Юкио Мисима

ШУМ ПРИБОЯ

глава первая

Утадзима — островок небольшой и по населению, и по размерам. В окружности едва достигает одного ри, а живет на нем около тысячи четырехсот человек.

На острове есть два красивых места.

Первое — храм Хатидай на северо-западе самой высокой горы острова, с великолепным видом на бухту Исэ.

На севере лежит полуостров Тита, а на северо-востоке — полуостров Ацуми. На западе, со стороны рисовых наделов на склонах горы Удзи, виднеется городок Ёккаити.

Если подняться по каменной лестнице до ворот, охраняемых заморскими каменными львами, то примерно на двухсотой ступени, как в стародавние времена, перед нашим взором предстанет бухта Исэ. Раньше символами ворот были две сосны на подходе к храму. Они так и назывались — «сосны тории». Их ветви живописно обрамляли морской пейзаж, но несколько лет назад деревья высохли.

Когда сосновые ветви покрываются новой хвоей, весенняя морская трава окрашивает прибрежные воды в красновато-коричневый цвет. В это время года с северо-запада непрерывно дует муссон, поэтому здесь довольно прохладно, чтобы любоваться красотами.

В храме Хатидай поклоняются богу Ватацуми. Рыбаки издревле верили в бога морей. Они приносят в храм дары и молятся, чтобы море было спокойным, а корабли — невредимыми.

В храме хранится шестьдесят шесть медных зеркал, среди которых — зеркало восьмого века. В Японии сохранилось всего шестнадцать зеркал эпохи Рикутё. На обратной стороне выгравированы лесные звери — бурундуки и олени. Предание гласит, что в древности звери пришли на Японские острова из лесов Персии, преодолев континенты и моря.

Еще одно красивое место на острове — маяк недалеко от вершины Восточной горы.

Внизу под обрывом, в узком проливе Ирако, соединяющем Тихий океан с бухтой Исэ, непрестанно шумит морское течение. В ветреную погоду волны пролива грохочут бурно, неистово. Через пролив тянется полуостров Ацуми. На его пустынном каменистом побережье, на мысе Ирадзаки, стоит маленький безлюдный маяк.

С этого маяка Тихий океан виден как на ладони. Если кинуть взгляд на северо-восток, через залив Ацуми, особенно в те дни, когда дует сильный западный ветер, можно любоваться, как на рассвете во всем своем великолепии возвышается, затмевая другие горы, Фудзияма. Когда через пролив Ирако в порты Нагоя и Ёккаити заходят пароходы, смотритель маяка, едва взглянув в подзорную трубу, тотчас распознает названия судов.

Сейчас в объектив его подзорной трубы попало грузовое судно. Два матроса, переминаясь с ноги на ногу, разговаривают друг с другом.

Через некоторое время в порт входит английское судно. В трубу отчетливо видны две крохотные фигуры, кидающие на верхней палубе кольца.

Смотритель маяка сидит в сторожке за столом и записывает в вахтенный журнал время прихода и отхода судов, их курс и позывные. Сведения эти он передает телеграммой в порт, грузовладельцам.

После полудня солнце заходит за Восточную гору и маяк погружается в тень. В ясном небе высоко над морем кружит коршун.

Сначала он слегка выгибает одно крыло, как бы ощупывая воздух, затем — другое. Кажется, что он собирался спуститься, но передумал, отпрянул назад и, расправив, словно паруса, крылья, взметнулся ввысь.

На закате из деревни вышел молодой рыбак с огромным палтусом в руке. Он торопился на маяк.

Юноше, высокому и стройному, было всего восемнадцать лет, он только в позапрошлом году закончил школу. Мальчишеское лицо, губы обветренны, нос — как у всех жителей острова. Правда, он не был таким смуглым, как сверстники, а карие глаза его были ясными. К одаренности это не имело никакого отношения, да и в школе он не блистал успехами. Просто он рыбачил, и море высветлило его глаза.

Сегодня он целый день проходил в рыбацкой одежде — в штанах и грубом свитере, доставшихся в наследство от покойного отца.

Юноша прошел через опустевший школьный двор, поднялся по склону горы, где стояло водяное колесо. Каменная лестница вывела его на задворки храма Хатидай. На ветках персиковых деревьев в сумерках белели цветы. До маяка отсюда неспешным шагом — минут десять.

Дорога была крутой. Люди, не привыкшие ходить по ней, спотыкались даже днем, однако юноша мог бы ловко перешагивать через камни и сосновые корневища даже с закрытыми глазами. Вот и сейчас, задумавшись, он ни разу не споткнулся.

Катер «Тайхэй», на котором работал юноша, вернулся в порт Утадзимы только на закате. Каждый день хозяин катера заводил мотор и вместе с юношей и еще одним пареньком отправлялся на лов. Сегодня они вернулись в порт, перегрузили улов в кооперативную лодку, потом вытащили катер на берег. По пути домой юноша решил заглянуть на маяк, потому и прихватил для смотрителя рыбину. Над побережьем смеркалось, раздавались возгласы рыбаков, которые вытаскивали на берег свои лодки.

К стоявшей на песке массивной деревянной раме соробан прислонилась незнакомая девушка — отдыхала. Когда на берег лебедкой вытащили моторку, на дно лодки стали укладывать снасти, которые нужно было отвозить по частям в Камигату. Девушка отнесла раму, вытерла лоб. Ее щеки пылали. Холодный западный ветер становился порывистым. Девушка подставляла ему раскрасневшееся лицо. Казалось, она наслаждается ветром, раздувающим ее волосы. На ней был ватник без рукавов, на руках — грязные перчатки, а цвет лица — здоровый, как у других женщин. Ее глаза были ясными и спокойными. Она пристально смотрела на море, над которым в уже черневших облаках медленно угасало солнце.

Юноша напряженно пытался припомнить ее лицо. На Утадзиме все жители знают друг друга, поэтому чужого человека видно с первого взгляда. Однако по одежде не скажешь, что девушка не из их деревни. Она стояла в стороне, глядя на море, — только этим и выделялась среди других женщин.

Юноша нарочно прошел рядом с девушкой. Он разглядывал незнакомку почти в упор, словно ребенок, нашедший любопытную вещицу. Девушка не удостоила его вниманием — лишь хмуро смотрела на море.

Удовлетворив свое любопытство, юноша быстро пошел дальше. Он поднимался по горной дороге к маяку, а сам по-прежнему думал о незнакомке. Только сейчас его щеки вспыхнули от стыда.

Он постоял среди сосен, окинул задумчивым взглядом море, прислушался, как грохочет внизу прибой. Луна еще не взошла, море темнело. Из суеверия он обошел Ведьмину гору стороной. У местных жителей бытовало поверье, что здесь живет злой дух в облике женщины. Наконец юноша увидел в окнах сторожки яркий свет. В деревне теперь всегда было темно — генератор давно вышел из строя.

Из благодарности он часто приносил рыбу смотрителю маяка. Два года назад он мог провалиться на выпускных экзаменах. Его мать познакомилась с женой смотрителя, когда ходила собирать сосновую хвою вблизи маяка. Она пожаловалась, что едва сводит концы с концами, а тут еще сына могут оставить на второй год. Женщина поговорила с мужем, тот встретился со своим приятелем — директором школы. Парню повезло, и экзамены он сдал.

Юноша окончил школу, подался в рыбаки. Обласканный смотрителем и его женой, он часто приносил им на маяк что-нибудь из улова.

Дом смотрителя был казенным, и при нем имелся небольшой огород. Дальше начиналась выщербленная бетонка, что вела прямиком на маяк. За стеклянной дверью кухоньки двигалась тень хозяйки. Видимо, готовит ужин. Юноша окликнул ее с улицы, и хозяйка открыла дверь.

— А, Синдзи-сан!

Юноша молча протянул рыбу, хозяйка взяла ее и громко сказала:

— Отец, Кубо-сан рыбу принес!

Из дальней комнаты послышался добродушный голос смотрителя:

— Спасибо, спасибо! Заходи, Синдзи-кун!

Юноша нерешительно остановился на пороге. Палтус уже лежал на большой эмалированной тарелке. Рыба слабо шевелила жабрами, из которых по белому костистому телу сочилась кровь.

глава вторая

На следующее утро Синдзи снова вышел в море с рыбаками. Небо еще было затянуто белой предрассветной дымкой.

Чтобы добраться до места лова, обычно уходило около часа. На парне был свитер, поверх него — черный резиновый передник; на ногах — резиновые сапоги до колен, на руках — резиновые перчатки. Он стоял на баке и, всматриваясь в Тихий океан под серым утренним небом, вспоминал вчерашний вечер: как возвращался домой с маяка, как укладывался спать.

…Мать и младший брат, дожидаясь его возвращения, сидели у печки в маленькой кухоньке с тусклой лампой под потолком. Младшему брату исполнилось двенадцать. Их отец погиб от пули в последний год войны, и, пока Синдзи не стал рыбаком, мать одна содержала семью, зарабатывая на жизнь ловлей жемчуга и губки.

— Уцунага-сан обрадовался?

— Да, очень! Приглашал зайти на чашечку какао.

— Что такое какао?

— Что-то вроде супа из красной фасоли.

Мать ничего не понимала в кухне. Она умела приготовить сасими, разные соленья, сварить или поджарить неразделанную рыбину. На тарелке лежал сваренный целиком морской петух, пойманный сыном. На зубах Синдзи скрипел песок — мать плохо промыла рыбу.

Синдзи надеялся, что за ужином мать проговорится о той незнакомке с побережья. Однако мать была не из тех, кто любит жаловаться на житье и слушать сплетни односельчан.

После ужина он повел младшего брата в деревенскую баню, где тоже мог услышать что-нибудь о девушке. Время уже было позднее, и в бане плескалось несколько человек. Вода в офуро была грязной, в помещении эхом отдавались низкие грубые голоса. Начальник почты и бригадир рыболовецкой артели сидели в офуро и дискутировали о политике. Братья молча кивнули им и пристроились с краю. Сколько ни прислушивался Синдзи к разговору, они ни единым словом не обмолвились о незнакомке. Вскоре младший брат вылез из офуро. Синдзи поплелся за ним, спросив, что за спешка. Брат без обиняков признался, что сегодня стукнул бригадирского сына по голове, когда они сражались на мечах, и тот разревелся.

Синдзи обычно засыпал легко, стоило лишь положить голову на подушку, но этой ночью его что-то грызло, и он несколько раз просыпался. Он никогда в жизни ничем не болел, поэтому подумал: «Не захворал ли?»

На следующее утро его вновь охватило странное беспокойство. Однако за привычной работой, которой Синдзи отдавался всеми силами, он не заметил, как успокоился вновь. Перед ним простиралось бескрайнее море. Работал движок, катер мелко трясло. Резкий утренний ветер хлестал юношу по щекам.

Огни маяка на обрывистом правом берегу уже погасли. В проливе Ирако пенились волны, ярко-белые брызги долетали до деревьев, окутанных весенним утренним туманом. Катер «Тайхэй» мягко пересекал морской водоворот. За рулем стоял опытный бригадир. Если бы через пролив проходило большое судно, пришлось бы идти узким фарватером между двумя подводными рифами, над которыми всегда бурлят и пенятся волны. В этом месте стоит много ловушек на осьминога. На волнах покачивались поплавки.

На Утадзиме большей частью промышляют осьминога. Путина начинается зимой и закапчивается весной, в неделю весеннего равноденствия. Вода в бухте Исэ холоднеет, осьминог уходит на глубину в Тихий океан. Больше ловить нечего.

С тихоокеанской стороны острова была отмель. Опытные рыбаки знали на ощупь каждый участок морского дна и промышляли там, как в собственном огороде.

— Морское дно мутное, а мы как слепые массажисты, — говорили они.

Они выбирали направление по компасу или ориентировались по горам на отдаленном мысе. По расположению лодок определяли рельеф морского дна, где стояли сотни ловушек. Веревками их привязывали к поплавкам, и те покачивались на поверхности. И бригадир, и рулевой были опытными рыбаками, поэтому вся тяжесть работы ложилась на их плечи. Синдзи вместе с напарником тоже старался как мог.

От морских ветров лицо бригадира Оямы Дзюкити огрубело. Загар проникал даже в глубокие морщины, в изрезанные руки въелась грязь. Бригадир держался спокойно, смеялся редко, никогда не повышал голоса, если сердился или отдавал распоряжения.

Если во время лова переходили на другое место, Дзюкити заводил мотор обеими руками, весел из воды не вынимал. В открытом море рыбаки иногда подплывали друг к другу перекинуться парой слов. На новом месте Дзюкити убавил скорость и кивнул Синдзи, чтобы тот смотал приводной ремень на валик. Пока катер шел на малой скорости между буями, оба юноши по очереди вытаскивали линь с ловушками и наматывали его на шкив. Если отяжелевший от воды линь постоянно не перехватывать, он может выскользнуть из рук и уйти под воду, поэтому требовался крепкий напарник. Сквозь облака на горизонте пробивались слабые лучи солнца. Вытянув над водой длинные шеи, плавали бакланы. Все скалы на южной стороне Утадзимы побелели от их помета.

Ветер усилился, похолодало. Синдзи наматывал линь на шкив, глядя в темно-синее море. Казалось, парня переполняла энергия. Шкив продолжал крутиться. Линь был прочным и холодным, от него во все стороны летели ледяные брызги. Вскоре появились ловушки цвета красной глины. Если ловушки оказывались пустыми, его напарник Тацудзи проворно выплескивал из них воду и, почти не касаясь шкива, снова стравливал линь в море.

Синдзи стоял на носу катера и, широко расставив ноги, вытягивал из моря ловушки. Улова не было ни в одной. Юноша напрягался изо всех сил, однако и море не уступало — возвращало пустые ловушки, словно в насмешку.

Они прошли уже метров двести. Синдзи тянул линь, Тацудзи выливал из ловушек воду. Дзюкити оперся о весло и молча наблюдал за работой парней.

Спина у Синдзи стала мокрой. Капельки пота блестели у него на лице, щеки горели. Постепенно солнце стало рассеивать облака.

Не глядя на море, Тацудзи складывал ловушки вверх дном. Когда Дзюкити остановил шкив, Синдзи бросил взгляд на ловушки, впервые за все время. Тацудзи пошарил в одной деревянной палкой, но оттуда ничего не выпало. Он потыкал еще раз. Нехотя, словно спросонья, изнутри выскользнул осьминог и присел, подогнув щупальца. Хлопнула крышка садка рядом с машинным отделением. И первый осьминог шумно обрушился на дно.

Катер «Тайхэй» промышлял осьминогов до полудня. Поймали всего пять штук. Ветер унялся, выглянуло солнце. «Тайхэй» пересек пролив Ирако и вернулся в бухту Исэ. Ловить здесь было запрещено, но рыбаки все-таки не гнушались порыбачить тайно.

Обычно ловили так: в ряд цепляли на линь крепкие крючки и прочесывали морское дно, словно граблями. Лини со множеством крючков прикрепляли параллельно друг другу к канату, который опускали в море. За один раз они поймали четыре плосколоба и три «морских языка». Синдзи голыми руками снимал рыбу с крючков. Сначала плосколоб белым брюхом плыл на поверхности, но через мгновение шлепнулся на палубу и замарал ее кровью. В гладеньких глазах рыбы, упрятанных под кожные складки, и на мокром черном туловище отражалось голубое небо.

Настало время второго завтрака. Дзюкити расположился на люке машинного отделения и стал готовить сасими из только что пойманного плосколоба. Разделил его на троих на крышке алюминиевой коробки для завтрака, из бутылочки полил мясо соевым соусом. Трое рыбаков взяли коробочки с завтраком: вареный ячмень с рисом и три кусочка маринованной редьки. Лодку слегка покачивало на волнах.

— Знаете, старик Тэруёси Мияда снова вызвал к себе дочь?

— Нет, не знаю!

— Я тоже не слыхал!

Юноши повернули головы. Дзюкити продолжал:

— У старика Тэруёси четыре дочери и один сын. Три дочери уже замужем, а четвертая, красавица, была ныряльщицей на Старом мысе, на полуострове Сима. Но единственный сын старика, Мацу, умер в прошлом году от какой-то болезни в груди. А жена у него умерла еще раньше. После этого Тэруёси так осунулся. Вот он и пригласил Хацуэ к себе жить и даже собирается принять зятя под свою крышу. Хацуэ выросла красавицей. Видная девушка. А вам она как, парни? Поженихаться не хотите?

Синдзи и Тацудзи переглянулись и рассмеялись. Загар на лицах парней не мог скрыть их смущения.

Когда бригадир рассказывал о дочери Тэруёси, Синдзи представлял ту незнакомку на берегу. «Я же беден», — подумал он и поник духом. Он не мог позволить себе даже мечтать о дочери богатого старика Тэруёси. В деревне старик славился седой бородой, которая часто тряслась от его гнева. Тэруёси владел большими грузовыми судами «Весенний ветер» и «Утадзима» — они работали во фрахте на грузовой линии «Ямакава».

Синдзи размышлял здраво. Он понимал, что ему, восемнадцатилетнему парню, еще рано думать о девушках. В городе у молодежи много сомнительных соблазнов, но на острове не было ни игральных автоматов, ни питейных заведений. Даже ни одной официантки не водилось. Поэтому все мечты юноши были бесхитростны. Он мечтал о своей парусно-моторной лодке, на которой будет вместе с братом заниматься прибрежными перевозками.

Вокруг Синдзи простиралось безбрежное море, но фантазии в нем оно не будило. Море для рыбаков — что земля для крестьян. Правда, вместо рисовой рассады и ячменя там шелестели пенные волны, словно молодая поросль на вспаханных землях. На море проходила вся жизнь рыбаков.

На горизонте, пылавшем вечерними облаками, появился неизвестный океанский лайнер. Именно на нем теперь остановился потрясенный взгляд Синдзи. Корабль шел из дальних неведомых стран, о которых юноша никогда и не помышлял. Знания юноши об огромном мире были сродни далеким смутным раскатам грома.

Синдзи сидел на корме скрестив ноги. Его голова была повязана белым полотенцем. Рядом сушилась маленькая морская звездочка. Он отвел взгляд от алевших на горизонте облаков.

глава третья

В тот вечер Синдзи отправился на очередное молодежное собрание. Раньше молодежные пансионы назывались ночлежками, но теперь их переименовали. Однако по-прежнему многие молодые люди предпочитают собираться всей компанией по ночам в убогих комнатенках на побережье, а не ночевать у себя дома. О чем они там только не говорят — о гигиене и образовании, о спасении тонущих кораблей и подъеме затонувших, о фестивале львиных масок на Дне поминовения усопших. В общем, молодежь примеряет на свои плечи заманчивые тяготы взрослой жизни.

В закрытых ставнях свистел морской ветер, время от времени неожиданно вздрагивала лампа, и свет в комнате мигал. Казалось, ночное море вплотную подступает к общежитию: волны прилива грохотали совсем близко, заглушая разговор ребят. Иногда на их веселых лицах, освещенных тусклой лампой, возникало беспокойство, но оно вскоре сменялось бравадой.

Вошел Синдзи. Под лампой на корточках сидел паренек — товарищ подстригал его ржавой машинкой. Синдзи улыбнулся, присел на пол у стены и обхватил руками колени. Как обычно, он молча слушал беседы друзей.

Молодежь хвасталась сегодняшним уловом, громко смеялась, без всякого стеснения отпуская крепкие словечки. Кто-то самозабвенно читал журнальную подшивку за прошлый месяц.

Другой парень с интересом разглядывал комиксы. Если юмор не доходил до него сразу, его не по возрасту большая и костлявая рука придавливала эту страницу, и спустя минуты три он взрывался от хохота.

Сплетничали о незнакомке. Один паренек с кривыми зубами рассмеялся во весь рот:

— А знаете, что говорят о Хацуэ…

Синдзи не расслышал… Обрывки слов, шепот. Смех заглушил все подробности. Его сердце неприятно задело одно лишь насмешливое упоминание имени девушки. В груди екнуло, щеки зарделись. Только это и выдало какое-то внутреннее напряжение. Он продолжал сидеть молча, не шевелясь. Настроение испорчено. Синдзи приложил ладони к щекам. Такие горячие — словно чужие. Эти разговоры ранили его самолюбие, и негодование распаляло щеки еще сильней.

Все ждали, когда придет Ясуо Кавамото, девятнадцатилетний вожак молодежной ячейки. Он родился в зажиточной семье, и у него имелся талант увлекать за собой людей. С ранних лет он знал, как произвести впечатление, как выглядеть значительным. На собрания он всегда приходил с опозданием.

Решительно открылась дверь — пожаловал пухлый Ясуо. Лицо его раскраснелось. По всему чувствовалось, что он унаследовал питейную лавку отца. Тонкие брови придавали его лицу хитроватое выражение, хотя в подлости Ясуо никогда не уличали. Он говорил правильно и красиво.

— Прошу прощения за опоздание. Итак, приступим. Сегодня обсудим, чем будем заниматься в следующем месяце, — произнес он, усаживаясь за стол и раскрывая тетрадь.

Ясуо почему-то торопился или, может быть, нервничал.

— На повестке дня у нас следующие мероприятия. Во-первых — создать общество почитания стариков. Во-вторых — для укладки сельской дороги необходимо организовать транспортировку строительного камня. Кроме того, деревенское собрание обратилось к нам с просьбой помочь выкопать канаву для истребления мышей. Этой работой будем заниматься все вместе в штормовые дни, когда нельзя выходить в море. Что касается крысиного яда, то о нем беспокоиться не стоит — его достаточно. Пусть только попробуют эти господа убежать за границу дренажной системы!

Все рассмеялись.

— Ну и дела! — произнес кто-то.

Прежние плановые мероприятия — лекции по гигиене, которые читал школьный врач, и состязание в красноречии — были выполнены. После новогодних праздников молодежь, пресыщенная всяческими торжествами и вечеринками, неохотно принимала новые затеи.

После сообщения вожака начались критические выступления по поводу коллективного издания «Необитаемый остров» — печатного органа молодежной организации. Один книгочей, пытаясь отразить нападки противников, завершил свою речь цитатой из Верлена:

— И со стоном усталым,

В исступленье тупом,

Волны стынущим лбом

Прижимаются к скалам…[1]

— Кто такой Верлен?

— Выдающийся французский поэт.

— Понятно, что французский! Меня интересует, к какому течению он принадлежал?

На этом очередное собрание закончилось. Ребята по привычке препирались друг с другом. Вскоре председатель ячейки поспешил домой. Синдзи не понял, куда он так торопится, и спросил у кого-то.

— Разве ты не в курсе? — ответил тот. — Старик Тэруёси Мияда собирает застолье. Его дочь вернулась.

Синдзи на вечеринку никто не приглашал. Сначала он шел домой с другом, оживленно болтая обо всякой чепухе, но вскоре, как обычно, оказался один. Его путь лежал вдоль побережья до лестницы к храму Хатидай. На склоне громоздились дома. Свет горел только в доме Мияды. Лампы у всех хозяев были одинаковыми. Признаков большого веселья не наблюдалось. Юноша представлял себе, как чувствительное пламя освещает лицо девушки, ее спокойные брови; слегка вздрагивает тень от длинных ресниц на ее щеках…

Синдзи подошел к нижним ступеням, бросил взгляд на белую каменную лестницу под выщербленной тенью сосен. Его гэта стучали деревянными подошвами. У храма не было видно ни одной человеческой тени. У священника свет уже погасили.

На одном дыхании преодолев двести ступеней и оказавшись перед храмом, юноша благочестиво склонил голову. Его грудь тихо вздымалась. Он бросил десятийеновую монету в ящик для пожертвований. Немного подумав, опустил еще одну. Потом хлопнул в ладони, и храм отозвался эхом. Юноша стал молиться:

— Боги, молю вас о спокойном море, хорошем улове, о процветании деревни! Мне еще мало лет, так помогите мне набраться опыта и мастерства. Когда-нибудь мне придется выходить в море самостоятельно, поэтому дайте мне хорошую лодку, хорошую погоду, тихое море! Сохраните от болезней милую матушку и младшего брата! Оберегите маму от опасностей, когда она снова будет погружаться в морские глубины, чтобы ее не схватила судорога! И еще, может быть, не вовремя, но есть у меня одна просьба к вам, мои боги: помогите мне встретить девушку, красивую и хорошего нрава! Например, как дочка старика Тэруёси Мияды…

Поднялся ветер, разбудил сосны. Ветви всполошились. Ветер ворвался во мрак храма. Из глубины донеслось величественное эхо, словно сам бог моря одобрительно отзывался на молитвы юноши.

Синдзи запрокинул голову к звездному небу, глубоко вздохнул. У него мелькнула страшная догадка:

— А вдруг боги рассердятся на такую своевольную молитву и нашлют на меня небесную кару?

глава четвертая

Прошло полтора месяца. Дни стояли ветреные. Ревели и высоко вздымались волны, разбиваясь о портовую дамбу. Море вскипало белыми пенистыми гребнями.

Потом прояснилось. Однако из-за сильного ветра рыбаки продолжали «сушить весла». Мать велела Синдзи забрать хворост, который она собрала на вершине сопки, у развалин военного наблюдательного пункта. Мать приготовила там вязанку хвороста и перетянула ее красным лоскутом. До полудня молодежь возила строительный камень, и только после работы Синдзи пошел за хворостом.

Взвалив на спину носилки, он вышел из дому. Дорога лежала мимо маяка. Когда Синдзи обходил стороной Ведьмину гору, неожиданно унялся ветер. Юноше показалось, что ветер заигрывает с ним. Дом смотрителя стоял погруженный в полуденный сон. Из сторожки доносилась музыка по радио, сам смотритель сидел за столом. Синдзи запыхался, пока взбирался по крутому склону. Сквозь ветви сосен виднелись горы.

Вблизи не было ни людей, ни собак. Местные жители поклоняются богу Убусунагами — покровителю этих земель. Наделы на склонах здесь неширокие, поэтому рабочий скот не используется. Из домашней живности крупнее кошек никого не держат. Лениво помахивая хвостами, кошки прохаживались по вымощенным улочкам между рядами домов или отсиживались в тени.

Юноша поднялся на вершину. Это было самое высокое место на острове, но травы и вечнозеленый кустарник закрывали вид. Из-за кустарника доносился шум волн. Травой поросла даже дорога, сбегавшая отсюда на юг, к развалинам наблюдательного пункта. Чтобы добраться до него, предстояло пройти немало.

Вскоре в сосновой роще среди дюн показалось трехэтажное железобетонное сооружение. Белые развалины грозно возвышались среди безмолвного пейзажа. Люди не любили бывать в этих местах. Раньше на балконе второго этажа стоял солдат с биноклем. Когда орудия пристреливали по мишеням на средней горе напротив пролива Ирако, он проверял результаты попаданий и докладывал в штаб. Так протекала солдатская служба до середины войны, а потом со склада неизвестно куда стало пропадать продовольствие. Солдаты всю вину сваливали на лис да оборотней.

Юноша заглянул на первый этаж здания. Там лежала целая груда сосновых веток. Видимо, первый этаж когда-то приспособили под кладовую. Окно с неразбитым стеклом было довольно маленьким. В слабом свете Синдзи приметил вязанку с хворостом. К одной веточке была прицеплена красная тряпица с его именем — «принадлежит Кубо». Иероглифы были намалеваны неумелой рукой.

Синдзи перевязал хворост, положил на носилки. Поклажу взвалил на спину. Он давно здесь не бывал. Жалко возвращаться, не осмотрев здание, поэтому Синдзи снова положил вязанку на пол и поднялся по железобетонным ступенькам.

Наверху послышался слабый звук, будто на камни упала деревяшка. Юноша насторожился. Все тихо. Вероятно, померещилось. Он поднялся по лестнице. В широком окне без рамы и стекол виднелось пустынное море — оно заполняло весь оконный проем. Балкон оказался без железной решетки. На закопченных стенах белели неприличные солдатские надписи.

Синдзи поднялся на третий этаж. Задержал взгляд на разрушенном постаменте. В прежние времена здесь поднимали государственный флаг. На этот раз всхлипы раздались отчетливо. Кто-то плакал. На ногах у Синдзи была спортивная обувь, и он стремительно поднялся наверх, беззвучно вошел в комнату.

И не столько испугался неожиданно возникшей перед ним фигуры, сколько обомлел от удивления. Ведь это Хацуэ! Вся в слезах, она остолбенела от страха. Синдзи не поверил собственным глазам — такая негаданная и счастливая встреча! Они настороженно, с любопытством обменивались взглядами, как два зверька, что встретились в лесу и ждут друг от друга нападения. Синдзи опомнился первым:

— Тебя зовут Хацуэ?

Девушка кивнула. И только спустя некоторое время на ее лице отразилось удивление: «Откуда этому парню известно мое имя?» Но она, кажется, вспомнила юношу, его серьезные черные глаза, пристальный взгляд…

— Не ты ли это плакала?

— Я.

— А чего плакала?

Синдзи спрашивал, словно полицейский.

Вопреки его опасениям девушка торопливо заговорила. Она объяснила, что жена смотрителя по просьбе деревенских девушек открыла кружок по этикету. А она пошла сегодня на первое занятие, но решила сократить путь, стала подниматься на гору Ураяма, подвернула ногу и вдобавок ко всем неприятностям заблудилась.

На их головы упала тень птицы. Сокол-сапсан. Синдзи решил, что это добрая примета. Через некоторое время к нему вернулось мужское самообладание, а язык, застрявший во рту узлом, развязался. Дорога домой лежала мимо маяка, и он предложил девушке проводить ее. Та улыбнулась, не подумав даже вытереть слезы. Ее лицо просветлело, словно небо после дождя.

На Хацуэ были черные шерстяные штаны, красный свитер, красные бархатные таби и гэта. Девушка и юноша поднялись наверх, подошли к бетонному краю крыши. Глядя на море, девушка спросила:

— Что это за здание?

Синдзи остановился поодаль, облокотившись на парапет.

— Это наблюдательный пункт. Отсюда солдаты следили за тем, куда летят снаряды, — пояснил он.

С южной стороны острова было безветренно — мешали горы. Тихий океан, купавшийся в лучах солнца, лежал как на ладони. Над обрывом росли сосны, под ними выступали белые скальные отроги. Прибрежные воды из-за бурых водорослей казались темными. Бурные волны взметали белые брызги вокруг высокой скалы. Синдзи показал на нее пальцем и сказал:

— Вон там Черный остров. Смотри, как волны уносят инспектора Судзуки! Он всегда там рыбачит.

Синдзи был необыкновенно счастлив — с минуты на минуту ему предстоит провожать девушку до самого дома смотрителя. Всем своим нутром он ощущал, как приближается это мгновение.

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказала девушка.

Синдзи, не обронив ни слова, с изумлением посмотрел на Хацуэ. На ее красном свитере наискось через всю грудь красовалась черная полоса. Хацуэ ее тоже заметила: грязную полосу оставил бетонный парапет. Склонив голову, она похлопала по свитеру ладонью. Синдзи с восторгом наблюдал за ее движениями. Казалось, колышутся не девические груди, а забавляются друг с другом два маленьких зверька. Юноша взволнованно следил за мягкими и упругими движениями. Грязь исчезла.

Синдзи пошел впереди, Хацуэ следом. Он слышал, как цокот гэта девушки за его спиной эхом раздается в стенах развалин. Вдруг между вторым и первым этажами звуки ее шагов затихли. Синдзи обернулся. Девушка смеялась.

— Что такое?

— Я замаралась, а ты еще чернее!

— Что такое?

— Да ты почернел на солнце!

Юноша рассмеялся и живо пустился вниз по лестнице. Он едва не ушел с пустыми руками и улыбкой на губах, но вовремя вспомнил о материнской вязанке хвороста.

Только по дороге на маяк Синдзи впервые назвал себя по имени — и то после того, как девушка спросила. Он шел впереди с вязанкой сосновых веток за плечами, она — чуть позади. Назвав себя, он попросил не упоминать его имя и вообще не рассказывать о встрече с ним посторонним. Синдзи хорошо знал, какими болтливыми бывают односельчане. Хацуэ обещала помалкивать. У них были основания остерегаться деревенских жителей, которые страсть как любили почесать языки и могли всякого наговорить об их случайной встрече. Теперь их связывала эта тайна.

Синдзи молчал всю дорогу — в его голове ни разу не возникла мысль назначить девушке свидание. Наконец они добрались до горы, на которой возвышался маяк. Юноша объяснил девушке, как спуститься к дому смотрителя, и, решив вернуться окольной дорогой, сказал, что здесь они расстанутся.

глава пятая

До встречи с девушкой невзрачная и бедная жизнь юноши была вполне спокойной, затем все изменилось. Синдзи стал задумчивым. Его терзала мысль, что он нисколько не заслуживает внимания Хацуэ. Прежде он не болел ни корью, ни другими болезнями, был здоровым парнем — мог даже проплыть пять раз вокруг острова и уверенно побеждал своих товарищей в борьбе, — однако он робел перед Хацуэ, не помышляя о том, как привлечь к себе ее внимание.

С тех пор они больше не встречались. Каждый раз, возвращаясь с рыбалки, он рыскал глазами по побережью, замечая иногда ее фигуру. Старательный, всегда занятый работой, он никогда не находил свободной минуты, чтобы хоть словом перекинуться с той девушкой, что когда-то одиноко и задумчиво смотрела в морскую даль, облокотившись на соробан. Вскоре мысли о ней стали утомлять его. В тот день, когда Синдзи решил больше не терзаться размышлениями о девушке, он вновь мельком увидел ее на берегу среди рыбаков.

В больших городах, в отличие от Утадзимы, молодежь познавала уроки любовных отношений по книгам и фильмам. Синдзи же часто вспоминал тот случай, когда остался с девушкой наедине. Те минуты, пока они шли от развалин наблюдательного пункта к маяку, казались ему самыми драгоценными. Впрочем, на ум не приходило ни одной мысли о том, как должен себя вести в подобной ситуации юноша. В глубине души остался осадок недовольства собой или раскаяния: он упустил шанс совершить что-то очень важное.

Приближалась годовщина смерти отца. Всей семьей они собрались на кладбище. Синдзи каждый день уходил в море, а младший брат — в школу. Они решили навестить могилу до того, как оба уйдут по своим делам. Мать взяла цветы и ароматические свечи, и они втроем вышли из дому. Дверь осталась незапертой — на острове никогда не случалось краж.

Кладбище находилось на окраине поселка, на невысоком утесе над морем. Волны прилива подмывали его. Бугристый склон был весь заставлен каменными надгробиями. Из-за рыхлой песчаной почвы некоторые могилы просели или наклонились набок.

Они вышли еще затемно. Со стороны маяка немного посветлело, а над поселком и портом еще нависала ночь. Синдзи шел впереди с бумажным фонариком. Младший брат тащился следом за матерью, держась одной рукой за ее рукав. Протирая сонные глаза, он канючил:

— Сегодня на завтрак хочу четыре охаги.

— Что ты, можно только две! А то еще живот заболит!

— Хочу четыре колобка! — выпрашивал тот.

Рисовые колобки «охаги», которые готовили на День поминовения и День небесного воина,[2] от обычных колобков отличались величиной. Они были такого размера, что впору класть под голову вместо подушки.

Над могилами веял прохладный утренний ветерок. Где-то над океаном занимался рассвет, но прибрежные воды были еще темны в глубокой тени острова. Скорей бы уж бухта Исэ в ложбине гор вышла из мрака.

Каменные надгробия стояли в тусклом предутреннем свете, словно белые парусники на якоре. Кладбище напоминало порт: паруса обвисли, отяжелели и окаменели. Эти паруса никогда больше не наполнит ветер. Вечное безветрие приковало их к этим берегам. Якоря впились глубоко в грунт, их никогда не поднимут из темных глубин.

Все встали перед отцовской могилой, мать поставила цветы, чиркнула спичкой. Ветер погасил пламя. Она сожгла несколько спичек, прежде чем задымились ароматические свечи. Затем велела сыновьям молиться, а сама стала причитать у них за спинами.

В поселке ходила присказка: «Женщина в упряжке, бонза погоняет». Однажды умерла старуха. Ее тело на кооперативной лодке повезли на остров Тоси для судебно-медицинской экспертизы. В трех милях от Утадзимы на них налетел бомбардировщик «В-24». Он бросал бомбы и стрелял из пулемета. В тот день штатный механик остался на берегу, а его заменял неопытный парень. Двигатель постоянно глох. Когда его заводили, поднимались клубы дыма — хорошая мишень для вражеского самолета…

Отец Синдзи стоял рядом с трубой в тот момент, когда ее разнесло вдребезги. У второго рыбака вырвало из орбит глаза, и он умер мгновенно. Третьему изрешетило пулеметной очередью легкие. У четвертого оторвало ноги. Еще одному вывернуло ягодицы, он тоже мгновенно умер от потери крови.

На палубе и в трюме образовалось кровавое озеро. Поверх крови растекался керосин из пробитого топливного бака. Один член экипажа лежал в луже лицом вниз с растерзанными бедрами. Четверо других спаслись — спрятались в холодильнике, в носовом трюме. Человек, стоявший на капитанском мостике, в панике полез через иллюминатор и, на свою беду, застрял в нем.

Из одиннадцати человек команды погибли трое рыбаков, однако ни единая пуля не попала в труп старухи, лежавший на палубе под рогожей. После смерти отца его лодку в море выпускать запретили.

— Отцу тогда было очень страшно, — сказал Синдзи, оглядываясь на мать. — Ведь взрывные волны бьют по голове даже под водой.

Чтобы ловить рыбу на глубине в открытом море под постоянным обстрелом, нужно обладать немалым мастерством и мужеством. У ловцов, как у бакланов, должно быть хорошее дыхание. Они дышат через бамбуковый шест, замаскированный птичьими перьями.

— Страшно-то страшно. Что поделать? Он ведь был рыбак…

Заговорили об отъезде Хироси на экскурсию через десять дней. В его возрасте Синдзи хлебнул нищеты: раньше не могло быть и речи о подобном путешествии. Однако сейчас из его заработанных денег они собрали небольшую сумму на дорожные расходы для брата.

После кладбища Синдзи сразу направился к берегу готовить катер. Мать вернулась домой, взяла завтрак и принесла сыну до отхода в море.

Юноша поспешил на катер. По дороге он услышал обрывки разговора:

— Говорят, Ясуо Кавамото женится на Хацуэ и будет жить в доме ее отца.

У Синдзи заколотилось сердце, в глазах потемнело.

В тот день ловили осьминогов.

До возвращения в порт Синдзи почти ни с кем не разговаривал: погрузился в работу на целых одиннадцать часов. Его молчание ни у кого не вызывало подозрений — он всегда был таким.

На обратном пути, как обычно, к их кооперативному катеру пристало несколько частных лодок, которые называли торговыми. Перекупщики скупали осьминога и всякую рыбу оптом. На металлической чаше весов бился большеголовый морской карась, сверкая чешуей на закатном солнце.

Деньги рыбакам платили каждые десять дней. Синдзи и Тацудзи с бригадиром отправились в контору. За десять дней они поймали около ста пятидесяти килограммов. Чистая прибыль с вычетом комиссионных за продажу, технический износ, а также десяти процентов зарплаты, которые перечислялась в сберегательную кассу, составила 27917 йен. От бригадира Синдзи получил на руки четыре тысячи йен. В начале путины это считалось хорошим заработком.

Юноша, облизнув палец, тщательно пересчитал купюры, расписался в ведомости и спрятал деньги поглубже в карман, под свитер, затем молча откланялся и вышел. У хибати сидели профсоюзный босс и бригадир — они хвастались друг перед другом портсигарами из прибрежной сосны.

Синдзи собирался сразу же вернуться домой, однако ноги невольно свернули к побережью, над которым уже опустились сумерки. Там как раз вытаскивали на берег последнюю шлюпку. Один мужчина крутил лебедку, а второй, усилий которого явно не хватало, помогал тянуть канат. Две женщины, положив счеты под лодку, присоединились к ним, но лодка все равно шла туго. Смеркалось, и поблизости не было видно даже школяров, готовых кинуться подсобить рыбакам. Синдзи решил помочь.

В этот момент одна девушка подняла голову и взглянула на него. Хацуэ! Еще сегодня утром его сердце сжималось от боли. У него пропало желание снова видеться с нею, однако он продолжал идти ей навстречу. Даже в сумерках было заметно, как раскраснелось ее лицо, на лбу сияли капельки пота. Она напряженно смотрела, как вытягивают лодку, ее зрачки тускло поблескивали. Синдзи не мог отвести от нее глаз. Не сказав ни слова, он взялся руками за канат. Тот мужчина, что стоял у лебедки, громко крикнул:

— Взяли! Раз, два!

Руки у Синдзи были сильными — лодка тотчас сдвинулась с места и стала скользить по песку на берег. Женщины забрали с песка свои счеты.

Лодку вытянули, Синдзи пошел домой и уже не видел, что происходило дальше. Хотел было оглянуться, но удержался.

Синдзи открыл раздвижные двери. Пол покрывали красновато-коричневые татами, освещенные тусклым светом. Младший брат лежал на животе под лампой и читал учебник. Мать возилась у плиты. Синдзи прилег на пол прямо в резиновых сапогах.

— С возвращением! — воскликнула мать.

Синдзи нравилось отдавать деньги матери — обычно он протягивал их молча, в свертке. Мать притворялась, что совсем забыла о дне выплаты, сын тоже делал удивленное лицо. Он засунул руку под свитер, нащупал карман. Денег не было. Пощупал другой карман, поискал в штанах. Видимо, выронил на берегу. Не сказав матери ни слова, он выбежал наружу.

После его ухода кто-то постучал в дверь. Мать вышла: в темноте стояла незнакомая девушка.

— Синдзи дома?

— Только что пришел и сразу же куда-то побежал.

— Вот это я нашла на берегу. Здесь написано его имя.

— Ах, правда! Большое спасибо! Наверное, Синдзи пошел искать.

— Я пойду скажу ему.

— Еще раз огромное спасибо.

На побережье было уже совсем темно. Отражения скудных огней островов Тоси и Суга тихо покачивались в море. Вдоль берега, уткнувшись носом в море, выстроились в ряд рыболовецкие суда. В небе ярко мерцали звезды.

Хацуэ увидела силуэт Синдзи. В тот же миг он, нагнувшись, скрылся за лодкой. Кажется, он ее не заметил. Они встретились в тени первой лодки. Юноша застыл, его взгляд был рассеянным.

Девушка объяснила, что деньги она отнесла матери и пришла предупредить его об этом. Она рассказала, как нашла его дом, расспрашивая людей и всякий раз показывая им его сверток.

Юноша успокоился, вздохнул с облегчением. Он улыбнулся, обнажив белые зубы, и те блеснули в темноте. Девушка дышала тяжело. До берега она почти бежала. «Так вздымаются на море волны», — подумал юноша, глядя на ее грудь. С его души вдруг упала тяжесть — впервые за целый день. Юноша осмелел.

— Это правда, что Ясуо Кавамото собирается на тебе жениться? — бесцеремонно спросил он.

Хацуэ рассмеялась. Она заливалась смехом, пока не начала задыхаться. Синдзи хотел остановить ее, но не посмел, а потом догадался положить ей на плечо руку. Продолжая смеяться, девушка повалилась на песок. Нет, его тяжелая рука здесь ни при чем.

— Кто это тебе сказал?

Синдзи присел рядом на корточки, пожал плечами.

Девушка пришла в себя, серьезно посмотрела ему в глаза. И вдруг снова расхохоталась. Синдзи, не отводя взгляда, переспросил:

— Это правда?

— Что неправда, то неправда!

— Я сам слышал эти слухи.

— Нет, неправда!

Оба сидели в тени лодки, обхватив руками колени.

— Ну и насмешил ты меня! Чуть не умерла со смеху, — сказала девушка, прижимая к груди руку.

Саржевое рабочее платье в полоску было просторным и колыхалось на ее груди свободно.

— Аж сердце заболело, — вновь произнесла она.

— Болит?

Синдзи невольно положил руку ей на грудь.

— Если слегка прижать, то становится лучше, — ответила девушка.

В груди у Синдзи громко заколотилось сердце. Они почти прикасались щеками, ощущая жар друг друга. Оба пахли одинаково — морем. Их обветренные сухие губы соприкоснулись, немного солоноватые на вкус. «Как морская трава», — подумал Синдзи и мгновенно отпрянул. Он поднялся, взволнованный первым поцелуем. Синдзи зарделся от стыда.

— Завтра после рыбалки я понесу рыбу смотрителю маяка, — оправившись от смущения, объявил он, глядя на море.

— Я тоже завтра к нему пойду, — ответила девушка, не оборачиваясь.

Они разошлись по разные стороны лодки. Синдзи собрался домой, но девушка из-за лодки так и не вышла. Ее тень упала на песок.

— Ага, вот ты где! — воскликнул юноша.

И в тот же миг стремительно, словно сорвавшаяся с цепи собака, Хацуэ в грубом полосатом платье выскочила и помчалась вдоль берега со всех ног. Вскоре она скрылась из виду.

глава шестая

На следующий день после работы Синдзи пошел на маяк, прихватив для смотрителя пару небольших рыбешек окодзэ. Им в жабры он продел прут. Пройдя мимо храма, Синдзи вспомнил, что забыл поклониться и поблагодарить бога за милость к нему, поэтому вернулся совершить обряд.

Помолившись, он глубоко вздохнул и взглянул на залив. Над ним уже взошла луна. Облака, словно древние божества, проплывали над морем.

Он ощущал гармонию природы, не задумываясь о ней. Казалось, невидимая часть этой божественной природы вошла в него вместе с воздухом и растеклась по всему молодому телу, а шумный прибой огромного моря совпал с ритмом бегущей в его жилах крови. Эти ритмы наполняли его жизнь изо дня в день. В другой музыке Синдзи не нуждался.

На вид рыба, которую он нес, была уродливой: над глазами у нее торчали шипы. Она была еще жива, но не шевелилась. Синдзи раздвинул ей челюсти, рыба дернула хвостом. Синдзи немного убавил шаг, решив, что на свое первое свидание идет слишком быстро.

Хацуэ полюбилась смотрителю маяка и его жене с первых дней, как стала посещать домашний кружок по этикету. Девушка никогда не молчала, считая, что это нелюбезно; все время заливалась смехом, и при этом было заметно, как ее щеки заливает румянец. Она была воспитана, с хорошими манерами, всегда первой спешила ополоснуть чашку после чаепития и помогала хозяйке прибраться на кухне.

У супругов была дочь — она училась в Токио, в университете, и приезжала домой только на каникулы, поэтому они принимали деревенских девушек, что навещали их довольно часто, как собственных дочерей. Они искренне отзывались на все их беды, радовались их удачам.

Смотрителем маяка хозяин работал уже лет тридцать. Внешне он казался суровым. Когда деревенские мальчишки из озорства подкрадывались к маяку, он набрасывался на них с криками — голос у него был громкий, но красивый. Мальчишки боялись смотрителя, однако человеком он был добродушным. Живя одиноко, вдали от всех, супруги полностью утратили представление о человеческом зле. На маяке гостей встречали радушно. У них бывали посетители из самых отдаленных мест, порой не всякий приходил с добрым намерением, однако супруги приветливо встречали каждого, и это отогревало самые ожесточенные сердца. Хозяин частенько говаривал: «У зла короткие ноги, все равно оно дальше добра не уйдет».

Его жена была тоже доброй женщиной. Раньше она учительствовала в сельской школе. За годы жизни на маяке она прочитала немало книг, ее голова была напичкана просто энциклопедическими знаниями. Она бывала в Милане, в «Ла Скала»; едва не стала актрисой в Токио, но однажды вывихнула правую ногу. После долгих споров с мужем она все-таки настояла на том, чтобы стать простой домохозяйкой, и ушла в заботы о нем: то подшивала ему носки, то стряпала что-нибудь. Когда приходили гости, болтала с ними без умолку. Среди деревенских жителей она славилась красноречием. Однако некоторые, не чуравшиеся совать нос в чужие дела, сравнивали ее со своими молчаливыми женами и сочувствовали смотрителю маяка, уважавшему супругу за эрудицию.

Их казенная квартира состояла из трех просторных комнат. Они сияли чистотой. В столовой на стене висел календарь судовой компании, в ирори никогда не скапливалась зола.

В одном углу гостиной стоял столик. Когда не было дочери, его украшала французская кукла; там же, переливаясь на свету, стоял пустой стакан для карандашей из зеленого стекла. За домом у них была установлена даже ванна гоэмон, которая раньше подогревалась машинным маслом, а потом старый обогреватель заменили газовым. У них даже голубенькое ручное полотенце в уборной всегда было свежевыстиранным — не в пример другим домам.

Большую часть дня смотритель проводил возле печи, покуривая латунную трубку. Днем маяк не горел. В сторожке сидел только молодой помощник — наблюдал за прохождением судов.

В тот день в кружке по этикету занятий не было. Ближе к вечеру пришла Хацуэ с гостинцем — завернутым в газету трепангом. На ней были темно-синяя юбка и красный свитер; поверх бежевых хлопковых чулок — красные носки.

Когда она вошла, хозяйка скороговоркой произнесла:

— А вот к синей юбке лучше бы надеть черные носки, Хацуэ-сан.

— Хорошо, — ответила Хацуэ, слегка покраснев.

Она присела на пол возле печи. Вначале возникла неловкость, но хозяйка сумела сгладить ее. В ее речи не звучал тот учительский тон, с каким она говорила на лекциях в кружке. Но когда она прямо спросила: «Есть ли у тебя любимый друг?» — то заметила, как девушка смутилась. Даже хозяин однажды задал бестактный вопрос.

Наступал вечер, и смотритель с женой в два голоса настойчиво предлагали ей поужинать с ними вместе. Хацуэ отказывалась, мол, дома ждет старый отец; но все-таки вызвалась похлопотать на кухне. Она сидела с потупленным взглядом, пунцовая от смущения, и не притронулась даже к сладостям, которые поставили перед ней. Выйдя на кухню, Хацуэ вздохнула с облегчением. Она резала трепанга, напевая народную песню. На острове ее часто исполняли во время праздника «Бон».[3] Бабушка научила ее этому напеву только вчера: «Комод, сундук, футляр для ножниц, подождите, я еще вернусь…»

— Я до сих пор не выучила этой песни, хотя живу на острове третий год, а ты, Хацуэ-сан, уже распеваешь! — воскликнула хозяйка.

— В Оидзаки есть похожая песня, — сказана Хацуэ.

Снаружи послышались шаги.

— Здравствуйте! — раздался из сумерек голос.

Хозяйка выглянула за двери кухни.

— Никак в гости пожаловал, Синдзи-сан? Опять с рыбой! Большое спасибо! Хозяин, Кубо-сан принес рыбу!

— Всегда спасибо! — ответил смотритель маяка, поднимаясь от печи. — Входи, входи, Синдзи-кун!

Синдзи и Хацуэ переглянулись, пока хозяева приветствовали гостя. В тот момент, когда Синдзи улыбнулся девушке, хозяйка неожиданно обернулась и перехватила взглядом их улыбки.

— Вы друг друга знаете? Ну конечно! В такой маленькой деревушке! Тем лучше, заходи, Синдзи-сан! Кстати, из Токио от Тиёко пришло письмо. Она спрашивает о твоем здоровье. Кажется, ты ей нравишься. Скоро она приедет на весенние каникулы. И ты заходи в гости.

Синдзи занес было ногу, чтобы войти, но при этих словах споткнулся на пороге. Хацуэ отвернулась к раковине и больше не оборачивалась. Юноша попятился, чтобы уйти. Его удерживали, но он отказался заходить, поклонился издали и пошел обратно.

— Отец, слышишь, оказывается, Синдзи-сан у нас застенчивый, — посмеиваясь, сказала хозяйка.

В доме звучал только ее смех. И хозяин, и Хацуэ молчали.

Синдзи поджидал Хацуэ в том месте, где дорога сворачивала на Ведьмину гору. Оттуда было видно, как тусклые лучи закатного солнца упали на маяк. И хотя тень от сосен добавляла темных красок в вечернюю палитру, море все еще плескалось в последних отсветах заката. Сегодня над заливом впервые подул восточный ветер. Он дул весь день, однако даже с наступлением сумерек холод не чувствовался. Ветер умирал за Ведьминой горой. Сквозь облака прозрачным одеянием безмятежно струился свет.

На противоположной стороне, охватывая порт Утадзимы, в море вытянулся небольшой мыс. Пенились белые волны — будто пожимали плечами. Время от времени они накидывались на окраину мыса и разбивались. В окрестностях мыса было светлее всего. На его вершине, широко расправив ветви, росла красная сосна. Закатное солнце освещало ее всю. Юноша пристально посмотрел вдаль, его глаза тоже озарились светом. Вдруг сосна потемнела. Через некоторое время высоко в небе почернели облака, и над окраиной Восточной горы проклюнулась первая звезда.

Синдзи услышал, как со стороны дома смотрителя раздался цокот каблуков по каменным ступеням. Мелкие шаги приближались. Синдзи спрятался, решив из озорства напугать Хацуэ. Чем ближе были ее шаги, тем сильнее его охватывало волнение, и вместо того, чтобы напугать ее, он стал насвистывать песенку, которую напевала Хацуэ. «Если восток затянет облаками…»

Выйдя на поворот дороги, огибавшей Ведьмину гору, Хацуэ прошла мимо Синдзи, сделав вид, что не заметила его. Синдзи пустился следом.

— Эй, послушай! Эй!

Девушка не оборачивалась. Юноша молча шел за ней. Дорога становилась круче, сосны отбрасывали глубокую тень. Девушка освещала дорогу маленьким карманным фонариком. Когда она замедлила шаг, Синдзи немного обогнал ее. Вдруг раздался слабый крик какой-то птицы. Луч света выхватил ее из темноты — она перелетала от сосны к сосне. Юноша быстро оглянулся, затем обнял девушку.

Получилось неловко. Он не сказал ни слова — ему было просто стыдно за то, что он сначала спрятался, насвистывал, подавая знаки, а потом кинулся преследовать ее. В собственных глазах он выглядел хулиганом. Со вчерашнего дня его переполняла нежность. Синдзи, словно старший брат, принялся бережно отряхивать соринки с одежды девушки. Смущение прошло. Хацуэ, положив на его крепкие плечи руку, по-детски взглянула на него и обронила фонарик.

Потом наклонилась. Фонарик лежал позади, веером отбрасывая свет поверх выстилавшей землю хвои. Тусклый луч охватывали глубокие сумерки.

— Вот! Он позади нас, — рассмеялась девушка.

— На что ты рассердилась? — спросил Синдзи без обиняков.

— Из-за Тиёко!

— А-а!

— Это ничего не значит?

— Конечно ерунда!

Они шли плечом к плечу, Синдзи держал в руке фонарик. Словно лоцман, он тщательно освещал опасную дорогу.

— Когда-нибудь я заработаю много денег и куплю себе моторку с парусом. Мы с младшим братом будем перевозить дерево с Кисю и уголь с Кюсю. Тогда и матушке моей жить станет легче. А когда состарюсь, вернусь на остров доживать свои дни. Где бы я ни плавал, по каким бы морям ни ходил, я никогда не забуду родного острова. Ведь у нас здесь так красиво! Все жители Утадзимы это говорят. Здесь и жить можно спокойно, и люди самые счастливые на свете — всегда помогают друг другу в беде. После войны уже никто не вспоминает о нашем острове. Какие бы ни наступали времена, у нас не приживаются скверные обычаи. Видимо, само море оберегает нас. От него только добро, а людей оно делает мужественными, открытыми и невероломными. Даже воришка и тот становится честным и трудолюбивым человеком.

Конечно, не все в его речи звучало убедительно и логично. Порой он говорил сумбурно, а иногда становился удивительно красноречив. Хацуэ ничего не отвечала, лишь поддакивая его словам. Ей совсем не было скучно, она доверчиво слушала его, соглашалась с ним, и это радовало парня. Такую серьезную речь естественно было бы завершить благодарением богу моря, но юноша не стал этого делать намеренно, а возможно, и по легкомыслию. В глубокой тени деревьев на дороге им никто не встретился. Синдзи ни разу не взял Хацуэ за руку, у него даже не возникло мысли ее поцеловать. То, что случилось с ним вчера ночью на берегу, было сродни порыву ветра — настолько неожиданно и неподвластно их воле, что они оба не успели ничего понять. Как могло с ними такое случиться? Кое-как они договорились о встрече на стрельбище в следующий выходной после обеда.

Они вышли на задворки храма. Хацуэ ахнула. Синдзи остановился позади. Вся деревня светилась огнями. Похоже на начало какого-то ослепительного и безмолвного праздника. Яркое и ровное свечение нисколько не походило ни на пожар, ни на закопченные фонари. Как бы воскресая из ночной темноты и вздымаясь на волнах, деревня плыла в непроглядном мраке. Наконец исправили и подключили электрогенератор.

На окраине деревни их пути разошлись. Хацуэ спускалась по каменным ступеням, впервые освещенным уличными фонарями.

глава седьмая

Настал день, когда Хироси, младший брат Синдзи, вместе с классом отправился в путешествие в Осаку и Токио. Экскурсия была запланирована на шесть дней, с пятью ночевками. Школьники, прежде никогда не покидавшие остров, были счастливы увидеть большой мир острова Хонсю. Они пришли в восторг от повозки эндзабуро.

— Ого! Какая большая собака тащит за собой уборную! — кричали они.

Многое, что воочию увидели на экскурсии школяры с далекого островка, было известно им только по картинкам из учебников или по рассказам взрослых. Сколько бы они ни напрягали воображение, трудно было представить и электричку, и высокие здания, и метро, и кинотеатры.

Настоящие, а не воображаемые диковины большого города ошеломили их. Теперь на целый год унылой островной жизни хватит разговоров о столичных поездах, шумно проносящихся туда и обратно, о толпах людей…

Перед отъездом на экскурсию в храме Хатидай распродали много оберегов. Сами ни разу не бывавшие в больших городах, родители отправляли своих чад в столицу как на погибель. Экскурсия казалась им авантюрным приключением, хотя их собственная повседневная работа на море была куда опаснее и рискованнее.

Мать Хироси проявила небывалую щедрость: из двух яиц приготовила дорожный завтрак — сильно пересоленный омлет. Положила в портфель фрукты и карамель, однако припрятала их так, чтобы гостинцы можно было найти с трудом.

Из рейсовых катеров ходил только «Камикадзе»,[4] что отправлялся с острова в час дня. Катер тарахтел, как старое корыто. Капитан не любил, когда нарушались установленные порядки. Он прекрасно знал, что если прибудет в Тобу намного раньше отхода поезда, то даром потратит время и деньги. С трудом, однако, он поддался уговорам отчалить пораньше, потому что среди школьников был и его сын.

Школьники с флягами и ботинками на шее заполнили и палубу, и каюты катера «Камикадзе». На пирсе толпились родители — их строгие наставления еще больше пугали учителей, возглавлявших экскурсию. В деревне на острове Утадзима мнение родителей всегда было весомым. Под их влиянием некоторые преподаватели, на кого ложилось клеймо «коммунистов», были вынуждены покинуть остров, другие же продвигались по служебной лестнице, становились завучами или получали звание старшего учителя. Особенной любовью пользовались многодетные женщины.

Погожим весенним днем вскоре после полудня катер тронулся в путь, и родители наперебой стали выкрикивать имена своих чад. На всех школьниках были одинаковые фуражки. Дождавшись, когда лица провожающих стали неразличимы, дети закричали:

— Придурки! Свиньи!

Все дети были в черной униформе. Издалека ярко поблескивали золотые пуговицы и кокарды.

Вернувшись с пирса, мать присела на пол в пустой тихой комнате. В доме даже днем было сумрачно. При одной мысли, что скоро сыновья повзрослеют и начнут уходить в море, мать разрыдалась.

Высадив школьников в порту Тоба на острове Жемчужном, катер вновь обрел свой провинциальный и беззаботный вид. Команда готовилась к возвращению на Утадзиму. На старой паровой трубе, накрытой деревянным ведром, и на крупной рыбе в садке, прицепленном за причал возле носа катера, играли солнечные блики, отраженные волнами. Перед катером высилась серая стена склада с белой надписью «Лед».

В стороне от людей на краю причала, держа в руках сумочку, стояла дочь смотрителя маяка. Тиёко давно не навещала остров и мало общалась с местными жителями. На ней был скромный темно-коричневый костюм, отчего ее лицо без пудры казалось еще неприметнее. Люди находили ее привлекательной, хотя порой в ее взгляде сквозила неприветливость, отчего лицо ее делалось довольно унылым.

Тиёко считала себя некрасивой, поэтому почти всегда пребывала в угрюмом настроении. За годы учебы в токийском университете она стала образованной и воспитанной девушкой. Однако мысль, что она вовсе не красавица, словно бы отпечаталась на ее лице. От этой мысли, которую Тиёко постоянно пестовала в себе, в ее характере развились гордость и самонадеянность, и девушка стала походить на тех, кто никогда не сомневается в своей красоте.

Ее отец, человек добрый, сам того не ведая, давал пищу ее угрюмым мыслям. Он всегда жаловался гостям, что дочь унаследовала от него некрасивые черты. Из соседней комнаты она слышала его откровенные разговоры. «Ну, конечно же, дочь взрослая, на выданье, не красавица, потому страдает. Не без моей вины. Видно, судьба такая».

Кто-то тронул Тиёко за плечо. Она обернулась. На нее смотрел Ясуо Кавамото в кожаной куртке, блестевшей на солнце. Он улыбался:

— С возвращением! На весенние каникулы?

— Да, вчера закончились экзамены.

— А-а, значит, потянуло на домашние хлеба! Накануне по просьбе отца Ясуо ездил по кооперативным делам в управление префектуры, переночевал у родственников в Тобе, которые держали небольшую гостиницу, и сегодня возвращался на Утадзиму. Он был одногодком Тиёко, вращался в обществе, умел говорить по-столичному. В его веселых глазах Тиёко читала: «Эта девушка мне интересна». От такой догадки она съежилась и сникла еще больше. Тиёко очень хотелось взглянуть в глаза мужчины, который скажет: «Я тебя люблю» — как говорят в кино или романах. Но вместо этих слов, разрушив ее мечтания, с палубы катера «Камикадзе» раздался грубый мужской голос:

— Эй! Прихвати футон!

Вскоре она увидела, как подошел какой-то мужчина и взвалил на плечо украшенный арабесками большой сверток, прежде лежавший на причале в тени склада.

— Катер уже отправляется, — сказал Ясуо.

Перепрыгнув с причала на катер, он подал Тиёко руку. Его ладонь была тяжела, словно железо. Руки токийских мужчин намного мягче. Она представила, какое должно быть рукопожатие у Синдзи — тот никогда не подавал ей руки. Заглянув в люк, она увидела в полутемной каюте какого-то человека. С белым полотенцем на шее он лежал на татами. В тот же миг его очки блеснули солнечным светом, ослепив ее.

— Лучше посидеть на палубе. Хоть и прохладно, все равно.

Ясуо и Тиёко спрятались от ветра за капитанский мостик. Они присели на палубу, прислонившись к бухте каната.

— Ну-ка, приподымите свои задницы! — велел молодой и нагловатый помощник капитана, вытаскивая из-под них доску, заслонявшую вход в каюту.

Краска на капитанском мостике облупилась до древесины. Капитан ударил в колокол, и «Камикадзе» отчалил.

Они отошли от дребезжавшего старого движка и стали смотреть на медленно удалявшийся порт Тоба. На мгновение в голове Ясуо образ Тиёко слился с женщиной, тайно предлагающей себя за деньги. Однако он прогнал эту бесстыдную мысль. В деревне сплетничали о его связях с женщинами. Впрочем, он никогда не хвастался и уклонялся от таких разговоров, поэтому о нем пошла молва как о человеке лицемерном.

Тиёко мысленно загадала: «Если эта чайка сейчас взлетит выше башни фуникулера, то…»

В Токио она не ввязывалась ни в какие авантюрные затеи. Каждый раз, возвращаясь на свой остров, она грезила, чтобы с ней приключились такие события, которые как-то изменили бы ее мир. Катер удалялся от Тобы, высокая башня уменьшалась, и чайка могла легко взлететь над ней. Однако башня все еще возвышалась над островом. Тиёко засекла время на ручных часах с красным кожаным ремешком.

«…Если через тридцать секунд чайка взлетит над башней, меня будут ожидать прекрасные события!» — загадала она. Прошло пять секунд. Одинокая чайка, сопровождавшая катер, внезапно взметнулась ввысь и раскинула крылья высоко над башней.

— Что нового на острове? — спросила Тиёко с улыбкой.

По левому борту катера проплыл остров Сакатэ. Ясуо раздавил о палубу сигарету, догоревшую до самого фильтра.

— Ничего особенного. Вот десять дней назад случилась авария, отключили генератор, в деревне снова зажигали лампы. Теперь все наладили.

— Знаю, мама писала.

— Ах вот как? Ну, что еще сказать, какие новости?

Глядя на море, залитое весенним солнцем, он прищурил глаза. В десяти метрах от них к порту промчался катер управления государственной безопасности.

— Да, вот еще. Вернулась дочь Мияды Тэруёси. Ее зовут Хацуэ. Надо сказать, такая красавица!

— А-а!

При слове «красавица» на лицо Тиёко набежало темное облако. Его слова она воспринимала как упрек в свой адрес.

— Тэруёси, кажется, имеет на меня виды. Я ведь второй сын, и в деревне уже поговаривают, что меня сватают за его дочь.

Они миновали остров Суга, и вскоре показались пейзажи большого острова Тоси. Здесь, вблизи двух островов, в самую тихую погоду слышно, как поскрипывают на волнах деревянные суденышки рыбаков. Время от времени выныривали из волн бакланы. В открытом море показалась скальная гряда. Отмель. Ясуо нахмурился и отвел взгляд в сторону. Отмель напоминала о позоре рыбаков с Утадзимы. С давних пор они боролись за право ловить рыбу на этой отмели, но сейчас там промышляли только рыбаки с острова Тоси.

Тиёко и Ясуо встали с палубы. Поверх низкого капитанского мостика они смотрели, когда на морском горизонте появится их остров. Впереди, словно таинственный шлем, стал вырастать Утадзима. Волны качнули катер, вместе с ним наклонился и шлем…

глава восьмая

Рыбаки выходили в море ежедневно. На второй день после отъезда школьников на остров налетела такая сильная буря, что пришлось прекратить промысел. Редкие деревья сакуры, начавшие было цвести, разом облетели.

Накануне под вечер внезапный сырой ветер нагнал тучи, небо затянуло будто тяжелой парусиной. В море пошла мертвая зыбь, прибрежные птицы подняли крик, щетинохвостки и другие насекомые старательно прятались где-нибудь повыше. Среди ночи поднялся сильный ветер, полил дождь; море грохотало; в небе раздавался свист, словно кто-то забавлялся на свирели.

Лежа в постели, Синдзи прислушивался к этим звукам. Он понимал, что сегодня в море выходить не будут. Из-за непогоды, вероятно, нельзя будет починить ни снасти, ни сети, а еще отсрочат войну с мышами, запланированную молодежным собранием.

Как заботливый сын, чтобы не разбудить спящую мать, он не вставал с постели, терпеливо ожидая, когда в окне забрезжит свет. Весь дом сотрясался, звенели окна. Где-то с пронзительным звоном пролетел жестяной лист. На Утадзиме при больших домах и бедных, одноэтажных в помещении с земляным полом слева на входе обычно размещается уборная, а справа — кухня. В тишине предрассветного сумрака дома безмятежно плавал затхлый и стылый запах отхожего места — единственный полновластный хозяин в доме, пока снаружи разбойничал неистовый ветер.

Ранний свет из окна дома напротив падал на стену земляного амбара. Синдзи поднял взгляд: стекая с карниза, дождь шумно струился по стеклам.

Синдзи любил выходить в море. Еще совсем недавно он ненавидел выходные дни, лишавшие его приработка, а сейчас принял вынужденный простой, как долгожданный праздник. Однако праздник этот был украшен не флагами, не золотой мишурой, а свистом ветра в ветвях и шумом штормового моря.

Юноше надоело ждать рассвета. Он вскочил с постели, натянул свитер, кое-как отыскав темный вырез для головы, затем влез в брюки. Через некоторое время проснулась мать. Увидев темный мужской силуэт у светлеющего окна, она спросила:

— Кто здесь?

— Это я.

— Напугал! И сегодня выходишь в такой шторм?

— Нет, отдыхаем.

— Ну, чего? Коль непогода, отсыпался бы, как другие.

Мать проснулась окончательно. Она вновь не узнала сына, приняла его за незнакомого мужчину. Синдзи громко напевал, что было мало на него похоже. Он делал зарядку, руки доставали потолок.

— Дом развалишь! На улице ураган, да еще ты руками размахался, — ворчала мать. Что-то странное происходит с ее сыном.

Синдзи то и дело посматривал на закопченные часы на стене. Он ни капельки не сомневался, что девушка сдержит слово и придет на свидание, несмотря на грозу. Юноше не хватало воображения, чтобы чем-то занять тягостные минуты ожидания. Когда терпение подошло к концу, он накинул резиновый плащ и пошел к морю. Казалось, оно хочет заглушить его мысли: ревущие волны вздымались и с грохотом падали на пристань. Вчера передали штормовое предупреждение, поэтому все суда заблаговременно вытянули на берег. Граница моря и суши отодвигалась в глубь острова, огромные волны били в берег невиданно близко от построек. Здания подтапливало. Когда мутные воды откатывались, казалось, что море обнажает дно. Брызги волн, смешанные с дождем, заливали лицо Синдзи, сбегая по горячей переносице. Горько-соленый привкус воды напомнил ему о губах Хацуэ. Тучи неслись галопом, светлые прогалины молниеносно заполнялись кромешной теменью. Он чувствовал, что где-то высоко-высоко, за плотными облаками, не пропускающими лучи, — ясное безмятежное небо. Однако ощущение было мимолетным. Синдзи, завороженный небесными превращениями, не обратил внимания на волну, что накатила ему под ноги, замочив ремешки гэта. В глубоком следе сандалии осталась маленькая раковина персикового цвета. Ее только что принесло сюда волной. Он подобрал ракушку и стал внимательно рассматривать. Совершенная форма с тонкими изящными краями без единой щербинки. Юноша спрятал ракушку, решив подарить ее при встрече девушке.

Сразу после второго завтрака он засобирался. Перемывая посуду, мать пристально посмотрела вслед сыну. Что гонит его на улицу в непогоду? У нее не хватило смелости прямо задать этот вопрос. Взглядом она проводила сына за порог. Мать жалела, что ей не суждено было родить девочку. Дочка помогала бы по дому и всегда была бы рядом.

Мужчины отправляются на промысел. Они снаряжают суда, возят товар в разные порты. Женщины мало выходят во внешний мир. Они хранят очаг, разводят огонь, ходят по воду, собирают морскую траву, а когда приходит лето, добывают жемчуг на морском дне. У многих ныряльщиц есть дети. Их мир не отличается от полутьмы подводного царства. И всегдашний полумрак в их доме, и тьма родовых мучений, и сумрак морского дна — все это знакомо и близко им.

Она вспомнила, как в позапрошлом году неожиданно прямо у костра упала замертво одна женщина — такая же вдова, как она сама. В то время она еще кормила грудью, но, несмотря на слабость, собирала на морском дне аваби. У женщины закатились глаза, и она повалилась, прикусив посиневшие губы. Когда ее тело предавали огню в сосновой роще, объятой вечерними сумерками, ныряльщицы сидели на земле на корточках и плакали — а ведь не были сентиментальными, чтобы предаваться пустой скорби.

После по деревне поползли странные слухи. Кое-кто из ныряльщиц стал побаиваться своего промысла. Говорили, что если кто-нибудь увидит на дне моря покойницу, она будет мстить этому человеку.

Мать Синдзи, посмеиваясь над россказнями, продолжала выходить в море, ныряла все глубже и возвращалась с самым богатым уловом. Ее совершенно не беспокоили разговоры о неведомом призраке.

…И даже воспоминания о покойнице ее нисколько теперь не тронули. Она была жизнерадостной женщиной, гордилась своим отменным здоровьем, а буря на улице была ей так же по душе, как и сыну. Мать закончила мыть чашки, отряхнула подол платья и, выставив ноги на тусклый свет под окном, скрипевшим под напором ветра, принялась внимательно их рассматривать. На плотных загорелых бедрах не было ни единой морщинки, словно их отполировали до жемчужного сияния. Красивые ноги зрелой женщины.

А ведь могла бы родить еще троих детей или пятерых», — подумала она и испугалась собственных мыслей. Ее сердце дрогнуло. Одевшись, она почтительно взглянула на деревянную табличку с именем мужа.

Юноша поднимался по дороге на маяк. Дождевая вода неслась потоками, омывая ноги. Ветер свистел в соснах. Идти в резиновых сапогах было бы тяжело. Он шел, не раскрывая зонта. Дождь стекал по коротко остриженному затылку, по шее, попадал за шиворот. Юноша продолжал подниматься, ветер хлестал ему в лицо. Он даже не старался отворачиваться от него, будто бы желая убедиться, что его счастье сродни не только умиротворенной природе, но и безумству стихии.

Внизу сквозь сосновый лес проглядывало бурное пенное море. Волны вздымались до самой высокой скалы на окраине мыса. Когда он перевалил через Ведьмину гору, показался осунувшийся под ветрами одноэтажный домик смотрителя маяка с опущенными на всех окнах занавесками. Синдзи поднялся на маяк по каменной лестнице. Сегодня в сторожке никого не было. Заливая стекла на дверях, непрерывно барабанили дождевые струи. У закрытого окна стояла подзорная труба, как бы ошеломленная стихией. Сквозняк перелистывал разбросанные по столу бумаги и документы, трогал курительную трубку, касался фуражки службы управления государственной безопасности, календаря судовой компании с вычурной картинкой нового корабля, настенных часов и небрежно наколотых на гвоздь больших листов с правилами…

Пока Синдзи добрел до наблюдательного пункта на стрельбище, он промок до нитки, и одежда прилипала к телу. В самом здании было спокойно. Гроза не унималась. Здесь, на вершине, ветрам было где разгуляться. Под открытым небом они вели себя вольготно. Большие окна с трех сторон развалин нисколько не защищали от ветра, который врывался внутрь вместе с дождем, предаваясь неистовым пляскам. Со второго этажа открывался вид на Тихий океан, но горизонт померк под дождевыми облаками; выворачиваясь белопенной изнанкой, повсюду бесновались волны, сливавшиеся с темными дождливыми небесами в одно сплошное изодранное полотно, на котором рисовалась безграничная бушующая стихия.

Синдзи спустился по наружной лестнице. Он уже заглядывал на первый этаж, когда приходил за хворостом. Здесь можно было укрыться от ветра. Стекла в одном из крохотных окошек были выбиты. От груды соснового валежника, оставшегося с прежних времен, в закутках помещения сохранились несколько веточек и кучка хвои. «На темницу похоже», — подумал Синдзи, вдыхая плесневелый воздух. Теперь, укрывшись от дождя и ветра, он вдруг почувствовал, как холод стал пробирать его промокшее тело. Он громко чихнул.

Юноша снял дождевик, пошарил в штанах, где лежал коробок спичек, предусмотрительно захваченный перед уходом. Рыбацкая жизнь научила. Прежде чем он нащупал спички, под руку ему попала ракушка, которую он подобрал утром на берегу. Синдзи вынул ее из кармана и поднес к свету. Розоватая раковина засияла влажными красками. Довольный своей находкой, юноша снова спрятал ее в карман. Спички отсырели. Он сложил на бетонном полу хворост и сухие сосновые веточки из рассыпанной вязанки. Сначала помещение заполнил смрадный дым, а уж затем вспыхнул слабый огонек. Юноша присел рядом с костром, обхватив руками колени. Он ждал.

…Он продолжал ждать. Нисколько не беспокоился. Со скуки, чтобы убить время, он растягивал пальцами прорехи на черном вязаном свитере. Сырая одежда прилипала к нагому телу; прислушиваясь к порывам ветра, бушевавшего снаружи, Синдзи блаженствовал. Его счастья не омрачало ничто. Воображение юноши было бедным, поэтому любовные страдания обходили его стороной. А потом он уснул, уткнувшись головой в колени…

Открыв глаза, он увидел перед собой пылающий костер. Напротив вырисовывался смутный силуэт. Глаза Синдзи еще не привыкли к свету. «Не сон ли это?» — подумал юноша. Перед ним, потупив взор, стояла обнаженная девушка. Она сушила над костром белое нательное белье. Огонь освещал ее тело по пояс.

Синдзи понял, что это не сон. Он пошел на маленькую хитрость и стал наблюдать за девушкой сквозь чуть приоткрытые ресницы. Он не пошевелил ни одним мускулом, пока разглядывал ее грудь.

Ныряльщицы всегда отогревают мокрое тело у костра. Девушка разделась без колебания. Придя на свидание, она увидела тлеющий костер и спящего юношу. В тот же миг у нее, как у ребенка, возникла мысль быстренько просушить вымокшую одежду, пока Синдзи спит. Хацуэ вовсе не собиралась обнажаться перед мужчиной. Это был единственный костер, возле которого она могла отогреться.

Синдзи любовался обнаженной девушкой, запертой ураганом в развалинах крепости. Он догадался, что ее тело еще не познало мужских прикосновений.

Ее кожа не была белоснежной; но, не единожды омытая волнами, она сияла, как отполированная. Две маленькие упругие грудки с набухшими розовыми сосками тоже блестели. Они будто слегка отвернулись в разные стороны. Синдзи боялся спугнуть девушку, смотрел на нее сквозь тоненькую щелку между ресниц. Казалось, что девушка купается в отблесках пламени, играющих на бетонном потолке.

Его веки вздрогнули, и в тот же миг на его щеки упала длинная тень ресниц. Девушка быстро прикрыла грудь еще не просохшим бельем.

— Глаза зажмурь! — велела она.

Юноша повиновался. Однако, сообразив, что было бы неприлично притворяться спящим, он набрался мужества и открыл глаза, будто только что проснулся.

Хацуэ еще не успела накинуть на себя нижнее белье, мешкала. Вновь прозвучал ее невинный и повелительный голос:

— Закрой глаза!

Юноша продолжал сидеть с широко раскрытыми глазами. Ему, выросшему в рыбацком поселке, с детства была привычна женская нагота, однако он впервые увидел обнаженную девушку, в которую был влюблен. И все-таки ему было неловко оттого, что он застал Хацуэ обнаженной. Между ними возникла какая-то преграда. Он был не в силах произнести даже обычное приветствие, не говоря уже о том, чтобы как-то сблизиться с нею.

Он поднялся, словно прилежный школьник из-за парты. Они стояли друг против друга, их разделял костер. Юноша сделал слабое движение вправо, девушка тотчас подалась влево. Между ними пылал костер.

— Почему убегаешь?

— Так ведь стыдно!

Юноша не сказал ей, чтобы она оделась. Он спросил по-детски:

— Отчего же стыдно-то?

Она удивилась:

— Девушки всегда стыдятся наготы. Синдзи растерялся, не зная, как поступить.

Преодолевая сомнения, он молча стянул через голову свитер. Пока юноша раздевался, ему вдруг стало страшно: вдруг она сбежит от него? Он помедлил, стараясь не испугать девушку. Наконец Синдзи остался в одной набедренной повязке. Раздетым он выглядел намного привлекательней и не чувствовал стыда. Он заговорил увереннее:

— И теперь стыдно?

В его словах сквозил страх, но девушка не осознавала этого.

— Ага! — обронила она.

— Почему?

— Нагишом потому что!

Нагое тело юноши, освещенное пламенем костра, стало красным. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Впиваясь глазами в игру пламени и теней на белье девушки, Синдзи, едва не касаясь кончиками пальцев огня, кое-как выдавил из себя:

— Раз ты разделась, то я тоже.

Девушка невольно улыбнулась. Что означала эта улыбка? Синдзи не заметил, как она улыбнулась, да и сама Хацуэ — тоже. Она отбросила назад белье, которым прикрывала грудь и живот. Юноша стоял изваянием, наблюдая, как девушка, прищурив сиявшие в отблесках пламени глаза, стала развязывать нижний пояс.

За окном вдруг поднялся сильный ветер. Вместе с ним припустил дождь, безумствуя над развалинами. Казалось, сам шумный океан подкатил к стенам крепости и в ярости бьется под окошками, точно дикий зверь. Девушка отскочила на три шага в сторону, но там не было выхода. Она прикоснулась голой спиной к закопченной бетонной стене.

— Хацуэ! — позвал юноша.

— Прыгай через костер! Давай же прыгай! — простодушно сказала девушка.

Юноша не стал мешкать. Он оттолкнулся и легко перелетел через костер. На его голом теле отражались языки пламени. И в следующее мгновение обнаженный юноша стоял перед девушкой. Его грудь легонько соприкоснулась с ее грудью. «Какие упругие!» — подумал юноша. Они обняли друг друга. Девушка ослабла и стала оседать наземь.

— Сосновые иголки колются, — прошептала она.

Юноша хотел постелить белье под спину Хацуэ, но та отвела его руку и высвободилась из объятий. Поджав колени, она скомкала белье и прикрылась им, похожая на ребенка, который ловит в траве кузнечика.

— Не надо, не надо! Девушка не может заниматься этим до замужества, — произнесла Хацуэ.

— Почему не может? — испуганно спросил юноша, обезоруженный ее словами.

— Нельзя! — спокойно и примирительно произнесла девушка. Она закрыла глаза. — Сейчас нельзя. Ведь я решила быть твоей женой, поэтому нельзя делать этого до свадьбы.

В глубине души Синдзи был мальчиком благочестивым, он избегал дурных поступков. Он не знал еще ни одной женщины, поэтому слова девушки прозвучали для него как откровение. Синдзи показалось, будто он прикоснулся к сути женского сердца. Юноша не стал принуждать девушку, однако его руки невольно обхватили ее. Они оба чувствовали, как дрожат их обнаженные тела. Долгий поцелуй не утолил их, он был мучительным, но спустя мгновение эта боль обернулась счастьем. Странным счастьем. В угасающем костре все еще потрескивал валежник, порывистый ветер грабителем врывался в окно, но этот шум не мог заглушить гулкое биение сердец влюбленных. Синдзи опьянел: хаотичный грохот прибоя и шум ветра смешались с его чувствами в единый порыв. Юношу переполняло счастье.

Он отстранился от девушки и произнес:

— Я сегодня нашел ракушку на берегу. Хочешь взглянуть?

— Да, очень! Покажи!

Синдзи вернулся туда, где бросил одежду, натянул штаны. Девушка тоже неспешно накинула на себя одежду. Так они чувствовали себя намного естественнее. Юноша вынул перламутровую раковину, показал девушке.

— Ах, какая красивая! — воскликнула она, любуясь, как пламя костра отражается в створках ракушки. — На коралл похожа. А заколку из нее можно сделать? — спросила она, прикладывая ее к волосам.

Синдзи присел на пол, наклонился к девушке. Одежда не стесняла их, они соприкоснулись губами, наслаждаясь долгим поцелуем…

…Они возвращались, а буря все не утихала. Синдзи не стал остерегаться встреч с односельчанами. Они миновали развилку, где расстались в прошлый раз, и спустились по дороге за маяком тс каменной лестнице. Ветер подгонял их в спину.

Тиёко вернулась на остров, под родительский кров, но мучительная скука стала одолевать ее уже на следующий день. Синдзи в гости не наведывался. На кружок по этикету собрались деревенские девушки. Среди них она увидела незнакомое лицо. Она догадалась, что это та самая девушка, о которой говорил Ясуо на катере. С его слов она знала, что на острове ее называют красавицей. И, на взгляд Тиёко, эта девушка была привлекательной, несмотря на простоватые черты лица. Ведь так считали окружающие! Обычно Тиёко была уверенной в себе — более или менее. Она охотно подмечала в других недостатки, но, в отличие от мужчин, трезво оценивала многоликую красоту других женщин.

От нечего делать Тиёко принялась изучать историю английской литературы и творчество поэтесс начала викторианской эпохи — Джин Ингелоу, Огюсты Уэбстер, Элис Мейнелл, Аделаиды Энн Проктер, Кристины Джорджины и других.[5] Она выписывала стихи и запоминала их наизусть. Тиёко была прилежной ученицей, зубрила все уроки, записывала в тетрадь каждое слово преподавателя. Она старалась еще больше, когда рядом была мать: та набиралась знаний от дочери. Тиёко поступила в университет по своему желанию. Отец, правда, сначала противился, но за дочь заступилась мать, чувствовавшая, как та в глубине души несчастна. Всю жизнь они скитались с одного острова на другой, с маяка на маяк, вот Тиёко и стала любознательной и мечтательной.

Ночью, когда разыгрался ураган, смотритель не спал. К своим обязанностям он относился добросовестно. Жена и дочь тоже не спали. Все коротали время за разговорами, поэтому на следующий день проснулись поздно. Завтракали они в полдень. Из-за бури весь день безвылазно просидели дома — делали уборку.

Тиёко полюбила Токио. Она любила этот город даже в дождливую погоду, когда не прекращали разъезжать автомобили, были переполнены электрички. Природа в городе была покорена, однако ее скудные клочки отчаянно сопротивлялись человеческому насилию. На острове было все наоборот: люди здесь жили в согласии с природой.

Тиёко устала читать, прислонилась лицом к стеклу. В такой дождь не выйдешь прогуляться. Дул унылый ветер, шел монотонный дождь. Шумели волны, и шум их был похож на нудные пьяные бормотания. Вдруг ни с того ни с сего Тиёко вспомнила слухи об одной сокурснице: поговаривали, что над ней надругался ее возлюбленный. Прежде эта девушка нахваливала своего мужчину перед подругами, восхищалась его благородством и элегантностью, но после той ночи открыла в нем эгоизм и жестокость. После этого происшествия она замкнулась.

…В этот самый момент Тиёко увидела, как Синдзи и Хацуэ спускаются по лестнице, сопротивляясь ветру.

Зная, что она вовсе не красавица, Тиёко утешалась тем, что безобразные лица тоже обладают своими достоинствами. Она считала, что зрелое лицо у некрасивых людей более выразительно, более эмоционально, чем у холодных красавиц. Это убеждение было крепким, как гипс.

Она отвернулась от окна. Родители расположились вокруг ирори: мать шила, отец покуривал трубку. Никто не замечал, что их дочь несчастна.

Тиёко снова склонила голову над столом, перевернула страницу в английской книжке. Она бубнила слова, не вникая в их смысл. Вдруг в ее воображении пролетела та самая чайка над башней на Тоба. Тиёко задумалась. Она ждала какого-то важного события.

глава девятая

На остров пришла первая весточка — от Хироси: открытка с видом храма Киёмидзудэра.[6] Ее отправили из Киото срочной почтой, чтобы она успела прийти до возвращения экскурсантов. На обратной стороне стояла огромная фиолетовая печать в память о посещении храма. Еще не прочитав письма, мать стала сердито выговаривать:

— Какая расточительность! В этом возрасте дети еще не знают цену деньгам.

В открытке ничего не говорилось о достопримечательностях. Письмо читал Синдзи.

«В первый же вечер в Киото нас отпустили погулять. Я, Хадзимэ и Масару тут же отправились в ближайший кинотеатр. Это очень большое и красивое здание, похожее на дворец. Только вот сиденья неудобные — узенькие и жесткие, сидишь на них, как на насесте, никак не устроишься, даже попа занемела. Какой-то мужчина позади нас все время говорил сердито: „Ну-ка сядьте! Сядьте!" Вот думаешь, кажется, уселся удобно, однако этот человек как нарочно стал поучать нас снова. А стулья-то оказались складными! Вот почему мы втроем то и дело проваливались, а потом чесали головы. Матушка, посидеть бы вам разок на таком же стуле, так сразу почувствовали бы себя императрицей!»

На последних строках мать разрыдалась. Положила письмо перед божницей и стала молиться за детей, за их успешное возвращение, за хорошую погоду. И Синдзи заставила. В тот момент она подумала, что младший сын, в отличие от старшего, который и писал, и читал из рук вон плохо, оказался весьма смышленым мальчиком. Именно эта мысль — что у нее подрастает умный ребенок — вызвала слезы умиления и радости. Она отправилась к родителям мальчиков показать письмо; затем пошла вместе с Синдзи в общественную баню, где встретила в клубах пара жену почтальона, и тотчас упала голыми голенями на пол, благодаря ее за вовремя доставленное письмо.

Синдзи закончил мыться раньше. Он стоял у входа в женское отделение и ждал мать. Под деревянным обшарпанным карнизом с надписями клубился пар. Ночь была теплой, море спокойным. В нескольких шагах от Синдзи стоял какой-то мужчина, задрав к карнизу голову. Засунув обе руки в карманы штанов, он ритмично постукивал по камню деревянной обувью. В темноте Синдзи различил на нем коричневую кожаную куртку. Он не помнил, чтобы кто-то еще носил на острове такие дорогие вещи, кроме Ясуо. Если Синдзи окликал его по имени, он вообще редко оборачивался. Синдзи рассмеялся. Ясуо сделал вид, что не слышит, и продолжал невозмутимо смотреть на карниз, а потом повернулся и пошел прочь. Синдзи решил не обращать внимания на зазнайство Ясуо, однако такая выходка показалась ему странноватой. Из бани вышла мать, и они отправились домой. Синдзи, как всегда, молчал.

В тот солнечный день после бури, когда Ясуо вернулся с моря, его неожиданно навестила Тиёко. Она сказала, что ходила за покупками в поселок вместе с матерью, которая по оказии зашла к председателю артели. Тиёко тоже решила заглянуть в дом Ясуо, жившего по соседству. Юноша весьма загордился. Весь вечер он предавался раздумьям по поводу визита Тиёко. На следующий вечер после бани Ясуо шел по деревенской дороге, и ему в глаза бросились развешанные на стенах домов графики водозабора.

На острове не хватало питьевой воды. В прошлом году колодец стал пересыхать, и в деревне из-за воды не прекращались ссоры. У истоков небольшой горной речки, что бежала через всю деревню по ступеням вдоль вымощенной улицы, выкопали единственный колодец. Во время «сливовых дождей»[7] или после сильных ливней, когда речка стремительно наполняется мутными потоками, женщины затевают большую стирку. На берегу поднимается шумная болтовня и перебранка. Тут же снуют дети, пуская самодельные деревянные кораблики по течению, что в засушливый сезон не могло бы унести и щепочки. В верховьях речки бьют родники. Дождевые потоки стекают по горным склонам, собираются в маленькие пруды. Других источников воды на острове не было.

Еще раньше местная администрация постановила брать воду по очереди — при этом график передвигался каждую неделю. За водой обычно ходили женщины. Во всей деревне только смотритель маяка накапливал и отстаивал дождевую воду в цистернах. Если очередь выпадала на ночное время, то некоторым семьям воды порой не хватало, и приходилось довольствоваться скудными запасами. Только спустя несколько недель очередь выпадала им на утренние часы, когда колодец снова заполнялся водой.

Графики водозабора обычно развешивали в людной части деревни. В списке на два часа ночи стояла фамилия Мияда. Стало быть, сегодня дежурит Хацуэ.

Ясуо прищелкнул языком. «Будь сейчас сезон на осьминогов, поднялся бы в любую рань ради такого дела!» — подумал он. Но в это время промышляли каракатиц. На место промысла нужно было идти через пролив Ирако; чтобы оказаться там до рассвета, ловцам приходилось вставать в три часа утра. В это время вся деревня просыпалась в готовила завтрак. Некоторые семьи, легкие на подъем, вставали и того раньше. В их домах дымились печи, разносился запах стряпни.

Хацуэ еще рано было идти за водой. Ясуо поклялся себе, что овладеет девушкой до выхода в море. Увидев график, он задумал подстеречь Хацуэ. В тот вечер, когда возле бани Ясуо встретил Синдзи, его стала жечь такая ненависть, что он забыл даже о собственном достоинстве. Вернувшись домой, он заглянул в столовую. Отец и старший брат пили сакэ, слушая по радио какое-то заунывное повествование в стиле «нанивабуси». Зайдя к себе в комнату на втором этаже, Ясуо тотчас задымил сигарой.

Его мысли текли в одном направлении. Он думал, что Синдзи уже притронулся к Хацуэ, что он, вне всякого сомнения, уже не девственник. На собраниях молодежной лиги этот паренек всегда сидит тихоней; внимательно, с улыбкой выслушивает мнения других; по нему видно, что он наверняка познал женщину. Вот какой хитрец! В глазах Ясуо честный и прямодушный юноша выглядел осквернителем девушек.

В постели Ясуо пощипывал себя за бедра, чтобы не заснуть, хотя нужды в этом вовсе не было. Распаляя ненависть, ему не давала покоя одна мысль о том, что его опередили.

У Ясуо были наручные часы со светящимся циферблатом, которыми он любил прихвастнуть перед друзьями. В этот вечер он залез в постель в свитере и брюках. Часы тоже были на руке. Время от времени он прикладывал циферблат к уху или смотрел на светящиеся цифры. Кажется, он стал пользоваться у местных девушек успехом только из-за этих часов.

В час двадцать ночи он выскользнул из дому. Ночью шум волн слышался особенно отчетливо. Светила ясная луна. Деревня спала. У центральной дороги горели только два фонаря — один на пристани, другой у колодца на косогоре. Кроме рейсового катера, на пристани стояли рыбачьи суда. Мачты были недвижимы, ни в одном доме не горел свет. Крыши под толстой черепицей ночью выглядели пугающе; кроме них, в поселке имелись и оцинкованные крыши; некоторые дома покрывали тростником, и ночью они не казались такими страшными.

На ногах у Ясуо были кеды. Он быстро и бесшумно поднялся по вымощенной камнем дороге, вскоре миновал вишневую аллею на школьном дворе. Недавно здесь расширили стадион, а вокруг него посадили выкопанные в горах деревья. Один саженец сакуры повалило ветром, его черный ствол на краю песочницы освещала луна.

По каменной лестнице Ясуо поднялся вдоль реки, затем пошел на плеск источника. Свет фонаря очерчивал контуры колодца. В расщелине между поросшими мхом скалами стоял каменный резервуар. Он наполнялся чистой родниковой водой; переливаясь через гладкие мшистые края не стремительным потоком, а еле-еле, словно скудное подаяние, вода напоминала тонкий слой красивой прозрачной глазури. Где-то в роще прокричал филин. Ясуо притаился за фонарем. Из кустов, мелко-мелко хлопая крыльями, выпорхнула пичуга. Парень прислонился к толстому стволу вяза, не спуская глаз с циферблата.

Хацуэ появилась в начале третьего. Она шла через школьный двор, на плечах — коромысло с ведрами. Лунное сияние очерчивало ее фигуру. Несмотря на то что ходить за водой по ночам никому не доставляло радости, все выполняли свои обязанности сами. Хацуэ была выносливой девушкой — все-таки ныряльщица. По ее походке не скажешь, что ночная работа ей в тягость. Она легко поднималась по лестнице, весело размахивая пустыми ведрами, словно ребенок.

Наконец девушка дошла до источника и опустила на землю ведра. Ясуо не отваживался выйти из своего укрытия. Он решил подождать, пока Хацуэ наберет воды, и приготовился выскочить в удобный момент. Левой рукой он держался за высокую ветку, мышцы застыли от напряжения. Парень окаменел. Девушка шумно черпала воду большими, чуть покрасневшими от холода руками. В воображении Ясуо рисовал ее крепкое тело.

На запястье руки — той самой, которой он держался за ветку, — негромко и отчетливо тикали часы, предмет его гордости. Из дупла на ветке, где обосновалось осиное семейство, вылезли встревоженные осы. Самая отважная выбралась наружу, перелетела на часы и, боязливо ощупывая их, ползала по холодному и скользкому стеклу циферблата. Следом послышалось жужжание: выполз жук-носорог, ошеломленный возней. Вероятно, он принял осу за своего противника и, бросившись обороняться, вонзился в запястье парня.

Ясуо вскрикнул, и Хацуэ резко обернулась. Она не стала поднимать шум, проворно сняла с коромысла ведра и взяла его наперевес, наклонившись вперед. Ясуо появился перед девушкой. На его лице была наглая ухмылка. Не меняя позы, Хацуэ сделала шаг назад, затем еще один. Ясуо глупо рассмеялся, желая все превратить в шутку:

— Что, испугалась? Подумала, что это оборотень, да?

— Это ты, Ясуо, что ли? В чем дело?

— Хотел напугать тебя, вот и спрятался.

— И что это тебе взбрело в голову шляться в такую рань?

Девушка не осознавала собственного очарования. Если бы она хоть раз задумалась о своей привлекательности, то сразу поняла бы его намерения. Хацуэ и впрямь поверила, что Ясуо спрятался только для того, чтобы напугать ее. Вдруг он схватился одной рукой за коромысло, а другой — за ее правое запястье. Кожаная куртка на нем скрипела и потрескивала.

Кое-как к нему вернулось самообладание. Ясуо пристально посмотрел в глаза девушки, представляя, как поступил бы Синдзи в этой ситуации, если бы захотел овладеть ею.

— Ха-ха! Твоя тайна всем известна. Синдзи все рассказал.

У Хацуэ вспыхнули щеки, перехватило дыхание.

— Руки убери! И что же ты услышал от него?

— Ну, не прикидывайся! Всем известно, что ты крутишь с ним любовь. Он успел обскакать меня.

— Выдумки все это — ничего у нас не было!

— Да все об этом знают, не только я! Во время шторма вас видели в горах. Чем вы там занимались? Вот тем же и со мной займешься! Ведь тебе это не впервой! Не все ли равно с кем?

— Не надо, отпусти!

Хацуэ попыталась вырваться из его рук, но Ясуо вцепился в нее накрепко. Он понял, что если упустит ее, то она непременно пожалуется отцу. А если он овладеет ею, то она уж точно ничего не посмеет рассказать. Ясуо был охоч до чтения исповедей падших женщин, истории которых частенько публиковались в дешевых столичных журнальчиках. Ему было бы сладостно причинить боль, о которой девушка не могла бы никому рассказать.

Ясуо кое-как повалил девушку на землю рядом с родником. Во время этой возни опрокинулось ведро с водой. Свет уличного фонаря освещал лицо девушки, ноздри ее раздувались, глаза закатились, волосы намокли, губы дрожали. По подбородку у Ясуо потекла слюна. Он прижался лицом к щеке девушки, чувствуя, как под ним вздымается ее грудь. Все больше и больше его охватывала похоть.

В этот момент он неожиданно вскрикнул. Наваждение прошло. В затылок его ужалила оса. Он вскочил и, махая руками, стал злобно отбиваться от насекомого. Пока он прыгал в сумасбродном танце, Хацуэ помчалась со всех ног к лестнице.

Ясуо не знал, что делать. Сначала в порыве гнева он хотел пуститься вдогонку за осой, чтобы прихлопнуть ее, но вспомнил о девушке и опешил. Как поступить? Он помчался за Хацуэ и, когда поймал ее, снова повалил на землю, но в тот же момент разъяренная оса опустилась на его ягодицу и глубоко вонзила жало сквозь ткань штанов.

Ясуо дернулся, Хацуэ вырвалась и скрылась за родником. Нырнув под ветви деревьев среди высоких папоротников, она подобрала на бегу камень. Занеся его обеими руками над головой, она кое-как отдышалась; затем огляделась. Хацуэ не понимала, как ей удалось спастись, ведь она не призывала на помощь богов. Однако, с опаской наблюдая из укрытия за насильником, который пританцовывал, как сумасшедший, на краю родника, она догадалась, что спаслась благодаря осе. Ясуо махал руками, отбиваясь от насекомого. Она заметила, как оса пролетела под фонарем, сверкнув золотистыми крыльями.

Наконец оса улетела. Ясуо остановился в нерешительности, вытер носовым платком пот. Он огляделся по сторонам: Хацуэ нигде не было видно. Ясуо приложил руки ко рту, как горнист, и боязливо, тихим голосом позвал девушку. Та нарочно пошелестела листьями папоротника, переминаясь с ноги на ногу.

— Эй, спускайся сюда, я ничего тебе не сделаю.

— Нет, лучше не стоит!

— Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Иди же!

Он шагнул вперед, и девушка замахнулась камнем. Ясуо тотчас попятился.

— Чего тебе надо? Берегись!

Парень льстиво умолял девушку спуститься.

— Зачем мне к тебе идти? Все расскажу отцу!

Возникла пауза.

— Не надо, не говори!

— Тогда набери воды и тащи вместо меня до дому!

— Ты что, серьезно?

— Да!

— А старик-то небось сердиться будет.

Ясуо замолчал. Вот что по-настоящему смешно: в нем пробудилось нечто вроде чувства долга перед девушкой. Он поднял опрокинутые ведра, набрал в них воды, пропустил веревочные дужки через коромысло, положил его на плечи и пошел вперед. Пройдя немного, обернулся: девушка шла за ним по пятам. На ее лице не было и намека на улыбку. Ясуо остановится, Хацуэ тоже; Ясуо спустится на ступеньку, и девушка спустится на ступеньку.

Деревня спала, крыши казались влажными от лунного света. До рассвета было еще далеко, но в деревне тут и там раздавались крики петухов.

глава десятая

Младший брат Синдзи вернулся на остров. Все матери вышли на причал встречать своих детей. Моросил дождь. Море занавешивала пелена. В ста метрах от берега из тумана стали вырисовываться очертания рейсового катера. Матери выкрикивали имена детей. С палубы махали фуражками и носовыми платками.

Катер причалил. Школьники, едва свидевшись с родными и не успев их порадовать, разбежались по друзьям. На людях они просто стеснялись быть ласковыми с матерями. Хироси вернулся домой — возбужденный и непоседливый. Он ни словом не обмолвился о достопримечательностях, рассказывал только о каких-то пустяках. Хироси пожаловался, что однажды ночью его разбудил один трусоватый приятель, который постучался в дверь, чтобы его проводили по малой нужде. На следующее утро Хироси с трудом проснулся.

Он не умел рассказывать о сильных впечатлениях. Ему вспоминались лишь какие-то мелкие события прошлогодней давности — например, как однажды они смеялись над учительницей, которая поскользнулась в коридоре, где полы были натерты воском. Куда исчезло все то, что еще недавно вызывало восторг и удивление: сияющие огни высоких зданий, неоновая реклама, проносящиеся мимо поезда и автомобили? Он вернулся в родной дом, где все оставалось по-прежнему: буфет для чайной посуды, настенные часы, алтарь, обеденный столик, трюмо. Мама. Очаг. Отсыревшие татами. В окружении привычных вещей мир вновь стал понятным без слов — вот только мама продолжала донимать его расспросами об экскурсии.

С минуты на минуту с моря должен был вернуться старший брат, и Хироси понемногу угомонился. Поужинал раньше матери и брата, после чего раскрыл тетрадь и наспех стал записывать впечатления. Мать и брат выслушали рассказ Хироси, остались довольными и больше не приставали к нему. Жизнь вернулась в прежнее русло. И буфет, и настенные часы, и мама, и старший брат, и старая закопченная печь, и шум моря — весь этот привычный мир — не нуждались в словах. В окружении этих вещей Хироси уснул крепким сном…

Заканчивались весенние каникулы. Хироси не пропускал ни одного дня, чтобы не побегать вдосталь. На острове ребятам было где разгуляться. Хироси с товарищами увлекся новыми играми. Они подражали вестернам, которые впервые увидели в кинотеатрах Киото и Осаки, носились вокруг бухты на полуострове Сима. Если где-то белели клубы дыма, значит, там расположилась их индейская стоянка.

В это время года на Утадзиме редко встречаются большие бакланы — только непрестанно распевают в кустах камышевки.[8] Горный перевал, что сразу за средней школой, местные жители прозвали Красный Нос. В любой день, даже самый погожий, там непрерывно свищут ветра. Если зимой кто-нибудь задерживается на этом перевале, то его нос моментально краснеет. И вот там, за перевалом, на южной оконечности мыса Красавицы проходили детские баталии.

Западное побережье мыса Красавицы состоит из сплошных известняков. Если идти вдоль берега, можно вскоре набрести на самое таинственное место острова — пещеры. Внутри грот постепенно разветвляется на три хода. Когда выходишь из кромешной темноты, ослепительно яркий свет бьет по глазам, и кажется, что на дне зрачков застаивается тьма. Однако выход из пещеры, что пронизывает весь мыс глубоко под землей, находится на восточном побережье. Во время прилива выход заливает водой.

Держа свечи обеими руками, ребята полезли в пещеру.

— Ой, страшно!

Хироси, Хадзимэ и Масару переглянулись. В пещеру они полезли отважно, но в полумраке им стало жутко. Всплески пламени покрывали их лица тенями, словно театральным гримом. Ни на одном лице еще не росла щетина.

Они вышли на поиски индейских сокровищ, якобы спрятанных в глубине пещеры. Возглавлял эту экспедицию Хадзимэ. Когда он поднялся во весь рост, вся его голова оказалась в липкой паутине.

— Смотрите, смотрите! Как у индейского вождя! — воскликнули почти в один голос его спутники.

Со свечами в вытянутых руках они стояли у мшистой стены, на которой были выцарапаны какие-то знаки.

Слышался грохот прилива, что свирепо бился о скалы, заливая ходы со стороны восточного побережья. Вся пещера рычала, рев воды разносился в стенах известнякового грота; рокот прибоя и эхо перекрывали друг друга. Ребята вдруг вспомнили легенду о том, что с давних пор в этот грот заплывают семь белых акул. Их охватил страх.

В своих играх подростки легко менялись ролями: они могли быть и «нашими», и «врагами». Когда Хироси и Масару назвали Хадзимэ вождем, тем самым они отвели себе второстепенные роли, от которых раньше отказывались. Теперь ребята вопрошали вождя о звуках в гроте. Хадзимэ напустил на себя важный вид и, скрестив ноги, присел под скалой, где горела свеча.

— Вождь, что означает этот страшный грохот?

— Это сердятся духи.

Хадзимэ выглядел торжественно.

— Что нужно сделать, чтобы утихомирить духов? — спросил Хироси.

— Надо принести дары и молиться.

Каждый подросток пришел со своим гостинцем — кому-то дала мать, кто-то стащил сам. Печенье сэмбэй и булочки с фасолевой начинкой мандзю возложили на скалу.

Двое спутников Хадзимэ расступились перед вождем, когда тот спокойным шагом прошел к алтарю, упал ниц на известняковые камни, воздел руки вверх и, непрестанно кланяясь, стал нараспев провозглашать тут же выдуманные заклинания. Хироси и Масару стояли на коленях позади вождя, покорно повторяя за ним странные слова. Хироси представлял себя одним из героев фильма. Он дрожал от холода, проникавшего через ткань его штанов на коленях.

Кажется, духи перестали гневаться; волны стихли. Ребята уселись в кружок и приступили к трапезе. И сэмбэй, и мандзю казались в десять раз вкуснее обычного. Прибой загрохотал сильнее прежнего. В устье грота высоко взметнулись белые брызги, которые в полумраке выглядели призраками. Море громыхало, заставляя содрогаться и пещеру, и подростков; самозваным индейцам, сбившимся в кучку, мерещилось, что они вот-вот опустятся на дно моря вместе с гротом.

Хадзимэ, Хироси и Масару перепугались. Вдруг ворвался ветер, пролетел понизу вдоль стены с надписью, всполошил пламя свечей. Одна свеча погасла, ребят охватил страх. Однако подростки храбрились и подтрунивали друг над другом. По негласным правилам игры, Хироси и Масару отводились роли трусоватых спутников индейского вождя. Эту роль им почти не нужно было играть.

— Ой, мне страшно! Вождь, почему духи рассердились?

Хадзимэ вернулся на каменный трон и, восседая на нем, как подобает вождям, сотрясался величественной дрожью. Его озадачивали настойчивые вопросы спутников, и он невольно вспомнил сплетни, которые последние дни люди нашептывали по всему острову. Без всякого злого умысла он решил ими воспользоваться. Хадзимэ откашлялся и важно произнес:

— Это из-за распутства! Из-за беззакония людей!

— Из-за чего? — переспросил Хироси.

— Хироси, разве ты не знаешь? Твой старший брат Синдзи вступил в прелюбодеяние с Хацуэ, дочерью старика Мияды. Вот почему духи гневаются!

Сообразив, что речь идет о бесчестии старшего брата, Хироси вне себя от ярости стал напирать на самозваного вождя:

— Куда это вступил Синдзи с Хацуэ? В какое такое деяние?

— Разве ты не знаешь? Вступить в прелюбодеяние — это когда мужчина спит с женщиной.

Больше Хадзимэ ничего не знал. Его слова были оскорбительны, поэтому Хироси, вспылив еще больше, налетел на Хадзимэ. Схватил его за плечи, ударил в скулу, но на этом драка закончилась — свечи упали со стены и погасли. Пещеру поглотил сумрак, мальчишки почти не различали друг друга. Хироси и Хадзимэ, стоя лицом к лицу, шумно пыхтели, пока не поняли, что эта ссора грозит им обоим большими неприятностями.

— Ну-ка прекратите! Убьётесь еще! — крикнул Масару, стараясь примирить товарищей.

Все трое чиркнули спичками, зажгли свечи, затем, почти не сговариваясь, поползли из пещеры. Их лица залил яркий солнечный свет. Они карабкались на вершину скалы, а по пути вновь успели подружиться. Теперь мальчишки шли по узкой тропинке, как ни в чем не бывало распевая песню о побережье Гори — одном из живописных мест острова.

На взморье возвышается огромная скала высотой примерно с двухэтажный дом. Ее называют островом Восемь Ярусов. На вершине скалы пышно разрослась изломанная ветрами приземистая сосна; оттуда махали руками какие-то озорники. Их было пять человек, и они что-то громко кричали. В ответ им ребята тоже стали размахивать руками. Вдоль тропинки между сосен кое-где цвели в траве красные цветы.

— Глядите, вон лодки! — сказал Масару, показывая на восток.

Там, в красивой бухточке Нива, неподвижно стояло три лодки. Рыбаки ждали прилива, чтобы войти в порт. Вода прибывала, и работа шла споро.

Взглянув в ту сторону, Хироси прищурил глаза от ярких вспышек света на волнах. Он вспомнил, что Хадзимэ сказал в пещере о его брате. На душе стало тягостно. И чем дальше, тем сильнее он чувствовал эту тяжесть на сердце.

Под вечер Хироси проголодался. Он вернулся домой, держась руками за пустой живот. Старшего брата еще не было. Мать одиноко сидела у печи, подбрасывала в нее валежник. Только в эти часы, когда по дому разносился горьковато-сладкий запах дров, охваченных шумным пламенем, запахи отхожего места исчезали. Хироси прилег на татами и раскинул руки:

— Мам, а мам?

— Что еще?

— Люди говорят, что Синдзи вступил в прелюбодеяние с Хацуэ. Что это значит?

Мать мгновенно отползла от печи и присела рядом с Хироси. В ее глазах вспыхнул огонек. С распущенными непричесанными волосами она выглядела страшновато.

— Хироси, кто тебе сказал такое? От кого ты слышал?

— Хадзимэ сказал.

— Все это отвратительные сплетни! Не надо повторять глупости о брате, он старше тебя все-таки и к тому же кормит всех нас!

Мать была весьма снисходительна к любовным забавам молодых. Она не выносила и обычных женских пересудов у костра, когда в сезон промысла ныряльщицы собираются вместе посудачить. Однако речь зашла о любовных приключениях ее сына, и она решила выяснить подробности. Ночью, когда Хироси уснул, она подошла к постели старшего сына и принялась шептать ему на ухо. Ее голос был низкий, но сильный.

— Ты слышал, что о Хацуэ поговаривают люди?

Синдзи покачал головой и покраснел. Мать смутилась, но не отстала от него.

— Ты спал с ней?

Синдзи снова покачал головой.

— Значит, это правда?

— Правда.

— Ну, хорошо. Что сделано, то сделано. А люди всегда болтливы. Не бери в голову.

…Не все шло хорошо. На следующий вечер мать Синдзи пошла в женский клуб на собрание, посвященное празднику Сёмэнконго.[9] Едва она вошла, как все женщины вдруг замолчали, сделав вид, будто они ни о чем не говорили. Понятно — сплетничали.

На следующий вечер Синдзи тоже посетил молодежное собрание в «ночлежке», где группа сверстников сидела за столом, ярко освещенным голой электрической лампочкой. Они что-то пылко обсуждали, но, завидев его в дверях, мгновенно оборвали разговор. Все замерли. Казалось, только шум прибоя плескался в убогой комнатенке, что дрейфовала по волнам без единой человеческой души. Синдзи прислонился спиной к стене, обхватил руками колени и, как всегда, сидел тихо. Вскоре все оживились. Как ни в чем не бывало ребята стали разговаривать уже на другую тему, а председатель молодежного кружка Ясуо, ко всеобщему удивлению, даже поклонился Синдзи из-за стола. Синдзи доверчиво ответил ему простой улыбкой.

Как-то в море на катере «Тайхэй» во время обеда Тацудзи выпалил:

— Синдзи, не сердись! Ясуо говорил про тебя что-то очень скверное.

Синдзи по-мужски промолчал, только усмехнулся. Катер мягко покачивало на весенних волнах. Спустя время бригадир Дзюкити, обычно молчаливый, вмешался в разговор.

— А, понятно, понятно! Ясуо просто-напросто ревнует! Этот мальчишка любит прихвастнуть своим отцом, да и вид у него какой-то дурацкий. А взгляните-ка на Синдзи — вон какой красавец! И любовник небось ого-го! Ясно дело, ревность взыграла. Синдзи, не принимай близко к сердцу! Если он будет досаждать, я за тебя вступлюсь.

…Сплетни, которые распускал Ясуо, обсасывали на каждом перекрестке маленького острова, однако до ушей старика Мияды они не доходили. И вот однажды вечером произошла стычка, разговоров о которой хватило на целый год. Это случилось в общественной бане.

На острове даже зажиточные семьи не обзавелись собственной ванной, поэтому Мияда Тэруёси, как и все, ходил в общественную баню. Входя в помещение, он надменно отбрасывал головой занавеску над входом, рывком снимал рубаху и швырял ее в корзину; иногда промахивался, рубаха и пояс разлетались в разные стороны. Презрительно взглянув на беспорядок, он громко щелкал языком и, захватив вещи пальцами ноги, опускал их в корзину. И хотя односельчане посмеивались над его выходками, у старика уже не было иной возможности продемонстрировать перед публикой, что в его пороховницах порох еще есть.

Впрочем, его старческое тело по-прежнему было привлекательным. Ноги и руки — крепкие, глаза — зоркие, а на голове стояли дыбом седые волосы. Бывало, что от рисовой водки его лицо краснело, и тогда он выглядел комично. Его крепкие мышцы, которым долгое время не находилось полезного применения, еще не утратили упругости; когда он играл ими, казалось, что в скалы бьются волны.

Тэруёси гордился своим положением на Утадзиме. Энергичный, грубоватый и неуступчивый по характеру, он разбогател внезапно. Его уважали зажиточные люди, но отнюдь не чиновники из муниципалитета. Вспыльчивый и непреклонный в свои старческие годы, он нередко бывал раздражительным и жестоким к людям. Ни один старожил острова не помнил в истории деревни большего хвастуна, чем этот самонадеянный старик, который, надо сказать, был опытным моряком и рыбаком. К тому же он славился удивительной природной смекалкой. Фигурой он был колоритной, его могли бы даже из бронзы отлить. Если бы не спесивый характер.

Тэруёси отодвинул сёдзи и вошел в офуро. В густых клубах пара призраками сновали голые люди. Плеск воды, приглушенные удары в деревянные бадьи, смех и вздохи эхом разносились под потолком.

Тэруёси не имел обыкновения ополаскивать тело перед тем, как окунуться в купальню. Прямо с порога он широким гордым шагом направлялся к лохани и опускал в нее ноги. Какой бы горячей вода ни была, он не придавал этому значения.

Он шумно влез в офуро, в лица людей полетели брызги. Те не возмутились, зная манеры Тэруёси, — только поприветствовали его кивками. Старик погрузился в воду до подбородка. Рядом намыливали друг друга двое молодых рыбаков. Они не заметили, как пришел старик, и без стеснения продолжали вслух перемывать ему косточки.

— Сдается мне, наш старик-то, Мияда, совсем выжил из ума. Его дочь попортили, а ему хоть бы хны!

— Ловок же этот Синдзи! Вроде бы ребенок, тихоня тихоней, а сливки успевает снимать!

Люди в купальне отвели глаза от Тэруёси, забеспокоились. Старик покраснел, словно его ошпарили кипятком. Он выскочил из купальни, вылил на себя два ведра воды. После чего подошел к обидчикам и одним махом плеснул им в физиономии холодной водой, а затем пихнул обоих в спину.

Парень с намыленным лицом и полузакрытыми глазами тотчас размахнулся, но, распознав в противнике старика Тэруёси, отступил назад. Старик схватил обоих парней за мыльные шеи, силой поволок к лохани. Столкнув парней лбами, он окунул их в воду и, продолжая крепко держать толстыми пальцами, принялся полоскать зубоскалов, словно белье. А потом, бросив злой взгляд на ошеломленных посетителей, старик поспешил из купальни немытым.

глава одиннадцатая

Как-то во время обеда на катере «Тайхэй» бригадир Дзюкити вынул из портсигара сложенный в несколько раз листок бумаги и с ухмылкой протянул его Синдзи:

— На, возьми! И обещай, что не забудешь про работу, когда прочтешь!

— Что я, не мужчина, что ли? — ответил Синдзи.

— Хорошо! Вот это по-мужски! Сегодня утром я проходил мимо дома старика Тэруёси. Вдруг навстречу мне выскочила Хацуэ, всучила в руку какую-то бумажку и тут же убежала, не сказав ни слова. Ну, я и подумал, что это любовное письмо мне от молодой девушки! Сразу настроение поднялось, открываю его, а там… Что бы ты думал, Синдзи? Это тебя касается! Читаю и ничего не могу понять. Что за чушь? Хотел разорвать записку и чуть не выбросил ее в море, но вовремя опомнился. Нет, думаю, не годится. И вот принес тебе.

И бригадир, и Тацудзи рассмеялись, когда Синдзи брал письмо. Нерасторопными пальцами он осторожно развернул тоненький листик, стараясь не порвать его. Из складок почтовой бумаги в ладонь просыпались табачные крошки. Иероглифы плясали перед глазами. Несколько строк в начале письма были написаны авторучкой, дальше чернила стали иссякать, и письмо продолжалось тонким карандашом.

«Вчера вечером отец ужасно рассердился, услышав обо мне в бане скверные разговоры. Он велел мне больше не встречаться с тобой. Как бы я ни оправдывалась перед ним, но такой уж он человек, что ничего не хочет слышать. Ни вечером, когда рыбаки возвращаются с моря, ни утром, когда они уходят на промысел, он строго-настрого наказал мне не выходить из дому. Даже за водой по вечерам — и то не велит ходить, а попросил одну старушку, нашу соседку, дежурить вместо меня. Ничего не сделаешь, все нельзя. Если б ты знал, как мне тоскливо! Отец не спускает с меня глаз по выходным, караулит целыми днями. Синдзи, придумай что-нибудь, чтобы встретиться с тобой. Я буду прятать свои письма под крышкой кувшина, который стоит перед кухней. И ты клади туда свои ответы, а по почте не посылай! Синдзи, ты сам за письмами не приходи, опасно, лучше попроси друга, которому полностью доверяешь. Я живу недавно на острове, поэтому не знаю, на кого можно положиться. Синдзи, давай не будем падать духом! Я каждый день молюсь за твое здоровье, чтобы с тобой ничего худого не случилось, а также за упокой моей матушки и старшего брата. Я верю, что Будда поймет мои переживания и непременно заступится за меня».

Синдзи обрадовался искреннему письму девушки, но вскоре загрустил. Разлука — вещь тяжелая. Его лицо то озарялось, то вдруг мрачнело, словно в ясный день на солнце набегали облака. Ему не понравилось, что Дзюкити прочитал его любовное письмо. Бригадир перечитал письмо вслух для Тацудзи — в той заунывной манере старинного сказания, какой обычно дома читал газеты. При этом в его голосе проскальзывали неприятные нотки, хотя невозможно было понять, намеренно это получалось или нет. Синдзи стало грустно. Ему казалось, что Дзюкити насмехается над чувствами его девушки.

Однако письмо тронуло и бригадира — он вздыхал и отводил взгляд в сторону. Вдруг полуденную тишину моря на сотни метров вокруг взорвало его громкое восклицание:

— Какая смышленая девушка!

Дзюкити стал донимать Синдзи расспросами. Посторонних в лодке не было, и юноша мало-помалу рассказал свою простую историю. Он не был искусным рассказчиком, все время повторялся, упускал самое главное. На сбивчивый рассказ ушла уйма времени. Бригадир, редко улыбавшийся даже во время обеденного перерыва, долго заливался хохотом, когда откровение Синдзи кое-как достигло кульминации. Его рассмешило, как двое влюбленных, прижимаясь голыми телами друг к другу, не смогли совершить самого главного дела.

— На твоем месте я бы не растерялся, непременно бы сделал ее! Что ж ты? Экая жалость! Если не познаешь женщину, ничего и не поймешь. Девчонка и впрямь неглупа, коль смогла выскользнуть из твоих рук. Притом что разговоров-то в деревне было сколько! Ну, ничего! Когда женишься, наверстаешь упущенное, будешь отрабатывать в день раз по десять.

Парни делали вид, что не понимают намеков, но Тацудзи прикидывался более искусно. Первая влюбленность не сделала Синдзи ранимым. Это свойственно только нервозной столичной молодежи. Его нисколько не смутил громогласный хохот бригадира — скорее отрезвил. Тихие волны покачивали лодку. На море во время работы он отдыхал душой.

Тацудзи поручили забирать письма из-под крышки кувшина каждое утро, когда будет спускаться по тропинке мимо дома Тэруёси по дороге в порт.

— Стало быть, ты со вчерашнего дня стал начальником почты! — вдруг произнес скупой на шутки Дзюкити.

Почту Синдзи теперь доставляли каждый день: теперь рыбакам было о чем посудачить во время обеденного перерыва. Письма девушки вызывали у всех и жалость, и возмущение. Второе письмо заставило всех негодовать сильнее всего. В нем подробно говорилось о том, как поздней ночью, около источника, Ясуо напал на Хацуэ, как принудил ее молчать и как сам же начал распространять по деревне грязные слухи, хотя девушка не выдала обидчика ни единым словом. Хацуэ не выдержала и все без утайки рассказала отцу после того, как он запретил ей встречаться с Синдзи. И все же отец не стал поднимать шум, преследовать Ясуо и более того — поддерживал приятельство с его семьей, захаживал к ним в гости. Хацуэ писала, как противно ей смотреть в глаза Ясуо, а в заключение добавила, что вовсе не держит на него зла, потому что хочет жить спокойно.

Тацудзи никогда не приходилось видеть разгневанного друга, и он тоже вспылил.

— Ничего не поделаешь, я всего лишь бедняк… — вздохнул Синдзи.

Прежде он не жаловался на свою бедность. Не столько из-за бедности, сколько от стыда, что он проявил слабость и пожаловался, глаза его заплыли слезами. Стараясь удержаться, юноша спрятал лицо. Мышцы его напряглись.

На этот раз Дзюкити не смеялся.

У него была привычка попеременно, через день, курить то табак, то папиросы. Сегодня настала очередь папирос. Раньше он набивал табаком латунную трубку и имел обыкновение постукивать ею о борт катера, отчего на ней образовалась небольшая вмятина; позднее он собственноручно выстрогал трубку из сосны.

Дзюкити отвернулся от напарников и, держа в зубах папиросу, молча смотрел на безмятежное море. Бухту сплошь затянуло туманом, вдали проступал только краешек мыса Мородзаки на полуострове Тита. Грубое, как рогожа, черное от загара, иссеченное глубокими морщинами лицо бригадира сияло глянцем. Его взгляд был острым, но глаза давно утратили юношеский блеск и, как бы ярко ни светило солнце, оставались тусклыми и суровыми.

Он продолжал молча попыхивать папиросой. Это умение терпеливо выдерживать паузу он обрел с возрастом, а также с рыбацким опытом.

— Ну, ваши замыслы мне понятны! Вы небось уже задумали поколотить этого Ясуо, не так ли? Если дойдет до битья, то, стало быть, этого не миновать. И все же плюньте вы на него, ребята! Я знаю, тебе сейчас тяжело, Синдзи, но наберись терпения, все уладится само собой. Ведь ты же рыбак все-таки, умеешь быть терпеливым. Правда — какая бы она ни была, даже безмолвная — все равно победит. И старик Тэру — тоже неглупый человек. В конце концов, он поймет, кто прав, а кто нет. Не трогайте этого негодяя, сила всегда за правдой.

С опозданием на день деревенские слухи дошли до служителя маяка. Эти слухи принесли вместе с почтой и провиантом. Известие о том, что старик Тэруёси запретил своей дочери встречаться с Синдзи, заставило Тиёко задуматься. В ее голове блуждали темные мысли. Она пыталась делать вид, будто бы ничего не знает, но когда Синдзи в очередной раз принес на маяк рыбу, Тиёко смутилась и не посмела поднять на него глаза. Ее родители, в свою очередь, тоже растерялись; они недоумевали, почему у дочери вдруг изменилось настроение.

Заканчивались весенние каникулы, пришел день отъезда Тиёко в столичный пансион. Ее изводило какое-то нелепое двойственное чувство: она не могла уехать в Токио без прощения Синдзи и не поделиться своей тайной. Она надеялась, что Синдзи и не будет особенно сердиться на нее, если она попросит у него прощения не объясняя, в чем виновата перед ним.

Накануне отъезда она напросилась на ночлег к начальнику почтового отделения, а на рассвете, когда рыбаки собираются выходить в море, поспешила на берег. Небо было усеяно звездами, начиналась рабочая суета. Рыбаки заносили на борт снасти, перекидывались шутками. В темноте белели только полотенца и носовые платки, повязанные на головы мужчин.

Тиёко шла в гэта, которые увязали в песке. Нога проваливались по самые щиколотки; когда она делала шаг, холодный песок осыпался по ее ступням. Никто не обращал на Тиёко внимания, каждый был занят своим делом. Перед этими людьми Тиёко было немного стыдно.

После захода луны стало еще темнее. Пристально всматриваясь в предрассветную темень, Тиёко рыскала глазами в поисках Синдзи. Все мужчины выглядели одинаково, их лица были неразличимы. Вдруг одна лодка покачнулась, волна захлестнула ее. Тиёко непроизвольно сделала шаг к этой лодке, затем негромко окликнула по имени молодого человека с белой повязкой на голове. Он как раз собирался запрыгнуть в лодку. Юноша обернулся. Точно, это был Синдзи. Тиёко узнала его по ослепительной белозубой улыбке.

— Я уезжаю сегодня, пришла попрощаться.

— Вот как! — произнес Синдзи и замолчал, не представляя, о чем говорить дальше. Кое-как он выдавил из себя: — Ну, прощай!

Зная, что Синдзи торопится, Тиёко тоже поспешила было уйти, ничего более не сказав, без признания. Она закрыла глаза, словно перед молитвой. В них по-прежнему стоял образ Синдзи. Она поняла, что пришла не за прощением, вовсе нет! Ее преследовали другие мысли. Она нуждалась в его утешении, не более того.

В чем же была вина Тиёко? Она была уверена, что родилась уродливой. Эта мысль, словно заноза, саднила ей сердце. Решительно повернувшись лицом к Синдзи, она неожиданно проговорилась о том, что всегда причиняло ей боль:

— Неужели я настолько уродлива, Синдзи?

— Чего? — переспросил он.

По его лицу невозможно было понять, о чем он думает.

— Что, разве мое лицо так уродливо?

Темень после захода луны скрадывала невзрачные черты Тиёко, желавшей хоть в этот час выглядеть немного привлекательной Море на востоке уже начинало белеть.

Синдзи не замедлил с ответом. Он спешил. Если бы ответ прозвучал запоздало, это ранило бы чувства девушки.

— Ты красивая! — выпалил он в тот момент, когда его руки уже уперлись в корму, а ноги пружинили, чтобы запрыгнуть в лодку. — Ты красивая! — повторил юноша.

Все знали, что Синдзи не способен на лесть. Просто на быстрый вопрос он дал такой же быстрый ответ. Лодка покачнулась, поплыла. Он весело помахал рукой. Вскоре на берегу никого не осталось, кроме счастливой девушки.

…В то утро попрощаться с Тиёко спустились с маяка ее родители; они заметили между собой, что их дочь как-то повеселела, на лице появился румянец. «С какой это стати дочь радуется возвращению в Токио?» — не без подозрения удивлялись супруги.

Когда от пристани отчалил рейсовый катер «Камикадзе», Тиёко осталась на палубе одна. Солнце припекало. Ощущение счастья, вдруг обретенного сегодня утром, переполняло ее. «Он сказал, что я красивая! Я ему нравлюсь!»

Она без устали повторяла: «Я не ослышалась, он действительно сказал, что я красивая! Мне этого вполне достаточно. На большее я не надеюсь. И вправду ведь сказал! Нет, не стоит мне надеяться на то, чтобы он еще и полюбил. Я счастлива только от одного его признания. Ведь у него уже есть любимая девушка. Что же я натворила, что же!.. Какое несчастье навлекла я на него из-за своей ревности! И это меня он назвал красивой, отблагодарил свою предательницу! Если не искупить своей вины, если у меня не хватит смелости ответить…»

Над волнами зазвучал красивый напев. Тиёко очнулась, огляделась. Из пролива Ирако навстречу им плыло множество лодок с поднятыми красными флагами. Это пели люди на лодках.

— Что это? — спросила она у молодого помощника капитана, наматывавшего швартов.

— Паломники. Плывут в Исэ, вон оттуда, из селений Энею и Якэцу, что на побережье залива Цуруга. В Тоба плывут. Рыбаки вместе с семьями вышли в море. Видишь флаги над макрельными лодками? На флагах названия лодок. Веселится народ, пьет да развлекается…

Вскоре быстроходные лодки паломников настигли «Камикадзе», стали отчетливо видны красные флаги над ними, все громче зазвучали подхваченные ветром песни.

Тиёко, как заведенная, повторяла про себя: «Он сказал, что я красивая…»

глава двенадцатая

Весна заканчивалась. Деревья зазеленели, остров запестрел цветами, однако для хамаю пора цветения еще не настала. Эти цветы растут кустиками на скалах восточного побережья. Дети пошли в школу, некоторые женщины уже вышли на промысел: ныряли в студеное море, собирали ламинарию. В деревне на целый день многие дома оставались без присмотра — окна были открыты настежь, двери не запирались на ключ. Только пчелы вольготно хозяйничали в опустевших помещениях; со звоном врезались в зеркала и рассерженно кружили в поисках выхода.

Ничего дельного на ум Синдзи не приходило. Он ломал себе голову, на кого бы положиться, как устроить встречу с Хацуэ. Их любовные свидания случались редко, а когда случались, он умел скрывать свои чувства от посторонних. Не имея возможности встречаться с девушкой часто, Синдзи стал дерганым, хотя поклялся бригадиру держать себя в руках.

Он вынужден был работать без выходных. Каждый вечер на обратном пути с моря выжидал, пока на улице не останется ни души, и просто слонялся вокруг дома старика Тэруёси — он не был изобретателен.

Иногда окно на втором этаже распахивалось, и голова девушки высовывалась в ночь, но ее лицо, как назло, скрывала тень, хотя светила луна. Впрочем, зрение у юноши было острым, он смог бы разглядеть ее даже сквозь слезы. Из боязни перед соседями Хацуэ не отваживалась позвать юношу, да и Синдзи робел, пялился на нее молча, притаившись за каменной оградой вокруг небольшого рисового поля за их садом. В этих бесплодных свиданиях было больше горечи; однако полученное на следующий день через Тацудзи подробное послание вмиг окрыляло девушку, еще накануне подавленную и молчаливую. Ее голос оживлялся, плечи распрямлялись.

Синдзи тоже было тяжело после этих свиданий. Ночами, избегая людей, он бродил в одиночестве по острову. Он исходил его вдоль и поперек, пытаясь развеять печаль. Порой ноги доносили юношу до древнего захоронения принца Дэки на юге острова. Время стерло границы кургана. На его вершине росло семь сосен, между ними стояли невысокие ворота и небольшая молельня.

Предание о принце Дэки весьма скудно. Неизвестно, какому языку принадлежит это редкое имя. Однажды на празднике старого Нового года одна пожилая супружеская пара лет шестидесяти заглянула под крышку старинного сундучка. В нем среди прочих вещей они заметили скипетр или нечто похожее на скипетр, но никто не может достоверно сказать, имеют ли эти таинственные сокровища какое-либо отношение к принцу. Исстари говорили, что рожденные на этом острове дети, обращаясь к своим матерям, называли их «эя» — словом, которое привилось в языке местных жителей с тех пор, как малолетний сын принца, повторяя за отцом, переиначил на свой лад имя матери, которую звали Хэя.

Правда это или сказки, но предание говорит, что принц приплыл на остров на золотом корабле в незапамятные времена из неведомой далекой страны. Он взял в жены местную девушку, а когда умер, его похоронили в императорской усыпальнице. Память людей не сохранила даже предания о жизни принца. Его имя не встречается ни в одной драме. Вероятно, принц прожил на острове счастливо, раз о его жизни не было сложено даже повести, если эта легенда и вправду родилась из подлинных событий.

Кто знает, быть может, принц был ангелом, спустившимся с небес на неизведанные земли? Земная жизнь принца прошла незаметно для потомков, но его не покидало счастье и благоволение небес. О нем напоминает только курган, где погребено его тело.

С печалью в сердце юноша бродил вокруг молельни, а когда уставал, присаживался на траву и, обхватив колени руками, смотрел задумчиво и рассеянно на освещенное лунным сиянием море. Луна была в короне, назавтра ожидался дождь.

На следующее утро Тацудзи пришел забрать письмо; чтобы спрятанная под деревянную крышку кувшина бумага не промокла, ее накрывали перевернутым вверх дном металлическим тазиком. В обеденный перерыв, укрывшись дождевиком, Синдзи развернул письмо. Он разбирал иероглифы кое-как. Это письмо девушка писала сегодня утром, в постели — без света, на ощупь. Если бы она включила электричество, то отец что-нибудь заподозрил бы. Как правило, она писала днем, между домашних дел, но сочиненное вчера письмо показалось ей слишком длинным, и она порвала его; взамен прежнего утром пришлось наспех написать коротенькую записку, чтобы успеть опустить ее в «почтовый ящик» до отплытия рыбаков в море. В записке Хацуэ рассказала о своем счастливом сне. Ей явился дух-прорицатель, который будто бы узнал в Синдзи перевоплощенного принца Дэки и предсказал, что тот с радостью женится на ней и у них родится чудесный ребенок.

Девушка не знала, что прошлой ночью Синдзи забрел на курган принца Дэки. Юношу потрясло удивительное совпадение. Кажется, его молитвы услышаны. Он решил сегодня же вечером написать обстоятельное письмо, чтобы рассказать о совпадениях и объяснить сон девушки.

Синдзи стал зарабатывать деньги, матери больше не нужно было заниматься подводным промыслом. Море оставалось еще довольно прохладным. Теперь мать собиралась промышлять только в июне. Однако с каждым днем погода становилась все теплей, и мать, непоседливая и влюбленная в море женщина, уже не могла заниматься одними домашними хлопотами. На себя она никогда не тратила времени, даже если выпадала небольшая передышка.

Мать с болью в сердце наблюдала, как ее сын переживает свое несчастье. Еще три месяца назад он выглядел совершенно другим человеком, хотя и тогда был немногословен; но если раньше его лицо светилось юношеской радостью, то теперь оно померкло.

И вот однажды, вскоре после полудня, когда все вещи были перештопаны, в ее утомленной и рассеянной голове мелькнула неожиданная мысль: «Не похлопотать ли за сына, не помочь ли ему как-то справиться с бедой?» На дворе стояла поздняя весна, и хотя над островом простиралось безоблачное небо, солнце не жаловало теплыми лучами их жилище, заслоненное крышами соседских амбаров. С мыслью, что надо действовать, мать вышла из дому. У волнолома она остановилась посмотреть, как волны разбиваются о камни. И мать, и сын частенько приходили советоваться с морем, если возникала нужда поразмыслить о чем-то важном.

С причала свисала ловушка для осьминогов, одна сторона веревки уже подсохла на солнце. На побережье почти не было суденышек — лишь рыболовные сети растянуты для просушки. Вдруг из-за сети выпорхнула бабочка и по какой-то своей прихоти полетела к волнолому. Мать проводила ее долгим взглядом. Видимо, бабочка искала среди снастей, песка и бетона какой-нибудь свеженький цветок, потому и прилетела на побережье, быстро охладев к скудным поселковым цветам. В деревне и садов-то никто не разводил, если не считать огражденных камнями клумб, устроенных вдоль дорожек.

С наружной стороны волнолома, где всегда бурлили мутные волны, вздымавшие со дна ил и песок, вода была желтовато-зеленого цвета. При каждом накате волны эта муть разлеталась брызгами. Перепорхнув через волнолом, бабочка едва не намочила крылья, но вовремя взметнулась высоко над водой. «Какой забавный мотылек! — подумала мать. — Будто уточка…»

Ее занимала мысль о бабочке, которая, кажется, собиралась покинуть остров навсегда и, сопротивляясь порывам соленого ветра, поднималась все выше и выше. Ее слабенькие крылья с отчаянным мужеством бились против ветра, который время от времени внезапно утихал. И вот она взметнулась высоко над островом. Мать пристально следила за полетом, пока бабочка не превратилась в черную крапинку на ослепительном небе. Вскоре бабочка, очарованная бескрайней широтой и солнечным мерцанием моря, отчаявшись долететь до соседнего острова, очертания которого ей казались невероятно близкими, повернула назад к причалу; но на этот раз, утомленная перелетом, порхала над морем низко-низко. Затем присела передохнуть в тени подсохшей веревки, при этом ее крылья отбросили тень, похожую на толстый узел.

Мать не была суеверной женщиной, никогда не придавала значения ни приметам, ни знакам, но пока наблюдала за тщетными усилиями бабочки, ее сердце наполнилось мрачным предчувствием. «Какая глупенькая! — думала она. — Коль собралась на тот берег, лучше было б сесть на какое-нибудь судно». Она и сама-то уже много лет не покидала остров, да и надобности в этом не возникало.

Вдруг непонятно с чего сердце матери переполнилось отчаянной, безрассудной храбростью. Быстрым решительным шагом она покинула причал. Она была так занята своими мыслями, что даже не ответила на поклон односельчанки, тоже ныряльщицы. Та стояла в недоумении: «Куда же это Кубо спешит?»

Крепкие хозяйства, как у Мияды Тэруёси, на острове можно пересчитать по пальцам. Правда, его недавно отстроенный дом, покрытый черепицей, выделялся из ряда соседских всего-навсего новизной. Перед ним не стояли ворота, и двор не был вымощен камнями. Слева — уборная и выгребная яма, справа — летняя кухня. Эти стандартные постройки, словно львы по обеим сторонам ворот, делали его дом похожим на все остальные. Дом притулился на склоне, подвал из прочного бетона обустроили под погреб с оконцем, выходящим прямо на тропинку.

Возле дверей кухоньки стоял кувшин — в нем при желании мог разместиться взрослый человек. Деревянная крышка кувшина, под которой прятали письма, могла укрыть воду от мусора, но не от комаров и листоедов, которые летом проникали внутрь — на свою погибель.

Мать Синдзи нерешительно остановилась у дверей. Она не зналась с семейством Мияда. Если бы кто видел, что она наведалась к старику, по деревне пошли бы кривотолки. Мать огляделась: вокруг не было ни души. Во дворе копошились куры, за домом росли невзрачные кустики азалии. Из темно-зеленой листвы скромно выглядывало несколько цветочков.

Мать поправила рукой прическу: ветер спутал ее волосы. Она вынула из кармана целлулоидную расческу с выломанными зубцами и наспех причесалась. Мать Синдзи не пудрилась, ее лицо и шею покрывал загар. На ней было домашнее платье, поверх него — длинный залатанный фартук, достигавший сандалий, надетых на босу ногу. Ее ноги были сплошь покрыты порезами от донных ракушек. Ногти затвердели, стали острыми и загнутыми. Ее походка была решительной и твердой.

Она вошла в дом. На земляном полу в беспорядке стояло несколько пар деревянной обуви. Одна сандалия валялась кверху подошвой. В гэта с красным ремешком, судя по налипшему мокрому песку, недавно ходили на побережье. Было совершенно тихо, из уборной тянуло запашком. Во всех комнатах стояли сумерки, и только окно дальней комнаты было солнечным, будто его занавесили шафрановым платком.

— День добрый!

Мать замерла, подождала немного. Никто не отвечал. Она еще раз громко поздоровалась. На боковой лесенке появилась Хацуэ.

— А, тетушка! — воскликнула она.

На ней был фартук серого цвета, волосы перехвачены желтой лентой.

— Какая у тебя милая ленточка! — польстила женщина.

В эту девушку страстно влюблен ее сын! Мать придирчиво посмотрела на нее: лицо выглядело немного бледным — то ли от усталости, то ли от неприветливости. Черные зрачки у девушки были ясными и глубокими. Она смутилась и покраснела. Мать, женщина не робкая, пришла в дом Тэруёси поделиться своими переживаниями, пожаловаться на клевету, добиться позволения влюбленным встречаться. «Ведь ничего хорошего не получится, если родители не поговорят по душам, по-товарищески, о своих детях», — думала она…

— Отец дома?

— Дома.

— Передай отцу, что у меня есть к нему разговор.

— Хорошо.

Не зная, что подумать, девушка поднялась по лестнице. Мать присела на пороге. Она заждалась. «За это время, — подумала она, — можно было бы выкурить одну сигаретку». Пока она ждала хозяина, мужество покинуло ее сердце. Только сейчас она осознала, до какого сумасбродства довели ее собственные фантазии. Наконец послышался скрип лестницы — это спускалась Хацуэ. Она не стала сходить вниз, остановилась на полпути и, слегка наклонившись вперед, произнесла:

— Он передал, что не может встретиться с вами. Полумрак скрывал опущенное лицо девушки.

— Не может?

— Нет.

Отказ больно кольнул самолюбие женщины. Она почувствовала, как ее унизили, и пришла в ярость. Эта вспышка гнева вновь вселила в нее почти иссякшее мужество. В голове пронеслась вся ее долгая, полная лишений жизнь…

— Ну, хорошо! — воскликнула она, уже почти за порогом, едва не брызгая слюной. — Значит, он не хочет встречаться с бедной вдовой! Моя нога больше не переступит порог этого дома! Так и передай своему отцу! Никогда!

Матери не хотелось, чтобы сын узнал о ее злополучном посещении дома Мияда. Она невзлюбила Хацуэ, стала нелестно отзываться о ней, ни с того ни с сего ругать ее. В конце концов между сыном и матерью произошла стычка. Они не разговаривали весь следующий день и помирились только день спустя, когда мать неожиданно со слезами призналась сыну в том, что в доме Тэруёси ей было указано на дверь. О том, что мать приходила в гости, он уже знал из письма Хацуэ; правда, чтобы не расстраивать Синдзи, та умолчала о скандале, когда его мать с бранью покидала их дом; и мать об этом не говорила.

То, что матери отказали в гостеприимстве, задело самолюбие Синдзи, но он был мягкосердечным, поэтому смирился с унижением. Раньше он не скрывал от матери своих переживаний; однако наказал себе еще раз, что впредь никого больше не станет посвящать в свои отношения с Хацуэ — только мать и Тацудзи. И все-таки мать чувствовала себя одинокой и не находила покоя из-за этого скандала.

Наступил май, а свидеться с Хацуэ так и не удалось; выходные были не в радость — казалось, им не будет конца. Синдзи горевал все эти дни, но однажды Тацудзи принес письмо, которое воодушевило юношу.

«…Завтра вечером к нам наведаются важные гости из префектуры. Они приедут с ночлегом, отец будет привечать их сакэ, сам изрядно выпьет и рано пойдет спать. После этого я постараюсь тайком выскочить из дому. Жди меня возле храма Хатидай около одиннадцати…»

После моря Синдзи переоделся в новую рубашку. Он не стал ничего объяснять матери, с любовью наблюдавшей за сыном. Эти сборы напомнили ей то дождливое утро, когда он собирался на свидание, невзирая на тайфун. Ему было невыносимо каждое мгновение разлуки, поэтому он выскочил из дому, едва мать и брат легли спать, хотя до одиннадцати было еще целых два часа.

«Скоротаю время в клубе», — подумал Синдзи. Из окон хибарки на побережье, где собиралась молодежь, сочился тусклый свет, слышался разговор. Синдзи остановился поодаль. Кажется, перемывали косточки ему.

Юноша вышел на мол, подставил лицо ночному бризу. Вдруг его охватило странное волнение, похожее на то, когда бригадир впервые упомянул имя девушки. Синдзи вспомнил силуэт белого корабля на пылавшем вечерними облаками горизонте. Юноша не знал, что это за корабль, и, пока любовался им на расстоянии, его сердце оставалось спокойным; но стоило представить себя членом его команды, отправляющейся в дальнее плавание, как на Синдзи волнами обрушились смятение, отчаянье, скорбь.

Вместо того чтобы ликовать от радости, он поник духом. Очевидно, сегодня вечером, когда они повстречаются, от него потребуется какое-то отважное решение. Какое? Тайно бежать? На острове не спрячешься! Если бежать на лодке, то где же ее найти? Ни лодки, ни денег у Синдзи, конечно, не было. Что же, так и скрываться? На острове были и другие тайные любовники, но Синдзи и Хацуэ были слишком молоды и упрямы, чтобы скрывать свои чувства. Ни на одно мгновение мысль о самоубийстве не возникла в голове юноши — ведь ему нужно содержать семью.

Всякое пришлось передумать Синдзи. Время прошло быстро. К своему удивлению, юноша, не склонный к долгим размышлениям, неожиданно обнаружил нехитрую пользу от этого занятия, а именно — скоротать время. Впрочем, Синдзи был парнем с характером, хоть и молодым, и враз прогнал из головы все свои мысли. Если бы от них был какой-нибудь прок, юноша наверняка втянулся бы в новую привычку к раздумьям, но от них сквозило откровенной опасностью.

Синдзи не обзавелся наручными часами. В них, собственно, не было никакой нужды. Он обладал удивительным даром — врожденным чувством времени, определяя его интуитивно или по звездам. Он не знал, как перемещаются светила, но ориентировался по их круговращению и днем, и ночью. Все его существование зависело от природных циклов, и немудрено, что он мало-мальски разбирался в их элементарных законах.

Синдзи сидел на ступеньках храмовой канцелярии. Настенные часы в доме давно пробили 10.30. Священник и его семья мирно спали. Юноша прислушивался к меланхоличному бою часов за оконными ставнями и считал удары. Когда пробило одиннадцать, Синдзи поднялся и пошел под сводами темных сосен, затем поднялся на двухсотую ступень лестницы. Все небо застилала тонкая пелена облаков. Луны не было видно, только изредка проклевывались звезды. Казалось, что белокаменные известняковые ступени, ниспадавшие величественным каскадом под ногами юноши, впитали все сияние нынешней ночи до самого крохотного проблеска. Все великолепие залива скрывала ночь, два полуострова -

Тита и Ацуми — освещались блеклыми огоньками, а огни у подножия горы Удзи сливались в безудержный поток вдоль всего побережья.

Синдзи гордился своей новенькой рубашкой. Даже издали, на двухсотой ступени, ее необычайная белизна могла броситься в глаза какому-нибудь недоброжелателю. Слева и справа над сотой ступенью лестницы нависали сосновые ветви с их мохнатыми тенями. Вскоре у подножия лестницы появилась фигурка девушки. У юноши радостно заколотилось сердце. Раздавалось громкое эхо ее шагов: девушка торопилась и запыхалась.

Синдзи хотел броситься ей навстречу, но сдержался. Он терпеливо ждал, пока она поднимется наверх; кое-как удержался, чтобы не окликнуть ее по имени. Наконец он стал различать черты ее лица. На какой ступени она — на сотой? Вдруг позади нее раздался странный возглас. Кто-то звал девушку.

Хацуэ остановилась, ее грудь вздымалась. Из тени сосен появился отец и схватил дочь за руку. Завязалась перепалка. Синдзи наблюдал за ними сверху, замерев как вкопанный. Старик даже не обернулся в его сторону: крепко держа дочь за руку, он силой потащил ее вниз. Не зная, что делать, юноша продолжал неподвижно стоять наверху, словно истукан. Он ничего не понимал. Две фигуры спустились вниз, затем повернули налево и скрылись в темноте.

глава тринадцатая

Сезон ловли жемчуга и моллюсков девушки-островитянки встречали с таким же волнением, как их городские сверстницы — школьные экзамены. Девочек приучали к морю с младших классов. Сначала они забавлялись тем, что доставали со дна моря камни, и так, шаг за шагом, учились навыкам ныряльщиц. Постепенно их беспечные забавы превращались в работу — утомительную, но не опасную. Девочки взрослели и каждый приход весны встречали с неохотой, а уже к началу лета начинали изрядно уставать.

Холод, судороги, удушье, резь в глазах, порезы на ногах, свинцовая тяжесть и вялость после погружении, внезапная паника, когда пальцы случайно касаются моллюска «гигантское ушко», — все это вспоминалось, мерещилось, бросало в жар, заставляло девушек метаться во сне и вскакивать с постели, вглядываться в пустоту ночи.

У взрослых замужних ныряльщиц все иначе. Всякий раз, перед тем как опуститься на дно моря, женщины распевают песни, смеются во все горло, громко болтают. Работа и развлечения у них — в едином ритме. Наблюдая за ними, молодые девушки, пока не уверенные в своих силах, спустя несколько сезонов, к своему удивлению, обнаруживали, что тоже стали опытными ныряльщицами.

Шестой и седьмой месяцы — сезон промысла. База ныряльщиц с Утадзимы разбита на восточном побережье Нива, на мысе Бэнтэн. Лето еще не пришло по-настоящему. В самый полдень, когда обычно жарко, на берегу развели костер. Южный ветер относил дым к кургану легендарного принца. Нива — это побережье с небольшой бухточкой, выходящей на Тихий океан. Высоко над морем проплывали летние облака.

И правда, эта небольшая бухточка чем-то напоминала сад, как бы оправдывая свое название. Вдоль всего побережья протянулись отполированные волнами известняковые скалы, которые обживали местные ребятишки, играя в индейцев. Небольшие выбоины на известняках крабы и насекомые приспособили для своих укрытий. Окружавшие скалы песчаники были белыми. На вершине одного утеса — того, что слева, как раз напротив моря, — буйно разрослись цветы хамаю: запрокинули белые головки расцветающих бутонов в синее-синее небо, словно спросонья.

Женщины, возбужденные весельем, сидели вокруг костра. Песок еще не настолько накатился, чтобы обжигать ноги, вода тоже была прохладной, поэтому, выскочив из моря и накинув на себя ватную одежду, женщины спешили погреться. Все громко смеялись, горделиво выставляли друг перед другом обнаженную грудь. Одна женщина приподняла свои груди обеими руками.

— Нет, нет! Так не пойдет! Руки опусти-ка, подруга! Ты нас не проведешь!

— Что ни говори, а грудь кого угодно проведет, хоть поддерживай ее руками, хоть нет!

Шутливо хвастаясь, у кого грудь красивее, женщины отдыхали. Их груди были сплошь загорелыми, без белых полосок. Не было видно даже синих прожилок вен. Их кожа никогда не покрывалась от ветра мурашками, на солнце она приобрела медовый оттенок, стала как бы полупрозрачной. Даже у сосков не было отчетливого контура — их естественный цвет, стушевываясь, сливался с цветом загорелой груди, обделенной запретной таинственностью.

Если у кое-кого груди и начали увядать, то лишь на сосках, похожих на огрубевшие виноградины. Однако у большинства они выглядели крепкими и упругими. Женщины трудились целыми днями под солнцем и без всякой стыдливости шутили, что их груди созревают, словно плоды.

У одной девушки левая грудь была больше правой. В кругу своих подруг она чувствовала себя неловко и стеснялась. Одна пожилая ныряльщица решила по доброте своей души утешить девушку:

— Да не переживай! Вот заведешь любовника, тот помнет тебя, и все будет в порядке.

Женщины засмеялись, но это не успокоило девушку.

— Неужели поможет, тетушка?

— Поможет-поможет! Была одна девушка с таким же изъяном, так мужчина, истинно тебе говорю, выправил ей грудь.

Мать Синдзи гордилась перед другими замужними женщинами своей грудью — такой цветущей в ее возрасте, словно она не познала ни страсти, ни страданий. Она не завидовала молодым, но восхищалась грудью Хацуэ. Сегодня мать впервые вышла на промысел, впервые близко познакомилась с девушкой. Они встретились взглядами и, несмотря на размолвку, поздоровались. Хацуэ не была словоохотлива, да и подходящего случая поговорить наедине не представилось. Впрочем, мать Синдзи держалась особняком и, кажется, не собиралась затевать разговоры. Сплетни о любовной связи ее сына с этой девушкой со временем поутихли, однако, разглядывая грудь Хацуэ, мать невольно вспомнила их. Несомненно, если бы она не познала мужчины, разве они были бы такими красивыми? Ее кожа — загорелая и шелковистая — не утратила родниковой прохлады; невысокие холмики, между которыми пролегла дышащая ароматом ранней весны ложбинка, венчали набухающие розоватые бутоны. Они выглядели так, будто только пробуждались: стоит дунуть ветерку и приласкать их, они тотчас явят всем свою скрытую красоту.

Когда одна пожилая женщина подставила ладони под ее грудь, словно под рукомойник, Хацуэ отпрянула в сторону. Все засмеялись.

— А ведь бабушка знает, чего хочет мужчина! — громогласно сказала женщина, потирая свои дряблые груди. — Кому-то по вкусу зеленые персики, а кому-то и маринованные.

Хацуэ прыснула. На ослепительно белый песок с ее головы упало несколько прядей зеленых морских водорослей, почти прозрачных на солнце.

Когда все присели обедать, из-за скалы вынырнула тень. То был мужчина — их давний знакомый, хорошо знавший заведенный порядок. Женщины подняли гвалт, побросали бамбуковые палочки, стали прикрывать груди. На самом деле их испуг был деланным. Человек был старым торговцем. Он каждый сезон приезжал на остров со своим товаром. Женщины над ним постоянно подтрунивали. На коробейнике были потрепанные штаны, белая рубашка с отложным воротником, а за плечами висела большая торба. Он опустил поклажу на камень, вытер пот.

— Ага, здорово я вас перепугал! Простите, простите! Ухожу, коль сюда нельзя, — подыгрывая женщинам, приговаривал торговец. Он прекрасно знал, чего им надо.

На побережье ныряльщицы, осмелев, выбирали товар, а затем торговец приносил его на дом. Женщины восхищались красочными нарядами: днем они казались еще ярче.

В тени скалы старый торговец раскрыл торбу. Женщины сгрудились вокруг, чтобы пощупать товар. Чего только там не было: и летнее кимоно, и домашнее платье, и детская одежда, и нижнее белье, и рубашки, и пояса какие пожелаешь.

Когда он откинул крышку набитой вещами деревянной торбы, женщины ахнули в один голос. Глаза их разбегались. Там были кошельки, дамские виниловые сумочки, ремешки для гэта, ленточки и броши.

— На что ни посмотришь, все хочется! — откровенно призналась одна молодая ныряльщица.

Все разом стали тыкать почерневшими пальцами, ощупывать товар, прицениваться, спорить между собой, подходит вещь или нет, шутливо выторговывать скидку «хотя бы в полцены».

Старик продал множество безделушек, кимоно, пояс и полотенце. Мать Синдзи купила за двести йен хозяйственную виниловую сумку, а Хацуэ — летнее кимоно молодежного покроя.

Старого торговца бойкий торг воодушевил. Он был таким худосочным, что из-под рубашки выпирали ребра. Седые короткие волосы на затылке обрамляли черную от загара шею, а на висках и под щеками выступили старческие пятнышки. У него были редкие, желтые от курева зубы; говорил он невнятно, поэтому женщинам приходилось напрягать слух и переспрашивать. Тогда он говорил громче. Когда он смеялся, его лицо судорожно искривлялось, при этом старик сильно махал руками. Впрочем, его привычки были известны женщинам, знавшим: торговец всегда готов пойти на уступки.

Проворными пальцами старик извлек из своего галантерейного короба три красивые дамские сумочки.

— Полюбуйтесь! Голубая сумочка — для молодухи, коричневая — для тетушки, черная — для старушки.

— Мне нравится вон та, что для молоденькой! — встряла в разговор одна пожилая женщина.

Все засмеялись. Торговец, пытаясь перекричать женский гомон, объявил:

— Цена одной новомодной виниловой сумочки — без запроса — восемьсот йен!

— Ох и дорогущая!

— А сколько с запросом?

— Я продаю по нормальной цене, за восемьсот йен, но один ридикюль отдам даром.

Все женщины наивно протянули руки. Торговец широким жестом отодвинул их в сторону.

— Только одна! Одна! Это приз от магазина «Оми» — в знак процветания вашей деревни. Каждая из вас может завладеть такой сумочкой. Если заслужит молодая девушка, то она получит голубенькую; если женщина постарше — коричневую…

Ныряльщицы глубоко вздохнули. Авось повезет кому-нибудь задаром получить сумочку за восемьсот йен. Кажется, торговец завоевал сердца женщин, а потому заговорил увереннее. Когда-то он был директором начальной школы, но из-за женщины потерял должность. Вспомнив о былом положении, он загорелся вновь проявить себя: решил устроить между женщинами состязания.

— Уж если состязаться, так на ваше благо, идет? Итак, будем добывать аваби. Тот, кто за час достанет больше всех моллюсков, получит от меня приз.

Под тенью соседней скалы он аккуратно расстелил платок и торжественно выставил подарки. По правде сказать, каждая вещица была не дороже пятисот йен, но в его глазах подарки вырастали в цене.

Сумочка для девушки была похожа на новенький кораблик небесно-голубого цвета. Сбоку на ней красовалась позолоченная пряжка, ярко блестевшая на солнце. Коричневая сумочка была сделана из искусственной кожи — под кожу африканского страуса. Элегантную черную сумочку, тоже напоминавшую кораблик, старик выставил для пожилых женщин. Мать Синдзи вызвалась раньше всех — она пожелала коричневую сумочку. Следующей в море пошла Хацуэ.

От берега отчалила лодка с восемью ныряльщицами. У руля стояла полноватая женщина — она не принимала участия в состязаниях. Хацуэ была самой молодой из всех. За нее болели другие молоденькие девушки. Лодка поплыла вдоль южного берега на восток.

Остальные ныряльщицы, окружив старого торговца, запели хором песни. Небо прояснилось, его синева отразилась в бухточке. Покрытые красными водорослями скалы издали можно было принять за поплавки, если бы волны не захлестывали их.

Волны у берега были высокими, солнечные лучи преломлялись в воде, играя тенями на каменистом дне, будто в калейдоскопе. Волны вздымались и разбивались о берег, — казалось, они тяжело вздыхают. Шум прибоя заглушал пение ныряльщиц.

Прошел час, на востоке появилась лодка. Восемь женщин с обнаженными грудями, усталые, облокачиваясь друг на друга, молча смотрели каждая в свою сторону. Они не замечали, что их мокрые и растрепанные волосы спутались с волосами соперниц. Чтобы согреться, две женщины сидели в обнимку. Груди покрылись гусиной кожей, а загорелые обнаженные тела при солнечном свете выглядели бледными: казалось, лодку нагрузили утопленницами. Лодка приближалась тихо. На берегу ее встретили радостными криками.

Женщины сошли с лодки и тотчас повалились на песок вокруг костра. Торговец обошел ныряльщиц, собрал корзинки с уловом, вслух пересчитал моллюсков.

— Больше всех у Хацуэ — двадцать! Второе место у Кубо — восемнадцать штук, — объявил он.

Победители — Хацуэ и мать Синдзи — переглянулись. Глаза у женщин были усталыми и красными. Самая опытная ныряльщица острова проиграла молодой, к тому же не местной.

Хацуэ молча поднялась и пошла к скале за призом. Взяв коричневую сумочку — ту, что для женщин средних лет, — она сунула ее в руки матери Синдзи. От радости у той вспыхнули щеки.

— Почему, почему мне? — воскликнула она.

— Я все время думала, как бы извиниться перед вами за грубость моего отца, и вот…

— Ай, какая молодчина! — воскликнул торговец.

Все тоже стали наперебой расхваливать девушку. Они требовали, чтобы мать взяла подарок. Мать аккуратно завернула сумочку в бумагу и, засунув сверток под мышку, выпалила:

— Большое спасибо!

Девушка улыбнулась. «Хорошую невесту все-таки выбрал мой сын», — подумала мать.

глава четырнадцатая

Синдзи тосковал весь сезон «сливовых дождей». Переписка прекратилась. Старик Тэруёси нашел письма — вот почему он помешал свиданию в храме Хатидай и запретил дочери писать.

В один из дождливых дней на берег острова сошел капитан шхуны «Утадзима». Судно стояло на якоре в порту Тоба. Капитан прямиком направился в дом своего хозяина, оттуда — в дом Ясуо, под вечер посетил дом наставника Синдзи, бригадира Дзюкити. После чего наведался в дом самого Синдзи.

Капитану перевалило за сорок, у него было трое детей. Он был человеком крупным, гордился своей силой, однако по натуре был спокойным. В бога верил, принадлежал секте Хоккэсю[10] и на деревенском празднике поминовения, бывало, читал сутры вместо настоятеля храма. В экипаже его судна были женщины — их называли тетушками Модзи или тетушками Ёкохама. На стоянке в каком-нибудь порту капитан цеплял молоденькую девушку и отправлялся угощаться крепкими напитками. Другие женщины тщательно принаряжали избранницу капитана. Народ поговаривал, что в погоне за женскими прелестями его голова наполовину облысела. Этот недостаток капитан компенсировал головным убором — форменной фуражкой с золотым галуном. В ней он выглядел величественно.

Капитан начал свой разговор по-деловому, прямо с порога, едва представ перед Синдзи и его матерью. В деревне на острове жило сто семьдесят восемь мужчин, и все они практиковались на судах, начиная службу на камбузе. Вот и Синдзи уже достиг совершеннолетия, поэтому капитан предложил ему поступить на его судно учеником. Мать отмалчивалась. Синдзи ответил, что прежде должен посоветоваться с бригадиром. Капитан сказал, что Дзюкити уже согласился.

Во всем этом, однако, имелась какая-то странность. Ведь судно принадлежало старику Тэруёси, а он терпеть не мог Синдзи. Не было и смысла брать его в экипаж.

— Да нет же! Тэруёси знает, что ты мечтаешь купить лодку. Если ты запишешься, старик не будет против. Вот будешь работать не жалея сил, он тебя и возьмет!

Они зашли к бригадиру. Дзюкити поддержал капитана, но при этом посетовал, что без Синдзи команде «Тайхэй» будет трудно справляться с работой.

На следующий день молва донесла до Синдзи странные слухи: будто бы Ясуо тоже решил записаться на «Утадзиму» стажером. Правда, его решение было не добровольным, а вынужденным — иначе старик Тэруёси отказал бы ему в помолвке с Хацуэ. Синдзи опечалился, но все же не потерял надежды.

Перед отъездом Синдзи с матерью сходили в храм Хатидай, чтобы помолиться за благополучие в плавании. В дорогу он взял талисман. В назначенный день Синдзи, Ясуо и капитан отправились на «Камикадзе» в порт Тоба. Среди провожающих Ясуо была Хацуэ. Отца ее не было видно. Синдзи провожали только мать и Хироси.

Хацуэ старалась не глядеть в сторону Синдзи. Перед отходом катера она что-то шепнула на ухо матери Синдзи и сунула ей в руки небольшой бумажный пакет. Мать передала его сыну.

На катере Синдзи не смог его развернуть — рядом стоял капитан и Ясуо. Он смотрел, как удаляется остров. Вдруг юноша почувствовал, что охотно погашает остров, на котором родился и вырос и любимей которого у него ничего не было. Синдзи расставался с островом по доброй воле.

Вскоре очертания острова растаяли на горизонте, и юноша успокоился. Этот день отличался от обычных дней, когда он выходил в море, и хорошо, что вечером ему не нужно будет возвращаться домой. «Я свободен!» — воскликнул про себя юноша. Такая свобода была ему неведома раньше.

Над морем моросил дождь. Капитан и Ясуо легли на татами в темной каюте и уснули. С тех пор как они сели на катер, Ясуо не сказал Синдзи ни слова. Юноша посмотрел в забрызганный каплями дождя иллюминатор, затем развернул пакет. Там были оберег из храма Хатидай, фотография Хацуэ и письмо. Синдзи стал читать.

«Синдзи, отныне я буду каждый день ходить в храм и молиться за твое благополучие, ибо мое сердце полностью принадлежит тебе. Очень прошу тебя, возвращайся целым и невредимым! Пусть тебя сопровождает в этом плавании моя фотография. Я сделала ее в прошлом году на мысе Дайодзаки. Мой отец ничего не говорил о нынешних делах, но раз уж он посадил тебя вместе с Ясуо на одно судно, то сделал это намеренно, что-то он задумал… И все же мне кажется, что еще не все потеряно! Я прошу тебя, крепись, не теряй надежды!»

Он прочитал письмо, и мужество вновь вернулось к нему. Он вновь почувствовал себя сильным, все его мускулы напряглись. Ясуо еще спал. Синдзи влюбленно рассматривал фотографию девушки в свете иллюминатора. Хацуэ стояла под огромной сосной, а налетевший морской ветер развевал подол платья. Ее фигурка, облепленная белым летним европейским платьем, казалась обнаженной. И, словно этот морской ветер, на него нахлынули воспоминания…

Синдзи забыл о времени. Когда на фотографию упала тень медленно проплывавшего в дымке дождя острова Тоси, он нахмурился от досады. Стало грустно. Юноше уже было знакомо это странное чувство любви, что заставляет сердце томиться желаниями и страдать…

Когда катер прибыл в Тобу, дождь прекратился. В небе расступились облака, и сквозь прогалины проникли слабенькие золотисто-белые лучи. Среди множества рыбацких суденышек, стоявших на рейде, заметно выделялась шхуна «Утадзима». На влажной, сияющей на солнце палубе суетилось трое человек. С белой крашеной мачты падали, поблескивая, дождевые капли. Над трюмом склонился огромный кран. Экипаж судна еще не вернулся из увольнения.

Каюта для юношей размещалась по соседству с каютой капитана. Прямо над ней — камбуз и столовая на восемь татами. В каюте имелся рундук для вещей, вдоль стен по обе стороны крепились одна над другой шконки, на полу лежал коврик. Две шконки справа — верхняя и нижняя — были застелены, слева — только одна, главного механика. С потолка на ребят смотрели фотографии актрис.

Синдзи и Ясуо заняли верхнюю и нижнюю постели. Кроме механика в этой каюте спали первый и второй помощники капитана, боцман и матрос. Поскольку кто-то из них всегда стоял на вахте, шконок всем хватало. Капитан показал новоприбывшим понтонный мост, трюм, капитанскую каюту и столовую, после чего оставил ребят одних и велел отдыхать, пока не прибудет остальная команда. Юноши переглянулись. Ясуо выглядел уныло. Он первым пошел на примирение.

— Ну, ладно, будем друзьями! На острове всякое бывало, а теперь давай все забудем!

— Хорошо, — улыбнулся Синдзи.

Ближе к вечеру вернулся экипаж. Многие были земляками юношей, и те знали всех хотя бы в лицо. Дыша перегаром, моряки подтрунивали над новичками. Ребятам объяснили их ежедневные обязанности.

Шхуна снималась с якоря на следующий день в девять утра. Синдзи тотчас получил задание сиять на рассвете с мачты палубный фонарь, который вывешивался на время якорной стоянки. Всю ночь Синдзи почти не спал, поднялся до восхода солнца и, едва забрезжило, отправился на палубу снимать фонарь. Предрассветные лучи кое-как проникали сквозь изморось. Уличные фонари двумя шеренгами протянулись от порта до железнодорожной станции. С вокзала нагло прогудел паровоз.

По голой, мокрой и холодной мачте юноша вскарабкался наверх. Парус был свернут. Шла зыбь, и судно покачивалось. С первыми рассветными лучами, рассеянными туманной моросью, свет палубного фонаря поблек, стал молочно-белым. Синдзи потянулся рукой за фонарем. Фонарь сильно раскачивался на крюке, словно не желал покидать насиженное место. Под запотевшим стеклом мерцало пламя, дождевые капельки стекали на запрокинутое лицо юноши. «Интересно, в каком порту придется снимать этот фонарь в следующий раз?» — подумал Синдзи.

Шхуна «Утадзима», зафрахтованная «Японскими грузовыми перевозками», доставив на Окинаву лесоматериалы, возвращалась в Кобэ. Весь путь в оба конца занимал около полумесяца. Корабль заходил в Кобэ, пройдя через пролив Исэ; потом поворачивал на запад и шел проливом внутреннего моря в порт Модзи на карантин. Они шли на юг вдоль восточного побережья Кюсю, в порту Хинами префектуры Миядзаки получали разрешение на выход из гавани.

На южной оконечности Кюсю, на восточном побережье полуострова Осуми есть бухточка под названием Сибуси, в воды которой смотрит порт Фукусима. В порту происходила разгрузка и погрузка судна. Когда судно выходило из бухты в открытые воды, оно развивало такую скорость, что через двое или двое с половиной суток достигало берегов Окинавы.

В свободное от погрузки и разгрузки время члены экипажа валялись на татами в главной светло-зеленой каюте и крутили на портативном проигрывателе пластинки. Пластинок было раз-два и обчелся. Без конца звучали одни и те же песни — «Матрос», «Гавань», «Туман», «Воспоминания девушки», «Сакэ», «Южный Крест». Старая игла поскрипывала в бороздах заезженной пластинки, песни хрипели и шипели, а заканчивались вздохами и всхлипами. Главный механик если и выучивал какую-нибудь мелодию, то напевал ее беспрерывно весь рейс, правда в следующем уже не мог вспомнить ни единой ноты. У него было плохо со слухом. Стоило судну неожиданно покачнуться, игла сползала с виниловой пластинки, царапая поверхность.

Кроме того, ночи матросы проводили за бесконечными разговорами. Их споры о дружбе и привязанности, о любви, женитьбе и прочем, прочем, прочем тянулись часами. В конце концов победителем выходил самый упрямый спорщик. Ясуо вызывал восхищение у взрослых членов экипажа своей безупречной логикой и аргументацией. Как-никак он возглавлял на острове отделение молодежной лиги. Синдзи сидел молча, обхватив руками колени, с улыбкой слушая, что говорят другие. Иногда главный механик шептал капитану:

— Ну и простофиля же этот парень!

Жизнь на судне была весьма хлопотливой. Сразу же после подъема драили палубу, затем новичков заставляли делать всякую грязную работу. Ясуо то и дело отлынивал. Он считал, что с него хватит и служебных обязанностей. Вначале никто не замечал, что Ясуо ленится, потому что Синдзи всячески покрывал его. Но однажды утром Ясуо увильнул от уборки палубы, сделав вид, будто пошел по нужде в гальюн, а сам отправился в каюту отсыпаться. На брань боцмана Ясуо ответил заносчиво:

— Я, между прочим, когда вернусь на остров, стану зятем Тэруёси, и тогда хозяином этого судна буду тоже я!

Боцман опешил и, поразмыслив над перспективами этого парня, на всякий случай умерил свой гнев — перестал ругать Ясуо в глаза. Однако пожаловался на строптивого новичка капитану. В конце концов все это не пошло парню на пользу.

Синдзи, загруженный делами, не имел времени даже любоваться фотографией девушки ни перед сном, ни на вахте. Никто больше не видел этой фотографии даже краем глаза. И вот однажды она пропала. Не иначе стащил Ясуо — ведь это он хвастался своей скорой женитьбой на дочери старика Тэруёси. Синдзи решил выяснить и пошел на хитрость. Он спросил, не брал ли Ясуо с собой фотографии Хацуэ.

— Ага, брал, — выпалил Ясуо.

Так Синдзи поймал его на вранье. Он был счастлив, что фотография нашлась. Ясуо небрежно спросил:

— Ты тоже брал?

— Ты о чем?

— Фотографию Хацуэ…

— А, нет, я не брал!

Синдзи солгал. Произошло с ним это, кажется, впервые.

Шхуна «Утадзима» прибыла в Наху. После карантина судно вошло в гавань, встало под разгрузку. На якоре они простояли около трех суток. Из провинции в центральные районы страны перевозили металлическую стружку, которую загружали в закрытом порту Унтэн — на северной оконечности Окинавы, куда во время войны высадился американский военный десант. Чтобы войти в Унтэн, требовалась санкция властей.

Экипаж не получил разрешения сходить на берег. Довольствовались тем, что ежедневно глазели с палубы на плешивые горы пустынного острова. Во время оккупации все деревья на острове были сожжены американскими войсками — из страха перед неразорвавшимися снарядами. Пейзаж острова напоминал о недавних событиях в Корее. Рев истребителей, совершавших учебно-тренировочные полеты, не прекращался весь день. По широкой бетонированной трассе туда и сюда проезжало невесть сколько легковых, грузовых и военных автомобилей, сиявших на летнем субтропическом солнце. Новенькие, наспех построенные вдоль дороги казармы отсвечивали антрацитовым глянцем. Залатанные цинковым железом крыши разрушенных жилых домов уродливо торчали среди унылого островного пейзажа.

За агентом из местного отделения компании «Я. Г. П.» с борта сошел первый помощник капитана. Наконец на перегон судна пришло разрешение. Шхуна «Утадзима» вошла в порт, загрузилась стружкой. Тут получили сообщение о том, что на острова Окинавы надвигается тайфун. Чтобы убежать от него, судну следовало немедленно покинуть порт. Корабль двинулся прямо на Японию.[11]

С утра пошел мелкий дождь. Море сильно волновалось, подул юго-западный ветер. Почти тотчас исчезли из виду оставленные позади горы. Видимость была неважной, барометр падал. Они были в пути уже шесть часов. Волны становились все больше, атмосферное давление понижалось.

Капитан принял решение поворачивать обратно. Дождь метался в порывах ветра, все вокруг скрыла мгла. Через шесть часов обратного пути показались очертания гор Унтэн. Боцман, хорошо знавший прибрежный рельеф, стоял на баке. Гавань окружали коралловые рифы, а поскольку буи не устанавливали, проход судов между рифами был чреват опасностями.

— Стоп! Вперед! Стоп! Вперед! — раздавались команды.

Сбрасывая обороты, судно медленно проходило между рифами. Было шесть часов вечера. Еще один корабль — рыбацкая шхуна — прятался от надвигавшегося урагана за коралловым рифом. Он уже бросил якоря и закрепился канатами. Рядом встала «Утадзима». Все приготовились к тайфуну, нос каждого судна дополнительно крепился к рейдовым бакенам двумя канатами и двумя тросами.

На «Утадзиме» не было радиостанции, ориентировались исключительно по компасу. Все малейшие изменения курса тайфуна на капитанский мостик «Утадзимы» передавал начальник радиостанции соседней шхуны.

На ночь выставили смотровых — четыре человека на соседней шхуне и трое на «Утадзиме». Они наблюдали за тросами и веревками на тот случай, если те оборвутся. Во время бури бакены могли не удержать судно, а канаты — перетереться. Караульные занимались только тем, что смачивали канаты морской водой. В девять вечера на гавань обрушился ураганный ветер.

С одиннадцати часов вечера на вахте стояли Синдзи, Ясуо и еще один молодой матрос. Под напором ветра, прижимаясь к переборке, они кое-как передвигались по палубе. Брызги иглами вонзались в их щеки. Они с трудом могли устоять на ногах. Все железо на судне дребезжало и грохотало. Волны в заливе были небольшими, палубу не заплескивали, но вокруг все затуманило мельчайшими брызгами. Наконец смотровые выбрались на бак к ближайшему кнехту, от которого тянулись к бакену тросы, и уцепились за него руками.

Ночью за двадцать метров бакен казался чем-то смутно-белым. Когда ветер глыбой налетал на шхуну и волна махом вздымала ее на самый гребень, бакен нырял во мрак и совсем пропадал из виду. Скрипели и скрежетали тросы. Ветер свистел. Матросы держались за кнехт. Их глаза заливала соленая вода. В той беспредельной ночи, осаждавшей их ревом ветра и моря, порой возникало зловещее затишье.

Тросы и канаты натягивались струной, когда ветер, как безумный, швырял шхуну из стороны в сторону. Юноши впивались глазами в канаты, а потом молча переглядывались.

На какое-то время все стихло. Троицу охватил запоздалый страх. Вдруг, сотрясая воздух ужасным свистом, на них снова обрушился ветер. Рея раскачивалась. Не говоря ни слова, все трое уставились на канаты, чей пронзительный скрежет на мгновение перекрыл даже свист ветра.

— Смотрите! — воскликнул Ясуо.

Трос зловеще заскрежетал и, кажется, стал соскальзывать с кнехта. Матросы беспомощно наблюдали за происходящим. Последствия могли быть самыми чудовищными. Вдруг конец троса выскочил откуда-то из темноты, резко щелкнул, словно хлыст, затем хлопнулся о кнехт. Трос лопнул. Юноши лежали ничком, их едва не убило оборванным концом. Трос, словно подбитое животное, пронзительно взвизгнул, запрыгал в темноте по палубе и, описав в воздухе полукруг, замер.

Матросы побледнели. Они едва ли представляли, что с ними такое может произойти. Из четырех креплений, удерживавших шхуну, осталось три.

— Нужно доложить капитану, — крикнул Ясуо и бросился с палубы.

Он хватался руками за что придется, спотыкался и падал. Наконец добрался до капитанского мостика и доложил. Капитан, глядя на Ясуо с высоты своего большого роста, не повел и бровью:

— А, вот оно что! Ну, тогда придется воспользоваться брасом. По прогнозам, тайфун придет из-за перевала в час пополудни, поэтому сейчас самый подходящий момент отправить кого-нибудь вплавь до бакена и привязать к нему брас.

Оставив капитанский мостик второму помощнику, капитан вместе с первым пошли за Ясуо. Они взвалили на себя брас и еще один новый тонкий канат и шаг за шагом поволокли эту ношу на бак.

Во взгляде Синдзи и Ясуо стоял немой вопрос.

Капитан громко произнес:

— Нужен смельчак, чтобы привязать к бакену канат.

Все четверо молчали. Грохот ветра заполнил паузу.

— Ну, кто отважится? — выкрикнул капитан.

У Ясуо задрожали губы, голова втянулась в плечи. Вдруг раздался звонкий, уверенный голос Синдзи:

— Я пойду! — Он улыбался.

— Хорошо! Давай!

Синдзи выпрямился. Из ночного мрака на юношу налетел ветер, судно накренилось, однако Синдзи крепко держался на ногах. Он привык к болтанке на море еще с тех пор, как подался в рыбаки. В море его редко мутило, а если на душе и бывало паршиво, то в основном на земле. Он прислушался к реву ветра над головой, его лицо стало серьезным. Синдзи волновала и безмятежность природы, и ее полуденная дремота, и сумасшедшая неукротимая стихия.

Синдзи весь вспотел под дождевиком — и грудь, и спина были мокрыми, поэтому он сбросил с себя верхнюю одежду. Он стоял босиком, в одной белой майке с длинными рукавами.

Капитан приказал четверым привязать один конец каната к кнехту, а другой связать с тонким линем. Ветер мешал работе. Когда все было налажено, один конец линя капитан протянул Синдзи и прокричал ему в самое ухо:

— Обмотай вокруг тела и плыви! От бакена будешь держаться за канат.

Синдзи дважды обмотал линь поверх брючного ремня. Потом выпрямился и пристально посмотрел на море. Ему не было видно, как извивались и корчились внизу черные гребни волн, бившихся в порывах ветра и дождя о нос шхуны. Где-то во мраке скрывалось мятежное и бесноватое море. Непроглядная бездна клокотала водоворотами, возносилась и оседала. Синдзи вспомнил, что во внутреннем кармане штормовки осталась перепрятанная фотография девушки. Он набрался мужества и, став на край палубы, прыгнул в море.

Эти двадцать метров до бакена сначала казались непреодолимыми, но юноша ощущал, как в его руках прибавляются силы. Синдзи рассекал волны, будто кто-то бил его по плечам и подгонял невидимой палкой.

Его тело понесло течением, ноги барахтались, как ватные. И все же он не терял надежды ухватиться рукою за бакен. Когда его поднимало на гребень, он видел, что расстояние вовсе не сократилось. Синдзи задыхался и захлебывался, плывя изо всех сил. Мало-помалу огромные волны расступились, путь стал более или менее свободным. Он ринулся вперед — точно бур, вонзающийся в твердую скалу.

Наконец рука юноши коснулась бакена, но тотчас соскользнула. Вдруг его накрыло тяжеленной волной, едва не ударив грудью, и махом отбросило в сторону, но в следующее мгновение юноша исхитрился оседлать бакен. Синдзи глубоко дышал. Ветер бил по лицу, у него перехватило дыхание. Юноша растерялся, забыв, что ему нужно сделать.

Бакен раскачивало в темном море. Юноша прижался к железу, чтобы его не сорвало с бакена ветром, и принялся развязывать обмотанный вокруг тела линь. Мокрый узел поддавался с трудом.

Синдзи потянул за развязанную веревку. Он оглянулся назад — впервые за все время. На носу шхуны, рядом с кнехтом, застыли четыре фигуры. Вахтенные на соседней рыбацкой шхуне тоже пристально наблюдали за ним. Какие-то двадцать метров казались огромным расстоянием. Темные очертания двух шхун двигались синхронно: то взмывали вверх, то оседали.

Тонкий линь, обвисший из-за ослабевшего ветра, было сравнительно легко перехватывать руками. Синдзи наклонился вперед и навалился всей тяжестью тела на веревку так, что погрузился в воду. Он кое-как захватил конец браса, толстый даже для его широких и крепких ладоней, и принялся перебирать его руками.

Силы покидали Синдзи. Он пытался уцепиться за что-то ногами, но мешал ветер. Юноша напрягался изо всех сил, пока канат не начал выползать из воды. Тело Синдзи пылало жаром, лицо раскраснелось, в висках бешено пульсировала кровь. Наконец он перекинул канат, и работа пошла. Теперь на толстый канат можно было опереться. Синдзи сделал второй виток и легко затянул узел, после чего поднял руку: дело сделано.

Люди на шхуне хорошо видели, как он помахал. Юноша забыл о своей усталости, повеселел, вздохнул во всю грудь и нырнул в море. Теперь он плыл к шхуне.

На веревке, сброшенной с палубы, Синдзи подняли наверх. Капитан похлопал юношу по плечу широкой ладонью и приказал Ясуо проводить Синдзи в каюту. Матросы вытерли тело юноши. Едва добравшись до постели, он мгновенно уснул. Никакой грохот стихии не мешал ему спать.

На следующий день Синдзи открыл глаза и увидел на подушке лучи яркого солнца. В иллюминаторе каюты сияло безмятежное море, выглядывали голые сопки в лучах южного солнца и клочок чистого голубого неба…

глава пятнадцатая

Шхуна «Утадзима» прибыла в порт Кобэ позднее запланированного. На праздник поминовения усопших в августе капитан вместе с Ясуо и Синдзи не поспевали. На борту «Камикадзе» они услышали новости из родных мест. Рассказывали, что на побережье острова выползла огромная черепаха. Ее забили на мясо, а кладку яиц забрали. Вышла целая корзина. Эти яйца сбывали по две йены за штуку.

Прибыв домой, Синдзи сначала сходил в храм Хатидай, оттуда тотчас пошел к Дзюкити. Его хорошо принимали и угощали. Синдзи никогда в жизни не приходилось пить, но на этот раз по настоянию хозяина он выпил несколько чашек рисовой водки. На третий день он снова вышел в море на бригадирской лодке.

Синдзи не распространялся о рейсе, зато капитан поделился с бригадиром Дзюкити всеми подробностями.

— Ну, ты молодчина, отличился!

— Пустяки!

Паренек слегка покраснел и ничего более не сказал. Те, кто знать не знал, каков он по натуре, думали, что парень полмесяца где-то бездельничал. Спустя некоторое время Дзюкити спросил его мимоходом:

— Что, от старика Тэруёси до сих пор ничего не слышно?

— Нет.

Никто не приставал к нему с разговорами о Хацуэ, и одиночество уже не тяготило юношу. Лето, изнывая от жары, влачило свои последние недели. Синдзи, умиротворенный спокойным морем, отдавался любимой работе, которая и по душе была ему, и пришлась впору по плечам, словно хорошо сшитый костюм. А другими заботами его сердце не жило.

Юноша не оставлял надежды заработать денег, чтобы стать независимым. Он вновь с волнением вспомнил тот белый пароход в море, который видел когда-то на закате дня. Однако сейчас он испытывал иное чувство. «Я знаю, куда он направляется, знаю, как живется там морякам, знаю их трудности…» — размышлял Синдзи.

Его сердце почему-то трогал уже не сам неизвестный пароход, немного утративший ореол таинственности, а влачившийся за судном длинный шлейф дыма. Дым этот напоминал ему о тяжелом канате, который он вытягивал из моря, выбиваясь из последних сил. Руки юноши невольно сжимались в кулаки.

Тот белый пароход уже не был для него ни далеким, ни неведомым. Синдзи по-мальчишески смотрел из-под пятерни на угасающие над морем вечерние облака…

Летние каникулы заканчивались, а Тиёко не приезжала. Жена смотрителя маяка ждала, когда вернется дочь. Она написала письмо. Ответ задерживался. Мать отправила еще одно. Дней через десять пришел ответ — прохладная отписка. В письме, не объясняя причин, Тиёко сообщала, что на летние каникулы домой не приедет.

Экстренной почтой мать отправила еще одно письмо — не меньше чем на десяти листах. В нем она слезно вымаливала, чтобы дочь приехала повидаться родителями. Седьмого числа пришло ответное письмо; времени до конца каникул оставалось совсем немного. Мать была крайне поражена письмом дочери. В тот день как раз вернулся Синдзи.

В письме Тиёко призналась матери, что в своп прошлый приезд во время тайфуна она увидела, как Синдзи и Хацуэ шли вместе, прильнув друг к другу. Они спускались по каменной лестнице — и это вовсе не праздные выдумки какого-то Ясуо! Тиёко считала себя виноватой в том, что пошли сплетни, и страдала от этой мысли. Она писала, что ей было бы неловко вот так вот бессовестно заявиться на остров, поэтому она решила не мешать счастью Хацуэ и Синдзи. Если же матушка возьмется уговорить старика Тэруёси, чтобы он не разлучал влюбленных, то она с легким сердцем вернется домой.

Тон письма испугал мать. «Как бы не приключилась беда с дочерью!» — подумала она. Нужно было срочно что-то делать. По книгам мать знала немало случаев, когда молодые девушки возраста Тиёко совершали самоубийство из-за сущих пустяков.

Она решила скрыть от супруга это письмо, а все проблемы уладить самостоятельно — как можно скорее до возвращения дочери. Не мешкая, мать переоделась в праздничный льняной костюм. Она вспомнила свое былое учительство в женской гимназии, когда ей приходилось проводить беседы с родителями на сложные педагогические темы. В ней снова проснулась воля.

Перед домом на обочине дороги, спускающейся в деревню, были разостланы циновки. На них сушились семена кунжута, красная фасоль, соя. Стояли солнечные дни позднего лета. Крохотные зеленоватые зернышки кунжута отбрасывали тень, похожую на крупные ячейки. Грубая циновка выглядела как новенькая. Вдалеке простиралось море, волны были спокойными.

В белых сандалиях жена смотрителя степенно спускалась по деревенской бетонке. Вдруг до нее донеслись веселые оживленные голоса и шлепки мокрого белья. Она огляделась. На берегу речушки у дороги шесть или семь женщин в простеньких платьях стирали белье. После праздника «Бон» редко кто выходил собирать бурые водоросли. В свободное время ныряльщицы устроили большую стирку. Мелькнуло лицо матери Синдзи. Мылом почти никто не пользовался, белье расстилали на плоских камнях и вытаптывали ногами.

— Ах, госпожа! Добрый день! Куда это вы? — воскликнули женщины, приветствуя ее поклонами. Их платья были подоткнуты, на голых загорелых бедрах играли блики речной воды.

— Да вот Мияду Тэруёси иду проведать.

С матерью Синдзи она не поздоровалась. Она поняла, что нелепо выглядит со своей затеей — сватать чужого сына.

Свернув с большой дороги, хозяйка маяка ступила на каменную лестницу, мшистую и скользкую. Река оказалась у нее за спиной. Она стала осторожно спускаться, украдкой поглядывая через плечо.

Мать Синдзи, стоявшая посреди речки, протянула ей руку. Хозяйка маяка сняла с босых ног сандалии, вошла в воду.

Женщины на противоположном берегу не сводили с них глаз.

И тут жена смотрителя маяка обратилась к матери Синдзи с вопросом. Чужих ушей избежать было все равно невозможно.

— Это правда, что говорят люди, будто Синдзи и Хацуэ?…

Глаза у матери Синдзи округлились.

— Синдзи любит Хацуэ.

— Да что вы говорите!

— Вот почему Тэруёси мешает им!

— Синдзи очень переживает.

— А Хацуэ что же?

Другие женщины внимательно прислушались, затем вмешались в их разговор. Ведь речь зашла о Хацуэ, которая еще раньше откровенно рассказала им обо всем. Женщины упрекали Тэруёси. А во время состязаний, которые устроил старик торговец, все они болели за девушку.

— Хацуэ тоже влюблена в Синдзи. Это правда, госпожа! Однако старик Тэруёси собирается взять этого бестолкового Ясуо в зятья. Какое самодурство, не правда ли?

— Положение серьезное! — произнесла мать Тиёко учительским тоном. — Вот и дочка моя прислала из Токио письмо, в котором настаивает, чтобы Хацуэ и Синдзи ни в коем случае не разлучали. Я поговорю с Тэруёси, однако не будет ли возражать мама Синдзи?

Женщина взяла из-под ног ночную рубашку сына, медленно отжала ее. Помолчала. Потом повернулась к хозяйке маяка и, низко склонив голову, произнесла:

— Будьте любезны, очень прошу вас…

Все женщины считали себя обязанными вмешаться. Они подняли переполох, словно утки, они шумели и галдели. Наконец решили вместе с хозяйкой маяка на переговоры с Тэруёси отправить целую делегацию. Хозяйка согласилась. Пять женщин, кроме матери Синдзи, быстро отжали белье и отправились домой. Они договорились встретиться на повороте по пути к дому Тэруёси.

Мать Тиёко стояла в темной прихожей дома Мияда.

— Добрый день!

Ее голос прозвучал молодо и уверенно. На приветствие никто не ответил. Женщины заглянули в прихожую. Их глаза горели от нетерпения. Мать Тиёко снова поздоровалась. Ее голос эхом отозвался в пустом доме.

Вскоре заскрипели ступеньки, появился Тэруёси в летнем кимоно. Видимо, дочери не было дома.

— А-а, хозяйка маяка! — пробормотал он, остановившись у дверей.

В его взгляде не было ни тени радушия. Седые волосы на голове были взъерошены, словно грива. Если бы на месте хозяйки оказался кто-нибудь другой, то сбежал бы уже давно, не дожидаясь приглашения. Жена смотрителя переборола в себе робость и произнесла:

— Вот зашла к вам в гости, хотела бы поговорить…

— Ну, раз такое дело, то проходите, пожалуйста!

Тэруёси повернулся к ней спиной и живо поднялся по лестнице. Он пригласил гостью в комнату на втором этаже, а сам присел перед стойками токонома. Он не был удивлен, когда следом в гостиную вошли еще пять женщин. Не обращая внимания на гостей, он уставился в распахнутое окно. Он обмахивался веером с рисунком красавицы, рекламирующей аптеку в Тобе.

Из окна виднелся порт Утадзимы. У дамбы были пришвартованы только две кооперативные лодки. Вдалеке, над заливом Исэ, стояли летние облака. Из-за того что снаружи было слишком светло, в комнате, наоборот, казалось сумрачно.

В нише висела гравюра бывшего губернатора префектуры Миэ: дерево с переплетенными корнями и петух с распущенным хвостом и гребнем. Перья птицы, которая на картине выглядела как живая, были выписаны детально. Черная гравюра излучала свет.

Жена смотрителя маяка присела у застеленного скатертью стола. Пять ныряльщиц в простеньких платьях прошли через бамбуковые шторы над входом и тихонько расселись по углам комнаты. Куда подевалась их прежняя храбрость?

Тэруёси молча повернул голову в другую сторону.

В комнате было душно. Над всеми нависла тяжелая послеполуденная тишина, жужжали большие зеленые мухи. Жена смотрителя маяка то и дело вытирала пот. Потом, прервав молчание, спокойно произнесла:

— Я хотела поговорить о вашей дочери, о Хацуэ, и о Синдзи Кубо…

Тэруёси снова отвернулся. Выдержав паузу, он произнес пренебрежительно:

— А-а, стало быть, о Хацуэ и Синдзи?

— Да.

Тэруёси впервые посмотрел на гостью и без тени улыбки сказал:

— Так ведь все уже решено. Хацуэ выходит за Синдзи замуж.

Женщины заволновались, вскочили с мест. Не обращая внимания на шум, Тэруёси продолжал:

— Сейчас Синдзи еще слишком молод, чтобы жениться, и все же я дал согласие. Вот повзрослеет — тогда… Я знаю, что его семье приходится нелегко, поэтому решил помогать его матери и младшему брату деньгами ежемесячно. Правда, об этом пока еще ни с кем не было речи. Вначале я очень сердился, хотел даже разлучить их, но потом, увидев, как переживает Хацуэ, пожалел об этом. И тут мне пришла в голову мысль. Я подумал: не посадить ли Синдзи и Ясуо на одну шхуну, чтобы узнать, каковы они в деле, — и попросил капитана приглядеться к ним. Капитан намекнул бригадиру Дзюкити, а уж тот посоветовал Синдзи записаться в команду моей шхуны. Синдзи приглянулся капитану. Этот парень отличился на Окинаве, и тогда я еще раз все взвесил и согласился с выбором дочери. В общем, это все… — И, повысив тон, добавил: — Сильный парень! Что силен, то силен. Лучшего парня на Утадзиме, видимо, не сыскать. А что касается его происхождения и состояния, то это уже не важно. Разве не так, хозяйка? Синдзи крепкий парень!

глава шестнадцатая

Синдзи стал приходить в дом Мияда. Однажды вечером после лова он пришел в опрятной белой рубашке с отложным воротником и брюках, держа в каждой руке по большому морскому окуню, и, не заходя в дом, позвал Хацуэ.

Девушка тоже приоделась и ждала его. Они договорились, что сегодня объявят о своей помолвке, сходят поклониться в храм Хатидай, а затем отправятся на маяк.

На пороге появилась Хацуэ. На земляной пол прихожей упал вечерний свет. Девушка была в летнем кимоно, купленном когда-то у коробейника. Она нарядилась потому, что крупные узоры вьюнков на ткани были видны даже в сумерках. Ожидая девушку, Синдзи стоял на пороге, держась одной рукой за дверь. Когда вышла Хацуэ, он смущенно опустил глаза и, шаркнув ногой в гэта, пробурчал:

— Комаров тьма!

— И правда что.

Они радостно поднимались по каменной лестнице, перескакивая через ступеньки; добравшись до сотой, вспомнили с грустью, как поднимались в прошлый раз. Они охотно бы взялись за руки, если бы не рыба в руках у Синдзи.

Природа была благосклонна к ним. Достигнув вершины, влюбленные оглянулись на залив Исэ. На ночном небе высыпали крупные звезды, лишь над полуостровом Тита нависли низкие облака. Время от времени их раздирали беззвучные вспышки молний. Прибой не был шумным — издали слышалось спокойное сонное дыхание моря.

Пройдя между сосен, юноша и девушка вошли в простой храм, звонко хлопнули в ладоши. Их хлопки отозвались громким эхом, и влюбленные обрадовались. Они хлопнули еще раз. Хацуэ опустила голову, стала молиться. Синдзи залюбовался затылком девушки. Ее шея казалась еще белее, чем днем, — из-за воротника кимоно.

Молитва наполняла сердца влюбленных счастьем. Они просили богов о том, чтобы сбылись все их желания. Синдзи и Хацуэ молились долго. Они не сомневались, что боги покровительствуют им.

В канцелярии храма ярко горел свет. Синдзи позвал священника. Распахнулось окно, оттуда высунулась голова. Юноша завел беседу, умалчивая о важном деле, которое привело их в храм. Наконец он отважился и признался. Синдзи преподнес богам подарок — морского окуня. Священник взял рыбу, сердечно поблагодарил его и пообещал лично прийти к ним на свадьбу.

Выйдя на задний двор храма, молодые поднялись по дороге к сосновой роще. Ночью стало прохладно. Было совершенно темно, но цикады продолжали стрекотать. Дорога на маяк была крутой, и Синдзи взял девушку за руку.

— Я, это… — произнес Синдзи. — Собираюсь вот сдавать экзамены на судоводителя, стану первым помощником капитана. Лицензию можно иметь с двадцати лет…

— Вот оно что!

— Мы поженимся после того, как я получу лицензию.

Хацуэ ничего не сказала в ответ, только смущенно засмеялась.

Они обошли Ведьмину гору, за которой вскоре показались огни в доме смотрителя маяка. Когда молодые приблизились к дому, то увидели, как за стеклянной дверью двигается тень хозяйки — та готовила ужин. Синдзи окликнул ее.

Хозяйка открыла дверь и увидела в вечернем сумраке паренька с невестой.

— Ах, батюшки! Вдвоем пришли, рука об руку!

Юноша протянул рыбу. Помедлив, хозяйка взяла в обе руки морского окуня, громко воскликнула:

— Муж, а муж! Глянь, с каким прекрасным уловом пожаловал к нам Синдзи!

Смотритель маяка, ленивый, даже не удосужился выйти навстречу гостям. Лишь прокричал из комнаты:

— Завсегда спасибо! И поздравляю вас! Заходите в дом!

— Проходите, проходите, — вторила мужу хозяйка. — Завтра должна приехать Тиёко.

Синдзи не догадывался, что Тиёко неравнодушна к нему, что она из-за него переживает, поэтому пропустил слова ее матери мимо ушей.

Молодых силой усадили за стол, ужин затянулся почти на час. Когда они стали откланиваться, хозяин вызвался напоследок показать им маяк. Хацуэ на маяке никогда не бывала.

В первую очередь смотритель провел их в сторожку.

От казенного жилья пришлось пройти вдоль небольшого поля, только вчера засеянного редькой, затем подняться по бетонной лестнице.

В сторону сторожки бил луч прожектора, который двигался справа налево, точно столб тумана. Смотритель открыл дверь, первым вошел внутрь и зажег лампу. Огонь осветил аккуратно прибранный треугольный столик у подоконника; на нем — вахтенный журнал; напротив окна — треножник с подзорной трубой.

Смотритель распахнул окно, настроил подзорную трубу под рост Хацуэ.

— Красиво! — воскликнула девушка.

Она протерла рукавом линзу и еще раз посмотрела в окуляр.

Синдзи и так все хорошо видел, а потому стал рассказывать ей о фонаре, которым заинтересовалась девушка. Затем, не отнимая глаз от подзорной трубы, Хацуэ показала пальцем на юго-восток. Они насчитали там с десяток огней.

— Вон то, что ли? А, так это огни моторных лодок из префектуры Аити. Они ловят рыбу донным неводом.

В море горели огни судов, в небе мерцали звезды. Эти огни словно перемигивались друг с другом. Прямо напротив них, на мысе у пролива Ирако, светил прожектор маяка, за которым зажигались огни городка; а по левую сторону были едва заметны огоньки острова Синодзима.

Левее находился полуостров Тита, где на мысе Ямадзаки тоже горел маяк. Справа светились огни городка Тоёхама. В самом центре пылал красный фонарь дамбы. Еще правее, на вершине Большой горы, мерцал авиамаяк.

Хацуэ вскрикнула. В подзорной трубе появился огромный океанский лайнер. Невооруженным глазом его можно было рассмотреть с трудом, поэтому юноша и девушка по очереди наблюдали в подзорную трубу. Корабль двигался величаво.

На палубе отчетливо виделся застеленный белой скатертью стол. Вокруг не было ни одного человека.

Окна и переборки были выкрашены белой краской. Вероятно, там был ресторан. Вдруг в объективе появился мальчик-слуга в белом кителе…

Вскоре судно с зажженными зелеными огнями на носу и бизани прошло через пролив Ирако и скрылось из виду в Тихом океане.

Смотритель проводил гостей на маяк. На первом этаже грохотал электрогенератор. Сильно пахло машинным маслом. Все поднялись по узкой винтовой лестнице наверх. Комната выглядела сиротливо, и казалось, что луч света был ее единственным обитателем.

Остановившись у окна, юноша и девушка наблюдали, как луч бороздит справа налево шумящий темными волнами пролив Ирако. Смотритель догадался оставить молодых наедине и спустился по винтовой лестнице.

Стены этого маленького круглого помещения были обиты деревом. На латунных деталях механизма, работающего с прошлого столетия, играли блики. За толстой линзой горела стоваттная лампа. Свет расходился кругами по всей комнате и падал на спины влюбленных. «Динь, динь, динь, динь», — работал механизм.

Юноша и девушка чувствовали, как стали близки друг другу. Их щеки вспыхнули, едва не соприкасаясь… Внезапно перед ними возникла тьма. Луч прожектора переместился в сторону. Свет преломился в складках белой рубашки и белого кимоно на спинах юноши и девушки.

Синдзи подумал, что боги берегли их в дни тяжелых испытаний и в конце концов даровали любовь.

Вдруг, повернувшись к нему, Хацуэ рассмеялась. Она вынула из рукава маленькую ракушку цвета персика:

— Вот, помнишь это?

— Да, помню.

Синдзи улыбнулся. Он тоже достал из нагрудного кармана рубашки маленькую фотографию девушки и показал возлюбленной. Хацуэ лишь слегка прикоснулась к собственному снимку.

Она была горда, ее глаза сияли. Она думала, что Синдзи все-таки сумел сберечь ее фотографию. Юноша нахмурился. Он вспомнил, чего стоило ему это мгновение счастья.

4 апреля 1954

Примечания

1

Строфа из стихотворения Поля Верлена (1844–1896) «Морское» из сборника «Сатурнические стихотворения» (1866), перевод Мориса Ваксмахера.

2

Буддийский праздник.

3

День поминовения умерших.

4

Камикадзе — божественный ветер (в память о буре, разметавшей в конце XIII в. монгольский флот вторжения, посланный в Японию Хубилаем).

5

Джин Ингелоу (1820–1897) — английская поэтесса. Огюста Уэбстер (1825–1864) — английская поэтесса. Элис Мейнелл (1847–1922) — английская поэтесса и эссеистка. Аделаида Энн Проктер (1825–1864) — английская поэтесса и автор духовных гимнов. Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) — английская лирическая поэтесса.

6

Храм Чистой Воды.

7

В начале лета.

8

Короткохвостая камышевка — лучшая певчая птица Японии, поэтому традиционно ее имя переводят как «соловей».

9

Буддийский праздник Небесного посланца и воина.

10

Одно из названий секты Нитирэн.

11

Японией традиционно называют только центральные острова.

Content

Юкио Мисима
ШУМ ПРИБОЯ

глава первая

глава вторая

глава третья

глава четвертая

глава пятая

глава шестая

глава седьмая

глава восьмая

глава девятая

глава десятая

глава одиннадцатая

глава двенадцатая

глава тринадцатая

глава четырнадцатая

глава пятнадцатая

глава шестнадцатая

Примечания