцвете сил.

— Мерси. — Серж склонил голову.

Я давилась, сдерживая смех, кусала губы и закатывала глаза к потолку. Меня забавляли атаки Ирины и тетушки. Серж не мог видеть моего лица, потому что сидел рядом на диванчике, но чувствовал мою веселость.

Иногда он поворачивался ко мне, я хлопала ресницами, чтобы вернуть на лицо благообразную мину, Серж понимающе улыбался.

Я заметила у него мелкие морщинки вокруг глаз и глубокие складки у уголков рта. Его лицо уже почему-то не казалось среднестатистическим обликом из толпы. Возможно, Ирка и права — мужчина в полном расцвете сил. Мы с ним, не сговариваясь, перестали называть друг друга вымышленными именами, он меня величал Юлией, а я его — Александром.

Остался еще один пункт в биографии Сержа, который тетушку и Ирину страстно интересовал, но они не знали, как подступиться, — семейное положение Сержа. Они задавали вопросы вокруг да около, но ответы можно было трактовать как угодно.

Наконец тетя Капа спросила прямо:

— Вы за границей были с женой?

Серж ответил не сразу. Он уставился на стол, потом поднял голову, с лица ушло благодушно-расслабленное выражение. Вместо него появилась хорошо знакомая мне холодная маска — лицо словно покрыто невидимой пленкой, а во взгляде легко читается: вход воспрещен.

— Да, с женой и дочерью, — ровным голосом ответил Серж.

Все, шутки кончились, нечего ковыряться в душе человека. Я этого не могла допустить, так и сказала:

— Перекрестный допрос окончен. И добрый следователь, и злой следователь, а также подзащитный могут получить еще чай. Хотя вам, Александр, наверное, уже пора выгуливать собаку.

— Вы правы, Юля. — Он поднялся, никак не демонстрируя, что обижен моим нахальным выпроваживанием. — Благодарю за угощение, и было очень приятно познакомиться.

Серж галантно поцеловал руки у тетушки и Ирины. Их лица расплылись в улыбках.

В дверях, когда я провожала Сержа, он тихо спросил:

— Катя, может быть, вы не откажетесь, если будете свободны, как-нибудь вечером погулять с нами?

— С удовольствием, — ответила я не задумываясь, — мне хочется увидеть Рэя.

На кухне тетя Капа чихвостила Ирину.

— В тебе центнер весу, а в голове ветер гуляет. Ой, вы, мужчина, ой, Шурик, — передразнила тетушка. — И ты первая на улице на него набросилась. Грабителя нашла! Ведь сразу видно, что солидный человек, а не прохвост.

— Да ладно вам, теть Кап, — отмахнулась Ира. — А сами как про жену в лоб спросили? Он прямо закаменел сразу. Юлька, что у него с женой?

— Не знаю, разошлись, наверное. Живет один. Давайте не будем перемывать человеку косточки.

— А у тебя что с ним? — Ирина мою просьбу проигнорировала. — Роман?

— У меня роман с его собакой. Платье смотреть будешь? Опоздаешь в ресторан.

Тетушка стала мыть посуду и вспомнила о своих инспекторских обязанностях:

— Юля, закончилось моющее средство. Для этих случаев всегда нужно держать в запасе хозяйственное мыло. Оно прекрасно борется с жиром и бактериями. Вот здесь, под раковиной, в отдельной мыльнице положи.

* * *

То, что Серж знал мой адрес, понятно.

Но фамилию и отчество я ему не сообщала, а у грузчиков в документах они были записаны. Странно.

* * *

В субботу наш выход на прогулку с Рэем в лесок у Окружной дороги был уже вторым по счету. В среду вечером мы тоже гуляли полчаса. Рэй встретил меня как старую знакомую — без рычания и злобного оскаливания. Дал погладить себя и осмотреть лапы.

Он, конечно, был еще очень слаб, хромал и быстро уставал. Мы сделали небольшой круг вокруг дома, я их проводила до подъезда, от приглашения выпить чашку чая отказалась.

И вот теперь мы решили уйти подальше, в лесок. Выпал первый снег, закрыл мусор на траве, припорошил деревья — и все стало красивым, как в детских воспоминаниях о зиме.

Рэй покачивался от слабости, но изображал самого главного в нашей тройке: не разрешал расходиться в стороны и не подпускал близко других собачников, желавших расспросить, что случилось с собакой, у которой на боку зиял жуткий рубец. Свое недовольство Рэй выражал тем же рычанием, только оно теперь не казалось мне страшным. Серж несколько раз спрашивал пса: «Ты устал? Пойдем домой?» Рэй отвечал «нет». Да, именно отвечал. Я тоже его понимала. Собака не мотала отрицательно головой, она просто отворачивалась от дороги и брела в лес.

Собачья тема по-прежнему была главной в наших разговорах. Я узнала, что Рэй по-испански значит «король», и согласилась, что кличка песику подходит. Даже слабый и раненый, Рэй сохранял царские повадки. Но, наконец, устал окончательно, лег на землю, положил морду на лапы, закрыл глаза.

Я присела к нему, ласково взъерошила челку.

— Ах ты чемпион! Зачем надрываешься? Характер свой показываешь? Ничего, потерпи, скоро все будет как прежде.

— Рэй, — Серж присел рядом, — пригласи Кэти зайти к нам на обед. От моих приглашений она отказывается.

Рэй открыл глаза, поднялся на передние лапы и положил голову на мои колени.

Большие карие глаза без белков смотрели просительно и в то же время требовательно: нечего ломаться, когда тебя человеческим языком просят.

— Еще месяц назад, — сказала я, — ты сам едва не съел меня на обед.

Рэй разинул пасть, высунул алый язык, лизнул мою коленку, быстро убрал язык, моргнул и снова уставился на меня.

— Подлиза и подхалим. — Я умиленно рассмеялась. — Как говорит моя тетушка, если ты со мной не согласна, давай пойдем на компромисс, то есть поступи, как я прошу. Не обед, но чашка чаю. Годится? — Я повернула голову к Сержу.

— Конечно! — почему-то торопливо обрадовался он.

Пес поднялся на ноги и поковылял к дому.

* * *

— Мы расположимся на кухне или в комнате? — спросил меня Серж, когда мы вошли в квартиру.

— На кухне. Русским людям привычнее обитать на кухне.

— Не только русским, — возразил он, — у всех народов есть привычка подбираться ближе к очагу. Что вам приготовить выпить?

— Только чай.

Я спросила разрешения и отправилась в ванную — блеск сантехнического дизайна — помыть руки. Когда я вернулась на кухню, Серж заявил мне:

— Хочу приготовить одно из мексиканских блюд — торту.

— Торт? — испугалась я. Он сейчас три часа будет заниматься кондитерством.

— Нет, именно торту, я не ошибся в слове. Впрочем, за то, что это национальное блюдо мексиканцев, я не ручаюсь. Ее готовят во многих странах. Но лучше всех, по-моему, именно они.

Серж достал две французские булочки, разрезал их вдоль и вытащил хлебную мякоть. Корки немного расплющил ладонью и положил на горячую сковородку с маслом.

Он не давал им подгореть и все время переворачивал. На другой сковородке жарилась ветчина с луком. Потом он смазал каждую половинку майонезом, выложил на них ветчину, сверху положил пластинки сыра, посыпал резаными листьями салата. Ловко разрезал авокадо и столовой ложкой достал мякоть, разделяя ее на сегменты.

— Вы едите острое? Я предпочитаю положить еще перец чили.

Остренькое я тоже любила.

Серж закрыл бутерброды и дал им еще немного подогреться.

Торта действительно оказалась очень вкусной штукой. Только есть ее неудобно — в рот не входила вся толщина бутерброда, приходилось обкусывать по частям. Сок с майонезом тек по пальцам и по подбородку.

— Кэти, я никогда не видел, чтобы торту запивали чаем. Давайте я вам сделаю коктейль «Куба либре»?

— Вы постоянно учите меня хорошим манерам, — ответила я, «культурно» слизывая сок с тыльной стороны ладони. — Что вы мне предложили? Кубу?

— Во время сухого закона в США американцы приезжали за развлечениями на Кубу. Коктейль с ромом и кока-колой стали называть «Куба либре», то есть свободная Куба.

Серж говорил и доставал высокие стаканы.

Он заполнил их на треть льдом, выдавил по половинке лимона, плеснул ром, остаток заполнил кока-колой.

— Вкусно, — сказала я, попробовав. — Вы не буйны во хмелю?

— Простите?

— В старину, характеризуя мужчину, спрашивали: «Буен ли во хмелю?». — то есть, выпив, не лезет ли в драку.

Я не стала уточнять, что на самом деле этот вопрос задавали сватам, которые приходили в дом невесты и расхваливали жениха. Упоминание сватовства было бы двусмысленным.

— Нет, я не буйн.., не буйнов, — запутался Серж, — словом, после одного коктейля, как, впрочем, и после десяти, мои реакции мало меняются.

Я ухмыльнулась и пожала плечами. Хвастун. У всех меняются, а у него — нет.

— Кэти, какую радиостанцию вы предпочитаете? — Серж включил приемник и крутил колесико настройки.

— «Радио ретро». Там у дикторов сладкие до приторности и оптимистичные до восторженности голоса, а песни все старые, проверенные, рекламы мало.

Я помогла отыскать на шкале радиостанцию. Как раз передавали концерт по заявкам «Желаю вам» — народ пишет пространные хвалебные письма о своих близких, поздравляет их по случаю дней рождения, свадеб и прочих семейных дат. Отгремела песня «Что тебе подарить?» в исполнении Караченцова, и диктор взялась за следующее послание:

«Как приятно читать письма, за каждой строкой которых чувствуется искренняя любовь, большое чувство уважения, верность и искренность отношений. Именно такое письмо мы получили от Ольги Яковлевны Чудиновой. Вот что пишет она о своем муже Анатолии Евгеньевиче: „Это удивительно чуткий и преданный человек, прекрасный отец и верный друг. Я благодарна своему мужу за прекрасные слова, которые он не устает говорить мне, за его честность и верность нашей любви. Он много времени проводит со своей больной мамой. Ездит на другой конец города и дежурит ночами у ее постели…“

У меня задрожали руки. Кубики льда стали ударяться о стенки стакана и звенеть.

«Верный» Анатолий Евгеньевич Чудинов — это мой многолетний любовник Толик. У него сегодня день рождения, который он отмечает в кругу семьи. А завтра придет ко мне, получит в подарок футболочку, я ее купила взамен той, что отдала Сержу. «Больная мама» — это, очевидно, и есть я. Не рядом, а в моей постели он проводит бессонные ночи.

Жена Толика посредством слащавого голоса дикторши расписывала его достоинства — как по щекам меня хлестала.

— Кэти, что с вами? — Серж забрал у меня стакан и поставил на стол.

«Передайте для моего дорогого мужа, — продолжала читать письмо диктор, — песню в исполнении его любимой певицы Аллы Пугачевой».

— Аллы Пугачевой, — кивнула я машинально. Толику действительно нравится эта певица.

— Кто такая Алла Пугачева? — спросил Серж.

— Жить в нашем обществе и не знать, кто такая Алла Пугачева? — успела я поразиться на последних секундах перед взрывом рыданий.

Я стала плакать сразу навзрыд, без разбега мелких всхлипываний. Какая пошлость! Мы пять лет обманываем его жену!

Она живой, нормальный человек, с руками, ногами и чувствами. Я же представляла ее каким-то неизбежным существом — вроде начальства, семью Толика — чем-то обязательным, вроде работы. Она его любит, а он врет. Дети его любят, а он врет. А я?

— Я самая настоящая дрянь! — вырвалось у меня.

Слова потонули в плече Сержа. Он уже пересел ко мне, обнял и тихо гладил меня по голове.

— Вы замечательный человек.

Серж не призывал меня успокоиться, только крепко держал, чуть покачивал, как качают детей, тянул тихо «ч-ч-ч-ч», отвечая на мои выкрики.

— Я дура набитая, идиотка, шизофреничка…

— Вы очень разумная…

— Безвольная тряпка…

— Очень волевая и смелая девушка…

— Вся жизнь испорчена…

— Она у вас еще впереди…

— Боже, как не стыдно!

— Неужели столь большой грех не знать, кто такая Алла Пугачева?

Что он несет? При чем здесь Серж с его провалами в памяти? Я слегка отстранилась от него и, продолжая всхлипывать, возмутилась:

— Я не дура набитая и не шизофреничка.

— Надеюсь, вы это говорите как врач, — улыбнулся Серж. Он по-прежнему не отпускал меня из своих объятий.

— И не безвольная кукла.

— Сейчас особенно заметно.

— У меня нормальная жизнь.

— Вы умеете доказать это самой себе.

Я попыталась высвободиться из его объятий, но Серж не отпустил меня. И правильно сделал. В этот момент Алла Пугачева затянула особенно пронзительно и проникновенно: «Любовь, похожая на со-оон, счастливым сделала мой до-о-ом…»

Я представила себе жену Толика, которая сейчас с нежностью смотрит на мужа и млеет от счастья.

Со стоном я рухнула на грудь Сержа, разразившись новым истерическим приступом.

Он носил дома дорогие клетчатые рубашки из тонкой фланели. Они прекрасно впитывали влагу. Такой же рубашкой я перевязывала собаку, когда она попала под машину.

Теперь мягкая ткань поглощала мои слезы, количество которых стремительно вело к обезвоживанию.

Справедливости ради надо сказать, что рыдала я не только из-за обманутой Ольги Яковлевны Чудиновой и ее мужа-пройдохи.

Оплакивала жесточайшее разочарование в самой себе. В глубине души я всегда считала себя очень честной и порядочной женщиной. Правильность была развита во мне, как и в тете Капе и в маме, до ханжества. Как же! Они хранили верность отсутствующим мужьям, а я Толику не изменяю, другим мужикам глазки не строю, заигрывания пресекаю. Но теперь я увидела себя совершенно в другом качестве — подъедалы с чужого стола. Питаюсь объедками и строю из себя высокоморальную особу.

Сделанное открытие походило на психическую катастрофу в отдельно взятом организме. Как у бездарной певицы, вдруг обнаружившей, что жидкие хлопки из зала она принимала за бурные аплодисменты. Как у скульптуры, считавшей себя произведением искусства, а на самом деле…

— На самом деле я не Венера Милосская, а Девушка с веслом. Садово-парковый дизайн.

Выдав это горькое умозаключение, я залилась пуще прежнего. Серж чмокнул меня в макушку и принялся утешать:

— Кэти, я не знаю, почему вы плачете. Но уверен, что ошибаться вы можете только на собственный счет. То есть другим вы простите любые недостатки, а себя судите очень строго. Кэти, не нужно выставлять себе оценки. Низший балл по поведению имели многие выдающиеся люди. А Венера Милосская — она же безрукая…

Моя мысль ускакала вперед, и о скульптурах я забыла. Подняла голову и с удивлением посмотрела на Сержа, словно это он выдает поток сознания.

Серж отечески поцеловал мой лоб и снова упаковал мою голову у себя на груди. Он понес какую-то ерунду, чушь, которую говорят детям: плохие дяди обидели нашу маленькую девочку, мы накажем плохих дядь…

То ли потому, что менее всего можно было ожидать подобные речи от Сержа, то ли потому, что именно эта несуразица оказалась бальзамом для моей израненной души, но я затихла.

* * *

Описывая дальнейшие события, мне хочется украсть фразу из дамских романов, вроде такой: «Жаркая, страстная волна захватила ее, и она не могла сопротивляться».

Волна в самом деле захватила, но я вполне могла ей сопротивляться, только не хотела.

Я пребывала в полном сознании, когда отеческие чмоканья Сержа моей макушки перешли в нежное лобзание ушей и шеи, но не остановила его. Когда же дошло до настоящих поцелуев, я отдалась им с пылом блудницы. Как иначе меня назвать? Нас не связывала душевная близость, мы ничего не знали друг о друге и не пытались узнать. Я успела мысленно обозвать себя шлюхой, но потом любые характеристики стали мне безразличны — величайте хоть галактической проституткой.

Хотя мой прошлый интимный опыт ограничивался только связью с Анатолием, неискушенной меня назвать было трудно. Анатолий был большим виртуозом по части секса.

Но то, что происходило у меня с Сержем, не имело ничего общего с прежними ощущениями. Меня не сотрясала периодическая сладостная судорога благополучного финала, не появилось желания двигаться, выкручиваться и вообще гимнастически поработать. Нет, не правда, я, кажется, двигалась, что-то говорила, но что именно — не помню. Не исключено, что я корчила страшные рожи или выла по-волчьи.

По сути, я потеряла сознание. Впервые в жизни. Провалилась в наркотическую бездну. Другой мир. Совершенно другой. Я помню картину облаков: как бы небо, но с него не падаешь, там живешь. Облака не только разноцветные, но вкусные, вроде воздушной ваты, они чудно пахнут, и ты каждой клеточкой тела их осязаешь, хотя и не трогаешь руками, — они немного влажные и пористые, как торт безе. На облаках можно кататься, кувыркаться в них, играть с ними, строить из них, устраивать фонтаны и фейерверки. Кроме известных пяти чувств, у меня пробудились еще полтора десятка других, названия которым нет в родном языке — как и слов, описывающих подаренные ощущения.

Бред. Настоящий сладостный бред. Без всякого личностного участия — я понятия не имела, кто меня отправил на облака, мне было безразлично, как зовут человека, соединившего свое тело с моим. После возвращения на родную землю в привычную реальность я тут же благополучно заснула.

* * *

Меня разбудил тихий, но злой шепот, звучавший над моей макушкой. Я обнаружила себя лежащей на груди Сержа, обеими руками он обнимал меня и шипел на кого-то за моей спиной. Я повернула голову и увидела Рэя. Пес положил голову на край постели и смотрел на нас, тихо поскуливая. Где он был все это время? Неужели подсматривал? Оказывается, я задала вопрос вслух.

— Он был на кухне, — сказал Серж, — но вот сумел открыть дверь. Рэй! На место, я тебе сказал!

Рэй медленно и обиженно убрал голову с постели, повернулся и вышел из комнаты.

Мы молчали. Не думаю, что Серж, как и я, искал в себе запоздалое раскаяние и умасливал посрамленную скромность. Кроме того, он был занят делом. Слегка ослабив объятия, чтобы мне было удобнее устроиться, он взял мою ладонь и принялся целовать ее, легко касаясь губами. Тепло, уютно — так хорошо было моему телу, что угрызения совести я решила оставить на потом, отодвинула их в сторону, как бульдозер сдвигает на обочину сугробы снега.

Мой взгляд упирался в батарею фотографий на длинном комоде. На всех — только два персонажа: женщина, хрупкая, невысокая, с копной черных кудряшек, немного похожая на цыганку, на большинстве фотографий она улыбалась или смеялась; девочка очень похожа на нее — маленький чертенок, который с трудом замирает на секунды перед объективом, чтобы потом снова крутиться юлой.

— Где твои жена и дочь? — спросила я.

— Их нет.

— Я заметила. Где они сейчас?

Серж перестал целовать мою ладонь и слегка сжал ее.

— Они погибли. В автомобильной катастрофе.

Не знаю, что говорить в подобных случаях. Я сделала первое, что пришло в голову. Потерлась носом о его плечо, поцеловала и извинилась:

— Прости, пожалуйста.

Серж помолчал, потом стал рассказывать:

— Это произошло… Не важно, где это произошло. Мы подъехали к почте. Мне нужно было опустить письма в бокс, то есть как это называется?

— В ящик, — подсказала я.

— Да, в ящик. Я поставил машину на углу. Дело двух минут, но меня задержал человек, который спросил дорогу к площади.

Из-за поворота выскочил комьйон — это очень большой грузовик — и врезался в мою машину. Мария, жена, сидела на переднем сиденье, а Лидия — за ней. Девочка обнимала маму сзади и шептала ей какие-то свои секреты на ухо. Она была… Лидия была очень жизненная, как ртуть. Ничего не могла долго прятать внутри. Я знаю, что она тогда признавалась Марии. Дочка разбила дорогую китайскую вазу и сочинила историю, будто забрались воры, унесли вазу и случайно уронили ее в холле. Я даже слышу слова, которыми она признается. Я ей дал три дня на изменение истории с ворами.., а прошло только два дня… Их долго не могли вытащить, и они умирали у меня на глазах. Если бы я поставил машину на десять метров дальше или вернулся на минуту раньше, ничего бы не случилось.

— Ты мучаешься чувством вины? — Я выбралась из объятий Сержа, лежала рядом на боку, положив под голову локоть, смотрела на него. А он уткнулся взглядом в потолок.

— Нет. Психиатры подробно растолковали, что такое комплекс вины и как с ним бороться.

— Ты сразу вернулся домой?

— Только через год. Нужно было завершить дела. Это было похоже на борьбу с.., — Серж показал жестом, — да, с пилой.

Она все время подступает к тебе, чтобы вонзиться в тело, а ты усилием воли держишь ее, на расстоянии.

— С пилой, — эхом повторила я и тоже откинулась на спину. Вспомнила строки любимой поэтессы:

Как у сосенки у красной

Каплет жаркая смола.

Так в ночи моей прекрасной

Ходит по сердцу пила. [3].

На печальный рассказ Сержа я неожиданно отозвалась нашей грустной семейной историей. Ее мало кто знает, только очень близкие люди.

Когда моей маме было пять лет, а тете Капе — семь, их отправили на лето в деревню. Во время сенокоса они играли на лугу. Там работала сенокосилка.., мама под нее попала. Ей отрезало обе ноги ниже колена. Наш дядя Степан догадался туго перевязать их, схватил ее на руки и помчался в село. А тетя Капа бежала рядом и прижимала к груди отрезанные ножки. Как в фильме ужасов.

Он перекочевал в мои ночные кошмары.

Мне снилось, что на месте мамы оказалась я, у меня нет ног — не могу сделать ни шагу без протезов, только ползать. Мне нужно забыть об играх, о беге вприпрыжку по ступенькам; я не выберусь без посторонней помощи из ванной, никогда не буду загорать на пляже и танцевать. Я осуждена вечно ходить в уродливых ботинках и не в силах представить, какими были бы пальчики на моих ногах. Потом мне снилось, что я — тетя Капа, бегу рядом с дядей Степаном.

Страшные обрубочки маминых ног постепенно перестают кровоточить и становятся все холоднее. И даже когда я повзрослела, окончила институт, кошмары не отступили.

Но теперь я была хирургом, и мне предстояло сделать операцию, вернуть маме ноги.

Но для трансплантации нужны специализированные бригады, которые бы сменялись каждые три часа, инструменты, лекарства, предотвращающие отторжение… А я одна, я не справлюсь…

Врачи нередко оказываются в ситуации, когда делают меньше, чем могли бы, сложись обстоятельства по-иному или имей они в руках нужные средства. Постепенно привыкаешь работать, исходя из данности, а не возможности. Но во сне это противоречие не скрашивается реальной объективностью и потому особенно болезненно.

— Я полагаю тебя выдающимся врачом в последней степени, — сказал Серж.

Его словоупотребление неподражаемо — я тихо рассмеялась. Мы поменялись позами. Теперь Серж лежал на боку и смотрел на меня.

— Ты стала хирургом, потому что хотела помочь маме?

— Наверное. Больницы я помню с раннего детства, тетя Капа в них работала, маму часто госпитализировали. Конечно, я не застала то время, когда мама росла, росли косточки, и каждый год ей приходилось ложиться на операцию и пилить, пилить кости. Но и потом ей досталось. В общей сложности она перенесла более пятидесяти операций. Протезы натирали, начиналось воспаление надкостницы, словом, хорошего мало.

— А твой отец?

— О, мой мифический отец! «Лицо кавказской принадлежности», как говорит тетушка. Мама утверждала, что в нем была скорее греческая кровь. Мне мама казалась необыкновенно красивой, просто волшебной. Но она смеялась, когда я об этом ей говорила, и считала себя дурнушкой. Она никогда не была замужем, мое появление на свет сродни зачатию из пробирки, только пробирка, как я представляю, передвигалась на собственных ногах.

— Кэти, а ты была замужем?

— Нет, не была. — Я сладко потянулась и подкатилась к нему поближе. Но Серж не торопился заключить меня в объятия.

— Но у тебя кто-то есть?

— Никого. — Я удивилась глупости вопроса.

— Кэти! У тебя в ванной мужской одеколон стоит на полке, в прихожей — мужские тапочки, и ты мне дала совсем не женскую майку, когда мы впервые оказались у тебя. И я бы никогда не поверил, что такая красивая и страстная женщина, как ты, может быть одинока.

— Страстная? Глупости, я совершенно обыкновенная.

— Можешь кокетничать, но я не слепой и не окаменелый. Не хочешь мне отвечать?

— Анатолий, — сообразила я наконец, — спутник дней моих суровых. Да, хорошенькую истерику по заявкам радиослушателей я тебе закатила. История нашей любви проста как блин и замешана на таких же простых продуктах — муке, воде и соли. Блины хороши только в горячем виде — остыв, они становятся невкусными.

— Ты очень образно говоришь, Кэти, — похвалил Серж. — Но, боюсь, не очень для меня доступно.

Я вздохнула и принялась исповедоваться:

— Тогда, после смерти мамы, его любовь была спасательным кругом, за который я уцепилась с судорожными всхлипами утопающего. Я придумывала ему достоинства, которых не существовало, но которые вполне можно было предположить, благодаря его импозантной внешности и неколебимой самоуверенности. Все это в прошлом. Толик мне очень помог. Так помогают ребенку, потерявшемуся, несчастному и под проливным дождем. Дом, где его успокоят и обогреют, не обязательно станет родным, ведь в нем могут жить проходимцы.

Я не рассказала Сержу только о самом больном — о том, что Толик уговорил меня сделать аборт.

Почему я вообще разоткровенничалась?

Наши тела так быстро и стремительно познакомились, что теперь сознание, очевидно, наверстывало упущенное, заполняло пустоту душевную. Для меня радиознакомство с женой Анатолия, осознание унизительности собственной роли, последовавший затем улет в сладкое забытье имели судьбоносное значение. С Анатолием рассталась навсегда, а с Сержем.., лучше сейчас не думать об этом. Попробовать проверить: действительно ли существует тот чудный бред или он мне только приснился?

Я поставила два пальца домиком на животе у Сержа и стала шагать ими, направляясь к шее.

Лежавший рядом голый мужчина не понимал моего настроения или не желал понимать:

— Кэти, ты уверена, что не хочешь видеть своего.., своего друга, что не примешь его? В том смысле, что это фин, как это? Финиш?

Моя рука безвольно упала. Вот и расплата.

Нечего было расписывать непоколебимость разрыва с Толиком. Серж испугался, что теперь я буду донимать его горячей привязанностью. Как же! Одинокая бабенка, только и знает, что на шею кому-нибудь вешаться.

Получил фашист гранату, говорили мы в детстве. Почему мы называли себя фашистами?

Неужели он не понимает, что его вопрос, по меньшей мере, неуместен, оскорбителен?

Женщина лежит с тобой в постели, а ты ее спрашиваешь, не будет ли она спать завтра с другим. Я почувствовала, что сейчас начну дрожать — от внезапно снизившейся температуры тела или от отвращения к себе.

— Кэти, что случилось? Почему ты вдруг поменяла лицо? — Серж попытался притянуть меня к себе, но я быстро отпрянула и села на край дивана.

— Я хочу пойти в душ. Что же касается твоего вопроса, то я уверена, что разберусь в своих проблемах.

Где моя одежда? Небольшое мысленное усилие, и я вспомнила, что она должна быть разбросана по пути следования из кухни в комнату. Очень пикантно.

— Возьми, пожалуйста. — Серж набросил мне на плечи мягкий махровый халат.

Джинсы, блузка, свитер, белье — вся моя одежда была собрана в кучу у входной двери. На куче возлежал Рэй.

— Хорошо устроился, — возмутилась я. — Не жестко?

Рэй тихо, предупреждающе зарычал и показал свои замечательные зубы.

— Мило! Можешь не скалиться, я тебя не боюсь. Ты, конечно, замечательный пес, но делиться с тобой гардеробом я не намерена.

Как я теперь все это надену?

— Он не хочет, чтобы ты уходила.

Серж подошел сзади и положил руки мне на плечи.

— Ему придется смириться. — Не оборачиваясь, я двинула ключицами, чтобы освободиться от объятий.

— Могу предложить тебе спортивный костюм.

— Спасибо. А мои вещи, пожалуйста, положи в пакет.

* * *

Душ можно и дома принять, идти меньше десяти минут. Я ополоснула лицо (пунцовое при холодном ознобе тела), расчесала волосы и заплела их в косу. Надела костюм, который Серж просунул в щелку двери, — теперь во мне взыграла стеснительность, словно он не видел меня голышом. У спортивных брюк пришлось подвернуть пояс, а у джемпера — рукава. Ничего, накину сверху куртку и добегу до дома.

Серж вскипятил чайник, но я отказалась ужинать.

— Я провожу тебя, — предложил он.

— Об этом не может быть и речи! — Я возмутилась так, словно он мне деньги предложил за постельные утехи.

* * *

Никогда еще собственная квартира не казалась мне такой убогой и тусклой. Жилище старой девы, которая тужится сделать его веселеньким и нарядным. Пестрое покрывало из лоскутков, яркая шаль в качестве скатерти на маленьком столике, ажурные шторы, бахрома на абажуре большого торшера — не хватает кошки и канареек в клетке.

Было восемь часов вечера. Через час можно завалиться спать, а пока надо придумать какое-нибудь дело. Может, стирку затеять? Я слонялась по квартире, брала вещи в руки и тут же бросала, включила чайник и через минуту выключила, щелкала пультом телевизора по каналам — и ни на чем не могла остановиться.

Зазвонил телефон. Я бросилась к нему так, словно решалась моя судьба. Но это был Толик.

— Юленька, куколка, завтра днем никак не смогу приехать, только вечером. Понимаешь, гости, — язык у него заплетался, — наехали, решили заночевать, я вырвался на улицу, в магазин, выпивки не хватило. И вот звоню тебе. Ты меня любишь, малышка?

— Нет, я тебя уже давно не люблю.

Толик меня не расслышал. Из трубки донесся какой-то грохот и лязг.

— Здесь стройка рядом, — сообщил он. — Значит, завтра вечерком я как штык, хи-хи, ну, ты поняла.

— Ни завтра, ни послезавтра — никогда, пожалуйста, ко мне не приходи. И не звони. Я забыла о твоем существовании и не хочу вспоминать.

— Но, девочка моя…

— Твоя девочка сидит дома и воспитывает твоих детей. Все, прощай! Держись подальше от стройки, как бы плита на палец не съехала.

— Что? Какая плита?

Не отвечая, я положила трубку на рычаг.

Толик мне напомнил о завтрашнем дне.

Воскресенье. Выходной. Одна. Я сойду с ума.

Стала звонить в отделение и узнавать домашний телефон Нади Колодяжной. Она завтра должна дежурить, я слышала, как Надя искала, с кем бы поменяться. Я себя не предложила именно потому, что собиралась встретиться с Толиком, поздравить его.

Надя оказалась дома, и моему предложению подежурить обрадовалась — завтра у ее сына соревнования по плаванию.

Сутки в отделении, потом, в понедельник, рабочий день — отличная у меня профессия, позволяет спрятаться от душевных невзгод. И в одинокой жизни есть преимущества — я могу спать сколько угодно, хоть двенадцать часов подряд. Поспать я люблю, и замечательным цветом лица обязана именно этой слабости.

Заснуть мне не удалось. Я ворочалась с боку на бок, отгоняла от себя видения нашего свидания с Сержем, но они возвращались все в новых деталях. Тревожное забытье превращало воспоминания в мечты — я видела себя с Сержем в других обстоятельствах, в другой обстановке, неизменными оставались только его нежность, руки и губы. Потом я вспоминала его бессовестный вопрос. Серж дал мне понять: наша связь — случайность, казус, который иногда происходит со взрослыми людьми, не обремененными другими, более серьезными отношениями.

* * *

Это походило на начало болезни. То, что вирус крепко закрепился в моем теле и начал разрушительную работу, я окончательно осознала к середине дня в понедельник.

Внутренняя паника сочеталась с жалостью к себе, полной растерянностью и желанием плакать.

Мы пили чай в ординаторской. Надя Колодяжная — милая женщина; кажется, со временем мы можем стать подругами. Леша Кравцов — молодой хирург, любимец Октябрьского. У хирурга — так же, как у портного, — должны быть умные руки. Умные руки — это дар, талант. Конечно, и без хорошей головы не обойтись. Но рукастость заменить натаскиванием сложно. Леша, маленький, худенький, похожий на подростка, был хирургом от Бога. Октябрьский постоянно подтрунивал над Лешей, говорил, что ему надо искать невесту в средней школе.

Леше в самом деле невозможно дать его двадцать шесть — скорее шестнадцать.

— Юля, что такая грустная сегодня? Устала на дежурстве? — спросила Надя.

Я не успела ответить, как Октябрьский заявил:

— Беременная, наверно. Возьми неделю за свой счет и сделай аборт.

Я оторвала глаза от чашки и посмотрела на него:

— По тому, с какой легкостью вы даете подобный совет, можно догадаться, что часто к нему прибегаете. Искренние соболезнования вашим дамам.

В другом состоянии я, наверное, промолчала бы, как молчала прежде в ответ на его выходки. Но теперь мне вдруг захотелось хоть кому-нибудь из мужиков врезать по морде. Взыграла половая ненависть. Начальство — лучший объект для нее, конечно.

— О! — воскликнул Октябрьский и довольно заулыбался, — Что я вам говорил? Она самая настоящая ехидна.

— О присутствующих людях в третьем лице не говорят, — машинально повторила я тетушкины уроки. — Не «она», а Юлия Александровна.

— Ты меня еще поучи, девчонка! Вылетишь отсюда, только задница сверкнет.

— А почему, собственно, «вылетишь»? — спросил Леша. — Если человек перед вами не лебезит, не подхалимничает, так сразу плохой.

— К вашему юмору, Сергей Данилович, еще привыкнуть надо, — поддержала его Надя.

— Что? — возмутился Октябрьский. — Бунт на корабле? Начальство критиковать? Тут никакой вонючей демократии не будет! — Он погрозил мне пальцем. — Не смей народ мутить. Втюрилась в какого-нибудь идиота и хамишь. Ты тоже, — он обратился к Леше, — дубина стоеросовая. Видишь, девка одинокая, в самом соку, и ушами хлопаешь. Точно ведь, не от тебя беременная.

— Сергей Данилович, как вас жена терпит? — улыбнулась Надя. — Вы, конечно, добрый человек, но язык у вас!

— А я с женой не только языком работаю. Поняла? Все, я ушел. Носова, зайдешь потом ко мне.

Я заглянула к Октябрьскому перед самым уходом. Он тоже собирался домой, натягивал дубленку. Не глядя на меня, пробурчал:

— Можешь взять на этой неделе несколько дней…

— Спасибо, мне не нужно.

— Я сказал: на этой! На следующей ставлю тебя в график операций, будешь ассистировать мне.

— Правда? Спасибо.

— Кушай на здоровье.

* * *

По дороге домой меня покачивало, как от усталости. Страдания были душевными, а реакция на них вполне соматической, то бишь телесной. На злополучном перекрестке, где машина сбила Рэя, зазевавшись, я чуть не угодила под колеса автомобиля.

Мимо дома Сержа шла с минимальной скоростью, едва переставляя ноги. Может быть, он сейчас выйдет гулять с собакой?

Мы увидимся… Я сделала крюк, обошла здание, чтобы заглянуть в окна. Света в них не было.

У себя дома мне стало совсем тошно. Не было сил даже придумывать занятия. Я свернулась на диване в позе эмбриона, прижала к животу подушку и тихо стонала. Если за двое суток возможно вырастить в себе такое нестерпимое желание увидеть человека, находиться с ним рядом, касаться его, то что будет через неделю, месяц?

Все затертые фигуры речи — про томление тела, про кровь, которая то стынет, то закипает в жилах, — были вовсе не фигурами, а сущей реальностью. Только червь сомнения — совсем не червь, а удав. Зачем я взбрыкнула, умчалась от Сержа? Подумаешь, какая честная девушка! В постель к малознакомому человеку прыгнуть — запросто, а когда он хочет понять, что ты за фрукт, — гимназистку из себя строишь, в белом фартуке и с голой попой.

Я читала, что глубокие психические страдания могут вызывать вегетативные реакции, вроде рвоты или поноса, но мало в это верила. В самом деле, нелепо звучит: меня стошнило (или пронесло) от большой любви. Теперь поверю. Едва успела добежать до туалета, где мой пустой желудок принялся судорожно выворачиваться.

Доплелась обратно, рухнула на диван, попыталась разобраться в своих смятенных чувствах: пошто мне так неймется? Хочу вновь оказаться в объятиях Сержа? Безусловно.

Сладко. Мечтательно. Но не это главное.

Есть соединения приборов, которые входят один в другой прочно, без щелей, в космической технике, например. Приставили, резьбу закрутили, сверху шайбу повернули, щелк — все, намертво, герметично. Я не просто встретила свою половинку, я встретила человека «по резьбе» своего. С другими может быть тесная связь, но только с ним возможно сращивание — как у сиамских близнецов, защищенная изолированность — как на космическом корабле.

Недаром мы с Сержем стали говорить о сокровенном, едва вернулись на землю. И не от обиды я умчалась — от страха. Жутко стало, когда почувствовала: впервые в жизни так плотно вкручиваюсь в человека, что посторонней молекулы в зазоре не остается. А капризы и обиды — чепуха, дезертирские уловки растревоженного сознания, пошлые ужимки показной невинности.

В Серже без следа растворились и мое плебейское достоинство, и женская гордость. Я визжать готова от восторга, что он умнее и выдержаннее меня, спокойнее и мудрее, старше по возрасту и богаче по содержанию. Если продолжить космические сравнения, то он — чудо орбитальной техники, открывшее шлюз для стыковки с примитивным челноком. Ох и худо мне на земле! Тянет ввысь.

Говорят, страсть безрассудна, а я ветвисто рассуждаю. Нет, это о другом: в том смысле, что любовь-то зла, полюбишь и…

Сидит Серж в данную минуту и сокрушается, что поторопился с холодильником, — надо было раньше девушку соблазнить, малыми затратами бы отделался.

* * *

От звука телефонного звонка я вздрогнула, как от резкого крика в ухо. «Он! Он! Он!» — застучало в голове. Звонила Ирина.

— Я еще похудела! — радостно известила она.

— Молодец. Ир, плохо себя чувствую, не могу говорить.

— Что с тобой?

— Отравилась.

— Несчастная, чем?

— Любовью.

— Чем-чем?

— Консервами.

— Я говорила, что пристрастие к морским гадам тебя до добра не доведет?

— Необязательно к морским.

— Что ты бормочешь? Рвота была?

— Была.

— А понос?

— Осталось дождаться.

— Тебе нужны куриные пупочки! Это, знаешь…

— Знаю. Все, Ирка, пока.

Ирина суеверно боялась лекарств. Пилюлям и микстурам предпочитала народные средства. Однажды чуть не отправилась на тот свет, игнорируя антибиотики и лошадиными дозами поглощая прополис во время тяжелого бронхотрахеита. К счастью, у нее с тех пор образовалась аллергия на продукты пчеловодства, но она упорно продолжала заготавливать гранатовые корочки и перегородки грецких орехов, куриные пупочки и различные травки. Я не могла внушить подруге: чем длиннее список побочных эффектов лекарства, тем более солидную проверку оно прошло. Как только Ирина видела перечень побочных действий и противопоказаний в аннотации на препарат, тут же обзывала его отравляющим веществом. И при этом она могла купить с рук у подозрительных велеречивых личностей какой-нибудь корень придунайский молотый, «избавляющий организм от шлаков за один прием».

— Что такое шлаки? Где они находятся? Объясни мне, медику! — горячилась я, ревизуя ее аптечку и выбрасывая шарлатанские снадобья. — Человеческий организм не топка паровозная! Все нормальные люди свои шлаки в унитаз спускают. Кроме тебя! У тебя ими башка забита.

Мысли о подруге ненадолго отвлекли меня от собственных проблем. А мелькнувшая идея — попросить у Иркиных снабженцев приворотное зелье для Сержа — говорила о крайней степени расстройства моего психического состояния.

Повод увидеться с Сержем имелся — вернуть ему спортивный костюм и забрать свою одежку. Но не сегодня, не сейчас, ведь костюм следует постирать, некрасиво возвращать чужую вещь без чистки. А мне подавай Сержа сию минуту. Нужно хотя бы начать действовать. Вместо того чтобы отправиться в ванную и постирать костюм, я уткнулась в него лицом, пытаясь уловить запах Сержа.

Два коротких звонка в дверь. Я всеми силами не разрешала себе думать, что это он.

Но это был именно он.

— Добрый вечер, Кэти, — сказал Серж, не переступая порога.

Не переступал, потому что я не шагнула назад, застыла в дверях. Несколько минут назад проклинала моральные запреты, которые не дают права плюхнуться на землю и ползком добраться до этого человека. Казалось бы, увидав его, должна была завизжать от восторга, броситься ему на грудь или хлопнуться в обморок. Ничего подобного. Я даже не улыбнулась. Вместе с остановившимся сердцем пропали и эмоции.

Серж тоже, между прочим, не спешил с объятиями и лобызаниями. Он смотрел на меня спокойно, и только складка между бровями выдавала напряжение.

— Где Рэй? — спросила я, так и не трогаясь с места.

— Дома. Я заехал к тебе прямо после работы.

Верно: под распахнутыми полами пальто виден костюм, белая рубашка и галстук.

— Может быть, ты прогуляешь его, а потом зайдете ко мне поужинать? — Я проговорила так быстро, что сама не поняла смысла сказанного.

Но Серж понял.

— С удовольствием. Нужно что-нибудь приобрести?

— Купить? Нет, — покачала я отрицательно головой.

— Тогда до встречи, — сказал он, направляясь к лифту. — Мы не задержим твоего поджидания.

Когда он волновался, отношения с русским языком у него особенно не складывались.

Я вернулась в комнату и плюхнулась на диван — ноги не держали. Замечательная все-таки у меня квартирка: покрывало с затейливым узором и аппликациями, уютный большой торшер, столик, покрытый дорогой шалью, красивые складки гардин — чудно!

Уютное гнездышко, свитое стараниями девушки с хорошим вкусом.

Приготовлю на ужин жареную картошку и филе индейки — по рецепту для микроволновой печи. В качестве закуски — морской коктейль из баночки, приправлю его майонезом.

Есть и коробка конфет к чаю, подаренная еще травматологическими пациентами. Надо посмотреть на ней срок годности.

С лицом что-то происходит, оно побаливает от напряжения. Заглянула в зеркало — ну конечно, улыбаюсь так, что сверкают обе челюсти. Мышцы устали тянуть рот до ушей.

Морщин будет — не оберешься. Я стянула губы на привычное место, но через минуту они снова поползли в сторону.

Не смогла спрятать улыбку и когда раздался звонок в дверь. Быстро Серж управился — я только картошку успела почистить.

Толик! Мою лучезарную улыбку он расценил по-своему и бросился меня обнимать.

— Юленька, девочка, твой папа пришел. Папа пришел к своей девочке.

— Ты! Ты! — захлебнулась я от возмущения и стала вырываться из его объятий.

Извивалась, уворачиваясь от мокрого рта, из которого разило перегаром. — Зачем ты пришел? Я же тебе сказала! Убирайся немедленно!

— Ну, ну, малышка. — Толик отпустил меня и похлопал ниже спины. — Веди себя хорошо. — Он стал снимать пальто.

— Что ты делаешь? Не раздевайся! Я сказала — уходи!

— Пропусти меня. — Он легко отодвинул меня в сторону. — Папе надо сделать пи-пи.

И направился в туалет. Идиот! Я сорвала пальто Толика с вешалки, готовясь всучить, лишь только он выйдет. Но Толик, облегчившись, как ни в чем не бывало отправился на кухню.

— Картошечка? Славно, я есть хочу.

— Немедленно убирайся вон! Видеть тебя не могу! Что ты расселся? Вставай! Уходи!

— Юльчонок, не ори, пожалуйста. У меня голова раскалывается после двух дней пьянки. Сейчас я приму пивка, отпустит, и мы с тобой поговорим.

Я ловила ртом воздух, а Толик открыл одну из принесенных им бутылок и стал пить прямо из горлышка.

— Принеси мне из прихожей тапочки, милая, — сказал он, опустив бутылку и громко икнув.

— Я тебе двадцатый раз повторяю — уходи! Я не хочу тебя видеть, слышать, дышать с тобой одним воздухом. Уходи! Ты русский язык понимаешь?

— Он все поймет, — раздался позади меня голос Сержа.

Я забыла захлопнуть дверь и не услышала, как он пришел.

— Что за хмырь? — Толик откинулся на спинку диванчика и по-хозяйски разложил на ней руки.

Серж не обращал на него внимания, смотрел на меня.

— Ты уверена, что действительно не хочешь его видеть? Я спрашиваю потому, чтобы тебе не было неприятно, если я спущу его вон.

— Ты! Меня спустишь?

— Легко, — бросил Серж, даже не повернув головы. — Кэти?

Мне решительно не давали вставить слово. Теперь на кухню протиснулся Рэй. Он подошел к Толику, зарычал и показал свои изящные зубки.

— Откуда эта мерзость? — Толик отпрянул в угол. — Уберите распоротого урода.

— Ты сам урод, — сказала я. — Забирай свои бутылки, уходи и навсегда забудь дорогу к моему дому. Рэй, пропусти его.

Собака не пошевелилась. Серж забрал у меня пальто Толика и велел:

— Отведи Рэя в комнату.

Что происходило, пока я тянула за ошейник упирающегося пса, закрывала его в комнате, — не знаю. Но когда я вернулась, расстановка действующих лиц поменялась. Толик, прижав пальто к груди и что-то бормоча, двигался к двери. На него шел Серж. Он не говорил ни слова, но, если бы на меня наступал человек с таким выражением лица, я бы предпочла ретироваться на четвереньках.

— Ты еще пожалеешь, пожалеешь, — наконец я разобрала, что бормотал Толик. Он не переносил ситуаций, в которых последнее слово оставалось не за ним.

— Конечно, пожалею, — согласилась я, вытащила из тумбочки его тапочки и водрузила сверху на пальто. — Пожалею, что не сделала этого раньше.

Я захлопнула за Толиком дверь и, не глядя на Сержа, пропищала совсем как Ира:

— Ой, у меня и ужин-то еще не готов, — и шмыгнула в кухню.

Включила плиту, плеснула на сковородку масло, стала шинковать картошку.

— Кэти, — тихо позвал Серж.

Я оглянулась. Неужели только что его глаза походили на лазерное оружие? Серж смотрел на меня ласково, нежно, как бы зовя к себе. Я тут же воспользовалась приглашением и бросилась ему на шею.

Запертый на кухне Рэй протяжно выл, картошка на сковородке горела, и запах несло по всей квартире. Но все это было за пределами мира, в который Серж погрузил меня, когда мы перебрались в комнату.

И если бы он вздумал прерваться и пойти тушить пожар, я бы не отпустила его, вцепилась ногтями и зубами или отправилась вместе с ним, облапив его тело, как осьминожка.

Из сладкого забытья я плавно перетекла в сон и почти не слышала, как Серж сказал, вставая:

— Кэти, я на минутку. Надо все-таки выключить плиту, вся квартира в дыме, и соседи стучат по радиаторам, голос Рэя их, очевидно, беспокоит.

* * *

Я удивлялась своей глупости: как могло лицо Сержа казаться мне заурядным, среднеарифметическим? Он замечательно красивый мужчина! Причем в развитии: с каждым днем становится все красивее. У него мужественные и в то же время тонкие черты лица, замечательная улыбка. Совсем не детская.

Почему, если хотят похвалить улыбку, то называют ее детской? Глупости. Улыбка у Сержа взрослая, мужская и добрая. Это доброта сильного человека, который воспринимает окружающих как создания слабые и беспомощные, требующие его опеки.

У Сержа особенный взгляд. Возможно, чрезмерно пристальный и изучающий. Я не раз замечала, как люди тушуются перед ним.

Мне и самой он казался арктически холодным, пока мы.., не познакомились поближе, скажем так.

Хорошо помню томные взгляды Анатолия. Словно я облита медом с ног до головы. И он предвкушает, как будет этот мед слизывать, задерживаясь на выпуклостях и вогнутостях моего тела. Серж смотрит не просто прямо в мои глаза, он смотрит в зрачки, куда-то в глубину меня. И ему нравится то, что он там видит. Уголки губ у него чуть растягиваются (еще не улыбка, а готовность к ней или, напротив, спрятанная улыбка), брови слегка приподнимаются, как будто от удивления, — и я чувствую себя необыкновенно красивой, до такой степени обворожительной, что победительницы конкурсов красоты должны захлебнуться от зависти. Меня начинают беспокоить уколы ревности: умение так смотреть на женщину способно завалить обочины жизненного пути Сержа разбитыми девичьими сердцами.

* * *

Мы встречаемся больше месяца. На дворе стоит зима. Говорят, очень суровая. А нам кажется, так тепло не было никогда. Видимся мы каждый день после работы и в выходные. Безо всякой системы: то через день перебираемся из одной квартиры в другую, то неделю проводим у него или у меня. Теперь я не вызываюсь подменить кого-то на дежурстве и придирчиво изучаю график — не вписали ли мне лишнее дежурство на неделе.

Серж не объяснялся мне в любви. Нет, в постели он, конечно, говорит чудные вещи, но это в постели. В определенные моменты я тоже могу признаться в чем угодно, даже в марсианском гражданстве. Самыми проникновенными словами, которые я услышала от него, были: «Кэти, ты очень много для меня значишь». По-моему, звучит восхитительно.

Анатолий привил мне иммунитет против всяких ласкательных прозвищ: «цветочков», «котиков», «лапонек», «зайчиков», «птичек» и прочей флоры-фауны. Благодаря Толику я, наверное, никогда не смогу сказать человеку, что люблю его.

Люди недалеко ушли от подопытных собак Павлова. И если в момент счастливой эйфории в нас воткнуть электрод под напряжением, то стойкий рефлекс появится быстро.

Однажды предусмотрительный Толик что-то недопредусмотрел, и я забеременела. Ждала его дома, счастливая и радостная, целый день репетировала: вот он приходит, я бросаюсь к нему со словами: «Я тебя люблю — и у нас будет ребенок».

Проделала все в точности — и получила разряд электричества. Толик посерел лицом, глаза у него забегали, как у сломанной куклы.

Тут и выяснилось, что он женат (говорил — разведен), что у него (ранее бездетного) два отпрыска, младший родился несколько месяцев назад. Толик пускал скупую мужскую слезу, заламывал руки, твердил мне, сдвинувшейся умом от неожиданности и горя, о своей любви. Он окружил меня нежнейшей заботой и участием. Дома сказал, что уезжает в командировку, и поселился у меня до аборта. Сам отвел меня к врачу, встретил после операции. Если бы не плотная стена его надзора, если бы он немного ослабил хватку, я бы, наверное, одумалась, сохранила своего первенца. Или если бы мама была жива. Она бы не позволила выцарапать из меня комочек живой плоти.

Последующие месяцы Толик провел на коленях, ползая вокруг меня и вымаливая прощение. Вымолил. И прощение, и возобновление отношений. Только теперь они походили на пустую коробку от съеденных конфет. Красивая коробка, выбросить жалко, но полакомиться нечем.

Вот поэтому слова «люблю тебя» застревают у меня в горле от страха перед электрическим разрядом. А если я еще когда-нибудь забеременею, то никогда не признаюсь мужчине. Это будет мой ребенок, и ничей больше, как я была — только мамина дочка.

Не потому ли я стала вспоминать грустное прошлое, что оно разительно отличалось от замечательного настоящего?

В настоящем существовала новая работа, на которую я мчалась вприпрыжку. Я не обладала талантами Алеши, но, как сказал Октябрьский, «руки у Носовой растут не из задницы, и она еще всем нос утрет». Была какая-то работа у Сержа, о которой я не удосуживалась расспрашивать. После трудовых свершений мы пулями неслись домой, чтобы слиться в радостных объятиях. Таким образом, жизнь распадалась на две половинки, вместе составляющие союз хорошего с лучшим. Счастье — это когда действительность лучше любой мечты, когда тебе ничего не хочется менять и не о чем грезить.

Ирина меня спрашивала:

— Ты хотела бы выйти за него замуж?

— Нет, — отвечала я не задумываясь. — То есть да, конечно. Нет, но чтобы ничего не изменилось.

— Юлька, все бабы хотят выйти замуж.

— Правильно, но для меня неправильно.

Обладая самым лучшим, что только может быть между мужчиной и женщиной, стану я это менять на расхожие будни?

— Медовый месяц чаще случается до свадьбы, — учила меня опытная подруга. — А дети?

— Дети — это восхитительно. Но у меня в связи со специфическим детством и тяжелым опытом в запоздалой юности выработался извращенный взгляд на их воспитание. Мужу тут нечего делать.

— Саша тоже так думает?

— Какой Саша? Ах да, Саша. Я не интересовалась.

Тем, что у Сержа не было связано со мной, я вообще мало интересовалась. Потому что… ох, не хочется об этом говорить.., потому что я чувствовала темное облако за границей наших отношений и, кажется, даже знала, как оно называется. Но ведь внутри границ все обстояло великолепно: цельно и органично.

— Мы с тобой живем удивительно однообразно, — заявила я как-то Сержу.

— Кэти, если ты называешь это однообразно, то я просто не нахожу слов.

— Я не «это» имею в виду. Я хочу сказать, что нам надо ходить в театр, например.

— Только в оперу или на балет. Я был в двух театрах, как называется? Где разговаривают. Первый раз чуть не заснул. А во втором театре в острые моменты артисты поворачивались к нам спиной, снимали брюки и показывали голые.., что ниже спины. Возможно, это очень авангардно, но я себя чувствовал оскорбительно.

— Тебе просто не повезло. Хотя, с другой стороны, из десяти спектаклей только после одного тащишься полтора часа в Орехово-Борисово, не жалея о потраченном времени. Мы можем ездить в выходные по Подмосковью. К стыду своему, я совершенно не знаю окрестностей столицы.

— Идея мне нравится.

Я купила отлично изданную книгу «Дворцы и парки Подмосковья», и по ней мы вырабатывали маршруты. В постели. В постели они и заканчивались. То есть планировали: в субботу едем в Абрамцево. Наступала суббота, мы просыпались в полдень, пока завтракали и потом занимались любимым делом, уже смеркалось, ехать куда-либо было бессмысленно. У нас появился свой календарь памятных дат — «это было в воскресенье, когда мы ездили в Архангельское, или в субботу, когда мы посетили Никольское?» — спрашивали мы друг друга. Если бы не Рэй, которого надо было прогуливать дважды в день, я бы видела белый свет только по дороге к метро.

Серж, смешной, очень переживал, что я пользуюсь этим видом транспорта.

— Метро, — хмурился он, — опасное место, там возможны любые преступления.

— Наше метро? — смеялась я. — В нем даже карманники перевелись, потому что на каждой станции дежурит десяток милиционеров. Боятся террористических актов.

— Ты недооцениваешь, не представляешь себе, что такое терроризм.

— Но хорошо представляю, что такое травматизм. В метро он намного меньше, чем на улицах.

— Я не могу каждый раз забирать тебя с работы на машине, потому что ты заканчиваешь раньше и пребываешь в другом конце города. Мы должны нанять для тебя шофера.

— Кого?

— Разве я не правильно сказал?

— Ты хочешь, чтобы водитель каждое утро подвозил меня к больнице и забирал вечером после работы?

— Верно.

— Ни за что! Коллеги будут смотреть на меня, как на пассию нового русского!

— Не вижу ничего оскорбительного в том, чтобы меня называли новым русским. Это какая-то моральная проблема?

— Как если бы я, вроде тех артистов, показала своим сослуживцам голую задницу!

Изумленный Серж пробормотал что-то о непостижимой логике нашего бытия, но от своего не отступил. Принялся донимать меня просьбами освоить «шоферствование».

— И в какой машине я буду «шоферствовать»?

— В моем «ниссане», если он тебя устраивает. Но можно купить и другую, только, мне кажется, все-таки лучше, чтобы это тоже был автомат коробки передач.

Серж вынудил меня записаться на водительские курсы, но я их посещала с тем же успехом, с которым мы путешествовали по Подмосковью.

Любимый мужчина при близком рассмотрении (читай — сожительстве) оказался патологическим транжирой. Он никогда не приходил с работы с пустыми руками. Мой холодильник был забит дарами моря: консервированными и замороженными мидиями, креветками, омарами, осьминогами. Как я их ни люблю, но поглотить все было немыслимо. Фрукты, сладости, дорогое вино — Серж всегда заявлялся нагруженный множеством пакетов. Моя хозяйственная рачительность страдала от необходимости выбрасывать новые пакеты, потому что Серж наотрез отказывался брать с собой на работу вчерашние пластиковые сумки. Но я пресекла его попытки превратить жилище в кладбищенский колумбарий: один цветок — не более, в противном случае сама пойду торговать букетами, которые он дарит, еще и в прибыли окажусь. После этого заявления Серж внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Кэти, я не знаю, как деликатнее выразиться, но когда тебе нужны деньги, ты всегда их можешь брать вот в этом ящике, — он показал на комод, — в любом потребном тебе количестве.

— Ты берешь меня на «потребное» содержание?

— Если это так называется и звучит не обидно, то — да.

Мне срочно требовались деньги на новое зимнее пальто. Старенькая дубленка протерлась, залоснилась. Чистка ее стоила половину цены за новую. Но у меня и этих денег не было.

— Напрасно подозреваешь меня в деликатности, — сказала я. — Такую корыстную и пронырливую особу еще поискать. Я воспользуюсь твоим предложением и займу деньги на пальто. Признаться, я уже опросила знакомых, никто сейчас не может мне ссудить и полсотни долларов. Тем более, что отдать их, я и тебя предупреждаю, скоро не смогу.

Запустила бы я руку в кошелек Сержа, предвидя, что зимнее пальто станет причиной нашей первой размолвки? Наверное, нет. Зная, чем дело закончится, — определенно да.

Самые дешевые шубы и дубленки продавались на рынке в Лужниках. Туда мы и отправились с Сержем. Было холодно, около пятнадцати градусов мороза. Но из-за обилия народа на стадионе дорожки между лотками подтаяли и представляли собой каток, покрытый раскисшим снегом. Толчея стояла невообразимая. Торговцы с тележками, на которых дымился чай, выкрикивали свои предложения погреться, продавцы рекламировали товар громко и не всегда прилично. Оптовики норовили провезти громадные сумки на колесиках по нашим ногам. Многие курили, и я то и дело уворачивалась от попыток заехать сигаретой мне в глаз.

Дубленками торговали по всему рынку, но выбор был небольшой — везде те же стандартные модели. Я перемерила штук десять, но Серж каждый раз отрицательно качал головой. От того, что все время приходилось снимать и надевать пальто на морозе, я продрогла, и мне смертельно надоела базарная толкотня. Как оказалось, не мне одной. Серж взял меня за локоть и потащил к выходу. Я только сейчас обратила внимание на выражение его лица. Если оценивать гнев и злость по десятибалльной шкале, то тогда, когда Серж гнал из моей квартиры Толика, он набрал десять баллов, а сейчас приближался к семи.

— Кэти, мы ничего не будем покупать на базаре.

Можно подумать, что мне доставляло удовольствие шнырять по рынку, дрожать от холода и разочаровываться в ассортименте. А Сержа вообще никто не звал, сам напросился — я тебя отвезу, я поеду с тобой. И вот теперь: пальто не купили, ноги промокли, настроение испорчено.

Мы сели в машину, и только я, набрав воздуха, начала:

— Можно подумать…

Серж перебил меня:

— Кэти, когда я злюсь, со мной лучше не спорить. Мы купим пальто в другом месте.

— В каком это в другом?

— В магазине. В ГУМе.

— А ты знаешь, сколько они там стоят? Может быть, это ты такой богатый, что можешь там одеваться. А мои собратья по кошельку остались на рынке. Если они тебе не понравились, то я ничего поделать не могу.

— Ты можешь помолчать. Я просил тебя не спорить. Мы не должны ссориться.

— А ты не должен распоряжаться моей жизнью и моим гардеробом. Подумаешь, миллионер выискался. Я к тебе в содержанки не набивалась, еще неизвестно, как ты свои миллионы заработал.

Серж резко свернул на обочину, остановил машину и повернулся ко мне. Он так сверкнул глазами, что я едва не обуглилась.

Но в следующую секунду Серж взял себя в руки, рывком притянул меня к себе и обнял.

Мы не говорили ни слова, только крепко сжимали друг друга. Прошло, наверное, несколько минут. Во всяком случае, мне хватило времени, чтобы успокоиться и мысленно обозвать себя идиоткой.

— Сержик, я больше не буду, не обижайся, пожалуйста.

Он немного отстранился от меня и заглянул в глаза.

— Ты тоже меня извини. Я злюсь не на тебя, Кэти. Ни ты, ни эти люди не заслуживаете, чтобы унизительно существовать.

Средний класс не может работать плохо, в любом нормальном обществе он — социальная опора. Но ему можно не платить как правильно и свести до уровня нижнего. Дьявол, я не могу вспомнить правильных русских слов.

— Я тебя понимаю.

— Кэти, я отдал много сил, чтобы наше общество было справедливым. О! Я опять говорю как на конференции. Если коротко: отказывая мне, ты унижаешь мое мужественное достоинство.

— Оно, конечно, мужественное, но правильно говоря — мужское. Я подарю тебе учебник русского языка.

* * *

Меховой салон в ГУМе разительно отличался от рынка в Лужниках. Меня обслуживали три предупредительные продавщицы, сияли люстры и витрины. Наша заляпанная обувь, отражавшаяся в зеркалах, выглядела кощунственно в салонном великолепии.

Серж не обращал внимания на эти мелочи и вел себя так, словно всю жизнь отоваривался в модных бутиках. Возможно, так оно и было. Мне оставалось изображать спутницу миллионера — роль, возможно, и не почетная, зато несложная.

Мы приобрели коричневую каракулевую шубу. Сержу больше понравилась норковая.

Но я решительно воспротивилась. Когда я вижу, как в метро роскошными норковыми шубами подметают пол или облаченные в них дамы тащат авоськи, из которых выглядывают рыбьи хвосты, то думаю о том, что обладательницы роскошных мехов похожи на жен грабителей или скупщиков краденого. Каракулевая шуба хоть и намекает на преклонный возраст, но выглядит вполне достойно и, самое главное, прослужит мне лет десять.

— Вы не хотите подобрать к шубе головной убор? — Продавец спрашивала меня, но обращалась явно к Сержу.

— Хотим, — сказал он, — а также сапоги и сумку.

В итоге я стала обладательницей замечательной собольей шапки, сумки и сапог из мягкой лайковой кожи благородного темно-зеленого цвета — все вместе тянуло почти на стоимость шубы.

Мы обедали в ресторане. Меня переполняло радостное ликование, которое может понять только женщина, не чаявшая и обретшая восхитительные вещи. А Серж был слегка грустен.

— Денежек жалко? — ехидно поинтересовалась я.

— Это само собой, — быстро согласился он. — Но меня смущает, Кэти, что дорогая одежда не делает тебя красивее.

— Почему же? — возмутилась я.

— Для меня — нисколько не красивее. Проблема в том, что окружающие этого не знают, и для них ты выглядишь обворожительно.

— Если сие не есть приступ ревности, то жадности — определенно. Теперь я буду одеваться в магазинах «секонд-хэнд»?

— Ни в коем случае. Мы будем и дальше дурачить людей, только мне нужно научиться спокойно переносить их реакцию.

* * *

В одиннадцать часов утра мы еще не выбрались из сновидений. Рэй тихо скулил, просился на улицу. Он брал зубами тапочки и водружал их на постель. Серж, не открывая глаз, сбрасывал тапочки на пол и приказывал собаке отправиться на место.

Приказ действовал в течение десяти, минут, потом Рэй опять начинал скулить.

— Ты бессердечный хозяин замечательного пса, — сказала я Сержу, вставая с постели и одеваясь. — Я пожалуюсь на тебя в общество защиты животных.

Серж ответил что-то вроде «угу» или «ага» и перевернулся на другой бок.

* * *

Впервые увидев собак породы ризеншнауцер, я поразилась их чудовищному экстерьеру. Настоящие черти, ставшие на четвереньки, — черные как смоль, острые уши торчат наподобие рожек, свисает борода, а глаз, закрытых челкой, не видно. В походке, осанке ризенов чувствуется неприкрытая угроза. «Как могут люди заводить, держать у себя дома подобных монстров?» — удивлялась я. И тут же ставила диагноз: из-за собственного комплекса неполноценности.

Ощущают в себе недостаток агрессивности, способности защитить близких и имущество и компенсируют его свирепостью лохматых сундуков на четырех лапах.

Так я думала раньше. Теперь Рэй казался мне воплощением собачьей красоты и грациозности. Мощное тело состояло из упругих, перекатывающихся под рукой, когда его гладишь, мускулов. Развитая грудь, сильные лапы, длинная шея с крупной головой. Поступь легкая, пружинистая, несмотря на большую массу. Выносливость поразительная. Перенесший тяжелую травму и операцию, Рэй уже через месяц мог бегать по снегу в овраг за брошенной палкой и обратно. Он брал барьеры выше меня ростом и мог пройти по узкому бревнышку, с которого я соскальзывала.

Рэй принадлежал к элите породы, и не только по своему происхождению, но и по умственным способностям. Ризеншнауцеры жестко ограничивают круг своей стаи и не пускают в нее чужаков. Вы можете умасливать его кружочками колбасы, он будет терпеть вашу ласку, но стоит вам подняться из-за стола, куда он вас «определил на пребывание», чтобы пройти в туалет или в другую комнату, как тут же раздастся предупредительное рычание. То же самое касается вещей. Не важно, что вы решили заглянуть в свою сумку в прихожей — принесено в дом, значит, мое, надо охранять и никого не допускать. Касаться хозяев в дружеских похлопываниях и стискивать в объятиях не рекомендуется — укусить не укусит, но может наброситься и откинуть в сторону.

Меня Рэй, как можно догадаться, в стаю допустил. Но было бы преувеличением сказать, что он подвинулся и уступил место рядом с Сержем. Иерархия выходила следующей: Серж, Рэй, а потом уж я. Серж — патрон, хозяин, царь, бог и воинский начальник. Рэй трепетал перед ним, любил до дрожи, слушался беспрекословно и почитал за счастье выполнить приказ. Мои же распоряжения воплощались в жизнь только в том случае, если они совпадали с собственными желаниями Рэя.

Типичная ситуация. Я готовлю ужин, Серж сидит рядом, читает газету.

— Выйди из кухни, — говорю я Рэю, — нечего здесь трясти своей шерстью. — Через некоторое время повторяю:

— Выйди, я тебе сказала! Рэй, иди на место!

Никакой реакции, даже не шелохнется, лежит и ест глазами начальство. Из-за газеты раздается легкое покашливание: «Кх! Кх!» — и Рэй поднимается, задом пятится из кухни.

В квартире Сержа ему запрещено валяться на диване, в моей он почивает на тахте постоянно. Если Рэю что-либо надо — воды забыли налить, на прогулку пора, — он подойдет к Сержу и смиренно положит голову на колени — смилостивься, мол. Меня он беспардонно колотит лапой — службу свою забыла? Рэй считает меня чем-то вроде служанки, кормилицы, неразумного ребенка и друга для игр — всего одновременно. Напрочь отказывает мне в способности постоять за себя. Поэтому и охраняет совсем не так, как Сержа. Его Рэй защищает, только если видит прямую опасность. Меня же — постоянно и ото всего мира. На прогулке никто не может приблизиться ко мне ближе, чем на десять шагов. Я не спускаю собаку с поводка, если рядом люди, — она напугает их до смерти, приняв резкий жест или громкий вскрик за угрозу. Не раз пес, хрипящий стянутыми ошейником голосовыми связками, тащил меня на поводке вслед за удирающим пьяницей, или лыжником, или любителем бега трусцой.

Но самые большие проблемы у меня возникают, когда кто-то заглядывает ко мне в квартиру. По разумению Рэя, общения с ним и с Сержем мне вполне достаточно, другое — лишь во вред. Как только раздается звонок в дверь, Рэй поднимает оглушительный лай и начинает прыгать у двери с явным желанием разорвать на части непрошеных гостей. Если в этот момент Серж находится дома, одного его окрика достаточно, чтобы собака стала шелковой. Но если хозяин отсутствует, действие разворачивается по типичному сценарию.

На мои приказы утихомириться Рэй внимания не обращает. Я хватаю его двумя руками за ошейник, тащу в ванную и, перекрикивая лай, воплю:

— Подождите, я сейчас! — это в сторону входной двери.

— Глупая собака! Иди отсюда! Вот я тебе! — это, естественно, Рэю, но такие посетители, как тетя Капа, принимают подобные высказывания на собственный счет.

На протяжении разговора с ошарашенной соседкой, пришедшей занять сахар и расспросить меня о лекарстве, которое ей выписали, из ванной несется злобный лай, а дверь сотрясается от мощных бросков. Когда мне начинает казаться, что замок вот-вот не выдержит, я подхожу и подпираю дверь спиной.

Теперь я дергаюсь при каждом броске, и речь моя походит на речь заики.

— Мне говорили, ты замуж вышла, — качает головой соседка.

— Вроде того. Заткнись! Не тявкай! Извините, это я собачке.

— А кому, Юленька, замужем-то легко?

Я подозревала, что Сержу ничего не стоит научить собаку общаться со мной более почтительно. Он упорно отрицал: мол, не в силах управлять поведением Рэя на расстоянии. Это смахивало на вранье. Более того, не исключено, что Серж науськивал Рэя вести себя так, словно я — неразумный младенец царского рода. И мои аргументы — хорош охранник, от которого приходится защищать окружающих, — во внимание не принимались.

* * *

День выдался замечательный. Ночью шел снег, а теперь светило яркое солнце, было по-зимнему тепло — градусов пять мороза.

Мы с Рэем ушли подальше от горок, на которых катались ребятишки, и от лыжников.

Я спустила собаку с поводка, мы шли по засыпанным снегом тропинкам, взбирались на пригорки и радовались жизни. Рубец на боку у Рэя уже почти зарос шерстью и был не виден. Хромал он, когда уставал или когда прикидывался больным, чтобы избежать наказания за шалость. Дурачиться он обожал не меньше Приветика. Например, подъем на горку у нас был на манер бурлаков: я пристегивала собаку на поводок, и она тащила меня наверх.

Теперь Рэй придумал: уже у самой вершины резко обернулся, встал на задние лапы, а передние поставил мне на плечи.

Я конечно же не удержалась, плюхнулась в снег и поехала вниз. Рэй с веселым лаем подскочил, сорвал с меня шапочку и убежал прочь. Я носилась за ним, но поймать не могла. Когда расстояние между нами становилось особенно большим, Рэй ложился на землю, бросал шапку, как бы говоря — все, закончили, подходи, бери. Но стоило мне приблизиться на полметра, как он вскакивал, хватал добычу и снова уносился прочь.

— Рэй, противный мальчишка, — кричала я, — сейчас же иди сюда! Ко мне! Стоять! Лежать! Сидеть! Паршивец, у меня уже ноги промокли. Что там ноги, в трусах — снег. Стоять! Лежать! Ко мне! Ну и пожалуйста, раз ты такой! Сержу все расскажу, и он не даст тебе косточку! — Я повернулась спиной и пошла в сторону дома.

Через несколько секунд Рэй догнал меня, ткнулся мне в колено мордой. Я забрала у него шапочку, и он, как воспитанная собака, потрусил рядом. У подъема на холм я было воспротивилась его попыткам затащить меня наверх, но Рэй поднял лай и прыгал на меня до тех пор, пока я не пристегнула поводок. С него могло статься проделать снова ту же шутку, поэтому я во время подъема беспрестанно и грозно твердила: «Только попробуй! Только попробуй!»

На вершине Рэй сел и принялся выгрызать снег, забившийся между подушечками лап. Я помогла ему — вырвала тугие комочки подтаявшего снега, которые мешали идти.

Кажется, дома нет хлеба, но зайти в булочную с собакой нельзя. Если я привяжу Рэя у входа, никто не зайдет в магазин, пока я не выйду. Опять соберется толпа и будет мне пенять: как не стыдно, девушка, не только вы одна питаться желаете.

Ничего, испечем блинчики. Может быть, Серж уже встал и сам приготовил завтрак.

Если все еще валяется в постели — тоже неплохо, я к нему присоединюсь.

Какой прекрасный день: выходной, солнце светит, воробьи чирикают, Рэй здоров, дома меня ждет замечательный мужчина, я гуляю с собакой, валяюсь в снегу в дубленке, которую еще несколько дней назад берегла как зеницу ока.

Дверь мне открыл замечательный мужчина и тут же тихо сообщил:

— Пришла твоя тетя. Мы с ней беседуем.

Верно, воскресенье. Я потеряла бдительность. До недавнего времени мне удавалось держать тетю Капу на расстоянии. Под разными предлогами избегала ее инспекционных проверок. Но вчера забыла позвонить и сослаться на дежурство или экскурсионную поездку в Архангельское.

Значит, тетя Капа застукала Сержа в моей постели. Хотя что значит «в постели»? Дверь своим ключом она наверняка не открывала.

Одеться Серж успел — натянул брюки и рубашку. Правда, не заправил рубашку в брюки, и причесаться ему не дали — волосы взлохмачены, в них застряло перышко от подушки. Серж с перышком — хорошо бы это сфотографировать.

Я представила себе, как тетя Капа могла воспользоваться моим отсутствием.

«Хорошо, что Юли сейчас нет, — наверняка сказала она, — мне надо с вами поговорить».

И бедный, неумытый Серж был подвергнут допросу с пристрастием. Каков приговор — по его лицу не прочтешь. По тетушкиному — тоже, сидит на кухонном диванчике — спинка ровная, бровки нахмурены, губы поджаты, пальчиками по столу постукивает. Только когда в кухню вошел Рэй, она удивленно округлила глаза.

— Свои! — произнесли мы одновременно с Сержем в ответ на рычание собаки.

— Позвольте ему вынюхать вас, чтобы познакомиться, — сказал Серж.

— Обнюхать, — поправила я его.

— Очень хорошо, что у тебя, Юля, появилась собака, — проговорила тетушка, настороженно рассматривая Рэя. — Теперь, когда ты одна дома, я могу не волноваться.

— Будем завтракать? — предложила я.

— Нет, Кэти, — отказался Серж. — Мне нужно отъехать по делам и одновременно купить корм Рэю. Мы увидимся вечером, хорошо, Кэти?

Что я могла ответить? Конечно, хорошо.

Началось. Тетушка выжила его из моего дома на весь выходной.

— О чем она с тобой говорила? — спросила я Сержа в комнате, куда он отправился завершать свой туалет.

— Я думаю, Капитолина Степановна тебе подробно все изложит, — уклонился он от ответа. — Я позвоню, когда вернусь. Рэя забрать?

— Нет. — Я отрицательно покачала головой.

Пусть у меня останется живой залог.

— Что ты ему наговорила? — набросилась я на тетушку, едва за Сержем закрылась дверь.

Тетушка как будто не услышала вопроса, она продолжала рассматривать собаку, которая, в свою очередь, стерегла ее, сидя на расстоянии метра.

— Она чистоплотная? — спросила тетя Капа. — Почему с нее течет?

Сосульки на бороде Рэя подтаяли, и с них капало на пол.

— Вполне чистоплотная. О чем ты говорила с Сержем?

— Пса зовут Серж?

— Нет, Сержем зовут.., не важно. О чем ты говорила с Александром, я тебя спрашиваю?

— Я спросила о его намерениях. Собирается ли он жениться на тебе.

— Зачем? — простонала я. — Зачем ты вмешиваешься в мою жизнь? Кто тебя просил?

— Если бы я не вмешивалась в твою жизнь, — парировала тетя, — ты бы никогда не поступила в институт и не работала бы в приличной клинике. Моня сказал мне, что заведующий отделением тобою доволен.

— Это совсем другое! Это моя личная жизнь!

— Я никогда не вмешиваюсь в твою личную жизнь, то есть непосредственно в интимные отношения. — (Вмешательством в личную жизнь тетушка считала подглядывание в спальню.) — Но я вправе выяснить, как человек к тебе относится, не нанесет ли он тебе вреда. В свое время Анатолий на подобный прямо поставленный вопрос заюлил, как уж на сковородке.

— А Серж? То есть Александр? — невольно вырвалось у меня.

— Можешь не нервничать, Александр собирается сделать тебе предложение.

— Что он собирается? Какое еще предложение? Ты его вынудила?

— Ничего подобного. Он сказал, что был бы счастлив жениться на тебе, хотя его смущает разница в возрасте.

— Расскажи подробнее, слово в слово, что он сказал, — нервно рассмеялась я.

— Ему сорок восемь лет, а тебе — двадцать восемь. Теоретически он годится тебе в отцы.

— Зато практически годится совсем для другого, — буркнула я. — Что он еще сказал?

— У него хорошая наследственность, — рассуждала тетушка. — Отец прожил до девяноста трех лет, а его, Александра, родил в шестьдесят. Так что на этот счет можно не волноваться.

— Ты расспрашивала о родственниках? — возмутилась я.

— Конечно. Не могу же я отдать тебя за кого попало. У них в роду не было хронических больных и умалишенных.

— Зато у нас будут! — в сердцах воскликнула я. — Ты еще бы ему направление на анализы дала! Диспансеризацию заставила пройти!

— Думаешь, согласится? — совершенно серьезно спросила тетушка.

— Как я теперь посмотрю ему в лицо?

— Обыкновенно, — пожала она плечами. — Ты нас прервала, и я не успела обсудить важный момент. У тебя — однокомнатная квартира, у него — тоже, у меня — двухкомнатная…

— Ты выясняла жилищные условия? — простонала я.

— Естественно. Не перебивай меня. Думаю, нужно сделать обмен и съехаться в хорошую квартиру в центре. Я пока в силах и могла бы ухаживать за вашими детьми. Тебе бы не пришлось бросать работу.

Жить с моей тетушкой, пока она вздраве, дай бог ей долгих лет?! Ни за какие коврижки! От нее собственный сын и невестка сбежали за океан.

— Ой, тетя, ну что ты наделала? Какие обмены? Послушай, — мне вдруг пришло в голову, что поток информации мог быть не только односторонним, — а С… Александр, он обо мне что-нибудь спрашивал?

— Не успел, — честно призналась тетушка. — Кстати, почему он называет тебя кошачьей кличкой?

— Ну почему кошачьей? — вяло отмахнулась я.

— По телевидению рекламируют кошачью еду. Как там? «Китти-Кэт». Впрочем, это ваше дело, как друг друга называть.

Тетя Капа еще некоторое время рассуждала по поводу моей дальнейшей жизни, строила планы и давала мне советы. Я ее почти не слушала, молча кивала в ответ. Ну надо же испортить такую малину!

Мне хотелось кричать на тетушку, топать ногами. Выдать ей по первое число! Ты, тетя Капа, живешь по усвоенному в младших классах моральному кодексу строителя коммунизма. Плюс этические нормы тургеневских барышень — это из старших классов. Все! Дальше твое развитие не пошло. Ты неустанно, из года в год, портишь личную жизнь себе и близким. Выставила за порог мужа, потому что он подхватил в санатории «болезнь, передающуюся половым путем». Разлучила маму с моим отцом:

«Почему не женитесь? Ах, у вас семья в Сухуми! На рынке мандаринами торгуете? Площадь в Москве потребовалась? Не позволю унижать мою сестру! Убирайтесь прочь! Мы сами воспитаем ребенка! У вас нет прописки! Я милицию вызову. Сестричка, не плачь, его ноги здесь больше не будет! Спекулянт!»

Ты обрекла на безотцовщину меня и Женю, своего сына, на одиночество — себя и маму. Фанатичка! Хлебом не корми, дай людей повоспитывать. Макаренко по тебе плачет, Сухомлинский в гробу переворачивается.

Меня распирало: внутренний обличительный монолог рвался наружу. Но на выходе стоял прочный фильтр: тетушка — твой самый близкий человек, она тебя воспитала, любит беззаветно, и смысл ее нынешнего бытия целиком сосредоточен на твоих интересах; ты не можешь ее изменить, а обидеть можешь — легко.

Словом, обозвав себя мысленно дурой неблагодарной, я в итоге проблеяла:

— Те-тетечка Капочка! Я очень тебя люблю.

Тетушка восприняла мое признание по-своему. Поскольку в этот момент она как раз обнаружила отсутствие хлеба в моем доме, то провела инструкцию о предотвращении подобных нарушений:

— Запасной батон следует держать в морозильной камере. Обязательно в двух полиэтиленовых пакетах! В случае необходимости — достать, разморозить и слегка прогреть в духовке. Я читала, что можно использовать микроволновую печь, она у тебя есть.

И только затем она отреагировала на мой душевный порыв:

— Благодаришь меня за разговор с Александром, девочка? Не беспокойся: пока я жива, о твоей судьбе есть кому позаботиться.

Из моего горла вырвался булькающий звук, который при желании можно было принять за стон признательности, хотя он обозначал вопль отчаяния.

* * *

Когда тетя ушла, в нервном ожидании вестей от Сержа я предалась давно забытому делу — наведению порядка в безукоризненно чистой квартире. Зубной щеткой вымыла микроскопическую грязь из щелочек на кухонной плите, тщательно пропылесосила каждую книгу в книжном шкафу, тампоном со спиртом протерла электрические шнуры всех приборов и аппаратов. Принесла с балкона пустые банки и перемыла их с такой тщательностью, словно собиралась хранить в них лекарственные растворы, а не вернуть обратно на балкон.

В тот момент, когда Серж, наконец, позвонил, я собиралась заново отутюжить постельное белье. Серж сказал, что ждет меня на ужин.

— Сначала выгуляю Рэя, — предупредила я.

Несколько часов я мысленно занималась тем, что планировала нашу встречу, но лишь она реально приблизилась — трусливо запросила передышку.

Тропинки, утром занесенные снегом, уже утоптали, идти было легко. Рэй, чувствуя мое настроение, не пытался дурачиться, мирно трусил впереди.

Бедная голова моя трещала от раздираемых противоречий: я не хочу выходить замуж за Сержа, но обидно, если он тоже не стремится жениться; хорошо бы все оставить как прежде, но после тетушкиной атаки на наш уютный домик требуется ремонт; исправлять идеальную конструкцию — это ли не верх человеческой глупости?

Я пыталась найти решение, эксплуатируя лучшие качества своей благородной натуры, но в итоге скатилась к тому, что диктовал подленький эгоизм. Буду все валить на чик-чирикнутую тетушку. И еще. Постараюсь быстренько расправиться с неприятной темой. Два притопа, три прихлопа — и нырк под одеяло. Главное, дать Сержу понять, что я девушка честная — вот, карманы проверьте, нет в них удавки, на которой вас в ЗАГС поволокут.

— Рэй! — позвала я. — Домой! Кругом марш! Мальчик, ты на моей стороне? Ага, так я тебе и поверила, подлиза.

В квартире Сержа пахло жареным мясом. Он приготовил отбивные из телятины и овощное рагу с кисло-сладким китайским соусом. На десерт — ванильное мороженое с клубникой. Ягоды и летние фрукты в зимнюю пору ассоциируются у меня с украденным детством. Я хорошо помню, как необыкновенно пахли и были вкусны первые клубника и черешня, сливы и виноград, дыни и арбузы. Теперь они круглый год на прилавках — и нет детского откровения первовкусия.

— Но почему не было фруктов зимой? — спросил Серж, выслушав мои воспоминания о счастливом детстве. — Детям нужны витамины независимо от времени года.

Я неопределенно махнула рукой. При желании вопрос Сержа можно было трактовать как осуждение режима, обрекающего подрастающее поколение на авитаминоз.

Я старательно находила в его речах подтекст, которого не существовало. Амнезией, то есть потерей памяти, Серж не страдал. На самом деле он… Стоп! Не буду отвлекаться от развития действия, ведь далее все станет ясно. Поужинав, мы посмотрели выпуск новостей по телевизору. Обсудили арабо-израильский конфликт. Ни словом не обмолвились о его разговоре с тетушкой. Серж вел себя так, словно никакого разговора и не случилось. Для меня самым разумным было последовать его примеру. Но кто сказал, что я умная женщина? Могу советовать — не чешите прыщик, быстрей пройдет — но сама справиться с зудом не в силах.

Прервав рассуждения Сержа о положении на Ближнем Востоке, я совершенно не к месту брякнула:

— Не обращай внимания на заявления моей тети Капы, пожалуйста.

— Почему?

Серж спросил так быстро, словно ждал отмашки с моей стороны начать беседу на щепетильную тему.

— Тетя Капа — прекрасный человек, но есть одна беда — она все знает. Люди мечутся, страдают, изучают, исследуют, пишут поэмы, романы, диссертации — хотят понять, найти смысл вещей и чувств, а она знает ответы на все вопросы. Кто-то уходит в скит, шагает из окна на десятом этаже, бьет начальство по лицу и колотит о стены дорогой сервиз — а она все знает.

Понимаешь? Все! Как надо дружить и любить, как воспитывать детей и ухаживать за стариками, хранить хлеб в морозильнике и мариновать овощи. Я люблю свою тетю, но я не могу нести ответственности за ее ортодоксальное всезнайство.

— Надо понимать это так, что ты не хочешь выходить за меня замуж?

Он спросил ровным голосом, но лицо его по шкале гнева «добралось» до пяти баллов, а потом вдруг «упало» за нулевую отметку — в подавленную растерянность.

— Моя тетя…

Я твердила заученную роль неблагодарной племянницы, делая вид, что не услышала прямо поставленного вопроса. Серж не перебивал, только глаза закрыл. А когда открыл, выражение лица его соответствовало нулю — эмоциональному равновесию. Я облегченно вздохнула, перевела дух (нелегкое это занятие — хаять дорогого человека) и, действуя по плану (нырк под одеяло), сказала:

— Уже поздно, вставай с дивана, я постелю.

Серж поднялся, помог приготовить к ночи ложе — хоть и не семейное, но счастливое. До спасительного «нырк» оставалось совсем немного, когда Серж взял в ладони мое лицо, вбуравился взглядом в мои зрачки и, не спрашивая, а утверждая, заявил:

— Я слишком стар для тебя.

— Что за глупости ты несешь! — пылко возразила я.

— У меня ужасный характер. Я часто злюсь и гневаюсь.

— Ты никогда не гневаешься понапрасну.

Человека, который так владеет собой, еще поискать надо.

— Я слишком много пью коктейлей с виски и ромом.

— Если бы все мужики пили столько, наркологи лишились бы работы.

Через некоторое время я, уже освобожденная от захвата и уложенная на подушки, превозносила Сержа до небес и расхваливала по всем статьям. Поток моего красноречия захлебнулся на вопросе:

— Почему же, Кэти, ты не хочешь стать женой такой идеальной личности?

— Хочу, но… Ты сам знаешь, не заставляй меня об этом говорить. — Я едва удерживалась, чтобы не заелозить на спине: уютная постель превратилась в раскаленную печь.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Серж, я все знаю, я догадалась!

— О чем?

— Не спрашивай меня, я все знаю.

— Поделись, если это меня касается.

Все! Вот он, крах. Конец моего счастья, момент истины, пропади она пропадом!

— Зубы забыла почистить. — Я вскочила и бросилась в ванную.

Челюсти — не кухонная плита, эмаль грозила сойти с зубов от усиленной обработки.

Я тянула время, рассматривая себя в зеркале, и не видела из-за волнения отражения.

Сама толкала мужика к пропасти, а когда он завис над ней, более всего желаю дать деру.

Вернулась в комнату притворно оживленная, защебетала:

— Забыла тебе рассказать, как Октябрьский…

Серж поднял край одеяла, помогая мне улечься. Молча выслушал очередную байку о моем начальстве. Кивнул и спросил:

— Кэти, что препятствует нам пожениться?

Я тяжко вздохнула: ни сбить его, ни увести в сторону мне не удастся. Однажды я прыгала с парашютом. На вышку поднялась по своей воле, но вниз летела после пинка инструктора. Насладиться полетом мне не дали симптомы медвежьей болезни. Сейчас у меня так же тянуло в животе, инструктора не было, а прыгать — все равно придется.

— Я знаю, что ты.., шпион!

Если бы он удивился, вздрогнул, испугался, на худой конец! Ничего подобного, только чуть-чуть дрогнула бровь и слегка искривились губы, словно он собирался улыбнуться. Господи, значит, правда, значит, я не ошиблась. Боялась, отгоняла от себя подозрения, пряталась от фактов, и вот теперь все — расчесала, фурункул прорвало.

— Шпион — не очень звучит хорошо, — сказал Серж почти небрежно, — есть слово разведчик, например. Но с чего ты взяла?

С чего я взяла? В отличие от него меня трясло от возбуждения. С чего взяла? Да об этом говорили тысячи мелких и крупных деталей. Я все их перед ним и вывалила.

И то, что он говорит с акцентом, с совершенно не русскими интонациями, половину слов якобы «забыл», а во второй половине неправильно делает ударения. Он не знает, кто такая Алла Пугачева, он слыхом не слыхивал о большинстве наших артистов и не смотрел ни одного старого фильма. Он поддергивает брюки, когда садится, вытирает рот салфеткой, ест, пьет, сморкается — все не по-нашему. Кстати, насчет «сморкается». Он никогда этого не делает в нормальный носовой платок — только в разовые бумажные салфетки. У него вообще нет носовых платков!

— Кэти, но я родился за границей, учился там и потом много лет прожил далеко от России, — вяло оправдывался Серж.

— Ну и что? — Я почти кричала. — Тысячи людей работали за границей, но они не забыли, что картошку у нас продают облепленную грязью, а машины не тормозят, чтобы пропустить пешеходов. Я уж не говорю о том, что родная речь у них не хромает. Ты со своими приятелями общаешься по телефону на английском и испанском, трещишь за милую душу. А по-русски спотыкаешься на каждом шагу. Ты в словаре смотрел, что значит «карманник» — а это любому ребенку известно. Как и то, что «перекусить» означает покушать, а «косой» — это пьяный.

Плохо же тебя готовили! Как ты израильского министра обозвал? Подхвост! Вместо прохвост! А под хвост.., коту под хвост моя жизнь.., наша…

— Кэти, успокойся. — Серж принялся меня укачивать. — Только не плачь, пожалуйста. Э-э-э, не ставь глаза на мокрое место, — гордо похвастался он знанием русской фразеологии.

Я тихо застонала от отчаяния.

Серж ласково поглаживал мою голову и о чем-то размышлял. Волнуется, разоблаченный? Прикидывает, что со мной сделать?

— Кэти, ты оказалась невольно в ловушке своих мозгозаключений. Но я могу тебе помочь только в том случае, если ты согласишься стать моей женой.

— А в противном случае мозгозаключения, — последнее слово я произнесла ядовито, — что диктуют? Меня надо ликвидировать?

— Не смей говорить глупостей! — вспыхнул Серж. — Твоя безопасность мне дороже собственной, но я не могу рисковать жизнью других людей.

— Твоих сообщников?

— Называй их так, если хочешь. Ты выйдешь за меня замуж? Поверь, стоит тебе сказать «да», и все разрешится самым правильным образом.

— Серж, тебя посадят в тюрьму?

— Вряд ли. Кэти, я вынужден твердить, как попогайо, по-пу-гай, — поправился он, — выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю. Я никогда и никого так не любил. Ты мне дороже солнца, жизни. Кэти, я не могу без тебя!

Вот! Стоило его разоблачить, так и слова любви посыпались. Но они только возмутили меня:

— Как ты можешь заниматься такими грязными делами: разнюхивать, выслеживать, воровать секреты и что там еще! Шпион, разведчик — один черт! Одинаково мерзко.

И Серж второй раз косвенно подтвердил свою вражескую сущность, устроив мне допрос:

— Кэти, представь, что ты на войне. Пошла бы ты в разведку с плохим человеком?

— Нет.

— А в мирное время стала бы шпионить за плохим человеком?

— Нет.

— Сделай из этого выводы. Кэти, все складывается не очень удачно. Этот наш разговор залез не вовремя. Завтра я должен уехать в командировку. Не хочу оставлять тебя в плохом самочувствии, но сделать ничего не могу, пока ты не ответишь согласием на семейную жизнь.

— В какую командировку ты едешь? Куда? На сколько?

— В Брюссель, — нехотя ответил Серж, — примерно на неделю.

— К своим?

— Да, естественно. А Рождество и Новый год я предлагаю тебе встретить в Париже. Париж в Рождество сказочно красив. Ты ведь там не была?

Серж умел ловко менять тему разговора.

Он всегда так поступал, когда речь заходила о его работе. И еще он мастерски поворачивал дело так, что я в итоге уговаривала его сделать то, чего он сам добивался. Но теперь меня не проведешь!

— Ни в какой Париж я не поеду! Командировка у него! Да нормальный человек о заграничной командировке за месяц всем рассказывает. И еще подробно живописует мытарства с визой. А ты с ночи на утро — мне в Брюссель по делу срочно!

— Верно, по делу и срочно.

— Серж, очень тебя прошу — сдайся властям! Я не могу жить по уши во вранье. Раньше — могла, а сейчас — не смогу. Тебя надолго посадят? Я тебе передачи буду посылать и на свидания ходить. Господи, как я не хочу с тобой расставаться!

— Кэти, ты выйдешь за меня замуж?

— А ты сдашься?

— Дьявол! Я начинаю потерять терпение. Мы ходим по кругу. Больше того, что сказал, я тебе не скажу. И жду твоего ответа.

— Когда мы учились в седьмом классе, в школу прислали нового учителя литературы. Молодого, после института, со стильной бородкой и в джинсах. Все девчонки с пятого по десятый класс дружно в него влюбились. Он факультатив вел по западной литературе — мест за партами не хватало. Он предлагал нам читать классические драмы Корнеля и Расина, на которых мы засыпали после первых же строк. Рассказывал об основном конфликте в литературе того времени — конфликте между гражданским долгом и личными чувствами. Мы слушали его и млели, а конфликт этот казался чушью собачьей. Но теперь я понимаю.., понимаю, что он есть.., что я в него вляпалась.., я не хочу предавать родину.., не хочу шпионить.., я тоже тебя.., ты мне нравишься.., я хочу с тобой.., я не могу с тобой…

Слезы, как водится, хлынули бурно и безудержно.

— О, Кэти, я знаю только один способ прекратить твои слезы, — прошептал Серж, отрывая меня от подушки и покрывая лицо поцелуями.

Что и говорить, способ был безотказный.

Утром Серж разбудил меня ни свет ни заря. За окном — сплошная темень, а он одет в пальто, на полу стоит чемодан.

— Мне пора, любимая, — сказал Серж, целуя на прощание. — Все будет хорошо.

Еще он напомнил, где лежат деньги, мне велел как следует питаться, а Рэю — хорошо себя вести. И ушел.

* * *

Говорят, нет ничего хуже, чем догонять и ждать. Догонять мне было некого, а вот ждать — да еще неизвестно чего, у моря погоды, — пришлось.

Правда, нынче я тосковала не одна. Печальный Рэй большую часть времени лежал в прихожей, мордой к входной двери, уткнув нос в ботинок Сержа. Когда нам приходилось совсем лихо, мы шли в квартиру Сержа и молча сидели там на диване. На комоде осталась только одна фотография его жены и дочери.

Я не просила, но Серж убрал остальные — заметил, что я упираюсь в них взглядом.

Мой портрет, кстати, ему не пришло в голову оформить в рамочку и поставить на видное место. С другой стороны, что же он галерею из дам сердца будет сооружать?

И сколько нас было?

Порыться в бумагах, найти снимки? Я ведь знаю, где они лежат — в нижнем ящике комода. Вдруг наткнусь на какое-нибудь шпионское оборудование или секретные бумаги?

И вообще это неприлично — рыться в чужих вещах. А вражескому агенту соблазнить честную российскую девушку прилично?

Фотографий было не десятки — сотни, целый чемодан. Лет за двадцать. Я рассматривала их несколько часов, и голова у меня пошла кругом. Я относилась к Сержу как к подарку небес, свалившемуся мне в руки, и всерьез не задумывалась над тем, что прежде он мог принадлежать кому-то другому.

А Серж до меня прожил целую жизнь.

Альбомы с детскими фотографиями пролистнула быстро. Как же, «родился, учился за границей» — ни одной детали из нашей жизни, сплошное импортное благополучие. С трудом узнала Сержа, выпускника какого-то университета, — в мантии и со смешной шапочкой средневекового алхимика на голове.

Те снимки, на которых он был молод, вызывали у меня странное чувство, даже не ревности, а обиды. Словно я отказывала ему в праве на молодость, словно он глупостями занимался, вместо того чтобы быть рядом со мной. И не важно, что я в это время лежала в колыбели с соской во рту или лепила куличики из песка.

Я всматривалась в мгновения чужой жизни, выхваченные щелчком фотоаппарата, обрезанные по краям, и пыталась понять, что за человек была жена Сержа. Вот она забирается на пирамиды, катается на водных лыжах, позирует с фужером в руках на каком-то приеме, сидит за рулем открытого спортивного автомобиля… Не красавица писаная, но миловидная, стройная, всегда стильно одетая и причесанная волосок к волоску. Понять по фотографиям: была Мария немногословной или болтливой, смешливой или сдержанной, волевой или истеричной — невозможно. Да это и не имело значения: плохое умирает с человеком, в памяти остается светлое.

Пусть бы она обладала всеми добродетелями мира — женщина, смерти которой я обязана тем, что встретилась с Сержем. Только бы он нас не сравнивал — тягаться с умершими никому не по силам.

После рождения дочери количество фотографий значительно возросло — они запечатлели ее во множестве снимков — от крохотного младенца до почти подростка.

Лидия была похожа на мать — тот же овал лица, разрез глаз — и неуловимо — на отца.

Я жадно всматривалась в снимки Сержа с дочерью — таким я его не знала. Умиротворение, гордость, нежность, умиление, то притворная серьезность, то неудержимая, до глуповатости, радость — он любил дочь так, как, наверное, не любил никого. И не сможет уже полюбить.

Неужели эта счастливая жизнь, с путешествиями, детскими праздниками, пикниками на берегу экзотического моря, семейными торжествами, оборвалась в одночасье? А если нет? Продолжается где-то, а он сюда засланный? Никогда не поверю, что Серж способен придумать смерть жены и дочери. Ему-то, наверное, и разрешили взять снимки, потому что близких уже нет в живых.

В прошлой (и в нынешней) жизни Серж был очень богат. По повторяющимся интерьерам можно было догадаться, что многие снимки были сделаны в их доме. Громадный особняк в какой-то теплой стране с пальмами и клумбами ярких цветов, открытый бассейн со столиками, тентами и лежаками вокруг, стеклянные веранды, выходящие в сад, прислуга в белых фартучках и пиджаках на заднем плане, дорогие автомобили…

Сколько ему должны платить за прозябание здесь? Или он бежал от горя, решил утопить его в нелегкой шпионской работе? А тут я подвернулась, влюбилась в него, нечаянно разоблачила, и ему пришлось делать мне предложение. Фиктивное, конечно.

Что я в сравнении с этими образчиками буржуазного благополучия? Моя квартира, работа, толкотня в метро, очереди на оптовых рынках, банки для консервирования на балконе, дешевенькие чулки, алюминиевые кастрюли, купленные еще мамой, мои друзья, живущие от зарплаты до зарплаты и покупающие фрукты только детям, да и то не часто…

Убрав фотографии, я свернулась клубочком на диване, который сохранял легкий запах Сержа, и тихо, без слез, оплакивала свою горькую долю. Потом задремала, так и не раздеваясь и не уходя полностью в сон. Ночью Рэй, спавший на полу рядом с диваном, тяжело и совсем по-человечьи вздыхал и постанывал. Ведь человека не могут посадить с тюрьму вместе с его собакой? Значит, Рэй останется со мной. И будет всю жизнь тосковать по Сержу. И я буду. Кажется, тоже всю жизнь. Замечательная перспектива.

* * *

Со времени отъезда Сержа прошло четыре тягучих и нудных дня. Самое противное состояние духа — это когда не знаешь, о чем думать. Похоже, то же самое я называла счастьем. Здесь нет противоречия. Почти все проявления человеческой психики дуалистичны. Один человек маниакально пунктуален, другой всюду опаздывает — две стороны одного и того же комплекса, как две стороны медали. В эйфории счастья я не могла придумать, о чем еще мечтать, а в пропасти отчаяния — о чем молиться.

Регулярно названивал Толик, как правило, слегка под градусом. Моим отповедям — не люблю, не звони, оставь в покое — он не верил. Я стала бросать трубку, лишь услышав его голос.

Навсегда сохраню доброе чувство к мальчикам, которые без взаимности были влюблены в меня в школе и в институте. Нечто схожее по умилительности я испытываю при мысли, что где-то (на Кавказе?) у меня есть единокровные, по отцу, братья и сестры. Но Толик с его пьяно-назойливыми атаками вызывал брезгливое раздражение.

Заявился ко мне домой. Не выставила только потому, что хотела расставить точки над всеми буквами алфавита.

Бухнулся на колени:

— Мучаюсь, не нахожу себе места. Жизнь потеряла все краски. Юленька, девочка моя, я люблю тебя так же безумно, как в первые дни…

Я слушала его и рассматривала свои руки.

Надо сменить крем. От постоянного мытья кожа сохнет, шелушится. Я не трачусь на косметику, но крем для рук приходится покупать килограммами.

— Что за мужик это был? Зачем он тебе? Мы были так счастливы! Что у тебя с ним общего?

— Все, — ответила я.

— Что — все? — не понял Толик.

— Мысли, желания, дыхание, постель, собака — все общее.

— Собака? — обескураженно переспросил Толик. — Я не могу в это поверить. Юленок, ты моя, моя! Я никому не могу тебя отдать!

— А продать?

Вообще-то не в моих правилах куражиться, но кто в этом не грешен!

— Как продать? За что?

— Задорого, Толик, — нервно рассмеялась я.

— Никогда! — патетично воскликнул он и вскочил на ноги, принялся расхаживать по комнате. — Нас с тобой связывает самое святое, самое лучшее, что может быть между мужчиной и женщиной!

Я думала про «самое лучшее…», что эта моя мысль, оказывается, позаимствована у Толика. Обидно.

— Значит, — хитро проворковала я, — мы с тобой почти семья?

— Да! — радостно откликнулся он. — Мы — больше чем семья!

— Тогда женись на мне.

— Как? То есть конечно. Но ты же понимаешь, я хочу, чтобы все было справедливо.

— И я, дружок, того же хочу. Вот мы сейчас набираем твой телефон, — я потянулась к трубке, — и говорим твоей жене, Чудиновой Ольге Яковлевне, что ты с ней разводишься, что мы пять лет втихую ее обманываем, а теперь решили все по справедливости.

Он с таким испугом выхватил у меня телефон, что я невольно расхохоталась.

— Насмехаешься? — возмутился Толик. — Как ты переменилась, Юлия! Что с тобой стало?

— Извини, пожалуйста, — искренне повинилась я. — Толик! В газетах и журналах разные знаменитые личности откровенничают, как по десятку раз женились и разводились, сохраняя со своими бывшими приятельские отношения: денег в нужде займут, цветочки на могилку принесут. Толик, давай и мы культурненько разойдемся? Я тебе букетики на могилку приносить буду.

«Могилка» Толика добила, но он еще вяло трепыхался:

— Я не привык, чтобы меня бабы бросали.

— Так сам брось! — воодушевилась я. — Заклейми и дверью хлопни, разрешаю.

Все-таки Толик чертовски привлекательный мужчина. Какая стать! Разворот плеч, посадка головы, а выражение оскорбленной добродетели на лице! Ох, наплачутся еще с ним бабы.

— Ты, Юля, действительно очень переменилась в последнее время.

— Так получилось, — болванчиком кивала я.

— Горько и тяжело мне в эту минуту!

— Крепись, — подбодрила я.

— Не перебивай меня!

— Хорошо.

В Толике умер великий артист. Он почти мастерски довел драматическую сцену до конца: вспомнил первые месяцы нашей безоблачной любви, рассказал о великом вдохновении, которое я ему дарила. Почти выдавил у меня слезу, да ошибочно упомянул об аборте:

— И в те печальные минуты я находил возможность быть рядом, чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него во все глаза: неужели и это можно вспоминать с самолюбованием?

Толик мгновенно почувствовал, что реакция публики изменилась, и скомкал концовку:

— Я прощаюсь с тобой, Юля! Будь счастлива и не думай о том, что где-то истерзанная душа оплакивает твою жизнь и судьбу.

В приложении к его внешности патетические речи вовсе не звучали потешно — для других. Меня же, конечно, подмывало издевательски спародировать ломоносовский стиль Толика. Но я удержалась: если за ним не оставить последнего слова, будет еще долго морочить голову.

На прощание Толик церемонно поцеловал мне руку. Наверное, чувствовал себя помещиком, который совращенной крестьянке вольную выписывает: со двора ее не гонят, да самой неймется, блудные страсти одолели.

С другой стороны посмотреть: не появись Серж, сколько бы я еще под игом находилась и постылую дань выплачивала?

Поздно ночью меня разбудил звонок.

— Ой, Юлька! О-о-о-й! — выла в трубку Ира. — Ой, тако-о-е!

— Ирочка, что? Вася? С сыном что-то стряслось? — всполошилась я.

— Не-е-е-т. Пе-е-е-тя. Ой, а-а-а!

— Ну, успокойся. Он жив? Он в больнице? Инфаркт? Инсульт?

— Ой, не-е-е-т.

— Да перестань ты плакать, объясни толком.

— Я уже три часа, — Ира шумно потянула носом, — рыдаю. Ой, он нас бросил.

— Куда бросил? — умно спросила я, по-прежнему ничего не понимая.

— Он уше-е-е-ел. Дверью ка-а-ак хлопнул! Ой, что теперь будет!

— Пойди умойся, высморкайся — и расскажешь мне толком.

Но даже слегка успокоившаяся Ира ничего вразумительного объяснить не могла.

— Почему он ушел? — спрашиваю.

— Потому что я попросила его вынести мусорное ведро.

— Ирка, что ты несешь? Кто бросает жену из-за того, что она просит выкинуть мусор?

— Я тебе клянусь. Я ему: «Петь, вынеси ведро». А он мне: «Как ты мне надоела, не могу больше, ухожу к матери, не звони, рыбок не забудь кормить, жизнь мне испортила, с Васькой сам поговорю, пусть не забывает Приветика выгуливать, где чемодан, ты настоящая вампирша, за квартиру я заплатил, неси мои рубашки чистые с балкона».

Юля, что теперь будет? Юля, за что? Юль, разве я вампирша? Юля, я ничего не понимаю. Юля, ты съезди к нему, хорошо? Юль, ты с ним поговори, он у родителей своих на «Соколе». Ты его спроси, ты ему скажи, что я бе-е-ез не-е-его не могу! — Ира опять заплакала.

— Конечно, съезжу и поговорю, успокойся. Ты Васю напугаешь. Где он сейчас? Он вашу ссору слышал?

— Спит. Не слышал. Мы шепотом. Как две кобры. Это Пе-е-е-тя кобра, я ему всю молодость, всю жизнь… А-а-а! Юлька, я его домой хочу. Юль, я его так люблю, сама буду мусор выносить, хоть каждый час.

Несколько минут я успокаивала Иру, говорила о нервных срывах и реактивных психозах, которые случаются с нормальными людьми, в том числе и с верными мужьями.

Хотя более всего мне хотелось обругать последними словами Петра — обидчика моей подруги. Как он мог бросить Ирку, милую, добрую, взбалмошную толстушку? Свои проклятия я сдерживала и, напротив, говорила о Пете почтительно и снисходительно, как о капризном больном. Это было именно то, что желала услышать Ира. Она успокоилась, похвалила меня на прощание: «Какая ты умная, Юлька!» — и еще раз взяла обещание увидеться с Петром.

Я долго не могла уснуть. В голове не укладывалось — у Ирки серьезные конфликты с мужем. В семье Бабановых, как мне казалось, царила полная гармония, основанная на такой же полной противоположности мужа и жены. Петя — двухметровый красавец, косая сажень в плечах, русые волосы и бородка, настоящий Илья Муромец.

Ира — маленькая, пухленькая, но подвижная и юркая. Он спокоен, рассудителен, немногословен, Ира трещит не останавливаясь, сначала говорит, потом думает, что сказала, потом соображает, что сказала не то, что думала, и опять говорит. Петя жену не слушает — он наизусть знает содержимое ее мозгов.

Наше, мое и Пети, отношение к Ирине чем-то похоже: мы обращаемся с ней снисходительно-командно-покровительственно.

И эксплуатируем ее доброе сердце на полную катушку. О Пете говорить нечего — живет как у Христа за пазухой. Но и я в стороне не остаюсь. Потеряла сережку мамину — Ирина перетрясла мою квартиру, нашла в складке обивки дивана. Выискала для моей больничной униформы мягкий отбеливатель, не портящий ткани. В прежние годы, когда все было в дефиците, Ирина часами простаивала в очередях, чтобы купить мне зимние сапоги или джинсы, кальмаров или зефир в шоколаде. Подруга периодически с косметичкой в руках совершает атаки на мою физиономию — хочет красоту мою довести до неземного совершенства. Но тут я стою намертво — никакой боевой раскраски.

Серж, кстати, это отметил. Как-то сказал мне:

— Кэти, ты совсем не пользуешься косметикой. Хотя вначале мне показалось, что, наоборот, ты очень умело ее применяешь. Я никогда не встречал женщины, которая не красила бы губы и не посыпала бы лицо порошком.

— Пудрой. Я пользуюсь кремом, а губы крашу бесцветной гигиенической помадой с глицерином. А косметику и правда не люблю.

Я рассказала Сержу, что в детстве мы жили в большой коммунальной квартире на Преображенке. Мне и Ире было лет по двенадцать, а нашей соседке Ольге — около двадцати. Каждый вечер, готовясь к свиданию, Ольга усаживалась перед зеркалом и начинала священнодействовать. Мы с Иркой наблюдали. Ольга брала карандаши и кисточки и разрисовывала лицо. Плевала в коробочку с тушью, елозила в ней щеточкой и красила ресницы. Наводила ядовитые зеленые или голубые тени на веках. Красным карандашом обводила контур губ, потом закрашивала их помадой, а сверху жирно мазала блеском. На обычный крем наносился тональный, слегка коричневый, потом — сухая пудра, потом — румяна.

Когда Ольга возвращалась вечером со свидания, все это смывалось с использованием жирного крема и ваты — умываться мылом нельзя, кожа испортится. Тампоны ваты, на которых оставалась стертая с лица краска, были отвратительного цвета: черные — с тушью, коричневые — с пудрой, синие или зеленые — с тенями.

Ирину макияжные процедуры завораживали, ей не терпелось самой поскорее начать краситься, что она потихоньку от родителей и делала. На сэкономленные от обедов деньги покупала косметику и тайком красилась в подъезде. У меня же боевая раскраска вызывала стойкое отвращение. Во-первых, унизительно с помощью акварельных ухищрений делать себя краше, чем ты есть на самом деле. Для кого? Для мальчиков? А почему они для нас физиономии не разрисовывают? Во-вторых, все эти карандашики и кисточки, баночки и тюбики напоминали орудия живописца, то есть, предназначались для предметов неодушевленных — чистых полотен, а я себя числила в личностях высокодуховных. Но самое большое отвращение у меня вызывали те самые ватки со смытой краской. По доброй воле слой грязи на лице носить?

— Ты ведь и волосы не красишь, Кэти, — сказал тогда Серж, — а вначале я думал, что ты делаешь это с большим мастерством.

— Конечно, не крашу. Если лень нос напудрить, то уж волокита с покраской волос совсем не по мне. Я, к твоему сведению, мутантка — ошибка в игре природы. По законам генетики, у человека не могут так разительно отличаться цвет бровей, ресниц и волос на голове, как у меня. Поэтому — берегись: от нас, мутантов, всякого ожидать можно.

— Кэти — ты самая счастливая ошибка природы, — заверил Серж.

Думала об Ирине, но незаметно вернулась к Сержу — мои мысли тянутся к нему, как металлические стружки к магниту. А Иришка, наверное, все еще плачет, размазывает ладошкой слезы по щекам, хлюпает красным распухшим носом. Она боится плакать в голос, чтобы не испугать сына, давится слезами, и у нее дрожат грудь и живот, сотрясаемые задавленным рыданием.

Сон начинал одолевать меня, и я видела странную картину. Все люди разделены на пары: я и Серж, Ира и Петя, мама и «лицо кавказской принадлежности», тетушка и ее выгнанный муж, Толик и его жена… Потом двойки превращаются в тройки, в треугольники: ко мне тянет руки Толик, Сержа держат в плену воспоминания о жене, Петя смотрит в сторону, Октябрьский безбожно заигрывает с новой анестезиологом. Треугольники соединяются в причудливые многоугольники, сторонами в котором служат человеческие руки. И вот уже замысловатая сеть покрыла земной шар, все люди оказываются связанными друг с другом. Умершие выпадают из этой сети, но на их месте появляются другие люди, руки которых закрывают прореху. Паутина все время движется, колышется. Кто-то рвет ее, бросает свою пару, кто-то сильно растягивает, как Петя, отъехавший от семьи. На наш с Сержем узелок в паутине мне захотелось капнуть клеем, чтобы закрепить его намертво. Так удерживают порванную петлю на чулке — склеившись, она не ползет дальше.

Остаток сна, который я запомнила, уже никакой философии и картины мира не представлял — мне снились колготки, которые я неустанно латаю.

* * *

Мой рабочий день заканчивается в пять часов. Ехать на «Сокол» к Пете еще рано.

Я получила зарплату и решила поправить свой гардероб, поехала в ЦУМ. Моя специальность, к счастью, не требует разнообразия нарядов. Большей частью я хожу в джинсах и свитерах, приезжая в больницу, переодеваюсь в халат или брючки с блузкой. Сержу, наверное, уже претит видеть меня в подростковой одежде. Я решила купить себе юбку.

Центральный универмаг Москвы блистал чистотой, богатыми прилавками, смазливенькими продавщицами и наводил на мысль о близком финансовом крахе — покупателей по пальцам пересчитать. Неудивительно — цены крокодильи. Я обошла прилавки с парфюмерией на первом этаже и отмела мысль купить здесь крем для рук.

Тот, что был необходим, стоил на двадцать рублей дороже, чем на рынке у метро или в подземном переходе.

Я шла к эскалатору и невольно задержалась у витрин с подарками для мужчин.

Прежде в наших магазинах не было подобной роскоши — материальных свидетельств жизни, в которой вещи покупаются не из-за их практической ценности, а по прихоти и желанию побаловать избранника.

Инкрустированные ножи, клинки и сабли в ажурных ножнах, старинные пистолеты, серебряные бритвенные станки с позолотой, ряды дорожных несессеров, саквояжи с игральными принадлежностями — картами, шахматами, костями. Кожаные ремни по цене чемодана, замысловатые курительные трубки, швейцарские перочинные ножи. Набор батистовых носовых платков стоил дороже комплекта постельного белья. На портфелях стояла цена, в которой с ходу трудно было сосчитать нули.

Сама себе я напоминала персонаж из фильма, обличающего гримасы капитализма, — девушка у витрины с тоской смотрит на недоступную ей роскошь. Хотя почему недоступную? Я получила восемьсот рублей. На швейцарский ножичек с двумя лезвиями вполне хватит. Нет, дарить ножи — дурная примета. Что еще мы можем себе позволить?

Несессер? Если Сержа посадят в тюрьму, несессер может пригодиться. В изящном кожаном футляре чего только не было: предметы для бритья, маникюрные принадлежности, зубная щетка, рожок для обуви, в отдельном кармашке — бархотка для полировки ботинок, ножницы с шариками на концах для подстригания волосиков в носу — словом, все необходимое человеку в заключении.

Но моя заработная плата не тянула и на половину стоимости большого несессера, а ограничиваться маленьким, только с бритвенным станком и маникюрными пилочками, обидно.

Мой взгляд остановился на батарее фляжек. Высокие, низкие, плоские и пузатые, стальные блестящие, рифленые, затянутые в кожу или клетчатую шотландку, со специальными зажимами, фиксирующими крышку, — они меня очаровали. Фляжка средних размеров, вмещающая меньше стакана жидкости, стоила шестьсот рублей.

— Отличный подарок, — одобрила мой выбор продавщица. — Мужчинам они очень нравятся. Видите, фляжка специально выгнута, чтобы удобнее было носить во внутреннем кармане. И пуля не пробьет, — пошутила она.

От этого замечания я вздрогнула, уронила фляжку, едва не разбив стеклянный прилавок. Девушка сочувственно посмотрела на меня — решила, что покупаю подарок киллеру.

— На последнем этаже у нас граверная мастерская, — сказала она. — Можете надпись сделать на память.

Одна буква в надписи стоила пять рублей.

Хватит сорить деньгами, ограничусь одним словом. Попросила гравера написать внизу, на вогнутой стороне фляжки, мелкими, почти незаметными буквами: «Дорогому!»

Вот и поправила гардеробчик: вместо юбки несу в сумке фляжку, которую еще неизвестно, придется ли вручать. Останется как память — то ли любви, то ли моему транжирству.

К Бабановым я все-таки приехала рано.

Петя еще не пришел. Дома были его родители — Григорий Петрович и Екатерина Игоревна. Они ко мне замечательно относились. Екатерина Игоревна не раз давала понять, что предпочла бы видеть в качестве невестки меня, а не Ирину. Моя подруга обижалась, но я успокаивала ее: окажись я женой Пети, Екатерина Игоревна с тяжелыми вздохами сожаления смотрела бы на Иру.

Григорий Петрович работал профессиональным руководителем общественных организаций. В разное время возглавлял отделения ДОСААФ и Общества спасения на водах, спортивных союзов и дружбы с зарубежными странами. Нужда в солидных начальниках его склада не пропала и в наши дни, только теперь организации именовались фондами.

Когда Васю спрашивали, кто по профессии его дедушка, он так и отвечал — начальник.

Определение точное: Григорий Петрович был воплощением солидности, бюрократической основательности и с первого взгляда вызывал почтение и трепет.

Если у Григория Петровича, в свою очередь, интересовались, где трудится его супруга, не вдаваясь в подробности, он бросал: «В правительстве». Екатерина Игоревна «в правительстве» точила карандаши и расставляла их по стаканчикам.

Ирина, ясное дело, не могла не любить того или тех, кто был дорог ее мужу. Но свекор и свекровь не спешили слиться с Ириной в безумном обожании Пети. Они держали дистанцию, которую Ирка с тупым добросердечным упорством норовила сократить. Случись что-нибудь с родителями Пети, лучшей сиделки, чем она, было бы не найти.

Но Екатерина Игоревна и Григорий Петрович, которым еще не исполнилось и шестидесяти, чувствовали себя хорошо, работали и заботились друг о друге весьма трогательно.

Внешне они смотрелись парой воркующих старых попугайчиков, а рвали ли друг у друга перья наедине — неизвестно.

Хотя я сразу заявила о причине своего визита: «Мне звонила Ира и просила поговорить с Петей», — мы не обсуждали проблемы ребят. Но по взглядам, которыми обменивались Григорий Петрович и Екатерина Игоревна, можно было догадаться, что семейные неурядицы сына вызывают не столько тревогу, сколько щекочущее нервы любопытство.

За чаем (от ужина я отказалась, потому что Бабановы уже отужинали) мы говорили о здоровье Григория Петровича. Ему необходима была операция по удалению аденомы простаты. Екатерина Игоревна не могла решить, что лучше: задействовать старые связи и положить его в кремлевскую больницу или прооперировать у меня в отделении, «под наблюдением своего врача».

Петя пришел около восьми вечера, как выражается моя тетушка, «под мухой на рогах». Он не был пьян, лишь слегка навеселе.

Я никогда не признавалась Ире, но после принятия спиртного ее муж, потеряв обычную анемичность, становился общительнее и поэтому привлекательнее.

— Посол для переговоров прибыл! — поздоровался со мной Петя.

Его родители ушмыгнули в комнату, мы остались на кухне. Петя стал уговаривать меня раздавить с ним бутылочку водки. Он достал банку с маринованными маслятами и вывалил их в глубокую тарелку. Петя не признавал буржуинских коктейлей. Водку нужно пить холодной, когда она тянется жидким стеклом. Заполнив рюмочку, дождаться, пока она покроется легким инеем, приготовить закуску — соленый огурчик, селедку или грибок на кончике вилки, — запрокинуть рюмку в рот, выдержать короткую паузу и смачно закусить. Все это он проделал в одиночестве, я пить водку отказалась.

— Ну, спрашивай, — позволил Петя, жуя грибок.

— Ты мои вопросы знаешь наперед. Петя, почему?

— Отвечать коротко или развернуто? Пожалуй, начнем с короткого варианта. Она — паучиха. Сплела сеть и душит.

— Весь мир покрыт сетью, — вспомнила я свой сон накануне.

Петя удивительно быстро понял меня.

— Верно, — согласился он, — но моя локальная сеть здорово смахивает на мешковину. Юлька, я в мешке, со связанными ногами, наружу одна башка торчит. Прихожу домой, мне тут же — бац мешок на голову, то есть на ноги.

— Ира тебя любит.

— Не спорю. — Петя стал наливать вторую рюмку. — Выпьешь? Нет, ну смотри. Не бойся, я не окосею, на мою массу требуется цистерна спирта. О чем мы? Сейчас, — он опрокинул рюмку, — хороша, чертовка. Любит, конечно. Это выражается в неустанной заботе о моем желудке. А мне все равно, чем питаться, главное, чтобы много. Я ей тысячу раз говорил. Но нет! Ежедневный подвиг на кухне — ее будни. Наварит, напечет, нажарит, мечет передо мной на стол, потом усядется напротив, щечки кулачком подопрет и смотрит с ожиданием. Ждет. Юлька, чего она ждет? Что тресну от ее стряпни? Любит! Тиранка! Стоит мне прилечь на диван с газетой, тут же тысяча дел обнаруживается — Петя, почини утюг; Петя, кран течет; Петя, проверь у сына уроки; Петя, послушай, как я сегодня картошку покупала.

Первая заповедь психолога: человеку важнее выговориться, чем получить совет. Я слушала Петю не перебивая.

— Понимаешь, чтобы чувствовать себя спокойно, Ирка должна все время меня теребить, лезть ко мне со своими идиотскими вопросами и разговорами. Паучиха! Ладно бы, говорила о чем-то толковом или интересном. Нет, одни сплетни. Она же тупая как валенок. Юль, ты когда-нибудь видела у нее в руках книгу? Нет. Я тоже — нет. Была пэтэушницей, пэтэушницей и осталась. Даром что институт заочно окончила. Да как окончила! Она же ни одного учебника в глаза не видела. Как только начиналась сессия, главной заботой у Ирки было выяснить, какой преподаватель сколько берет за экзамены или за зачеты. В дипломе у нее не оценки, а взятки проставлены.

Кое-как окончив восьмой класс, Ира поступила в швейное ПТУ. Там она продвинулась не столько в учебе, сколько в общественной работе, ее оставили в ПТУ мастером. Теперь Ира преподавала в том же училище какую-то специальную дисциплину, что-то связанное с сортами тканей.

Шила она плоховато, не было у нее к портняжничеству способностей. Зато поваром была великолепным. Продукты для нее — как мрамор или гипс у скульптора — материал для творчества. Надо было ей поступать в свое время в кулинарное ПТУ. Но что сейчас об этом говорить?

Я молча слушала, как Петя обвиняет мою лучшую подругу и свою жену. Все, что он говорил, было истинной правдой и в то же время не соответствовало действительности.

Да, Ирка не интеллектуалка, но у всех академиков, вместе взятых, не будет столько человеческой доброты и отзывчивости, сколько у моей подружки. Да, она навязчива в своих заботах о родных людях, но ведь не обижается, когда вместе с заботой посылаешь ее подальше. Она никогда не хнычет, не хандрит — а сколько вокруг депрессивных особ только и толкуют о своих муторных проблемах. Ирка либо ревет в голос, либо смеется — середины не дано. И это больше говорит о ее душевном здоровье, чем о примитивности натуры. Она человек абсолютно цельный и искренний — любит того, кого любит, делает то, что у нее хорошо получается, смеется, когда ей смешно, а не когда остальные хихикают, плачет, если слезы подступили, а не по хитроумному женскому сценарию.

Петя все это прекрасно знал. Наверняка даже больше, ведь прожил с Ириной почти десять лет. Для меня было полной неожиданностью, что у него накопилось столько претензий к жене, которая была прозрачна и проста, как граненый стакан. По Петиному мнению — и так же пуста.

Единственная отрада, что Петр вывалил мешок обвинений передо мной, а не перед кем-нибудь другим. Во мне помрет бесследно. Я ждала выдвижения самого убийственного обвинения — он женился на Ирке только потому, что должен был родиться Вася.

— Что молчишь? — наконец спросил Петр. — Ну говори, защищай свою ненаглядную подружку.

Кроме прежнего аргумента, мне нечего было сказать.

— Она тебя любит.

— Ага, любит! — взорвался Петр. — А знаешь ли ты, что за десять лет супружеской жизни я ее ни разу.., она ни разу… Ни разу у нее не было оргазма! Вот! — торжествующе заключил он. — Я тебе как врачу говорю.

Никак не ожидала, что наша беседа коснется интимной стороны их жизни. Я, конечно, врач, но совсем по другой части. Все-таки Петя окосел.

— Налей и мне водки, — махнула я рукой.

Просьба была воспринята с восторгом.

Как и учил Петр, я махом заглотнула рюмку, задержала дыхание, и, как только открыла рот, Петр сунул в него приготовленную вилку с грибочком. Раскаленное стекло потекло по пищеводу и обожгло пустой желудок.

— Ну как? Что ты думаешь по этому поводу? — спросил Петя.

Возможно, он имел в виду качество выпивки, но я ответила на его последнее замечание о фригидности моей подруги.

— Тебе страшно повезло. Не можешь женщине удовольствия доставить, а она все равно любит тебя, как кошка.

— Не могу? — возмутился Петя. — Да ты знаешь.., знаешь… Я вот, например, ее спрашиваю: «Ирочка, ты как хочешь? Ты о чем думаешь?» А она мне знаешь что отвечает? «Думаю, с чем лучше зразы сделать — с рисом или с грибами».

Я не желала предавать подругу, но все же уронила голову на стол и залилась смехом.

Ну Ирка, ну дуреха! Заставлю ее прочитать книжки, проведу беседу и напугаю — не научишься как следует сексом заниматься, Петя неизлечимо заболеет. Это соответствовало действительности с точностью до наоборот. Из-за застоя крови в нижнем тазу страдают как раз женщины.

От второй рюмки я не отказалась. От последующих тоже. Мы ушли от скользкой темы, и теперь Петя рассуждал на тему «бабы дуры вообще»:

— Пойми! Женщина занимает важную, но часть в жизни мужчины. Часть! — полемически воскликнул он и поднял палец вверх.

— Тише, родителей разбудишь, — Эта часть, — Петя громко зашептал, — да, не скрою, с годами уменьшается. Но, ешкин корень, твердеет! Смотри, — он выдвинул на середину стола почти пустую бутылку водки, — это женщина. А вокруг, — он принялся кружить рюмками, — вокруг события, факты, комментарии. Работа, спорт, политика и прочие удовольствия, в которых никому! — опять погрозил пальцем, — никому мы не позволим!..

И тут я увидела нечто невообразимое, К вставке из рифленого стекла в кухонной двери припал силуэт. Екатерина Игоревна! Подслушивает! Аккуратная раковинка старушечьего ушка прилипла к стеклу, угадывались и валики бигудей на голове.

Я захлопнула ладонями рот и затряслась от беззвучного хохота. Петя сидел спиной к двери. Он досадливо сморщился:

— Ну что ты ржешь? Все вам хи-хи да ха-ха. Лучше бы послушала умного человека. Пока я жив. Пока твоя распрекрасная подруга окончательно не превратила меня в пищеварительного болвана.

— Петечка, — я молитвенно сложила руки, — ты вернешься в семью?

— А куда еще денусь?

Я так возликовала, что едва не бросилась ему на шею. Но вовремя бросила взгляд в сторону двери. Ушко медленно отлипло, и силуэт удалился.

Настроение у меня вдруг сделалось замечательным, мысли приобрели законченность и гениальную простоту. Мне казалось, что я способна разрешить все проблемы мира, а остальные люди, несмышленыши, должны меня слушать и поражаться моей прозорливости. Для начала я считала необходимым поделиться с Петей (не одному ему философствовать) рассуждением о сети человеческих рук, опутавшей землю.

В голове все было четко и понятно, но в изложении получалось путано. Слова, вырывавшиеся из моего рта, почему-то норовили сжаться в середине, так что оставались только приставки и окончания или вообще только согласные звуки. Я хотела сказать «например», а получалось «нпрмр», вместо «человечество» — «чество», «исключительно» превратилось в «исчитьно».

— Юлька, ты опьянела, — констатировал Петя.

— Нич пдбного, — возразила я, безуспешно пытаясь наколоть на вилку скользкий грибок. Грибы бегали по тарелке, вываливались на стол, и ни один не хотел быть пойманным. — Щас ка-а-ак раз!

От резкого движения тарелка подпрыгнула и перевернулась.

— Все, — сказал Петя, собирая грибы с пола, — больше тебе не наливаю.

— Я не пьныя, ну немножк. Я хочу тебе сказать, что ты млдец, что, млдец, не сказал, что женился на Ирке, потомучт был беременный. То есть она была, ну ты пнял.

— Ты умом тронулась, мать. Это же был мой ребенок. Юлька, никогда тебя пьяной не видел. Кофе сделать? Как ты домой поедешь? Может, заночуешь у нас?

— Низчто. Что скажут Ек-ек. — Имена Петиных родителей мне решительно не давались.

Я стала хихикать, потом мне стало жалко себя, и я почувствовала настоятельную потребность рассказать кому-нибудь о своих проблемах.

— У меня, Петечка, такое, такое! — Я раскачивалась из стороны в сторону, пытаясь совпасть с амплитудой кухни, которая, в свою очередь, тоже качалась. — Я, Петечка, люблю мужчину, а он шпион. Представляешь?

— Ну! Набралась ты.

— Чстая истнная првда, Петечка. Он не отрицл! Понимашь, не отрицл! Что терьперь будет?

— Теперь тебя посадят в тюрьму, — спокойно ответил Петя, заваривая кофе.

— За что меня? — воскликнула я, едва не свалившись со стула.

— Сиди ровно! — приказал Петр. — За недонесение. Есть такая статья. Держи кофе. Пей. И не таращь на меня глаза, они сейчас у тебя вывалятся.

* * *

Не знаю, что помогло мне слегка протрезветь — две чашки крепчайшего кофе или перспектива оказаться за решеткой.

В том, что перспектива была реальной, сомневаться не приходилось — Петя окончил юридический факультет, работал юрисконсультом и законы, конечно, знал.

На улице он поймал мне машину, демонстративно записал ее номер, расплатился с водителем и три раза повторил: «Начинаю звонить тебе через полчаса».

Плохо помню, как мы ехали по ночной Москве, очнулась я только у своего дома.

В подъезде меня швыряло от стенки к стенке, а когда вошла в квартиру и Рэй радостно бросился на меня, я свалилась под вешалку с одеждой. Кошмар. Какая удача, что никто, кроме собаки, меня не видит. Еще большая удача — Рэй не умеет говорить человеческим языком, не выдаст. Господи, ведь его надо еще выгулять!

Я с трудом поднялась на ноги и пошла в комнату, чтобы ответить по телефону, который надрывался звонками.

— Добралась? Все в порядке? — спросил Петя.

В ответ я громко икнула.

— Ты помнишь, о чем мы говорили?

— Все забыла.

— Правильно, молодец. Пока.

Мы спустились с Рэем на улицу, я прислонилась к стене дома и сказала:

— Дальше не пойду. Делай дела свои на газоне. Хоть загрызи всю округу.

К счастью, в это время суток людей во дворе не оказалось.

* * *

Такого кошмарного пробуждения в моей жизни еще никогда не было. Меня разбудил свинцовый шар, поселившийся в голове, катающийся там и больно ударяющий по костям черепа. Каждый удар отдавался звоном и чудовищным раскатом боли. Я не сразу сообразила, что звонит телефон в изголовье дивана.

Это опять был Петя.

— Как ты? Помнишь, о чем мы условились?

— Ужасно. О чем мы условились?

— Ирине — ни слова. Я сам с ней поговорю. Поняла? У тебя похмелье. Выпей рюмку водки — пройдет.

От этого ужасного совета шар забегал еще сильнее. На водку я теперь долго не смогу смотреть.

— Садист! — пробормотала я и положила трубку.

Несколько минут я собиралась с силами, чтобы встать. Двигаясь к кухне, держала голову в ладонях и не переставая охала. Хорошо, что в холодильнике оказалось молоко.

Я его чуть подогрела и с кастрюлькой отправилась в туалет промывать желудок. Вызывать рвоту при больной голове — мероприятие для фашистских застенков. Я думала об этом, обхватив руками унитаз и склонив над ним голову. Ох, видели бы меня в этом положении! Кто бы видел? Серж. У меня с ним проблемы. И проблемы, и Серж могут сейчас отдыхать.

Я достала из аптечки лекарства — две таблетки аспирина, две — пирацетама, две — но-шпы, намочила полотенце для компресса и снова вернулась на диван. Как долго это продлится? И речи быть не может о том, чтобы отправиться на работу. Я позвонила в отделение и сослалась на болезнь, отравление. То что оно было алкогольным, уточнять, естественно, не стала. Потом набрала номер телефона Иры.

— Почему так долго не звонила? — выпалила она, не здороваясь. — Я тут с ума схожу. Что он сказал?

— Сказал, что любит тебя, вернется. Кажется, сегодня или завтра — точно не помню.

— Как не помнишь? Юля, расскажи мне все подробно-подробно, каждое его слово.

— О нет, — простонала я. — Ир, я снова отравилась и тихо помираю.

— Я к тебе приеду.

— Ни в коем случае. У меня собака. Пупочки? Да, и пупочки тоже. Говорю тебе — приняла. Буду спать. Пока.

* * *

Я проспала несколько часов, и меня снова разбудил звонок. Голова болела, но уже не оглушительно. Шар из свинцового превратился в тугой резиновый.

— Здравствуйте, могу я поговорить с Юлей Носовой? — В трубке звучал незнакомый мужской голос.

— Это я.

— Добрый день, Юля, — обрадовались на том конце провода.

— Здравствуйте.

— Меня зовут Георгий Жданов. Я друг Саши Хворостова.

— Это кто?

— Вы меня не расслышали? Георгий Жданов, друг Саши Хворостова.

До меня не сразу дошло, что Саша Хворостов — это Серж. А когда дошло, я мгновенно вспомнила об ответственности за недонесение.

— Ну и что? — проговорила я настороженно.

— Мы с Сашей договорились, что если он задержится в командировке, не приедет в конце недели, то я вам позвоню.

— Зачем? — грубо спросила я.

Они втягивают меня в свои дела, вовлекают в государственные преступления.

— Чтобы узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

— Мне ничего не нужно, — сказала я быстро.

— Хорошо. Но если у вас возникнут проблемы, пожалуйста, обращайтесь ко мне. Любые проблемы. Запишите мой телефон.

— Ничего я записывать не буду.

— Да? — Георгий Жданов явно растерялся. — А как там Рэй?

— Отлично.

— Ну что ж. Я не покажусь вам назойливым, если еще раз предложу записать мой телефон?

— Покажетесь. И мне больше не звоните. Всего доброго! — Я положила трубку.

Сердце билось учащенно. Они знают мой номер телефона. Серж им дал. Сам умотал за бугор, а меня сейчас начнут шантажировать его приспешники. Может быть, собраться с духом и самой заявить о том, что разоблачила вражеского шпиона? Или написать анонимку? Тогда хоть меня не посадят. Фу, гадость какая! Собраться с духом! Нет у меня такого духа, чтобы доносить на Сержа. Как я люблю его! Как я ненавижу его! И голова раскалывается. В справочнике посмотреть. Как это называется? Алкогольная интоксикация или уже белая горячка?

* * *

Зима была не только холодной, но и на редкость снежной. Будто кто-то по очереди две педали нажимал: день — мороз трескучий, день — метель. Сугробы уже не казались покрывалом, убравшим с глаз скомканные простыни и грязную одежду. Они превратились в испытание для пешеходов и обещали веселенькую весну с бурным таянием.

В овраге вдоль речки шла тропинка, которую утаптывали собачники и гуляющий народ. Утром в субботу тропинка только слегка просматривалась, тянулась извилистым желобом по берегу — еще никто не ходил по снегу, выпавшему ночью, и мы с Рэем были первыми.

Пробираться по сугробам было тяжело, я запыхалась и остановилась у того места, где на склоне оврага любители крестьянского труда разбили огороды. Высокие заборы из материала со свалок окружали квадраты и прямоугольники захваченной земли. Кое-где огороды тесно прилегали друг к другу, тогда у них появлялась общая стена, но некоторые индивидуалисты располагались на отшибе.

Летом сквозь частокол здесь можно было увидеть картофельные рядки, кустики с клубникой и ботву корнеплодов.

Не скамейка в романтическом парке, не пригорок под кустом сирени и не берег под ивой плакучей, а именно это место стало для меня памятным благодаря двум мужчинам — Толику и Сержу. Первый поставил здесь на меня клеймо невежи, а второй вызвал у меня приступ жгучей ревности.

Год или два назад.., да нет же, в этом году, в марте, мы пришли сюда с Анатолием. Вначале посетили выставку авангардной скульптуры в Центральном выставочном зале. Драные сети, с запутавшейся в них вяленой рыбой и грязными бутылками, фигуры девушек, сделанные из старых стульев, сваренные из кусочков металла морды — лицами их никак не назовешь — и прочие произведения современного искусства быстро меня утомили. Я безуспешно силилась понять, что хотели сказать творцы. В итоге пришла к выводу, что они просто насмехались надо мной, над моим представлением о прекрасном. Тогда я и предложила Толику приехать сюда, к самостийно захваченным огородам.

Начиналась весна, таял снег, солнце, даже если его закрывали легкие облака, светило ярко и мощно. Торчащие из белой земли голые деревья с черными ажурными ветками служили отличным фоном для оград огородов. Именно эти ограды я хотела показать Толику. Выше человеческого роста, сплетенные из металлических прутьев, кусков арматуры, железок, проволоки, они включали разнообразные предметы: панцирные сетки и спинки кроватей, детали велосипедов, детских колясок, санок — всего, что можно было вплести в человеческое гнездо из ржавого металла.

— Смотри, — развела я руками, — народное авангардное творчество.

— Какая пошлость! — брезгливо сморщился Толик.

— А по-моему, — не согласилась я, — бездна экспрессии. Тут тебе и неизбывная тяга человека к земле, желание вырваться из дома — бетонной коробки, погрузить руки в землю, бросить в нее семя, наблюдать за всходами.

И свирепой ненависти к возможным посягательствам хоть отбавляй: видишь, основной связующий материал — колючая проволока.

— Ты это называешь творчеством?

— Фольклор в чистом виде. Сочиняют песню поэт с композитором, а люди складывают частушки. Тужится развеселить публику писатель-юморист, а народ придумывает анекдоты. И главное, основа совпадает. Там, на выставке, дырявые ведра — и здесь; там старые чугунные радиаторы — и здесь; там изогнутые трубы водопроводные — и здесь.

— Ты не можешь отделить настоящего искусства от примитивной возни на помойке.

— Научи.

Толик разразился лекцией о современном искусстве, упомянул Сикейроса, который доказывал в своих книгах, что детский рисунок — это не искусство, а весьма похожая на ребяческую мазню работа примитивиста — это искусство.

— Ты пойми, — говорил он, — ведь кто эти огороды возделывает? Серая, пошлая масса. О какой эстетике может идти речь?

Сам Толик трудился на потребу этой массы. Вовсе не абстрактные полотна писал, а рисовал пухлощеких младенцев на коробках с детским питанием, дородных доярок на этикетках для масла и мультфильмовских коров на пакетах молока.

— Ты, Юленок, не по этой части, — сказал он примирительно, обнял меня и повел к дому.

— Не по какой? — уточнила я.

— Не по части общения на предмет искусств.

— Я исключительно на предмет половой дружбы?

— Исключительно на предмет любви. Ты, малышка, такая свежая, юная, вокруг тебя необыкновенная сексуальная аура, рядом с тобой я намагничиваюсь чудной энергией…

Ну и так далее, как обычно.

Во время одной из прогулок с Сержем я тоже завела разговор о злополучных огородах и заборах. Высказала свою крамольную мысль о народном творчестве в плетении абстракционистских оград, упомянула Сикейроса, о котором и понятия не имела как о писателе.

Серж спокойно выслушал мои сентенции с претензией на оригинальность.

— Не знаю, Кэти, — сказал он задумчиво. — То предметное, что способно удерживать человеческое внимание, трогать сердце, наверное, можно назвать искусством. И с этой точки взгляда твоя мысль о народном творчестве оригинальна. Но у меня подобное, — он махнул рукой в сторону металлических частоколов, — вызывает тоску. Люди поставлены в унизительное положение, привыкли к нему и считают нормой. Если человек хочет выращивать продукты питания или красивые цветы, он должен иметь эту возможность, то есть получить ее цивилизованно.

— Лучше возиться на огородах, чем пить беспробудно водку или забивать козла в выходные.

Мне пришлось объяснить Сержу, что выражение «забивать козла» не имеет никакого отношения к животноводству. Он и не думал обвинять огородников. Ему не нравились система, законы, по которым мы живем. Как будто они кому-нибудь нравились.

Я, например, еще такого человека не встречала. Но речь-то мы вели об искусстве.

Я чувствовала, что мы с Сержем занимаем одну позицию, но почему-то хотелось возражать, привести аргументы Толика. Так бывает: сегодня споришь с одним человеком, назавтра другому пересказываешь спор. Этот второй оказывается твоим единомышленником. И ты вдруг начинаешь излагать точку зрения своего оппонента с такой горячностью, словно она твоя собственная. А возможно, мне в очередной раз хотелось убедиться, как много у нас общего с Сержем, или в очередной раз порадоваться его умению вывернуть дело таким образом, что наши взгляды на жизнь оказывались абсолютно одинаковыми.

— Мне нравится литература модерна, — сказал Серж, — особенно латиноамериканская. Маркес, Кортасар, Борхес — я их читаю с удовольствием. Творчество мексиканских муралистов… Есть такое слово? «Мураль» — это «стена» по-испански. Муралисты — те, кто пишет на стене большие-большие вещи. Работы мексиканских муралистов, по моему мнению, колоссальный, революционный рывок вперед. Их очень легко отличить. Приходишь в музей или в университет — и сразу видишь: это — Сикейрос, бунтарь пламенный, горячий, это — Ривера, более техничный, академичный, философ, это — Ороско, глубокий и трагичный. Я тебе покажу альбомы. Кэти, — вздохнул он, — как бы мне хотелось оказаться с тобой в тех местах, которые я люблю.

— По твоему тяжкому вздоху понятно, что там нам никогда не бывать. Почему?

В ответ я услышала рассказ о дочери Давида Сикейроса, балерине Адриане Сикейрос.

По словам дочери, у Давида была слабость к галстукам, он покупал их десятками. Как-то художник вместе с женой Анхеликой шел в гости, увидел на витрине понравившийся ему галстук и стал уговаривать купить. Анхелика сначала не соглашалась, не хотела сорить деньгами, но потом уступила. Давид тут же надел обновку. Во время обеда, на который они пришли, галстук все время норовил опуститься в тарелку с супом, потому что Давид, разговаривая, много жестикулировал и наклонялся над столом. Анхелика несколько раз его тихо перебивала и предупреждала:

«Давид!» — и показывала на галстук и суп.

«А, да», — отвечал он и откидывался от стола, но потом снова забывался. После очередного замечания жены, прервавшей его речь, Давид схватил кончик галстука, поболтал им в тарелке и воскликнул: «Все? Теперь все в порядке?»

При других обстоятельствах меня, возможно, и заинтересовал бы эпизод из жизни знаменитого «муралиста», а тут я даже о своем вопросе забыла, не говоря уже об упражнениях в эстетике.

— Ты с ней хорошо знаком? Кто она по профессии?

— Адриана? Балерина.

— Сколько ей лет? Как она выглядит?

Серж догадался, какие чувства меня грызут, и слегка помучил:

— Адриана прекрасно выглядит. Небольшого роста, стройная, подвижная, очень остроумная и милая женщина. Думаю, — добавил он после лукавой паузы, — ей за семьдесят.

Ревность — такое же открытие, как любовь. Я внутренне поразилась неожиданно вспыхнувшему чувству собственницы, бойцовской готовности состязаться в совершенствах.

— Может быть, мне купить Сержу галстук? — спросила я Рэя. — У меня еще осталось от зарплаты немного.

Пес отрицательно тявкнул и побежал вперед, приглашая следовать за ним. Правильно, я ничего не смыслю в галстуках.

Так же, как в живописи, народном творчестве и в мужчинах. Угораздило самому замечательному из них оказаться иноземцем!

Мы зашли к Сержу, я смахнула пыль с мебели и вымыла полы. Шпион не шпион, а уборку надо делать. Рэй бродил по квартире, обнюхивал углы и решительно не хотел уходить. Мне пришлось тащить его за поводок. Я волокла собаку к двери и приговаривала:

— Как я тебя понимаю, Рэюшка! Со мной сейчас происходит то же самое. Думаешь, у меня ошейника нет? Еще покрепче твоего. Сама себе на шею повесила и туго затянула. Не плачь, он скоро приедет. Хоть бы он сгинул, проклятый! Да шучу я, не скалься. Уже, наверное, скоро. Еще несколько дней — и мы с тобой умом тронемся. Коллективное расстройство психики у собаки и человека. Чем не тема для диссертации!

Дома я приготовила завтрако-обед и уселась у телевизора. Как и в предыдущие дни, основным блюдом была торта, готовить которую научил Серж, — громадный бутерброд со всем, что есть в холодильнике и что можно затолкнуть между двух половинок булки.

Я жевала торту, а на экране телевизора беседовали молоденький журналист, на лице которого лежала печать усталости от собственной значимости, и солидный дяденька-политик, похожий на Ирининого свекра. Политик говорил о правовой безграмотности населения, о том, что мы не чтим законов, потому что их не знаем. Журналист согласно кивал — себя к «мы» он явно не относил. «Что стоит человеку, — пожимал он утомленно плечами, — прежде чем совершать какое-либо действие, заглянуть в закон. В конце концов, люди не только своих обязанностей, но и прав не знают».

Верно, что стоит мне пойти в библиотеку и узнать, какая кара грозит за «недонесение»?

Спасибо, подсказали. Теперь есть чем воскресный день занять.

* * *

Всегда считала, что вежливая доброжелательность — основное профессиональное качество библиотекарей. Культурная работа с книгами и читающей публикой делает женщин и девушек интеллигентными помощниками в плавании по морю изданного и переизданного. Но хмурая особа за стойкой в читальном зале нашей районной библиотеки представляла собой исключение из правила.

Она с таким презрением швырнула мужчине, стоявшему передо мной, журналы «Новый мир», словно это была порнографическая литература, а она, библиотекарша, на днях собирается постричься в монахини.

Отходя от стола, мужчина посмотрел на меня, пожал плечами, как бы ища сочувствия — экая грубиянка, мол, здесь орудует. Я ответила ему сочувственной улыбкой.

— Что вам? — спросила меня библиотекарь.

— Законы, — попросила я.

— Какие? — фыркнула она.

Мне совершенно не хотелось произносить фразу про недонесение, поэтому я попросила все имеющиеся в России законы.

— Вы знаете, сколько их? Несколько тысяч. Какой вам нужен кодекс?

— А какие есть? — ответила я вопросом на вопрос.

Закатив глаза к потолку, библиотекарь стала перечислять: кодекс воздушный, кодекс земельный, водный, экологический, административный, гражданский, уголовный.

Моя правовая безграмотность сомнения не вызывала, но все-таки я могла сообразить, что экологию мы с Сержем нарушаем не более других и с уголовщиной дела не имеем. Я выбрала административный кодекс — исключительно из-за солидности названия.

Но никакого отношения недонесение о шпионской деятельности к административному праву не имело. И то, чем мы с Сержем большей частью занимались, «запрещенными видами индивидуальной трудовой деятельности» назвать мог только заскорузлый моралист. Мы не портили газопроводов, не повреждали железнодорожные переезды и не нарушали правил содержания собак и кошек. Я взяла на заметку (чтобы при случае, во время празднования какого-нибудь дня рождения, блеснуть остроумием), что распитие спиртных напитков на производстве «влечет наложение штрафа в размере от тридцати до пятидесяти рублей».

То есть минус полбутылки. А если к нам присоединится Октябрьский, то он должен будет раскошелиться аж на сотню рублей.

Я снова подошла к библиотекарю и поменяла административный кодекс на гражданский. В самом деле, мы люди гражданские, значит, и дела наши должен определять соответствующий кодекс законов.

Только изучение оглавления заняло у меня добрых полчаса. И никакого упоминания о недонесении. Попросту говоря, в гражданском кодексе речь сплошь шла о денежных делах: собственности, купле-продаже, аренде, страховании и прочем. Можно подумать, что иных дел, кроме финансовых, у граждан нет.

Когда я снова подошла к библиотекарю, она без слов шлепнула на стойку уголовный кодекс. Книжка была не толстой, и на всякий случай я решила познакомиться и с ней.

Попала в точку. Издание было изрядно потрепанным и без оглавления — выдрали.

Хотя чья-то добрая рука на пустых страницах перед обложкой ручкой и написала оглавление, но почерк неразборчив, пришлось листать всю книжку. Так я узнала много нового для себя. Например, что между кражей, грабежом и разбоем есть разница. Кража — это тайное хищение, грабеж — открытое, а разбой — все то же, но с применением насилия. Причем только разбой наказывался одинаково строго для всех — лишением свободы от восьми до пятнадцати лет. Если же меня обворует состоятельный лиходей, он может отделаться штрафом — от трехсот до семисот минимальных заработных плат.

Если поймается нищий ворюга, отправится в тюрьму на три года.

Нет, они еще говорят о правовой неграмотности. Какая может быть грамотность, когда нет четких правил? Хорош был бы хирург, если бы он выбирал — накладывать гипс на сломанную кость или так оставить.

Между прочим, без гипса кость все равно срастется, но криво.

О недонесении опять ни слова. Но я нашла статью, которая называлась «Укрывательство преступлений». В ней было написано: «Заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров заработной оплаты или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до пяти месяцев, либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет». Чтобы понять смысл закона, мне понадобилось перечитать его раз пять. Вначале я уяснила, что подхожу под определение «заранее не обещанное укрывательство». В самом деле, я Сержу ничего заранее не обещала, понятия не имела о его двойной жизни. Потом я уяснила, что «осужденный» — это я и есть. И разброс наказаний, мне грозивших, был невероятно велик. Меня могли лишить зарплаты за два месяца или посадить на два года в тюрьму!

Ничего себе разница! И кто это решает? Чем руководствуется?

Затем я прочитала примечание к статье, и мне стало совсем дурно. Почувствовала настоятельную необходимость глотнуть свежего воздуха.

Вместе со мной на крыльцо вышел мужчина, читавший «Новый мир». Невысокого роста, но сутулый, он носил жиденькую, как у китайца, бородку. Зачем он ее отрастил? Чтобы подчеркнуть свою половую принадлежность? Наверное, детишкам все время хочется подергать за эти редкие волосенки. Эти мысли промелькнули у меня мгновенно потому, что я вынуждена была повернуться лицом к «китайцу» — он заговорил со мной. Говорил об уюте читального зала, рассказывал о прочитанных произведениях и еще о чем-то. Я смотрела на него, не слушала, но, как воспитанный человек, периодически улыбалась любителю современной литературы.

А сама думала об удивительном примечании к уголовной статье. Там было сказано, что от ответственности освобождается супруг или близкий родственник преступника.

Иными словами, если жена не донесет на мужа, ей за это ничего не будет.

Я примерно представляла, почему люди выходят замуж и женятся. Но выйти замуж, чтобы избежать тюрьмы? Такого я еще не слышала, идиотизм какой-то. Запись в паспорте для получения дополнительной жилплощади или московской прописки выглядит на подобном фоне невинной игрой с властями.

Но теперь понятно, почему Серж настаивал на женитьбе. Чтобы уберечь меня от застенков. Ведь он говорил — выходи за меня, и я тебе все объясню. Значит, он любит меня. Голова кругом: он меня любит, оберегает, но чтобы остаться на воле, я должна выйти за него замуж. Нужно стать его женой, чтобы не стать сообщницей, или стать сообщницей, но неподсудной в качестве жены.

— Вам очень понравится музыка, я уверен. Я вас угощу замечательным вином.

Что несет этот китаебородый? Куда отправимся? Что-то я прослушала. Вернее, прослушала все.

— Простите? — Я перестала глупо скалиться.

— Я живу рядом, квартира отдельная. Давайте сдадим книжечки — и в дорожку. — Бородка у него противно подергивалась, а губы он лихорадочно облизывал.

— Извините, но я никуда не пойду, вы меня неправильно поняли.

— Но как же? — говорил «китаец» мне в спину, потому что я развернулась и пошла в читальный зал.

Там он меня ловко обогнал, первым сдал свои журналы и, не отходя от стойки, с улыбкой поджидал. Но когда я положила на стол книгу и библиотекарь громко (в библиотеке не принято разговаривать громко) сказала: «А, Уголовный кодекс России», он вдруг стушевался и попятился к выходу.

Я облегченно вздохнула — только ухажера мне не хватало. Библиотекарь неожиданно преобразилась — из грубой мымры превратилась в милую девушку, чем-то глубоко опечаленную.

— Он здесь женщин клеит, — сказала она мне. — К нам ведь многие одинокие приходят. Он их опутывает и уводит. Я думаю: вдруг это сексуальный маньяк? Хоть бы одну второй раз увидеть. Заявить на него? А что скажешь милиции? Они же по доброй воле. Как вы думаете? Мучаюсь ужасно. Может, они не приходят, потому что его встретить не хотят, а может… — Она шумно потянула носом.

— Я вас понимаю. Уголовный кодекс, статья триста шестнадцать.

— Вы считаете, надо заявить?

— Я считаю, надо звонить. У вас же есть формуляры читателей, там домашние телефоны.

— Боже! — восхищенно всплеснула руками девушка. — Как гениально! Как дедуктивно!

Дедуктивность у меня развилась не иначе как от чтения законов.

Библиотекарь достала стопку формуляров:

— Вот! Я уже отложила на всякий случай. Ваш убираем, а остальные, пятнадцать штук, — пожалуйста.

— Что — пожалуйста?

— Но вы же не бросите меня одну? Давайте вместе звонить. Меня Наташа зовут.

Мне самое время было решать чужие проблемы, но я невольно стала перебирать книжицы, обращая внимание на год рождения, и удивленно заметила:

— От двадцати до пятидесяти!

— Точно маньяк! Что он с ними сделал?

— Ладно, — сдалась я, — давайте звонить.

В читальном зале еще оставались две студентки, сосредоточенно переписывающие что-то из энциклопедии в тетрадки, и старичок, низко склонившийся над газетами с лупой перед глазами. Чтобы им не мешать, мы оттащили телефонный аппарат, насколько хватило провода, вглубь между стеллажами и уселись на маленькие скамейки, на которые становятся библиотекари, когда нужная книга стоит на верхних полках.

Наташа набрала номер и протянула мне трубку. Я не успела возмутиться, — почему я первая? — как на том конце ответили.

— Добрый вечер, — поздоровалась я, — вас беспокоят из.., поликлиники. Могу поговорить с… Назаровой Викторией Павловной? Почему издеваюсь? Вчера похоронили? Мы сами дали заключение? Скажите, а причина смерти…

На том конце бросили трубку.

— Видите? — испуганно прошептала Наташа. Он ее? Да?

— Следующий формуляр! — решительно потребовала я. — Диктуйте номер. Здравствуйте! Это квартира Чебукиной Эльвиры Степановны? Из поликлиники звонят. — Я закрыла рукой микрофон и синхронно передавала Наташе информацию:

— Обменяли квартиры, она переехала в другой город.

Но в принципе она здорова? — спросила я. в трубку. — Что значит понятия не имеете? Может, человека давно нет в живых, а вы и в ус не дуете. Кто я такая? Кто нужно!

По следующим пяти номерам никто не ответил. Тревога наша усиливалась. Наташа испуганно твердила: «Ужасно, ужасно! Надо было мне раньше!» Я крутила телефонный диск и, когда наконец ответили, вздрогнула от неожиданности и потребовала:

— Диктуйте фамилии всех проживающих в квартире. Что? Это из поликлиники, проверка картотеки. Так, так, а Марина Ивановна? Это вы? — вскричала я и, забыв прикрыть микрофон, сообщила Наташе:

— Это она! Что? Чему радуюсь? Тому, что вы живы. Какая кардиограмма? В пятницу делали, понятно. Да ничего страшного в вашей кардиограмме нет, то есть точно я не знаю, это к лечащему врачу. Ничего я от вас не скрываю! Перестаньте плакать! О господи! Я совершенно по другому поводу. Выпейте корвалол и будьте здоровы.

Я положила трубку и вопросительно посмотрела на Наташу. Все это смахивало на безумие.

— Одна живая еще ничего не значит! — непререкаемо заявила библиотекарь.

— Тогда звоните сами.

— Хорошо. А что сказать?

— Лепите горбатого, как я.

— Здравствуйте! — Наташе ответили с первой же попытки. — Вас беспокоят из поликлиники, то есть из библиотеки. — От волнения Наташа говорила тонким и дребезжащим голосом.

— Перерегистрация читателей, — подсказала я.

Наташа благодарно кивнула и пропищала:

— Мы проводим перегири.., пегери.., пере-регистрацию читателей, — слово далось ей с третьей попытки. — Татьяна Витальевна, это вы? Ой, как хорошо! А почему вы к нам больше не ходите? На всю оставшуюся жизнь? Спасибо! Извините. До свидания!

— Что она сказала?

— Что начиталась на всю оставшуюся жизнь. И ноги ее больше у нас не будет. Нет, ну почему из-за одного маньяка страдает библиотека? Нам, между прочим, категорию присваивают в зависимости от числа читателей.

— Все! Хватит глупостями заниматься. Женщины находятся в добром здравии, кроме убывших естественным путем. Можете успокоиться.

— Но мы не выяснили, что он с ними делал! — капризно возмутилась Наташа.

— Вам сколько лет? — спросила я.

— Двадцать.

— Замужем?

— Нет.

— Понятно. Как всякую девушку на выданье, вас терзает половое любопытство.

— Как будто вам не интересно, — парировала Наташа. — Ну пожалуйста, еще один звонок! Вот этой. — Она протянула нижний формуляр из стопки. — Давайте скажем, что из милиции? Или нет, лучше — из общества изнасилованных женщин, я читала, есть такое.

— И что я спрошу? Что нужно сделать с женщиной, чтобы отбить у нее охоту к литературе?

— Придумайте что-нибудь. У вас так здорово врать получается.

Я всю жизнь себя считала правдивым человеком, не способным к лукавству и лицемерию. Ошибалась, выходит. Но половые извращения, чего греха таить, у нормальных людей вызывают такой же интерес, как человеческие повадки у животных.

— Несите формуляр маньяка, — сказала я.

Мы одновременно оглянулись: у стола библиотекаря маячили студентки и пенсионер. Неизвестно, сколько времени они прислушивались к нашим разговорам.

— Библиотека закрылась полчаса назад, — ахнула Наташа.

Она быстренько вытолкала читателей.

Старичок на прощание хитро подмигнул:

— Ох, я в молодости таким маньяком был!

Недовольные студентки громко обменялись мнениями в дверях:

— С виду приличные, а сами — телефонные хулиганки.

Последнему абоненту я решила не врать и рассказать все как есть:

— Здравствуйте, Полина. Меня зовут Юля, я хочу попросить у вас совета. Звоню из библиотеки, ваш номер мне любезно предоставила (Наташа испуганно закатила глаза) библиотекарь. Дело в том, что я познакомилась здесь с Геннадием Петровым, проживающим на Борисовском проезде, он назначил мне свидание… Верно, с жиденькой бородкой. Знаете его? Козел? Скотина?

Дальнейшее словоизвержение Полины я слышала частями, потому что мы с Наташей по очереди вырывали друг у друга трубку:

— Я почему в долбаную библиотеку пришла первый раз в жизни? Билет лотерейный проверить. А тут он, сморчок поганый, подкатил: у вас глаза, фигура, форма ушных раковин! Это у него раковины вместо ушей!..

Девушку пригласил, а у самого как в песне — три кусочика колбаски, и он рассказывал мне сказки. В квартире грязища, тараканы по стенкам бегают. Интеллигентного из себя корчит, стихами моросить начал… Не стала ломаться — не за стихами же, думаю, я сюда пришла, легла с ним в койку. А дальше самое смешное. Поерзал, поползал он по мне три секунды, хрюкнул, всхлипнул и отпал. Я не врубаюсь — где секс, едрена вошь?.. Вскочил, трусы драные натянул, в позу монумента стал: «Вы не девушка моей мечты!» Тут я ему выложила, что у него мечту между ног с микроскопом не отыщешь…

По тому, как смущенно запунцовели щеки у Наташи и азартно заблестели глаза, я поняла, что ей досталась самая ударная часть монолога.

Попрощавшись и поблагодарив Полину за информацию, я задумчиво обронила:

— Очень знакомый голос. Кажется, я ее знаю.

— Конечно, знаете, — кивнула Наташа. — Она в продуктовом у метро работает. Сначала в молочном отделе стояла, а теперь — в гастрономическом.

Я тут же вспомнила эту женщину. Весьма колоритная личность, с бойко подвешенным языком. На вопрос покупателя, свежая ли колбаса, могла ответить: моей свежести, за сорок, но кушать можно.

— Значит, вы знали, что с ней ничего не случилось? — возмутилась я. — К чему было устраивать представление со звонками?

— Но интересно же! — с подкупающей искренностью ответила Наташа.

В качестве расплаты я потребовала от библиотекаря книгу о сексуальной жизни мужчины и женщины. Вспомнила, что мне нужно просветить на этот счет Иришку.

— Вообще-то мы только в читальном зале разрешаем. Но вам из своих личных дам. Понаучнее или попроще?

Я выбрала попроще и, не заглядывая в книгу (издевательство читать подобное в отсутствие Сержа), передала ее на следующий день в метро Ирине. Мы встретились накоротке, до работы, поэтому я долго не распространялась, только велела: прочти внимательно, потом обсудим.

* * *

Вечером в понедельник опять позвонили от Сержа. Теперь уже женщина. По голосу — не молодая, уверенная в себе и начальственно доброжелательная. Она представилась, но ее имя тут же вылетело у меня из головы — то ли Мария Петровна, то ли Надежда Ивановна — какое-то простое имя, которое, не привязав к знакомым людям, не запомнить. Она сообщила, что со мной желает встретиться генерал-майор, кажется, контрразведки или какой-то еще разведки. Слово «разведки» я запомнила хорошо, потому что оно резануло по ушам. Сердце подпрыгнуло к горлу, и я стала заикаться. Все, началось, меня вычислили.

— Вам удобно будет, если мы подошлем машину к вашей работе, к больнице? — спросила она.

Они знают, где я работаю! За мной следили! Я у них под колпаком. Сколько времени? Я испуганно озиралась по сторонам — наверно, в моей квартире уже установлены подслушивающие и подглядывающие устройства.

— Не-е-ет, — проблеяла я в трубку, — не надо на работу. Лучше из дома.

— Вы завтра не идете на работу? — уточнила она. — Замечательно. У Павла Ивановича как раз есть окошко с двенадцати до часу дня. А потом он едет в правительство. Вас устроит это время?

Более всего меня устроило бы провалиться под землю и скрыться от всевидящего ока органов. Но разве от них скроешься?

— Да, — обреченно выдохнула я.

— Вы ведь знаете Жору Жданова? Он за вами и приедет.

— Никого я не знаю! — выпалила я, — В жизни не видела и не хочу видеть!

На том конце возникло замешательство.

Старая шпионка несколько секунд молчала, а потом проговорила:

— Хорошо, но сопровождающий все равно нужен. Я кого-нибудь найду из молодых. Запишите номер машины. Черная «Волга» будет у вашего подъезда в одиннадцать тридцать. Скажите, Юлия Александровна, у вас все в порядке?

Она еще спрашивает, подлая! Пусть поинтересуется у рыбки, попавшей в сеть. Я буркнула что-то неразборчивое и положила трубку.

Что со мной будет? Скорее всего, меня станут принуждать шпионить за Сержем. Я не могу на это пойти. Будут ли пытать? Сейчас не тридцатые годы. Хотя почитаешь, что делают с арестованными в милиции, вспомнишь и о средневековье. Наверное, устроят пытку бессонницей — бесконечными допросами круглыми сутками. Но что я могу рассказать о Серже?

Ровным счетом ничего не знаю. У него были жена и дочь, которые трагически погибли. Где? Не помню, в какой-то далекой стране. Родители умерли. Есть двоюродная сестра в Приморье. Или на Беломорье? Отец был военным, служил за границей, и они часто переезжали с места на место. Друзей Сержа, если таковые имеются, я тоже не знаю.

Хотя один раз он говорил, что его приятель приглашает нас на дачу покататься на лыжах.

Мы собрались поехать, но, как и все поездки по Подмосковью, эта тоже закончилась в точке отправления — в постели.

Я могла бы по памяти, с закрытыми глазами, составить подробнейший телесный портрет Сержа: помнила каждый волосок его ресниц, форму ногтевых пластин на пальцах, мышечное платье спины и маленькие, из хулиганского детства, шрамики на коленках. Жесты, улыбка, асимметричный взмах бровей, манера слегка подавать голову вперед, когда он задает вопрос, пломба из амальгамы на коренном зубе — мне казалось, что я знаю Сержа насквозь. И я не задумывалась над тем, что избранник мой без роду без племени. А когда появились первые подозрения, страшилась ковыряться в его прошлом. Меня хоть на дыбу поднимай — ничего не знаю из его биографии.

В отличие от Сержа, которому моя подноготная отлично известна. Я рассказывала ему о детских страхах и девичьих комплексах, о друзьях детства и юности. Не язык, а помело, вывернулась наизнанку. Или он заставил? Серж ведь ловко умеет, начав разговор издалека, подвести его к нужной теме.

Например, я выложила ему подробнейшую информацию о своих ближайших родственниках.

Серж спросил, почему я называю свою тетушку большой занудой. Для наглядности я рассказала несколько случаев, в том числе как тетушка изводила свою невестку.

Тетя Капа онемела от возмущения, когда увидела, что Лена зашивает чулок иголкой через край.

— А как нужно? — поинтересовался Серж.

Мне тогда и в голову не пришло, что нормальный мужик не станет интересоваться способами штопки чулок. Изображая тетю Капу, я поджала губы и вредным менторским голосом стала поучать:

— Необходимо растянуть чулок так, чтобы хорошо была видна дорожка со съехавшей петлей. Потом взять специальный крючок для подъема петель и осторожно, нитка за ниткой, поднимать петлю. Закончив, капроновыми нитками того же цвета незаметно закрепить петлю. А носки положено штопать выстраивая сеточку с переплетениями из ниток того же цвета, что и сам носок. Для этого у хорошей хозяйки всегда есть набор ниток разных расцветок.

Рассказав о тяжкой доле Лены, я естественно — или после наводящих вопросов? — перешла к своему двоюродному брату Жене.

Он окончил Бауманское училище, занимался компьютерным программированием. Уехали они в Америку по настоянию Лены, хорошо там устроились, не бедствуют. Хотя Женя, когда приезжал с сыном Артемом в отпуск, жаловался, что работа у него скучная, чтобы с ней справиться — университет кончать не надо, да и вообще, свои умения и знания ему приходится на фирме скрывать, чтобы не потерять работу. Желая толком объяснить Сержу, что Женя имел в виду, я нашла письмо, в котором брат писал: «По-прежнему чищу базы, как ассенизатор клозеты».

Серж мне растолковал: на фирмах создаются компьютерные базы данных, что-то вроде таблиц с разными параметрами, в которые постоянно заносится новая информация.

Если базы большие, то периодически их надо чистить, ведь из-за различных сбоев в программах или ошибок сотрудников появляются накладки и неточности. Просвещая меня, темную, Серж заодно выяснил, в какой фирме работает Женя. Вдруг его тоже станут вербовать? Угораздило меня запрыгнуть в кровать к шпиону! Женька и так пожертвовал интересной работой, научной карьерой ради материального благополучия семьи, только проблем с ЦРУ ему не хватало.

О своих и прошлых, и нынешних сослуживцах я тоже все выболтала Сержу, просто сплетница заправская. В лицах рассказывала смешные истории из их служебной и семейной жизни, давала каждому характеристику. Но ведь никого не ругала, не обливала грязью!

И начиналась моя болтовня, как правило, с какой-нибудь шутки, которой я спешила поделиться, или с вполне оправданного вопроса Сержа. Скажем, я цитировала Октябрьского, который назвал бедра медсестры Валечки «красой монументальной», а Наде Колодяжной досталось определение «фантом акушерки». Серж в тот момент пил чай и поперхнулся:

— У вашего начальника довольно черная фантазия.

Я сначала не поняла, что возмутило Сержа, а потом рассмеялась. Дело в том, что фантом акушерки — это не бред или жуткие видения, а вполне конкретный предмет. Так называется муляж, пластиковый макет женского таза, на котором акушерки обучаются родовспоможению.

А потом черт меня дернул за язык, и я рассказала, какой чудный у Нади муж, очень воспитанный, интеллигентный и начитанный человек. Он физик и работает в каком-то секретном институте (!). А у Леши Кравцова — несло меня дальше — большая любовная драма. Он уже несколько лет души не чает в нашей инструкторше по лечебной физкультуре Тане. Она старше Пети на десять лет, у нее двое детей и муж-пьяница.

Но бросить его почему-то Таня не может или не хочет. Петю она любит, но любви своей стыдится. Об их отношениях все знают, но делают вид, что ничего не замечают.

Петин папа, генерал ФСБ (!), хочет сына женить на дочери соседа, другого генерала, из МЧС (!).

И когда я успела столько выболтать? Ведь мы с Сержем главным образом целовались, когда были вместе.

* * *

В преддверии пытки бессонницей мне бы следовало хорошенько выспаться. Но я ворочалась с боку на бок и никак не могла расслабиться и забыться. В середине ночи мне вдруг пришла в голову мысль, что Сержа арестовали. Он сейчас в тюрьме, лежит на жестких нарах или стоически переносит допросы. Дадут ли мне возможность увидеться с ним? Как это называется? Очная ставка. Почему в библиотеке я не поинтересовалась, какое ему грозит наказание? Эгоистка. Все только о себе да о себе. Подумаешь, испугалась, что придется замуж выходить за любимого человека.

Может быть, ему передачку приготовить? Теплые вещи и калорийные продукты.

Серж наверняка никого не выдаст. Он не похож на человека болтливого или трусливого. Как он там, мой дорогой? А его хозяева? Должны же они что-то предпринять!

Устроить побег или обменять его на нашего шпиона. Если бы у него все было в порядке, он бы мне давно позвонил. С заграницей теперь связь налажена. Когда Женя звонит из Бостона, то слышимость лучше, чем при телефонном разговоре с тетушкой, которая живет в другом районе. Раз Серж не звонит, значит, у него проблемы, раз проблемы, значит, посадили.

Мысли и видения, безрадостные и трагичные, терзали меня почти всю ночь.

Только задремала — подскочила от звонка будильника.

Я погуляла с Рэем и накормила его. Пристроить собаку — задача номер один. Не хочу, чтобы он попал в чужие равнодушные руки. Я набрала Иринин телефон.

— Ой, Юлька, — зашептала она сразу после приветствия, — Петя в ванной. Ой, у нас все так хорошо! Я тебе не звонила, потому что.., ну, ты понимаешь. Я тебе потом подробно расскажу. А вчера мы с ним вместе лепили кавардаши — это что-то вроде ленивых пельменей. Раскатывается сочень пресного теста, сверху — тонким слоем мясной фарш…

— Ира, у меня к тебе просьба, — перебила я подругу. — Если не позвоню вечером, скажем, часов до восьми, поезжай, пожалуйста, к тете Капе, возьми у нее ключи от моей квартиры. Потом отправляйся сюда ко мне и забери Рэя. Его вещи: поводок, ошейник, миску, щетки и все остальное, включая корм, — я приготовлю и оставлю на кухне.

— Юль, ты с ума сошла! У нас же Приветик. Ваш пес его проглотит и не подавится. Хотя — ладно, разберемся. А ты куда?

— Возможно, я уеду в командировку, срочно и надолго. Мне сейчас некогда говорить, потом объясню. Ты с собаками умеешь обращаться, только тебе и могу доверить Рэя. Не забудь взять ботинок Сер… Саши, Рэй с ним не расстается.

— А куда командировка? И денежная, выгодная?

— Выгоднее не бывает. Ир, ты мне обещаешь, что с Рэем будет все в порядке? Я тебе деньги оставлю, чтобы его до твоего дома на такси довезти. И еще. Ты позванивай здесь тетушке, ладно? Ну все, пока! Передавай привет своим мужичкам.

Я быстро положила трубку, чтобы избежать новых вопросов подруги. Теперь надо позвонить на работу.

Октябрьский, после того как я заявила, что не могу прийти на работу, обругал меня:

— Симулянтка! В пятницу прогуляла и сегодня — туда же. Я тебя уволю!

— И правильно сделаете, — согласилась я.

— Так, — крякнул Сергей Данилович. — Какой диагноз?

— У кого?

— Да у тебя, дура стоеросовая. Я врач пока еще, между прочим, если ты забыла. Что там у тебя нашли?

— Э-э-э, пока еще рано делать выводы. Прохожу обследование. Сергей Данилович, вы извините, но я правда не могу прийти сегодня. Извините! — И я снова быстро положила трубку, чтобы не продолжать врать и выкручиваться.

Но через несколько минут мне позвонила Надя Колодяжная.

— Юленька, что с тобой? Октябрьский хочет отменить плановую операцию и отправляет меня к тебе. Что случилось?

— Не надо отменять операцию, — испугалась я. — Все в порядке, не надо ко мне приезжать, меня не будет. Надя, я уже выхожу из дома. Потом объясню, хорошо? Вы не волнуйтесь. Что? Конечно, позвоню, обязательно. Пока.

Какие славные люди меня окружают, а я их всех предала. Как там сказано в законе?

«Непреднамеренное сокрытие». А здесь — непреднамеренное словоизвержение. Если все обойдется, я больше ни о ком никогда слова не вымолвлю.

Нужно собраться и решить, что надеть.

Привычные джинсы и свитер не годились — молодежный и малосолидный у меня в них вид. Вечернее бархатное платье тоже не подходит, не на бал собираюсь. Пожалуй, остановлюсь на длинной черной юбке в круговых складках. Она старенькая, но если хорошенько отутюжить, вполне прилично выглядит.

Надела белую шелковую блузку с коротким черным пиджаком. И стала похожа не то на школьную даму, не то на служительницу в крематории. Поменяла блузку на красную водолазку — слишком ярко. Надела клетчатый пиджак — легкомысленно.

Примерила давно купленный, но неношеный джемпер с круглым воротом — хорошо, но я почему-то себя в нем чувствую как в доспехах на голое тело.

Я перетрясла свой небогатый гардероб и остановилась на стареньком уютном свитере. Оливкового цвета, вязанный резинкой из плюшевой пряжи, с воротником-хомутиком, он приносил мне удачу. Последний раз я его надевала, когда шла к Октябрьскому наниматься на работу.

Сколько вещей взять с собой и в какую сумку их положить? Она не должна быть большой, но в маленькую все не поместится.

Ведь мне надо захватить туалетные принадлежности, смену белья. Лекарства? Книгу? Продукты? Понадобятся ли мне медикаменты в заключении и будет ли там время для чтения? Одни вопросы. Прежде чем вызывать, органы могли бы и список допущенных вещей продиктовать. Я слышала, что у мужчин в тюрьме снимают носки и галстуки. А у женщин? Неужели колготки? Я же без них замерзну. Надо, следовательно, взять шерстяные носки. Мне их тетушка вязала. Как она тут будет без меня? Ведь совсем одна останется.

Я упаковывала вещи в полиэтиленовые пакеты и складывала их на стол, а перед глазами стояли картины: тетя Капа ходит по инстанциям и скандалит с чиновниками.

Здоровье у нее не богатырское, давление прыгает, лишние стрессы ни к чему. Как бы придумать, чтобы ей сообщили, будто я уехала в длительную командировку без права переписки?

Подходящая сумка у меня имелась — нечто среднее между хозяйственной авоськой и портфелем. Очень удобно: и бумаги помещаются, и немного продуктов, которыми запасаешься по дороге домой. Купила я сумку на рынке у метро, выглядела она хорошо, но подкладка порвалась через полгода. Кому дело до подкладки в моей сумке?

Я долго раздумывала, захватить ли мне какие-нибудь продукты. Остановила выбор на металлической банке с консервированными кальмарами. Вдруг захочется порадовать себя любимыми морепродуктами.

На глаза попалась фляжка, купленная Сержу. До подарков ли теперь? В тюрьме наверняка антисанитария. Наполнить фляжку спиртом? Нет, расценят как алкоголь. Можно сильным антисептиком, раствором формалина. Запах потом ничем не вытравишь, подарочек будет годиться только для хранения растворов, которыми унитазы моют.

Шестьсот рублей — на ветер?

И все-таки я плеснула во фляжку антисептик. Рассудила: в тюрьме, как на необитаемом острове, деньги превращаются в бумажки, а вещи меняют практическую ценность.

* * *

Черная «Волга» подкатила к моему подъезду точно в одиннадцать тридцать. Я видела в окно, как из нее вышел мужчина, закурил и принялся прогуливаться у машины. Все.

Пути к бегству отрезаны. Надо идти.

Теперь я знаю, что переживает человек, прощаясь с привычной жизнью. Похоже на визит к зубному врачу в детстве — страшно, идти смертельно не хочется, но деваться некуда — все равно отведут, усадят в холодное кресло и воткнут в рот стержень бормашины.

Я вышла из подъезда и направилась к «Волге».

— Юлия Александровна? — Молодой человек бросил сигарету и ринулся ко мне.

Мой ровесник, пухлощекий крепыш, он отлично изобразил восторженную радость — просто звезду киноэкрана ему поручили сопроводить.

— Меня зовут Николай Михайлович, можно просто Коля. Я очень рад с вами познакомиться.

Продолжая улыбаться, он посматривал на мою правую руку: не протяну ли ее для рукопожатия. Обойдется. Я не могла расслабить судорожно сжатые губы и только кивнула.

— Поехали? — спросил просто Коля. — Куда вы предпочитаете сесть?

От его приторной вежливости и жизнерадостной улыбки меня мороз по коже продирал. Я пожала плечами и подошла к задней дверце. Коля ее предупредительно распахнул. В машине меня ждало еще одно сияющее лицо — водителя, который вывернулся на своем сиденье и поздоровался со мной.

В органы, наверное, отбирают из талантов, провалившихся в театральные вузы. Я буркнула что-то вроде «здрась».

Коля заводил разговор о погоде, о районе, в котором я живу, о градостроительных перспективах Москвы, о телевизионных передачах. Но я с трудом выдавливала из себя односложные ответы и не отрывалась от окна. Возможно, этот привычный пейзаж я вижу в последний раз. Убедившись, что его попытки вести со мной беседу провалились, Коля замолк, и мы ехали в тишине.

Я была уверена, что, проехав по Ореховому бульвару до его пересечения с Каширским шоссе, мы повернем направо — к центру, в сторону печально знаменитой Лубянки. Но машина свернула налево и вскоре вышла на Окружную кольцевую дорогу. Водитель вел «Волгу» на большой скорости в крайнем левом ряду с нахальной уверенностью шофера большого начальника.

Через несколько километров мы свернули в лес, не обращая внимания на запретительные вывески. Значит, меня везут на конспиративную дачу и там будут допрашивать вдалеке от посторонних глаз.

Дача оказалась целым комплексом — с автостоянкой, на которой покоились десятки машин, и высотными домами. Все это находилось за высоким забором, возле которого у нас проверили документы.

Мы вышли из машины, и Коля пригласил меня к другой проходной. Там снова проверили документы (Коля взял у меня паспорт и показывал его вместе с какой-то бумажкой), и мы двинулись к высотному зданию. По дороге я услышала обрывки разговора двух женщин, которые шли впереди: «В магазин тушенку говяжью завезли, калужская, очень приличная и недорогая… Наш бассейн открылся, я после работы хожу…» Их слова укололи меня: мелкие проблемы обычной жизни казались мне сейчас недостижимым благом.

У нас еще три раза проверили документы на разных этажах и переходах. Один из охранников уставился на мою сумку и заявил, что должен досмотреть ее. На свет полезли мыльница, зубная щетка в футляре, пакет с бельем, тампоны, прокладки и прочие дамские вещи первой необходимости. Коля деликатно отвернулся, а охранник задумчиво вертел в руках банку с кальмарами и читал мелкую надпись «Дорогому» на фляжке. Пространство за рваной подкладкой он не стал обследовать, а я пожалела, что ничего не спрятала там.

Коля вел меня по длинному коридору со множеством дверей по обе стороны. Иногда кабинеты открывались, и из них выходили мужчины в костюмах, в светлых рубашках и в галстуках — все как в обычной конторе, в каком-нибудь министерстве, например.

Мы подошли к двери, которая отличалась от остальных, — она была двустворчатой и обитой черной кожей. За ней оказалась приемная. Навстречу мне, встав из-за стола, двинулась невысокая женщина лет пятидесяти.

— Вы Юля? Замечательно! — радостно воскликнула она. — А я Надежда Петровна, это я вам звонила. Павел Иванович ждет вас. Снимайте шубу. Коля, повесь в шкаф. Красивая шуба, я тоже люблю каракуль.

Наверное, они заранее договорились, метод такой выработали: мол, будем обращаться с ней как с любимой родственницей, она, то есть я, и запляшет под нашу дудочку. Не дождетесь!

Я себе представляла генерала, обличьем схожего с генералом Лебедем или с бывшим министром обороны Язовым — солдафонское лицо, вытесанное топором. Но генерал Павел Иванович Гвоздев больше походил на старого мудрого директора школы, который детишек любит, но спуску им не дает.

Естественно, он тоже играл восторженную любезность — двумя руками захватил мою ладонь и долго тряс, приговаривая, что рад знакомству. Потом усадил меня на диван, сам опустился в кресло.

— Думаю, Юленька, вы уже обо всем догадались. — Он говорил, широко улыбаясь, но глаза внимательно изучали меня.

Манера смотреть на человека — такая же, как у Сержа, — прямо в зрачки. Только генерал, конечно, мною не любовался, скорее всего, высчитывал методы обработки данной особи женского пола.

— В общих чертах догадались, — подсказал он.

— Да, — тихо вздохнула я.

Еще бы не догадаться, если я последнюю неделю только об этом и думаю. Не дура же я набитая.

— А мы с Сашей знакомы и работаем вместе уже больше двадцати лет. — Генерал откинулся на спинку и мечтательно покивал, словно что-то вспоминая. — И отца его знал, тоже выдающийся разведчик был.

У меня полезли глаза из орбит, а рот от удивления открылся. Они работают вместе?

Серж и генерал? На окраине Москвы свито громадное шпионское гнездо с магазинами и бассейнами для врагов народа?

Что же это происходит? Как такое может быть?

— Чему вы удивляетесь? — спросил Павел Иванович. — Неужто таким старым выгляжу? Да, годы, конечно, берут свое. Я не любитель высоких слов, но за это время мы для родины сделали очень многое.

— Для какой родины? — Я постаралась вернуть глаза на место и захлопнула рот.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу знать, на какую страну вы работаете. Где ваша родина?

Генерал перестал улыбаться. Он сел ровно, вбуровил в меня взгляд пуще прежнего и строго спросил:

— Разве у нас не одна Родина, которая именуется Россией?

— Павел Иванович, — ожил интерфон на столе и заговорил голосом секретарши, — может быть, чаю?

— Нет! — рявкнул генерал. — Связь отключить!

— Вы хотите сказать, — замирая, пробормотала я, — вы говорите, что вы настоящий? Наш? И Серж тоже — наш?

— Я ничего не хочу сказать. Вы находитесь в государственном учреждении. И шутки здесь не шутят!

Мысли мои замельтешили быстро-быстро. Так в игральном автомате мелькают картинки, потом они устанавливаются в одну линию, и если все рисунки одинаковые, то ты выиграл, сыпется дождь монет. Картинки остановились. Я выиграла. На меня посыпался благословенный дождь счастливых открытий. Серж не вражеский шпион, а российский разведчик. Его не арестовали, меня не посадят в тюрьму, мои близкие и друзья не пострадают! Я была абсолютной кретинкой и вела себя как законченная идиотка.

Совершенно не к месту меня вдруг обуял истерический смех. Задрожали плечи, потом запрыгали щеки, через секунду я хихикала, а затем, не в силах себя сдержать, хохотала во все горло.

— Я сказал что-то остроумное? — На лице Павла Ивановича не осталось и следа улыбки, оно цементно застыло.

Я хотела сказать, что «нет, ничего смешного вы не сказали», но не могла вымолвить ни слова, только отрицательно размахивала в воздухе одной рукой, а другой зажимала рот, пытаясь успокоиться.

— Юлия Александровна! Я был бы вам крайне признателен, если бы вы объяснились.

Объясниться я никак не могла, потому что нервный смех безо всякого перерыва перешел в рыдания. Я испытывала и стыд, и радость, и громадное облегчение — все в таких количествах, что они не вмещались во мне и выплескивались наружу в неутешных рыданиях. Я по-прежнему не могла произнести ни слова, слезы текли из глаз и из носа потоками, а голосовые связки были заняты тем, что издавали вибрирующие звуки.

Собираясь в тюрьму, я почему-то не сообразила захватить носовой платок. Но у меня было с собой махровое полотенце. Я полезла за ним в сумку и потащила наружу. Вместе с полотенцем выскочили фляжка и злополучная банка с кальмарами. Она упала на пол и покатилась в угол кабинета.

Павел Иванович встал, пошел за банкой.

Поднял и прочитал этикетку.

— Может быть, пригласить врача? — повернулся он ко мне.

Пригласить он, конечно, хотел психиатра, что понятно — мое поведение напрашивалось на диагноз. Впору перевозку из психлечебницы заказывать.

— Сейчас.., минутку. — Я рыдала и сморкалась в полотенце. — Вы не думайте… Все в порядке… Извините.., я объясню.., я не душевнобольная.., я перепутала…

Павел Иванович подошел к столику у окна, открыл бутылку с боржоми и налил воду в стакан. Он нес стакан мне, но машинально сам выпил его по дороге.

Наконец я смогла справиться со слезами, еще раз высморкалась в полотенце и, комкая его в руках, умоляюще посмотрела на Павла Ивановича, который уже занял прежнее место в кресле.

— Я сейчас все расскажу, только, пожалуйста, обещайте мне, что не станете говорить об этом другим.

— Прежде я вас должен выслушать, а потом мы поговорим об обещаниях.

— Но в этом нет никаких государственных секретов, только моя вопиющая глупость. Мне бы не хотелось, чтобы друзья потешались над Сержем.

При слове «Серж» на каменном лице генерала слегка дрогнули ресницы. Если бы я не смотрела на него во все глаза, то этой секундной реакции не заметила.

— Юлия Александровна, я вас внимательно слушаю.

По мере того как я живописала свои подозрения и догадки, а потом и конкретные действия по ликвидации правовой безграмотности и подготовке к заключению, Павел Иванович постепенно оттаивал. Несколько раз он хохотнул, из глаз его почти исчезли огоньки стреляющих в меня лазеров. Но только почти. Он оставался напряженным, не откидывался на спинку кресла и все еще не походил на доброго школьного директора, каким я его увидела в первые минуты. Мне страшно хотелось понравиться Павлу Ивановичу. Но возможно ли на это рассчитывать после представления, которое я устроила?

— Но ведь вам сказала Надежда Петровна, что вас приглашают в Федеральный разведывательный центр. Мне казалось, что все должно было стать ясно после ее звонка.

— Федеральный? А есть еще местный?

Я в этом совершенно не разбираюсь. Одного слова «разведка» хватило, чтобы я чуть в обморок не свалилась.

— Юля, мне послышалось, что вы называете Сашу каким-то необычным именем, что-то вроде Серого?

Если у меня и осталось внутреннее чутье и если ему можно было еще доверять, то оно подсказывало мне — не признавайся, что имя вылетело из самого Сержа в минуту глубокого стресса.

— Я называю его Сержем. Мне кажется, оно подходит ему. Ну, вы ведь знаете, как это бывает между двумя людьми? А он зовет меня Катей или Кэти — ничего общего с Юлей. Тоже считает, что оно мне подходит.

А тетушка намекает, что он, Серж, обзывает меня кошачьей едой.

— Я понимаю, понимаю, — покивал Павел Иванович.

— А почему вы спросили? Что связано с этим именем? Оно было у Сержа, то есть у Саши, раньше, он жил под ним?

— Нет, нет, у него было совсем другое имя.

— А где он работал?

— Знаете что, давайте выпьем! — Павел Иванович поднялся. — Что вы, как врач, рекомендуете, коньяк или валерьянку?

— Коньяк, — не задумываясь, пропищала я.

— Идите сюда. — Генерал подозвал меня к стеллажу с книгами.

Он вынул несколько томов. За ними была спрятана початая бутылка и маленькие серебряные стаканчики.

— Закуски нет, — сказал Павел Иванович, наполняя стопочки. — Ну, давайте, за Сашу и за наше здоровье. Отлично. И быстренько все убрали. — Он снова замаскировал бутылку.

— Всего-то — штраф, — сказала я. — С меня — пятьдесят рублей по максимуму, с вас, как с руководителя, — сотня.

— Что? — не понял Павел Иванович.

— Статья сто шестьдесят первая Кодекса об административных нарушениях. Распитие спиртных напитков на производстве.

— А! — говорил генерал, пока мы возвращались на место. — У меня в приемной свой кодекс в юбке сидит. Все доносит жене, террористка. Никакой секретности. Думаю, Надежда и про эту бутылку знает, сантиметром замеряет убывание коньячка. Раньше у меня в другом месте захоронка была, так она однажды туда чаю налила. Разве от Нади спрячешься? Она полвека в разведке.

Павел Иванович не походил на хронического алкоголика, и после коньячка он снова стал мудрым директором школы. С одной поправкой: школы для умственно отсталых.

На меня тоже коньяк подействовал: я вдруг оскорбилась, что по их вине дурочку сваляла.

— Павел Иванович, это возмутительно! Я Сер… Саше не прощу! Почему он сам мне ничего не сказал? По его милости я прожила сумасшедшую неделю. Надо же! В тюрьму собралась.

— Юля, вы представляете себе, что такое нелегальный разведчик?

— Нет, а разве они не все нелегальные?

— Только в некотором смысле. Это могут быть профессиональные разведчики и в то же время представители самых разных профессий — дипломаты, юристы, инженеры, ученые, торговцы. Они живут под своими именами, периодически ездят за границу и трудятся там за двоих в прямом смысле слова — на двух работах. Хлеб им достается нелегко, но все-таки с нелегалами не сравнить.

Нелегал — это очень редкая профессия и призвание. На многие годы человек поселяется в другой стране, живет под чужим именем и с чужой биографией. Он должен стать другим и одновременно остаться самим собой. Поверьте, это страшно сложно. Но мы даже не об этом сейчас говорим. Почему Саша не признался вам? Вовсе не потому, что не доверял. Понимаете, он обязан защищать тех людей, с которыми работал. Любая утечка информации, и пострадают многие — те, кто был с ним в одной упряжке, и те, кто ни сном ни духом не ведает, что помогал советской, тьфу ты, российской разведке.

— А у Саши тоже есть звание военное?

— Он полковник. И у него много боевых орденов, сейчас мы его представили на звание Героя России. Саша — выдающийся разведчик, таких единицы. Обычно нелегал возвращается на родину, если возникает угроза провала. А он отлично работал больше двадцати лет и вернулся, успешно выполнив задание.

— После того, как погибли его жена и дочь. У него был нервный срыв?

— Не было у него срывов. Переживал, конечно. Но, Юля, только в кино супермены, играя мышцами, демонстрируют железную выдержку так, что она всему миру заметна. Настоящее мужество — оно без цвета, запаха и внешних эффектов. Вы, Юля, — это особая статья. То, что Саша перед вами раскрылся, говорит о том, что он вам доверяет. Просто как человеку, как женщине доверяет.

Я фыркнула и отрицательно покачала головой:

— Он передо мной раскрылся? Да я когда пыталась проанализировать, что я о нем знаю, то выяснилось — нуль. А он обо мне — все. Сама выболтала. Я ему — сдайся властям. Он мне — выходи замуж! Шантажист!

— Поверьте, Юленька, если бы Саша захотел, если бы он считал нужным, вы бы никогда не догадались, кто он есть на самом деле. Ну, подумаешь, акцент легкий — прибалты от него всю жизнь избавиться не могут. Фильмов наших не помнит, эстрадных певцов и дикторов не знает — амнезия, частичная потеря памяти после травмы. Правдоподобные объяснения можно найти чему угодно. Для профессионала это не проблема. Только он, Саша, хотел быть с вами самим собой.

— Павел Иванович, а за мной следили?

— Кто?

— Вы, ваша служба.

— Зачем?

— Не знаю, для конспирации.

Павел Иванович расхохотался и развалился в кресле. По-моему, ничего остроумного в моем вопросе не было.

— Нет, Юленька, не следили, выбросите из головы эти мещанские бредни шпиономании. Конечно, мы вас проверили в установленном порядке. Да не пугайтесь, обычная бумажная проверка — не числитесь ли в судимых, не привлекались ли. Если бы вы пошли работать в поликлинику на военном заводе, там сделали бы то же самое. Поймите, вы слишком близко подошли к человеку, за голову которого кое-кто очень дорого бы заплатил. Опять я вас напугал. Да ничего с ним не случится, проживет еще тысячу лет. Тем более с такой красавицей.

— Павел Иванович, а у меня брат двоюродный в Америке живет.

— И что? У него какие-нибудь проблемы?

— Не знаю, кажется, нет. А вы не знаете?

— Понятия не имею. Юля, я вам еще раз говорю: ничего не бойтесь, живите своей нормальной жизнью. У меня тоже племянник окончил Юридическую академию, поехал в Англию на практику, там, видно, и останется. Дома зарплаты мизерные, и мозги наши никому не нужны.

Я, по всей вероятности, задерживала генерала, отвлекала его от работы. Но мне очень хотелось еще расспросить его кое о чем. Например, о первой жене Сержа.

— Машенька была замечательным человеком, — сказал Павел Иванович в ответ на мой вопрос. — Вообще, подготовка нелегального разведчика — дело длительное, кропотливое и очень дорогое. Поэтому жениться ему на ком попало… Нет, конечно, Саше никто невест не подсовывал. Выбор у него, скажем так, был. Но все-таки… Они были очень хорошей парой. Единомышленники, друзья, товарищи. Дочь он очень любил. А Машу? Не знаю. Не хочу влезать в ваши личные дела, но после того, как он познакомился с тобой, Юля, он здорово переменился. Нелепо мужика с цветком сравнивать, но Саша именно как роза расцветал, становился другим человеком. Мягким? Нет.

Какое-то другое слово надо сказать, но я не подберу. И он, между прочим, очень волновался, что оставляет тебя в растрепанных чувствах. Поэтому мы договорились: если он задержится, то я с тобой — ничего, что тыкать стал? — встречусь и все объясню. Вот встретился. И ты меня чуть до третьего инфаркта своими выкрутасами не довела. Давай еще выпьем по-тихому? Что у тебя во фляжке? — Генерал хитро подмигнул мне.

— Нет, только не из фляжки, только валерьянки. Павел Иванович, а почему Саша задерживается? С ним ничего не случилось?

— Абсолютно. Валяется в гостинице, книжки читает и ждет, когда выйдет на связь один человек.

Генерал ответил быстро и небрежно, и потому сердце у меня сжалось — лукавит.

Но я решила вести себя как верная и мужественная подруга доблестного воина и более не выпытывать секретов.

В голове крутились какие-то отрывочные сведения о разведчиках, почерпнутые из газет. Я вспомнила об англичанине, который работал долго на нас, а потом, приехав в Москву, здешней жизни не выдержал, покончил с собой. Я запомнила ту публикацию только из-за одной детали — разведчик в предсмертной записке просил похоронить его в форме КГБ. И еще какая-то знаменитая личность, прототип героя из фильма «Мертвый сезон». В статье говорилось, что никак не мог привыкнуть к жизни на родине, уговаривал сделать ему пластическую операцию и снова заслать в тыл врага.

Отношение Сержа к нашим экономическим реформам было, мягко говоря, скептическим. Его возмущали вещи, которых мы и не замечали вовсе. Значит, и он переживал или переживает внутренний конфликт?

— Конечно, есть такой конфликт, — подтвердил мои догадки Павел Иванович. — Юля, ну представь. Двадцать с лишним лет в другой шкуре! Это же целая жизнь. Человек — Саша, например, — делает удачную карьеру, становится состоятельным бизнесменом. У Саши был процветающий и прибыльный бизнес. Здесь у него, конечно, накопилась зарплата за многие годы. Представляешь, что с ней, рублевой, стало? То же самое, что со сбережениями всех остальных. Если сравнивать с его прошлой жизнью, то Сашка не такой уж и богатый. Ну, дали ему квартиру в Орехово-Кукуево, купил он машину, мебель. Но разве он к такой жизни привык? Ни семьи, ни родных, в стране катавасия… Любой человек задумается, ради чего столько лет ломался. Саша не жаловался, нет. Собаку завел. Это нормально — здоровому мужику быть привязанным к жизни только благодаря собаке?

— Вроде старой девы с кошечкой? Но Рэй — действительно особенный пес, — выступила я в защиту нашей собаки.

— Да не о собаке речь! Работа в Центре, она другая… Саша привык жить в постоянном напряжении, находиться рядом с опасностью, ходить в темноте по краю обрыва. Это же совсем другой обмен веществ.

А здесь? Голая аналитика. Он, конечно, мужик сильный, эмоций своих не выплескивал, но внутри-то, наверное, черная тоска грызла. А потом, Юля, ты появилась. И он, ну, про цветочек я уже говорил. Ожил человек, совсем другим стал. Ты его, можно сказать, спасла. Нас всех в отделе жуткое любопытство разбирало — кака така дивчина нашего железного Сержа в ласкового кота превратила.

— И тут вы меня видите, я спрашиваю, на кого вы работаете, швыряю по комнате консервные банки, хохочу и рыдаю как ненормальная.

— Вот именно. Представляешь, как я перетрухнул? И что, думаю, нам с этой шизофреничкой делать? И как Сашку угораздило?

— Павел Иванович, я вас, помните, просила. Не рассказывайте никому про мои вздорные фантазии, хорошо? Пусть останется между вами, Сержем и мной. Ладно?

— За отдельную плату. Во-первых, вы в ближайшее время приезжаете к нам с Верой Георгиевной, это моя жена, в гости. Во-вторых, приглашаете на свадьбу.

— Договорились.

Словно почувствовав, что разговор подошел к концу, на столе генерала зазвонил телефон. Но Павел Иванович не обратил на него внимания, поцеловал меня отечески в щеку и проводил до приемной.

Увидев нас. Надежда Петровна встала из-за стола.

— Белобров из МИДа звонит третий раз, ответьте, — велела она генералу. — Жора Жданов рвется Юленьку проводить. Отпускаете?

— Только до машины, — ответил Павел Иванович и подмигнул мне. — Знаем мы этих молодых да ранних, им бы все девушек провожать.

Георгий Жданов был худ, долговяз, лопоух и, разговаривая с собеседником, смешно наклонял голову набок. Добродушное, слегка растерянное лицо, наверное, очень помогало ему в шпионской, пардон, в разведывательной работе — человеку с таким лицом с удовольствием доверишь любые секреты.

А я вела себя с ним по-хамски, когда мы общались по телефону.

Теперь пыталась наверстать упущенное — из кожи лезла, чтобы показать свое расположение, лилейная улыбка не сходила с моего лица.

Мы шли по коридорам, ехали на лифте. и говорили о Рэе. Выяснилось, что моя дорогая псина — сын Клэр, собаки Георгия.

Таким образом, мы оказались почти родственниками. И когда Жора предложил:

«Если с Рэем некому погулять, пожалуйста, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне», я по-родственному, без церемоний, ухватилась:

— Давайте прямо сегодня вечером и завтра утром?

Я успевала до конца рабочего дня в больницу, могла взять дежурство. Чем больше я отдежурю на этой неделе, тем больше свободных вечеров у нас будет с Сержем потом.

Жора еще раз уверил, что ему совершенно не сложно выгулять Рэя, да и не видел он мальчика после ранения.

У машины — той же черной «Волги» — я отдала Жоре ключи от своей квартиры и сказала адрес. Села на переднее сиденье и всю дорогу развлекала водителя байками из врачебной практики.

* * *

Октябрьский встретил меня возмущенным криком:

— Вы посмотрите на нее! Сияет как медный таз! Все отделение на ноги подняла, отменяй из-за нее операции, а сама цветет и пышет.

Я не стала напоминать своему начальнику, что ни о какой отмене операций я не просила. Смотрела на Сергея Даниловича с покаянной улыбкой и бормотала:

— Я больше не буду, простите меня, пожалуйста.

— Ой, не нравится мне твое лицо. Что-то в нем есть. — Октябрьский погрозил мне пальцем. — Ты не беременная? Нет? Сдай-ка ты, голуба, Ашгейм-Цондека.

Анализ на беременность — реакцию Ашгейм-Цондека — в народе называют «анализ на мышках».

Подобно всем нормальным врачам, Октябрьский не верил в экстрасенсорные способности, в лечение двиганием руками над опухолью и в прочее «мракобесие». Но он обладал удивительной интуицией, предчувствием того, что кроется в теле пациента под покровом кожи и мышц. Октябрьский свою интуицию ненавидел. И когда данные обследования говорили одно, а он предчувствовал другое, то становился злым, как демон. Доставалось всем: и сестрам, и врачам, и самому пациенту. А во время операции Сергей Данилович замыкался — никаких шуточек, прибауточек, болтовни — только приказы: зажми, расширь, вытри, поставь отсос, дай инструмент.

Неужели и в отношении моего положения он окажется прав, ведь не в первый раз заикается? Это было бы слишком хорошо, чтобы об этом серьезно думать.

* * *

Я забыла позвонить Ирине и отменить ее поездку ко мне за собакой. Сначала просто забыла, а потом и вспоминать было некогда. В восемь вечера меня вызвали в неврологическое отделение — двадцатилетнего парня третий день мучили боли в животе.

Но сказал он об этом только вечером дежурному врачу во время обхода, когда совсем уж стало невтерпеж.

По симптомам очень похоже на аппендицит. Противный такой аппендицит, который нужно срочно оперировать. У парня взяли кровь на анализ, а я отправилась вызванивать хирурга. Я дежурила на два отделения — свое, эндоскопическое, и общей хирургии. Пациентам лучше не знать о наших проблемах, но они, как и все люди, периодически попадают под закон подлости.

Никого из хирургов вытащить из дому мне не удалось — одного не было, другой валялся с гриппом, третий праздновал день рождения жены и едва ворочал языком, четвертый дежурил по месту второй работы.

Октябрьский был с женой в театре, телефон Пети Кравцова молчал, а Надя Колодяжная уехала к больной маме. Позвонили из лаборатории — лейкоцитов в крови у парня было столько, что можно было ими торговать.

Я решила делать операцию сама. Так и заявила главному дежурному врачу по больнице. Он был кардиологом и практически помочь мне не мог — скальпель не держал в руках со студенческих времен. Но поддержал морально — заявил, что ответственность за принятие решения берет на себя. И самое главное, прислал из гинекологии оперирующего врача, она мне ассистировала. Третьей у стола стояла сестра Валечка, ей тоже в эту ночь выпало дежурить.

Валечка успевала не только подавать нам необходимые инструменты, но и болтать с пациентом. Его звали Виталиком.

— Какой тебе еще общий наркоз? Аппендицит — это плевое дело, его под местной анестезией делают. Не трепыхайся, сейчас пару укольчиков доктор всадит — ничего потом и не почувствуешь.

Все до крайности повторяло известный анекдот. Пациент спрыгивает со стола и мчится по коридору. Его останавливает главный врач и спрашивает, что произошло. Больной судорожно отвечает:

— Сестра сказала: без паники, операция по поводу аппендицита — одна из самых простых.

— Правильно.

— Да, но она это сказала хирургу, а не мне.

Виталик был студентом техникума при автомобильном заводе. Значит, разбирался во внутренностях машин. Если бы он разбирался во внутренностях человеческих, то оценил бы, как аккуратненько, прямо-таки по учебнику, я провела операцию. Слава богу, случай был классический, без осложнений. Ничего сложного для опытного хирурга, но не для меня, набившей руку на гипсовых повязках и на ассистировании при эндоскопических, а не полостных операциях.

Я переоделась и вернулась в свою ординаторскую. Меня пошатывало от усталости и пережитого напряжения. Ничего себе денек выдался!

— Вам несколько раз звонили из дома, — сказала сестричка из соседнего отделения, которую посадили на наш пост, пока отсутствовала Валечка.

— Глупости, — пожала я плечами, — дома у меня никого нет.

Тут раздался новый звонок, сестра взяла трубку и передала ее мне.

— Ой, Ю-ю-юль, ты вообще! — услышала я голос Ирины.

И тут же раздался требовательный вопрос тетушки — видно, выхватила трубку у Ирины.

— Какая операция? Ясно. Ты внимательно прорезервировала полость?

Я успокоила тетушку, сказала, что ни ножниц, ни тампонов в животе у пациента я не оставила, он будет жить долго и счастливо. Затем поинтересовалась, что они делают у меня дома.

Оказалось, что, когда Ирина с мужем приехали за ключами, тетя Капа увязалась с ними — не могла допустить, чтобы с любимой племянницей происходили события без ее участия. Они прибыли в мою квартиру и не обнаружили никого, в том числе и собаки.

Но через некоторое время пришли с прогулки Георгий и Рэй. Немая сцена длилась несколько секунд, а потом все стали выяснять, кто есть кто и кто именно отвечает за мою собаку. Георгий уверял, что забирать Рэя нет необходимости — он выгуляет и накормит собаку завтра. Ирина настаивала на четком выполнении моих инструкций. Петя звонил в больницу, а тетушка пыталась выяснить, не бросил ли меня Серж, навязав напоследок свирепого пса.

Ирина нашла гениальный выход — всем поужинать. Она приготовила еду из моих припасов и накормила народ. За ужином они нашли темы для разговора — жизнь людей собачья и жизнь собачья рядом с людьми.

— Юля, ваша подруга великолепно готовит! — сказал мне Георгий, когда я попросила его к телефону. — Не извиняйтесь, все нормально. Так вкусно я давно не ел. Моя жена обычно покупает замороженные пельмени или полуфабрикаты. Я Ирине предлагаю выгодную работу. Мой школьный приятель организовал издательскую фирму. Им нужен повар — готовить в рабочие дни обед на десять человек; чтобы закупить продукты, они выделяют машину. Зарплата — двести долларов.

— Двести? Ничего себе! Больше, чем у меня.

— Аналогично, — подтвердил Жора.

Кажется, я быстро обучаюсь эзопову языку: мы с Жорой посетовали на свои низкие оклады, но никто нас не понял.

— По-моему, Ирке надо соглашаться, сказала я. — И заработок приличный, и мужа перестанет терзать кулинарными изысками.

Если ваши друзья и друзья любимого человека находят общий язык без ваших непосредственных усилий — это чрезвычайно приятно, как нежданная премия по итогам года.

— Мы еще чай с тарталетками будем пить, — сообщила Ирина, — я у тебя сыр нашла и натерла его с вареными яйцами. Юль, повар — как-то не звучит, правда? Я сейчас преподаватель, а буду повар.

— С мужем посоветуйся, — сказала я. — Ирка, молодец, что приехала, извини, что понапрасну вас сорвала. Рэя, конечно, забирать не надо.

— Юля, у тебя есть еще пять минут?

У меня вопросы по книжке, которую ты дала. Подожди, я к телефону на кухне перейду… Юля, я все читать не стала, только то, что ты отметила. Слушай, зачем ты подчеркнула про дефло.., в общем, когда девственности лишают? Это когда было!

Я недобрым словом помянула библиотекаря Наташу и посоветовала Ирине:

— Забудь. Дальше?

— Дальше про онанизм, который теперь мастурбацией называется. Юля, ты Васю имела в виду? Думаешь, что он этим занимается? Но я не видела! Как я могу проявлять деликатность, если я не видела? А Петя говорит, не морочь голову!

— Правильно Петя говорит. Оставь Васю в покое.

— Как же, оставишь! Юля! У них в школе анализы собирали на яйцеглист. Теперь Ваську на обследование вызывают. А он вместо своих какашки Приветика сдал.

— Ox, с вами не соскучишься, — расхохоталась я. — Ирка! Я вас всех очень люблю, и тебя, и Васю, и Петю!

Мой душевный порыв подругу встревожил.

— Юля, ты сегодня не обедала?

— А также не завтракала и не ужинала. Тарталетки, говоришь? Как я вам завидуют Целую! Всем привет!

Я положила трубку и предложила Валечке перекусить. Она призналась, что умирает от голода, и выложила на стол крупно порезанный черный хлеб и ломти соленого сала в палец толщиной. Валя не забывала поддерживать фигуру. Я участвовала в трапезе банкой консервированных кальмаров.

Пригодились-таки, проклятые.

* * *

В следующий рабочий день я времени даром не теряла — тестировала себя на беременность. Нет, конечно, не манкировала служебными обязанностями: отчиталась утром на пятиминутке, провела обход, ассистировала на операции, проведала Виталика, который держался молодцом. Но в перерывах между делом, одолжив у Нади деньги, сбегала в аптеку и купила три биохимических импортных теста на беременность. Проделала необходимые манипуляции в туалете — все три реакции были положительными. Затем я узнала, что в платной лаборатории при нашей больнице делают Ашгейм-Цондека не только на мышках, а это четыре дня ожидания ответа, но и на лягушках-самцах — ответ готов через два часа. Заняла деньги у Валечки, и лягушонку за двести рублей впрыснули три миллилитра моей мочи. Уходя с работы, я уже знала результат.

Можно было подождать неделю — дней десять и совершенно бесплатно удостовериться в факте беременности у врача. Но разве я могла ждать?

Когда у моей институтской подруги обнаружили давнюю, непонятно как пропущенную прежде близорукость и прописали ей очки, она первое время ходила чумная. Никак не ожидала, что мир не расплывчат, а четок и ясен, что она может видеть волосики на ногах у женщин, щетину на лицах мужчин, что зеленая трава, оказывается, зеленее, а голубое небо — голубее. Я вспомнила об этой подруге, потому что со мной сейчас происходило нечто подобное. Люди, предметы, вещи, которые меня окружали, стали вдруг объемнее и красивее. Мне казалось, что все должны обязательно и постоянно друг другу улыбаться — так, как делаю это я. Ведь жизнь — замечательно прекрасная штука. И если кто-то мало улыбался, или хмурился, или злился, мне хотелось встряхнуть его и сказать, чтобы не тратил понапрасну время и немедленно принялся веселиться.

Октябрьский сразу понял, что со мной происходит.

— Чему ты радуешься? — хмыкнул он. Можно подумать, что тебя осеменил маршал и обещал, что родится генералиссимус. Все дети — большие паршивцы. Я только в законном браке троих родил, говорю тебе со знанием дела. Сколько? Недели четыре беременности? Подожди, сейчас тебя тошнить и мутить так начнет, что свет не мил будет.

Все-таки наш грубиян Октябрьский очень деликатный человек. Он даже не спросил меня, собираюсь ли я выходить замуж.

Я не собиралась. Я была так ошарашена своим счастьем предстоящего материнства, что боролась с желанием хватать за рукава прохожих на улице и радостно им сообщать:

— Представляете, я беременна! У меня будет ребенок!

Тетушка, которую я надеялась огорошить известием, восприняла его как долгожданную премию:

— Наконец-то! Взялась за ум. Так, ты будешь наблюдаться у Горбунковой, она лучший специалист по позднородящим.

— Лучше поздно, чем никогда, — обиженно буркнула я.

Но тетя Капа не слушала, она расписывала мою жизнь на девять месяцев вперед, и мне оставалось только и можно поддакивать: «Да, тетя. Хорошо, тетя. Поняла, тетя».

Ирина, повизжав и поойкав от восторга, конструктивно предложила:

— Юлька, роди девочку, мы их с Васькой поженим.

Я не возражала. Я не возражала ни против чего, кроме разговоров о моем замужестве. Конечно, и тетушка, и подруга не преминули поинтересоваться на этот счет.

Ирине я просто велела заткнуться и не донимать меня с глупостями. С тети Капы под угрозой у меня выкидыша взяла честное-пречестное слово, заставила поклясться моим здоровьем, что она не заикнется Сержу о браке.

Конечно, с близкими людьми можно было бы и поделиться собственными теориями. Но тетушка и Ирина определенно не оценили бы глубины моих доводов и аргументов.

Я уже давно свыклась с мыслью, что у меня, только у меня будет ребеночек, и никого не собиралась допускать до своего чада.

Много лет, засыпая дома по вечерам, укачиваясь по утрам в метро, я пересматривала мысленно картины: я и младенец, которого я пеленаю, кормлю, вожу в коляске; я и малыш, который только начал самостоятельно топать ножками; я и девочка, которую наряжаю первый раз в школу. В моих мечтах все было понятно, ясно и расписано. Так жили мы с мамой, так же буду жить я со своей дочкой или сыном. В этих картинах не было места еще для одного действующего лица. Однажды я пыталась нарушить идиллию, ввести новый персонаж — как в кислоту нырнула; ладно, хоть жива осталась.

И вообще пора смириться с фактом, что наше время — время поголовной безотцовщины. Сделать выводы и мирно воспитывать своих чад. В живой природе, кстати, матери-одиночки встречаются сплошь и рядом. Медведица одна до трех лет медвежат нянчит. В ее берлоге может быть несколько поколений, и старшие помогают малышей воспитывать. А батюшка шатается где-то, ни пропитания, ни защиты от него не дождешься, да и не требуется.

С другой стороны, я не собиралась выставлять Сержа за дверь. Я его люблю, скучаю без него. Но… Что — «но»? Кажется, я запуталась.

Я думала о Серже с жалостью. Словно меня лауреатом сделали, а ему ничего не светит. Бедный мавр, ты сделал свое дело.

Я уже не ждала приезда Сержа со свирепой тоской, не торопила время и даже не прочь была его потянуть: приедет Серж и будет мешать мне наслаждаться радостью нового состояния.

Собственное тело, которое я и прежде любила и холила, теперь мне казалось загадочным вместилищем таинственных, волшебных превращений. За сей священный сосуд я очень переживала. Гололедица стала моим личным врагом, я ходила шаркающей походкой старушки; спускаясь по лестнице в подземный переход, держалась за перила. Не брала в руки тяжестей более двух килограммов, слушала классическую музыку и мгновенно переключала телевизор, если там показывали сцены насилия.

Я накупила специальной литературы, сделала анализы крови и составила для своего изумительного тела диету и витаминно-минеральный комплекс.

У меня появилась новая забава — рассматривать себя в зеркале. К сожалению, пока живот еще ни на йоту не увеличился.

Но я во всю мощь его раздувала, поворачивалась в профиль и, мурлыкая, ласково гладила себя.

* * *

Рэй первым учуял приближение Сержа — услышал звук ключа, поворачивающегося в замке. С лаем и визгом пес бросился в прихожую, я рванула за ним.

Серж стоял на пороге. Рэй взлетал и кувыркался в воздухе, норовя лизнуть Сержу нос, падал на пузо, вскакивал и снова прыгал вверх. Я вопила от восторга и скакала на месте, напрочь забыв, что мне надо избегать резких движений.

— Рэй, успокойся! — призывал Серж. — Кэти, здравствуй, как я без тебя соскучился!

— Я тоже!

Мы дергались из стороны в сторону, пытаясь приблизиться, но беснующийся между нами пес и не думал утихомириться.

Наконец Серж захватил голову Рэя и стал гладить. Обрубок собачьего хвоста мотался с такой скоростью, что я испугалась, как бы Рэй не лишился и этого остатка.

— Хорошо, мальчик, хорошо. Кэти, я без вас тосковал ужасно! Рэй, подожди, все, тихо, сидеть! Я тебе привез подарок.

Серж вытащил из кармана большую синтетическую кость и сунул ее в пасть Рэю.

Продолжая рычать — в благодарность за подарок и от неудовольствия за прерванную сцену — собака отползла в угол. Мы смогли обняться.

* * *

Каким же голодным приехал Серж! Нет, конечно, не в буквальном смысле. Продуктами заграница, думаю, обеспечена. Серж изголодался по мне. И вел себя как обжора после вынужденного поста.

Утомившись, я задремала, а когда проснулась, Сержа уже не было рядом — он готовил ужин. Я слышала характерные позвякивания на кухне и сладко потягивалась в постели. Надо идти в душ. Или не надо?

Есть хочется. Что он готовит? Только бы не многослойные бутерброды, видеть уже их не могу.

Вытирая волосы в ванной, я вспомнила, что собака сегодня еще негуляная. Я не успела вывести Рэя, потому что приехал Серж.

— Мальчик мой, ты еще жив? — спросила я, заходя на кухню.

— Наполовину, — ответил Серж. — Сейчас подкрепимся и опять возьмемся за жизнь.

— Я не тебя спрашиваю, а Рэя. Сейчас я с ним выйду, утром мы не погуляли.

— Ты? С мокрыми волосами? Глупости. Становись к плите, а я его выведу.

Меню состояло из жареной картошки, даров моря, запеченных с сыром в духовке, салата из овощей, малины со сливками и пирожных-суфле. Возможно, за границей все-таки недоедают.

За ужином я делилась последними новостями: опять повысили квартплату, хулиганы изрисовали стены в подъезде, я самостоятельно провела операцию по поводу аппендицита, тетя Капа собирается в гости в Америку, невестка таки сломалась и прислала приглашение, Ирина поссорилась с мужем, потом помирилась и устраивается на новую работу, Жора Жданов помог найти.

Серж наслаждался покоем, домом, моим присутствием и не проявлял желания говорить о серьезных вещах. Но когда мы перешли в комнату пить чай, именно он первый сказал:

— Кэти, я заезжал на работу. Знаю, ты виделась с Павлом. Что он тебе наговорил? Ты обращаешься со мной, как с больным тяжело.

Я действительно несколько лебезила перед Сержем, приставала к нему с вопросами: «Тебе посолить? Поперчить? А майонезику не хочешь? Кетчуп достать? Тебе не дует под форточкой?» Рвалась мыть посуду, хотя обычно с удовольствием оставляла это занятие Сержу. Принесла ему пуфик под ноги, чтобы удобно было сидеть в кресле. Я суетилась по нескольким причинам: во-первых, мне было жаль Сержа, который, как мавр, сделал свое дело; во-вторых, стыдилась своей шпиономании, абсурдных мыслей и поступков; в-третьих, испугалась собственной дурости — как я могла в последнее время снизить накал тоски по такому замечательному мужчине.

И главное — мне просто доставляло удовольствие ухаживать за ним.

— Что мне сказал Павел Иванович? — переспросила я. — Сказал, что ты похож на цветочек. Распустившуюся розу, например.

Серж опустил ноги на пол и недоуменно уставился на меня:

— Я? Цветочек? Роза? Ты генерала довела до умопомешательства?

— Только в самом начале. А что он обо мне говорил?

— Не жди, что я передавать тебе чужие комплименты буду.

— Ой, не ври! У него чуть инфаркт не случился, коньяком лечились. И ты хочешь сказать, что Павел Иванович ни словом не обмолвился?

Тут Серж хотел проделать со мной одну из своих шпионских штучек: на секунду задумался, погрузился взглядом в мои зрачки и ласково, как о чем-то не важном, поинтересовался:

— А ты не хочешь сама мне рассказать более подробно?

— Не надо! — Я помахала перед его носом пальцем. — Не надо меня гипнотизировать. Тут не явочная квартира. Пароль — отзыв. У вас продается славянский шкаф? Штирлиц живет этажом ниже.

— Кэти, я тебя не понимаю.

Я сама себя плохо понимала. Очевидно, начался психоз беременных: только что лебезила перед человеком, а сейчас готова покусать его.

— Нет, а как, ты предполагал, я должна была вести себя? Узнаю, что ты.., что у тебя не в порядке с биографией, а наутро ты смываешься. Я, рядовая законопослушная гражданка, что? Должна была идти доносить на тебя? Сухари сушить? Слезами обливаться?

— Кэти, мне очень нравится твоя тетя.

— При чем здесь моя тетя?

— Ты сейчас на нее похожа. — Серж говорил, а сам притягивал меня к себе, устраивал на груди и забирался носом в мои волосы. — Родная моя, я виноват тобой, то есть над тобой.

— Оговорки по Фрейду, — буркнула я.

— Ты оставалась в безопасности, а там моя помощь была настоятельно.

— Тебе грозила опасность? — Меня снова шарахнуло в другую эмоциональную плоскость.

— Никогда! Никогда не думай, что мне может грозить какая-то опасность. Нельзя строить отношения на страхе, жалости или ожидании провала. У меня бумажная работа, перекладываю бумажки из одного файла в другой. Ты меня простила?

— Так быстро? И не надейся. Ты мне должен ответить на тысячу вопросов.

— Знаю, и отвечу на все, которые возможно. Еще замучаю тебя рассказами о разных странах и событиях. Но сейчас мне хочется мечтать о нас с тобой, строить планы или просто оставить все, как есть, и радоваться моменту.

— Ответь мне только на один вопрос. Когда Павел Иванович услышал, что я зову тебя Сержем, он сразу взял это на заметку. Но и сам один раз назвал тебя этим именем. Что оно значит?

— Это был мой рабочий псевдоним. Я подписывал им свои сообщения в Центр. Всегда хотел спросить: как это имя пришло тебе на ум?

Серж не помнил, что сам проговорился!

Я не стала ему напоминать и отделалась шуткой — мол, это имя ему подходит из-за серого цвета глаз.

— В этом году, — мечтал Серж, — на Рождество мы уже не сможем выбраться в Европу. Но в следующем обязательно. Куда бы ты хотела, в Париж или в Рим?

— Никуда я в следующем году на Рождество не попаду.

— Почему?

— Потому что я беременна — а-а-а! — Я завопила от боли: Серж так сжал мои пальцы, что они чуть не хрустнули.

Я отодвинулась от него и стала трясти пальцами в воздухе. Едва не покалечил меня!

— Прости, Кэти, прости!

Молния все-таки ударила. Но поразила не меня. Куда подевалось умение Сержа владеть собой? Лицо его побелело, вытянулось. Он выглядел растерянным, глуповатым и.., и безумно счастливым.

— Кэти! Ты подаришь мне ребенка? — Он попытался взять мои руки в свои, но я их спрятала и отодвинулась в сторону.

— Почему это тебе? — пробормотала я.

— Нет, конечно, нам, нам. Я плохо выразился.

Серж поднялся и стал лихорадочно ходить по комнате.

— Кэти, а ты можешь родить не одного, а нескольких детей? Не сразу, естественно, а постепенно?

Ага, постепенно! Серж претендует на моих детей!

Он уже насчитал двух мальчиков и двух девочек. Я никогда не задумывалась о таком количестве, но братик и сестричка — это, кажется, здорово. Господи, куда меня несет?

Тут хоть бы одного родить.

— Перестань мелькать у меня перед глазами, — сказала я. — Не могу сосредоточиться и подумать.

— Ты хочешь подумать, как мы оформим гражданский брак? — Серж присел на диван рядом со мной и осторожно взял мои руки.

Значит, речь идет о гражданском браке.

Впрочем, минутку, он мог сказать одно, а думать совсем другое.

— Что ты имеешь в виду, говоря «оформим гражданский брак»?

— В ближайшее время пойдем в мэрию и оформим гражданский акт.

— Нас только и ждали в мэрии. Это место называется ЗАГС. А гражданский брак, когда люди живут не расписываясь.

— «Не расписываясь» нам не подходит.

— Почему?

Серж молча смотрел на меня. Такой всех детей у меня заберет и материнских прав лишит. Нет, это и его дети одновременно, конечно.

— Кэти, ты пойдешь со мной в ЗАГС, даже если мне придется тебя изнасильничать.

Увидев, как вытянулось у меня лицо, Серж выругался:

— Дьявол! Я имел в виду — на поводке, как Рэя. Я почти тебя не пугаю.

Это «почти» предполагало обман, шантаж, подкуп и прямое насилие — словом, действия исключительно заманчивые, коль их выполняет Серж.

— А я тебе подарочек купила. Отгадай какой.

— Подарок — это замечательно. Но не пытайся сменить тему разговора, Кэти!

— Мне надо подумать. — Я опустила глаза, чтобы не быть уличенной в благородном желании помучить суженого.

Если быть откровенной с самой собой, то я получила то, на что в глубине души рассчитывала. Но обидно сдаваться быстро.

— Вот медведи, например… — начала я, но Серж перебил:

— Кэти, мы не медведи. Ты не найдешь аргументов против, как я не могу вместо тебя…

Он не нашел слов и показал на свой живот, прижав к нему руки, а потом отведя их вперед и показывая большое пузо.

— Очень доходчиво, — похвалила я.

— Значит, ты согласна?

— С чем? — тянула я время.

— Кэти, не зли меня, пожалуйста, когда я могу быть таким счастливым.

Серж достал из чемодана маленькую бархатную коробочку. Он открыл ее и протянул мне. Внутри лежало кольцо с бриллиантом.

— Совершенно равнодушна к драгоценностям, — вырвалось у меня.

— Очень хорошо, — он вытащил кольцо и надел на мой палец, — у меня будет выгодная жена и экономия денег. Кэти! Я не хочу и не могу принуждать тебя говорить, что ты любишь меня. Ты никогда этого не сказала и.., и не важно. Моей любви хватит на двоих, троих — на целый полк. Так сложились обстоятельства, для меня они сложились очень счастливо, что мы должны пожениться. Потому что у мужа больше прав и возможностей оберегать свою жену, потому что женщина в семье более обороносна, тьфу ты, ну, похожее слово, потому что дети должны иметь настоящего отца, потому что.., дьявол, есть тысячи причин, по которым мы должны пожениться, даже если ты не испытываешь ко мне…

— Я испытываю.

— Что? — Серж опять попытался сломать мне пальцы, но вовремя спохватился. Кэти! — простонал он. — В моей жизни было немало сложных моментов, но, кажется, я никогда не нервничал так, как в эту минуту.

— Я люблю тебя, Серж. Я хочу выйти за тебя замуж и готова родить тебе детский сад.

Серж прикинулся глухим и заставил меня повторить это десяток раз. Я сказала ему на правое ухо, потом на левое, я сказала по очереди его глазам, его лбу, я прошептала его губам. Он всегда добивается того, что хочет.

А я еще норовлю действовать с перевыполнением плана.

Наверное, я никогда не привыкну, что моего мужа в жизни зовут не Серж. Даже в ЗАГСе, когда заведующая, строгая и проникнутая важностью момента женщина, спросила меня, хочу ли я взять в мужья Александра Хворостова, я быстро ответила:

«Нет!» Потом, конечно, поправилась: «То есть да, хочу». Серж хитро улыбнулся, а заведующая решила, что он берет в жены девушку с приветом.

Примечания

1

Место! Сидеть! (исп.)

2

Дорогой! О господи! (исп.)

3

М. Цветаева.

Content

Наталья НЕСТЕРОВА

ДЕВУШКА С ПРИВЕТОМ

Примечания