Жюльетта Бенцони

Флорентийка

Пролог

Эшафот. Дижон, 1457 год

Древняя римская дорога привела к крепостным стенам. Франческо Бельтрами пришпорил свою лошадь, и она понеслась рысью, словно стремясь поскорее оказаться в конюшне. Небольшая группа сопровождающих его людей с нагруженными мулами тоже ускорила свой ход.

Молодой флорентийский торговец любил Бургундию и ее великолепные вина, но особенно ее столицу Дижон, один из красивейших городов Европы, построенный герцогами, но, к сожалению, редко ими посещаемый. Умевший с детских лет распознавать красоту в окружающих его вещах, Франческо любовался городом с его разбросанными цепью башнями, домами под остроконечными, как шутовской колпак, крышами, его особняками, больше похожими на крепости и изобилующими узкими бойницами, массивными воротами, внутренними мощеными двориками, его храмами, колокольнями, шпили которых тянулись, как крестный ход, и, конечно, восхищался герцогским дворцом, построенным в форме шкатулки, над которым возвышались донжон – главная, самая высокая башня замка, и золоченый шпиль часовни, где были размещены гербы тридцати одного рыцаря ордена Золотого Руна, ордена, ставшего известным не только во всех христианских королевствах, но и за их пределами.

Справедливости ради стоит добавить, что не только памятники привлекали внимание флорентийца. Некий постоялый двор на улице Порт-Гийом занимал особое место на пути его следования. Здесь он постоянно останавливался во всех своих поездках во Францию и Фландрию.

Он высоко ценил не только кулинарные способности хозяйки заведения, но и комфорт, соперничающий, если не лучший, с другими частными отелями, и, конечно, радушный прием папаши Гуте и его жены Бертиль, оказываемый торговцу как одному из постоянных иностранных клиентов «Золотого Креста».

В то декабрьское утро стояла сильная стужа. Сточные канавы сковало льдом, на крышах домов лежал снег, но Франческо, закутанный в теплый плащ с надвинутым по самые брови капюшоном и в меховых перчатках, прекрасно себя чувствовал и радовался жизни. Может быть, потому, что был молод, вынослив, богат и совершенно спокоен: он шел своей дорогой, уверенный как в себе, так и в своем настоящем и будущем. Он потакал своим желаниям, не был лишен доли здорового эгоизма, что выдавало в нем убежденного холостяка.

И это происходило совсем не потому, что наследник одного из самых могущественных и богатых людей Флоренции, купца благородного искусства Калималы, мессира Никколо Бельтрами, был нехорош собой или не нравился дамам. Многие дочери негоциантов, банкиров и даже девицы из благородных семей засматривались на тридцатилетнего молодого человека с открытым лицом и к тому же прекрасно образованного. Живой взгляд его черных бархатных глаз иногда становился нежным и глубоким. Правда, это происходило нечасто. Франческо остерегался женщин.

Как и у любого молодого мужчины, у Франческо были любовницы, но постоянной подруги он не заводил. Иногда он менял женщин, но его выбор всегда падал на красивую, не слишком далекую женщину. Ему доставляло удовольствие дарить своей избраннице красивые вещи и украшения, но он старался всячески избегать всевозможных осложнений в отношениях. Такая сделка вполне удовлетворяла его, но заставляла горестно вздыхать его отца. Старик мечтал видеть в своем городском дворце и на любимой вилле в Фьезоле множество внучат. К несчастью, три года назад он покинул этот мир, так и не познав долгожданной радости. Франческо считал, что для него время выбора еще не наступило, а Никколо боялся, что оно так и не наступит.

Внезапная смерть отца стала ударом для молодого человека. Он не был к ней готов. Дела, оставленные отцом, шли очень хорошо, и Франческо не нужно было с головой окунаться в них. Тем не менее он стал реже навещать друзей и любовниц и весь отдался путешествиям не только по своим коммерческим делам, но и из любви к приключениям.

Приближаясь к Ушским воротам, за которыми начиналась одна из главных улиц города, пересекающая его с севера на юг, Франческо радовался жизни, был доволен своей судьбой и самим собой. Но едва он преодолел глубокий ров с водой, где скопились отбросы из соседних кожевенных мастерских, и увидел замерзших дежуривших солдат, как сердце его, словно в предчувствии беды, сжалось. В облике города было что-то непривычное…

Узкая улица Порт-Уш расширялась и вывела его на маленькую, пустынную площадь. Лавочки уже были закрыты или закрывались, а те редкие прохожие, что попадались на его пути, двигались так быстро, словно их кто-то преследовал. Все они двигались в одном направлении – в центр города, откуда доносился шум толпы. Люди явно спешили на какое-то сборище. И вдруг послышался похоронный звон. Заунывные звуки производил самый высокий колокол церкви Сен-Жана, ближайшей от ворот.

Заинтригованный Франческо приблизился к одному из лучников охраны в шапке, отороченной куньим мехом.

– Можно ли спросить, мой друг? Что здесь происходит? Куда направляются эти люди? Не бунт ли это?

Подняв латной рукавицей железную маску, человек какое-то время рассматривал богатого, элегантного путешественника.

– Если бы это был бунт, то ударили бы в набат, – заметил он. – Это похоронный звон!

– Я могу узнать похоронный звон, а вы так и не ответили на мой вопрос. Кто-то умер?

– Еще нет. Но скоро это произойдет. Недалеко отсюда, в Моримоне, состоится казнь. Именно на нее все и спешат, поторопитесь и вы, если не хотите пропустить….

– Я не любитель подобных зрелищ. Мое единственное желание – это как можно скорее попасть в гостиницу «Золотой Крест»…

– Кратчайшая дорога – через Моримон. В противном случае надо возвратиться назад и обогнуть большую часть крепостной стены, чтобы войти в Порт-Гийом. На вашем месте я бы выбрал прямой путь. Это не обычная казнь. Палач, мэтр Арни Синяр, готовится казнить благородных людей: брата и сестру. Кажется, они любили друг друга. Девушка хороша, как ангел… – со вздохом добавил солдат. Судя по всему, он очень хотел бы сейчас быть среди зрителей.

Бельтрами вынул из кошелька монету, которую на лету ловко поймал солдат, и жестом позвал Марино, помогавшего ему во всех путешествиях.

– Что будем делать?

– Лучше продвигаться вперед, сеньор Франческо. Не стоит делать круг, и люди и животные слишком устали.

– Без сомнения, ты прав. Идемте!

Через несколько минут маленькая группа добралась до юго-восточной стороны большой прямоугольной площади, где находилась резиденция Моримонского аббатства. Здесь же было и место казни Дижона.

Уже много раз Франческо пересекал эту площадь, обычно пустынную, стараясь не замечать зловещего устройства в ее центре: длинная платформа из дерева и камня с поперечной перекладиной поднималась на два метра над землей, на одном ее конце находилась виселица, на другом – колесо, а в центре – возвышающаяся над большим каменным крестом плаха.

Но сегодня солдаты охраны, горизонтально выставив протазаны,[1] с трудом сдерживали людей, напирающих со всех сторон. Зрители находились повсюду: в окнах домов, на крышах, на Кармской мельнице, на галерее резиденции Моримонского аббатства.

Похоронный звон не прекращался. И когда наш флорентиец, мало интересовавшийся жестоким зрелищем и желавший как можно быстрее продолжить свой путь, попытался направить свою лошадь через толпу, то натолкнулся на злобное сопротивление. Зеваки, нещадно ругаясь, потребовали, чтобы он не мешал им смотреть и оставался на месте до тех пор, пока все не будет закончено….

– Но мне нет дела до казни! – вспылил Бельтрами. – Я хочу всего лишь продолжить путь. Дайте мне дорогу!

– Даже если бы мы хотели, то не смогли бы этого сделать, – воскликнула бойкая кумушка. – Уже везут приговоренных. Так что успокойся, красавчик, и дай нам посмотреть!

Когда показалась двухколесная тележка, по толпе пронесся громкий вздох. Солдаты вокруг повозки угрожающе выставили копья. Люди вытянули шеи, но вместо обычной брани и насмешек, сопровождающих приговоренных, на площади вдруг наступила мертвая тишина. Был слышен только звон колокола да скрип колес зловещей повозки. Стоявшая рядом с Франческо женщина осенила себя крестным знамением и сдавленным от волнения голосом прошептала:

– Святая Дева! Как они молоды! Как красивы!

Застывший на месте Франческо с состраданием смотрел на двух молодых людей, приближающихся к смерти. В самом деле, они были очень молоды: юноше не было и двадцати, а его спутнице семнадцать-восемнадцать. Они были так поразительно похожи, как поразительна была и их необычайная красота. Одно лицо с ясными, безупречными чертами, одинаковые серые глаза, та же гордая осанка и та же смелость. Оба твердо смотрели на высокий эшафот, обтянутый черным сукном, где их ждали палач и его подручные. Единственное различие было в цвете волос: он – брюнет, она – блондинка.

Молодые люди были одеты в бархатные одежды светло-серого цвета, расшитые золотом. Он был с непокрытой головой, а на ней был эннен[2] с белыми кружевами, который делал ее похожей на невесту, идущую к алтарю. Их не заковали, и молодые люди держались за руки. Они совсем не были похожи на двух приговоренных, невозможно было поверить, что брат и сестра идут на смерть. Глядя на их соединенные руки, старый священник, сопровождавший их, не мог скрыть слез.

Франческо вдруг вспомнил, что сказал ему солдат: эти двое детей были брат и сестра… и они… любили друг друга. И за кровосмешение они сейчас заплатят своими жизнями. Как это странно! Но еще более странным было отношение толпы, которая не кричала, не насмехалась, которая была преисполнена сочувствия к этой юной паре… Вдруг из чьей-то груди вырвался стон:

– Пощады! Пощады их молодости!

К этому возгласу присоединились и другие многочисленные голоса, и среди них и нашего путешественника. Франческо оказался неотъемлемой частью этой скорбной толпы. Более того: странное ощущение, что отныне его жизнь связана с жизнью этой восхитительной женщины, пронизало его. И в этот момент самым важным было для него вырвать ее из когтей смерти… Зазвенел колокольчик, и прево, сопровождающий приговоренных, прокричал со своей лошади:

– Пощады не будет! Монсеньор герцог приговорил их к смерти.

Толпа загудела, и у Франческо появилась надежда. Он уже видел бросившихся на эшафот людей, чтобы вырвать жертвы из рук палача. Но ропот стал тише, перешел в шепот, и на площади установилась зловещая тишина. Старый герцог Филипп, прозванный Добрым, мог иметь и тяжелую руку. И все об этом помнили…

Девушка храбро взошла на эшафот к ожидавшему ее палачу, грациозно подняв длинную юбку и вежливо отказавшись от помощи мэтра Синьяра, чья рука дрожала. Оказавшись на возвышении, она глубоко вздохнула, перекрестилась и мгновение смотрела на небо, где робкий лучик солнца пытался пробиться через облака. Она улыбнулась толпе и распустила волосы. Наконец она встала на колени, раздвинула свои золотистые локоны и положила хрупкую шею на грубую доску. Внизу священник отеческим жестом привлек к себе молодого человека и спрятал его лицо у себя на плече. Толпа затаила дыхание.

Но она едва успела заметить блестящую сталь тяжелого топора, поднятого палачом. Все было кончено. Подручные палача торопились освободить место другой жертве. Один из двух неловко отодвинул тело молодой девушки и случайно задрал юбку до колен, позволяя увидеть красные шелковые чулки. Возмущенная толпа зарокотала. Мэтр Арни Синяр в раздражении ударил его, и подручный палача рухнул на окрашенное кровью сукно. В толпе одобрительно зашептали.

Теперь настала очередь молодого человека. Он уже вырвался из объятий священника, устремился к плахе, поднял белокурую головку и, поцеловав ее, упал на колени:

– Поторопись, палач! Я спешу к ней…

– Не волнуйтесь! За мной дело не станет!

Меч поднялся. Снова блеснул топор, снова толпа разом вздохнула – и голова молодого человека скатилась к голове его сестры. Больше нечего было смотреть, и народ начал расходиться по прилегающим улицам в глубокой и непривычной тишине. Похоронный звон наконец прекратился. Франческо словно прирос к мосту. Наконец, сбросив с себя оцепенение, он передал свою лошадь на попечение Марино и приблизился к эшафоту, где на коленях молился священник, набросив на изуродованные тела саван. Палач и его помощники смотрели на святого отца, не смея прервать его молитвы, когда внезапно к ним приблизился богато одетый человек в черном меховом плаще. Его резкий, зловещий, как карканье ворона, голос гулко раздался в холодном воздухе:

– Чего вы ждете, мэтр Синяр, забирайте то, что принадлежит вам по праву. Разве одежды казненных не принадлежат исполнителям приговора?

Священник перестал молиться и бросил на человека взгляд, полный ужаса и боли. Он простер свои руки над телами, трогательно защищая их.

– Проявите уважение к смерти, мессир Рено! Во имя бога, страдавшего на кресте, уйдите! Ваша месть свершилась!

– Она не будет закончена, пока этих презренных не бросят в сточную канаву. Палач, забирай то, что тебе принадлежит! Раздень их!

Палач медленно снял маску, под которой открылось грустное лицо, обрамленное седой бородой:

– Нет, мессир, я не желаю этих одежд. Как бы богаты они ни были, это не принесет удачи… ни мне, ни моим помощникам.

Человек в плаще не успел ничего ответить, как Франческо внезапно вырос между ним и палачом, протягивая Синяру несколько золотых монет.

– Вы хорошо сказали, мэтр! Но если речь идет о законе, то вот – возьмите: я покупаю эти вещи. Падре, вы можете похоронить эту пару в одеждах!

– Почему вы вмешиваетесь? – грубо спросил человек, которого падре назвал Рено. – У меня все права на этих двух казненных.

Это был человек с перекошенным и пожелтевшим от гнева лицом, с крошечными жесткими глазами и пронзительно-острым, как игла, взглядом. Он был насквозь пропитан желчью. Ему недоставало лишь жала, чтобы быть совсем похожим на змею. Неистовый гнев охватил Франческо, и он схватил незнакомца за плащ.

– Все права на казненных? Вы случайно не бог?

– Эта… эта женщина… была отдана мне в жены… – сдавленным голосом прохрипел человек.

– Церковь говорит, что брак длится, пока супругов не разлучит смерть. Смерть пришла! Убирайтесь!

Он уже собирался сбросить человека вниз с эшафота, когда вмешался священник. Мягко, но твердо он заставил Франческо отпустить его.

– Вы сказали то, что следовало сказать. Отпустите его. Пусть он уходит. А вы, Рено дю Амель, подумайте, как избавиться от пожирающей вас ненависти, и просите прощения у всевышнего!

Потирая горло, отвратительный человек, бросив убийственный взгляд на флорентийца, пошел к лестнице. Спустившись вниз и почувствовав себя на достаточно безопасном расстоянии от неожиданного противника, он погрозил ему кулаком и злобно добавил:

– Я не знаю, кто ты, иностранец, но, несмотря на свое золото, ты не сможешь помешать выбросить эту самку и ее сообщника в яму для зачумленных. А вот и солдаты, которые за всем проследят!

В самом деле, присутствующий при казни сержант собрал своих людей около повозки. Франческо взглядом спросил священника, и тот с удрученным видом наклонил голову:

– К сожалению, он прав! Эти бедные дети не имеют права на достойное погребение. Я с трудом добился права сопровождать их к месту казни. Но даже если бы мне и запретили, я бы все равно пришел… Вы понимаете, я присутствовал при их рождении!

– В таком случае я иду с вами. Разрешите мне помочь вам.

– Почему вы это делаете? – Священник с удивлением посмотрел на Франческо. – Вы знали их?

– Я их впервые увидел сегодня, но чувствую, что должен сделать это. Что-то внутри заставляет поступить меня именно так.

– Боюсь, что вы будете сожалеть, когда узнаете, в чем их преступление и за что они казнены.

Франческо пожал плечами.

– Они были братом и сестрой… и друг друга… слишком сильно любили! Кто-то из зрителей уже осведомил меня. Но мы теряем время.

Вдвоем они завернули в саван тела брата и сестры и отнесли к повозке. Внезапно Франческо заметил на черном сукне кружевной головной убор. Он поднял его. Держа в руках эту очаровательную безделушку, которая еще недавно украшала изысканную красоту умершей девушки, Франческо почувствовал, как глаза его наполняются слезами. Быстро спрятав кружева на груди под плащом, он присоединился к ожидавшим его людям.

– Иди и дожидайся меня в гостинице «Золотой Крест», – сказал он Марино. – Я скоро буду. И ни слова о причине моего опоздания!

– Разве вы не знаете меня? Никто не вымолвит и словечка! Вы уверены, что не понадобится моя помощь?

– Нет! У меня есть оружие и золото. Это более чем достаточно, если мне придется защищать себя.

Держа коня под уздцы, Франческо пешком последовал за повозкой, в которой священник, сидя между обезглавленными телами, продолжал свои молитвы. Выйдя за ворота Уш и миновав глубокие рвы, процессия повернула к полуразвалившемуся зданию, возвышающемуся недалеко от дороги в Бон, между старыми кожевенными мастерскими и полями для сброса нечистот. Место пустынное и зловонное. Тем не менее там, опершись на лопату и с повязкой, закрывающей нос и рот, стоял человек. Выкопанную им яму заполнила черная липкая жижа. Именно к нему направилось шествие, которое на расстоянии сопровождал Рено дю Амель. При виде грязной и вонючей ямы с видневшимися в ней остатками костей Франческо не смог сдержать отвращения и подошел к сержанту.

– Это правда, что невозможно найти другое место для захоронения, нежели эта зловонная дыра? – спросил он и поднес руку к кошельку.

Солдат остановил его жест.

– Нет, мессир. То, о чем вы просите, невозможно. Таково решение суда. Предписание должно быть выполнено, но, – добавил он, понизив голос, – счастье, что их вообще разрешили похоронить. Муж требовал оставить их тела на виселице у обочины дороги, чтобы они гнили на ветру и дожде и прохожие бросали в них камни.

Франческо понял, что вмешательство его бесполезно, и отступил. Несколькими минутами позже ужасная яма поглотила двух молодых и прекрасных людей, которые могли бы жить долго, счастливо и беззаботно, если бы любовь не расставила им одну из самых страшных ловушек: страсть против природы.

Небо вдруг показалось Франческо свинцовым, словно оно никогда не знало лучей солнца, а холод более пронизывающим. Он обернулся к старому священнику, зябко кутающемуся в свой черный плащ.

– Я хотел бы поговорить с вами, падре. Мои люди ждут меня в «Золотом Кресте». Пойдемте со мной, нам обоим необходимо подкрепиться.

Святой отец хотел отказаться, но невозможно было противоречить флорентийцу, если он уже что-то решил. И несмотря на все возражения, он оказался сидящим на лошади неизвестно откуда появившегося друга.

Франческо взял лошадь за поводья и решительным шагом отправился вслед за солдатами и повозкой в город. Проходя мимо Рено дю Амеля, он плюнул в его сторону. Никогда он не испытывал такого желания убить, ни один человек не внушал ему такой ужас. Подумать только, еще час назад он не знал его. Встреча с этими красивыми молодыми людьми, идущими на смерть, потрясла Франческо. Она перевернула его собственный мир, погрузила в кошмар, но какая-то странная, необъяснимая сила снова возвратила его к реальной жизни и придала ему уверенность в действиях. Молодые люди покорили его душу эпикурейца своей любовью, страданием и эгоизмом. Он даже не знал их имен.

– Их звали Жан и Мари де Бревай, а я Антуан Шаруэ, деревенский кюре и капеллан семьи. Как я уже говорил вам, я присутствовал при их рождении, и они дороги мне как собственные дети. Детство Жана и Мари прошло в отцовском родовом поместье, богатом и красивом замке, который возвышается над топкими болотами. Их родители Пьер де Бревай и Мадлен де ля Винь и сейчас живут там. Они верные вассалы нашего герцога Филиппа, да простит его господь, что он не прислушался к призыву о милосердии…

Священник осенил себя крестным знамением и, взяв свой кубок, выпил глоток вина. Они с Франческо заканчивали обед, сервированный в номере флорентийца. В комнате было тепло и уютно. Лицо старого человека, только что такое бледное, порозовело, но рука его дрожала и было видно, что он с трудом сдерживает слезы.

– Не хотите ли вы немного отдохнуть, падре? – мягко спросил Франческо. – Боюсь, что этот рассказ для вас слишком мучителен.

– Нет. Наоборот, мне хочется говорить о них… попытаться… объяснить их поведение и где-то посочувствовать… У четы де Бревай было четверо детей: двое мальчиков и двое девочек. Жан на три года старше Мари. С самого раннего детства бросалась в глаза их глубокая привязанность и нежность друг к другу. Родители, так же как и я, не обращали на это внимания. Иногда только, глядя на них, улыбались. Их называли «близнецы» из-за удивительного сходства и необычайной красоты, как вы успели уже заметить, мессир. Это был каприз природы. Жана тянуло к Мари, а Мари к Жану. Мать с отцом гордились красотой своих детей и приводили в пример их взаимную нежность, да никто и не мог предположить, что с годами их взаимная привязанность перерастет в страсть. Каким родителям могла прийти в голову подобная мысль?

– Без сомнения, это трудно представить, но тому есть примеры. Говорили о графе д'Арманьяке и его сестре…

– Возможно, эти люди, принадлежащие к очень известным фамилиям, считают себя вне морали и общественного мнения? Де Бревай были обычными дворянами и не могли позволить себе такой скандал. По протекции друга семьи и канцлера Бургундии Никола Роллена, Жан, в возрасте тринадцати лет, поступил на службу к сыну герцога Филиппа, графу де Шароле, в качестве пажа, где овладел оружием и правилами поведения при дворе. После тяжелого ранения при осаде Кампеня мессир де Бревай не брал оружия в руки и был очень рад, что обстоятельства позволяют его сыну овладеть рыцарским искусством при дворе принца. И Жан отправился в Лилль.

Невозможно выразить словами отчаяние Мари. Боль от разлуки была так сильна, что какое-то время мать опасалась за ее рассудок. В течение длительного времени девочка чахла на глазах. Понадобилось несколько месяцев, чтобы она оправилась от разлуки с братом.

Жан отсутствовал четыре года и вернулся домой под Рождество. Из пажа он превратился в оруженосца монсеньора Карла. Что касается Мари, то за это время она обучилась пению, танцам, музицированию и ведению хозяйства. Красота ее расцвела с такой силой, что со всех сторон посыпались предложения руки и сердца. Она отказывала всем, уверяя, что не хочет покидать родительский дом, где так счастлива.

По возвращении Жана события приняли серьезный оборот. К несчастью, у меня было предчувствие насчет отношений этих двух детей. Как только они снова встретились, то больше не расставались. Они сидели всегда рядом, держась за руки, и все чаще и чаще старались уединяться. Совершали длительные конные прогулки. Однажды ночью… произошла драма. Я очень сожалею, но и я был ее виновником.

Антуан Шаруэ отошел от стола и устроился около камина, вытянув над огнем свои худые руки, которые снова начали дрожать.

– В тот вечер Жан обучал Мари очень грациозному придворному танцу, в котором встречались весьма смелые па. Я заметил некоторое смущение, когда они встречались взглядами и касались друг друга. Я заподозрил неладное и понял, что не усну до тех пор, пока не поговорю с Жаном. Необходимо было убедить его завтра же вернуться к монсеньору де Шароле. Я взял свечу и отправился в его комнату, находившуюся в одной из башен, то есть на достаточном отдалении от покоев остальных членов семьи.

Подойдя к двери, я увидел полоску света и обрадовался, что не придется будить молодого человека. Очень тихо я открыл дверь, думая застать его за чтением или подготовкой ко сну. Увы, то, что я увидел, было одновременно ужасно и потрясающе: на большой кровати, под красным пологом, при нежном свете свечи Жан и Мари любили друг друга…

Не знаю, что бы вы сделали на моем месте. Несомненно, я должен был броситься в комнату, вырвать Мари из этих объятий, где она, казалось, вкушала несказанное счастье. Я не смог этого сделать. Мгновение я смотрел на них, ничего не замечающих и погруженных в свою любовь… затем осторожно закрыл дверь и совсем тихо вернулся к себе, чтобы молиться остаток ночи. Грех уже был совершен, и несколько часов больше или меньше уже ничего не изменили бы.

На рассвете я снова пришел к Жану. На этот раз он был один. Я сказал ему, что все видел, и приказал, именем господа, немедленно покинуть этот дом, если он не хочет впасть в еще больший грех. Он не протестовал. И только сказал: «Мы любим друг друга, и ничто и никто не сможет помешать нам». Тем не менее он согласился уехать. Если бы Жан отказался, я был бы вынужден во все посвятить его отца, и он знал об этом.

Я ничего не сказал рыдающей Мари, но нашел ее родителей и сообщил им, что настало время выдать их дочь замуж. К моему удивлению, они уже решили это сделать. Им тоже не понравились придворные танцы… И на этот раз Мари не будет позволено отказать тому, за кого ее решат выдать.

К несчастью, я вскоре уехал на несколько недель. Но уезжал я спокойно, убежденный, что теперь все войдет в нормальное русло. Я думал, что молодой, красивый и влюбленный супруг заставит быстро забыть Жана. И даже убедил себя в том, что сцена, свидетелем которой я был, всего лишь мимолетное безумие, ребячество. Они оба так молоды!

Когда я вернулся, Мари уже была невестой. Я был потрясен. Вопреки моим надеждам, наперекор просьбам и мольбам своей жены, не знаю по какой причине Пьер де Бревай остановил свой выбор на Рено дю Амеле. Вы видели его, так что нет необходимости описывать этого человека. Я ограничусь только тем, что он лейтенант и советник в канцелярии Отэна. Очень богат и сверх того у него высокопоставленные и могущественные покровители. Это делало его желанным зятем. Да и брал он Мари без приданого, что тоже повлияло на решение де Бревай, ведь их финансовое положение не блестяще.

Никогда я еще не венчал пару при столь драматических обстоятельствах. Пришлось в буквальном смысле тащить подурневшую от слез Мари к алтарю. Я был почти готов отказаться сочетать их браком. Но дю Амель привел с собой кузена, каноника Сен-Бенинской церкви в Дижоне, готового в любой момент заменить меня. Я благословил этот брак, и до последнего моего часа у меня будет большой груз на душе.

Едва Мари переступила порог дома своего супруга, как ее жизнь превратилась в сущий ад. Дю Амель был до гнусности скареден и до маниакальности ревнив. Мари жила как в заключении: за ней постоянно следили, плохо кормили и лишили всего, что может сделать жизнь молодой женщины приятной. Даже рождение дочери через девять месяцев ничего не изменило. Муж хотел иметь сына и появление на свет девочки воспринял как оскорбление. Кроме того, что гораздо серьезнее, он прислушивался ко всем сплетням, касающимся чувств Мари к своему брату.

– Как он узнал?

– Хотите знать? От служанки, от подкупленного слуги, свидетеля их долгих уединенных прогулок. Отныне Рено дю Амель стал еще хуже относиться к своей жене, постоянно оскорблял ее и бил. В довершение всего он отобрал у нее ребенка, и тогда мужество покинуло Мари. В нескольких лье от ее тюрьмы находился дом ее детства, под его крышей она испытала свое очень короткое счастье.

Однажды ночью, воспользовавшись кратковременным отсутствием мужа, Мари удалось бежать с помощью сердобольной служанки. Она добежала до дома своих родителей, желая только одного: найти убежище своему истерзанному телу. Она не знала, что Жан, обеспокоенный отсутствием от нее вестей в течение нескольких месяцев, тоже приехал. И тотчас же попал в разгар драмы.

Вновь встретившись, молодые люди почувствовали, что их влечение друг к другу стало еще сильнее. А де Бревай испугались. Сначала мольбами, затем угрозами они убеждали Мари вернуться к мужу. Мадлен де Бревай была глубоко удручена страданиями своей дочери, но дю Амель был ее супругом, имел все права на нее, и никто ничего не мог сделать.

Жан сражался за свою сестру. Понадобилось даже применить силу, чтобы помешать ему отправиться в Отэн и убить ненавистного мужа сестры. Во всяком случае, он был категорически против, чтобы Мари вернулась на супружеское ложе, и родители не знали, что делать. Мари пригрозила наложить на себя руки, если ее вернут мужу. Как раз в это время и прибыло письмо от Рено. Оно было агрессивным и жестким. В нем супруг обвинял Мари в кровосмешении со своим братом и объявил, что направил жалобу в герцогский суд.

На этот раз Жан и Мари испугались. Желая быть подальше от своего врага и боясь навлечь большие неприятности на родителей, они скрылись. Разум подсказывал, что лучше действовать поодиночке: Жан должен был вернуться к графу де Шароле, которого оставил без разрешения, а Мари следовало бы укрыться в каком-нибудь удаленном монастыре. Но у них не хватило мужества ни расстаться, ни сопротивляться своей страсти. Они добрались до Парижа и, затерявшись в этом большом городе, остановились под вымышленными именами, как муж и жена, в гостинице, по соседству с Лувром. К сожалению, я должен сказать, что они познали шесть месяцев несказанного счастья…

– Никогда не надо сожалеть о счастье, – серьезно произнес Франческо. – Это очень редкая вещь!

– Даже если за него заплачено такой ценой?

– Если вы намекаете на их смерть, то, я думаю, вы ошибаетесь. Я видел их. Казалось, что они идут в рай. Они знали, что с этого момента уже ничто не сможет разлучить их. Они шли в вечность…

– Конечно, – вздохнул отец Шаруэ, – но вы еще не знаете, что их счастье не заставило долго ждать и принесло плоды. Эта новость воздвигла еще одну преграду между ними и их кругом. Но их не испугали последствия, а, наоборот, из-за своего преступления они стали близки, как никогда. Молодые люди подумывали уехать в Англию и открыто там жить, но у них осталось мало денег… и потом они не знали, какой удар готовила им судьба.

Эти дети полагали, что хорошо спрятались в Париже, и не знали, что золото может все. Рено дю Амель подал жалобу в герцогский суд и, несмотря на жадность, истратил много денег. Шпионы нашли следы беглецов, а затем взяли и их самих под стражу. Дю Амель заплатил столько, сколько было надо, и ночью люди в масках ворвались в гостиницу и вывели из нее молодых людей, бросили их в баржу, которая поднялась вверх по Сене до того места, где уже ждали лошади. Беременная Мари думала, что отдаст богу душу во время этого жуткого путешествия. Несчастных детей возвратили в Бургундию, где их ждали не только торжествующий дю Амель, но и тюрьма… Этот человек желал не только смерти виновным, но и их публичного унижения. Он требовал приковать их к столбу и сжечь на костре на радость толпе… И они были приговорены. Муж нашел больше чем нужно свидетелей, и кучка презренных людей за золото поклялась, что сотни раз видели, как Жан и Мари отдавались друг другу… К тому же Мари ждала ребенка. Надеясь спасти брата, она утверждала, что отдалась первому встречному любовнику, но ее слова никого не убедили. Приговор был отложен только до освобождения бедняжки от бремени.

Я умолял Пьера де Бревая обратиться к монсеньору герцогу и добиться, чтобы им сохранили жизнь и заключили в монастырь. Он грубо отказался. Его гордость была задета, он чувствовал себя униженным, обесчещенным, и думаю, что возненавидел их. Его жена, мадам Мадлен, умоляла мужа вместе со мной, но безуспешно. Тогда мы с ней вместе отправились в Брюссель. То, что отказался сделать отец, мать ринулась выполнять с беспредельной любовью. В Лилле при выходе из часовни она бросилась в ноги к монсеньору герцогу, который, не желая даже ее выслушать, повернулся к ней спиной. Этот старый козел, не прекращающий гневить бога своим необузданным сладострастием, возможно, и сжалился бы над Мари, если бы она была его любовницей. Но у него было только презрение к несчастной матери!

Неожиданная вспышка гнева священника заставила вздрогнуть его слушателя.

– Что вы говорите, падре?..

Внезапно покраснев до корней своих седых волос, отец Шаруэ смущенно улыбнулся:

– Ничего! Простите меня, сын мой! Я дал волю остаткам гнева, который овладел мною при виде слез несчастной Мадлен, стоящей на коленях в центре роскошной галереи под насмешливыми взглядами придворных. Я поднял ее, и мы вместе вышли, но она хотела еще попытать счастья. Жан долгое время служил при дворе молодого графа де Шароле, который к нему дружески относился. Возможно, этот молодой и нравственно чистый принц сжалится над ними. Жан часто говорил, что его господин желает ему добра.

– И что же?

– На этот раз нас приняли, но надежда длилась всего мгновение. Граф Карл был в ужасе от разврата, царившего при дворе его отца, и прилагал максимум усилий, чтобы в его окружении были только достойные люди. К тому же это очень гордый и надменный принц, а Жан оставил службу, не испросив у него позволения. Он был очень суров: «Виновные в таком преступлении не заслуживают ни прощения, ни милосердия. Они согрешили одновременно и против божьего закона, и против природы. Правосудие должно свершиться…» Слезы несчастной матери не могли найти путь к одетому в броню сердцу. Все, что нам удалось добиться, – это смягчение приговора: страшная смерть на костре была заменена на обезглавливание, единственно достойную смерть для дворян. Теперь вы знаете столько же, сколько и я!

– Вы забыли еще кое-что, падре! Молодая женщина была беременна, сказали вы. Смогла она родить своего ребенка?

– Да, в тюрьме. Пять дней назад Мари родила девочку, которую на следующий день отнесли в приют Шаритэ, куда помещают всех брошенных детей.

– Брошенных? – воскликнул Франческо. – Но у этой малышки есть дедушка с бабушкой? Де Бревай не могут о ней позаботиться? Мне кажется, она вдвойне их крови!

– Ни за что на свете мессир Пьер не согласится взять ее под свою крышу, а мадам Мадлен больше никогда не осмелится вызвать гнев своего супруга. В настоящее время он старается получить разрешение на воспитание девочки Мари и дю Амеля.

– А другая малышка? Что с ней будет?

Старый священник развел руками, демонстрируя полную беспомощность.

– Я этого не знаю. Но перед смертью Мари умоляла меня позаботиться о ребенке. Я не знаю, что будет с ней. Дамы из приюта с отвращением приняли ее.

– Почему?

– Ребенок, рожденный от кровосмешения, вызывает ужас, это дьявольское создание. Никакая кормилица не хочет заботиться о ней. Ей дают молоко козы, и она, вероятно, вскоре умрет, если этого уже не произошло. Я хотел заняться девочкой, но какая женщина согласится помочь мне? Живу я в Бревае, у меня нет другого жилища, как…

Франческо загорелся от возмущения.

– Здешние люди представляются мне странными христианами. Ребенок крещен?

Отец Шаруэ отрицательно покачал головой.

– Я хотел это сделать, но мне не позволили к ней подойти и…

– Это мы еще посмотрим! Отведите меня в этот приют, где дети вызывают такое отвращение!

– Что вы хотите сделать?

– Скоро вы увидите! Эй, Марино! Запряги двух лошадей или даже трех и приготовься сопровождать нас.

– Это безумие! Скоро наступит ночь, двери приюта закроются, а он находится в начале Бонской дороги, – сказал священник.

– Именно поэтому нам следует поторопиться.

Минуту спустя трое мужчин снова двигались по дороге к Ушским воротам. Приют Шаритэ, подчиненный обители Сан-Эспри, возвышался на берегу реки Уши, недалеко от старого лазарета для больных чумой. Это было старое здание, основанное в 1204 году герцогом Эдом III для паломников, несчастных больных и брошенных детей. Монахи обители Сан-Эспри вместе с августейшими особами участвовали в его открытии и, в частности, занимались сиротами.

Стемнело, когда Франческо и двое спутников подъехали к древнему порталу. Вдруг Антуан Шаруэ схватил за руку флорентийца и остановил его. Из дома в сопровождении монаха вышел мужчина.

– Смотрите, – сказал священник. – Это Рено дю Амель. Я узнаю его где угодно по большому плащу, в который он закутался…

– …и под которым он что-то прячет! Последуем за ним!

– Не думаете ли вы, что это… ребенок?

– Я готов в этом поклясться! Слышите?!

Вечерний ветер, донесший крик новорожденного, развеял все сомнения. Это действительно был ребенок, которого дю Амель спрятал под плащом, и срочно надо было выяснить, что он собирается делать. Оставив Марино присматривать за лошадьми, Франческо и его спутник бросились за дю Амелем вслед. Преследовать его не составляло труда. Место было пустынное, и дю Амель ничего не подозревал. Он быстро шел в направлении старого лазарета и жуткого кладбища. Франческо увидел, как дю Амель остановился перед свежезакопанной могилой, которую легко было отличить по расчищенному вокруг участку земли.

Молниеносно Бельтрами понял, для чего негодяй пришел сюда, и, выхватив кинжал, понесся как стрела и в одно мгновение догнал дю Амеля. И как раз вовремя. Дю Амель вынул из-под широкого плаща младенца, который начал кричать, и поднял над головой, чтобы бросить и раздробить о камень! Но кинжал Франческо уже задел его бедро.

– Поосторожнее, мессир убийца! Осторожнее, если вы не хотите, чтобы я вас убил. Я сразу понял, что вы отъявленный негодяй, но чтобы до такой степени…

Должно быть, боль была очень острой, так как Рено повиновался и опустил руки.

– Что?.. Что вы хотите?

– Этого ребенка. Дайте мне его… и смотрите, не причините ему вреда. Давайте! Быстро! Я нетерпелив!

Кинжал вошел глубже. Дю Амель закричал, отпустил свою жертву, которую Франческо взял свободною рукою, чтобы тотчас же передать старому священнику, уже догнавшему их.

– Господь совершил чудо, и вы приехали вовремя, мессир! По правде, я считаю, что вы его посланник.

– Я тоже начинаю в это верить. Что будем делать с этим негодяем? Я прикончу его?

Чтобы избавиться от жгучей боли, дю Амель бросился на землю и катался в грязи. Он захлебывался от ярости:

– Презренный иностранец! У тебя не хватит жизни, чтобы сожалеть о том, что ты сделал сегодня. Я могущественный человек, и у меня есть средства воздать тебе по заслугам.

– Вы прежде всего преступник! Мы застали вас в тот момент, когда вы собирались расправиться с ребенком, – загремел отец Шаруэ. – Я засвидетельствую это перед монсеньером герцогом Филиппом, и мы посмотрим, кому поверят!

Франческо кликнул Марино, который не замедлил явиться с лошадьми. В одной из сумок, висящих на лошади, он нашел веревку.

– Мы сделаем следующим образом, мэтр мерзавец. Чтобы ты не смог навредить в ближайшее время. Помоги мне, Марино!

Не успев даже понять, что происходит, дю Амель был связан. А так как он орал во всю глотку, Франческо заткнул ему рот двумя носовыми платками. Затем с помощью Марино они перенесли его под стены приюта.

– Вы не боитесь, что он может замерзнуть? – взволнованно спросил священник, машинально укачивая ребенка, который уже успокоился.

– Это их с господом дело. Не ждите от меня жалости к убийце. Я не доверяю таким людям и хотел бы покинуть Дижон прежде, чем он осуществит свои угрозы. К тому же он прав, говоря, что я иностранец… Теперь нам надо заняться этой несчастной малышкой, которую он собирался так зверски убить. Покажите мне ее, святой отец!

Старик распахнул плащ и показал круглое личико девочки в обрамлении темных волос. Глаза были закрыты, а маленький ротик открывался и закрывался, словно ища грудь.

– Она хочет есть, – сказал Франческо. – Вернемся побыстрее в «Золотой Крест». Гуте позаботится о ней. Я скажу, что нашел ее на улице, чтобы не шокировать местных.

– Но что вы собираетесь с ней делать?

Франческо наклонился, взял ручку ребенка, которая тут же вцепилась в его палец. Он нежно прикоснулся губами к крошечной ручке и серьезно ответил:

– Я сделаю ее своею дочерью. У меня нет супруги и мало родственников. У нее тоже никого нет. Возможно, мы будем счастливы вместе. Со своей стороны я сделаю все, что смогу.

– Вы молоды, сын мой. Рано или поздно вы женитесь…

– Нет… никогда! Можете считать меня сумасшедшим, отец мой, но сегодня я присутствовал при смерти женщины, которую мог бы полюбить. И я надеюсь, что Мари там, где она сейчас находится… Мари, которую, мне кажется, я знал всегда, смотрит на меня и улыбается.

Вдалеке прозвонил колокол. Ворота города закрылись за тремя всадниками и их легкой ношей. Дижон погрузился в сон, доверяя своим крепостным стенам.

Возвращение в «Золотой Крест» с ребенком, которому было несколько дней от роду, повлекло за собой целый ряд событий. Бертиль Гуте, бесконечно доверявшая своему постоянному клиенту и знавшая его с давних пор как человека чрезвычайно благородного, не задала ни единого вопроса о ребенке, словно упавшем с неба, хотя это показалось ей немного странным. Она расчувствовалась при виде крошки, заявив, что она хороша, как ангел. Бертиль Гуте передала ее в надежные руки пожилой родственнице Леонарде, помогавшей ей в гостинице, которая, как и все старые девы, обожала заниматься маленькими детьми. Бертиль достала из сундука пеленки и чепчики, принадлежавшие ее дочери, отыскала даже колыбельку и поставила ее в комнату Леонарды. Она пришла в замешательство, когда Бельтрами заявил ей, что необходимо срочно найти женщину, согласившуюся бы следовать с ним через Альпы, и попросить мужа за любую цену раздобыть удобную карету для младенца и кормилицы.

– Вы хотите уехать уже завтра? – удивился отец Шаруэ.

– Конечно. Я хочу как можно скорее перевезти ребенка к себе домой. Там она будет в безопасности. Надо спешить, пока тот человек не успел ничего предпринять.

– Но… ваши дела? Не вы ли мне сказали, что едете в Париж, где у вас торговый дом?

– Дела подождут. Я предпринял поездку только потому, что не хотел оставаться на Рождество во Флоренции. Именно в это время умер мой отец, и воспоминания еще слишком мучительны. Я дам письмо одному из служащих, и он доставит ткани в наш торговый дом на улице Ломбарди. Со мной останется только Марино. Его одного вполне достаточно, чтобы добраться до Марселя. Там нас дожидается мой корабль «Санта-Мария дель Фьоре», который доставит нас в Ливорно.

– Корабль? Вы еще и судовладелец? – удивился священник. – Я считал, что вы только торгуете тканями.

– В самом деле, именно этим мы и занимаемся. Мы доставляем из-за границы, главным образом из Фландрии и Англии, грубое сукно и перерабатываем его в тончайшие ткани, которые пользуются большим спросом во всей Европе. Но мой отец еще и страстно любил море. У нас два корабля: «Санта-Мария» и «Санта-Маддалена». Один мы используем для коммерции, а другой плавает в страны Ближнего Востока и доставляет оттуда редкие и ценные товары. Но куда вы собираетесь, отец мой? – спросил он священника, увидев, что тот встал.

– Если я еще немного задержусь, то ворота монастыря Пти-Клерво, где мне оказывают гостеприимство, закроются, и я…

Франческо встал на его пути и, взяв руки священника, стиснул их в сильном рукопожатии.

– Очень прошу вас, не уходите, отец мой. Мы проведем вместе ночь за беседой…

– Но…

– Пожалуйста, соглашайтесь! Я не хотел бы с вами так скоро расстаться. Завтра я покину этот город, может быть, никогда сюда больше не вернусь. Возможно, мы больше не встретимся в этом мире… я хотел бы, чтобы вы мне еще рассказали о ней!

– О… Мари?

– Я едва смею произнести ее имя, но в одно мгновение она завладела моим сердцем, моей жизнью… Останьтесь! Нам сейчас подадут ужин.

В дверь постучали, и в комнату вошла высокая сухопарая женщина в очках, с длинным носом и очень похожая на аиста. Через стекла очков смотрели живые голубые глаза. Поверх строгого черного платья был надет испачканный передник, ее лицо, изборожденное глубокими морщинами, не имело возраста, так же как и худое бесформенное тело. Это была Леонарда, которой Бертиль доверила ребенка. Войдя в комнату, она сделала реверанс и изобразила гримасу, которая вполне могла сойти за улыбку.

– Я пришла сказать, мессир, что девочка заснула. Кажется, она в добром здравии, несмотря на плачевное состояние, в котором оказалась.

– Благодарю за то, что вы позаботились о ней, – сказал Франческо и поднес руку к кошельку, полагая, что женщина пришла за вознаграждением.

Она жестом остановила его.

– Спасибо, речь идет не об этом.

– О чем же тогда?

– О том, что произойдет завтра. Мадам Бертиль сказала, что вы собираетесь вернуться в свою страну и увезти малышку. Как ее зовут?

Франческо и отец Шаруэ растерянно переглянулись. Ни один, ни другой не подумали об этом… Слезы показались на глазах старика.

– Мы не знаем. Мы даже не знаем, крещена ли она. Это… найденыш…

Леонарда насмешливо улыбнулась ему, и на этот раз это была настоящая улыбка, полная лукавства.

– Святой человек, как вы, отец мой, не должен лгать. Что-то подсказывает мне, что вы нашли этого ангела в приюте Шаритэ… и по справедливости ее имя должно быть Мари… или Жанна! Что с вами? Не делайте такое лицо! Я любопытна, но умею держать язык за зубами. А то, что сегодня утром произошло в Моримоне, это самое печальное, что могло произойти. Эти несчастные дети…

– Как вы догадались? – спросил Франческо.

– Я следила за процессом. О! Совсем не из любопытства, нет. Я желала, чтобы им, по крайней мере, сохранили жизнь. И часто видела мессира Шаруэ, хлопотавшего за них…

Неожиданно голос Леонарды сорвался, она вытащила большой носовой платок и громко высморкалась.

– Оставим их с миром и вернемся к тому, с чем пришла. Вам нужна кормилица, не так ли, мессир?

– Да, это так.

– Я думаю, смогу найти вам то, что вы ищете. Недалеко отсюда живет бедная девушка из моих родных мест. Ее изнасиловал один солдафон. Она пришла в город, чтобы скрыть свой позор, и я забочусь о ней. Позавчера она родила ребенка, который умер, едва появившись на свет.

– Она согласится кормить малышку? Да еще уехать так далеко?

– Уверена, что согласится. Но при одном условии: я поеду с ней.

Мужчины удивленно переглянулись.

– Вы хотите покинуть этот дом, где вас так ценят, не зная даже, куда вы направляетесь, ни кто я? Но… почему?

– Я надеюсь, меня оценят и там, куда я последую, – не смущаясь, заметила Леонарда. – Кроме того, я хорошо разбираюсь в людях. И еще один довод: вы увезете Жаннет, а я привыкла заботиться о ней, она достаточно хлебнула горя. Я очень привязалась к ней… – Тон ее голоса изменился, стал серьезным, в нем чувствовалось волнение, – …но, возможно, не так, как к той крошке, которая спит сейчас в моей комнате. Когда я взяла ее на руки, то почувствовала себя счастливой. Это как небесный дар, ответ на невыразимую печаль, которую я испытала, увидев ее мать, входящую в город в окружении стрелков и закованную, словно преступница.

Франческо смотрел на Леонарду с любопытством. Эта женщина казалась ему удивительной.

– Кровосмешение – это не грех в ваших глазах, донна Леонарда?

– Очевидно, не больше, чем все остальные грехи, – ответила она. – По-моему, только один бог может судить о чрезмерности в любви. Он один обладает такой властью. Единственно, кто заслуживает смерти, так это Рено дю Амель: за свою ненависть. Но я пришла к вам не для дискуссий, – добавила Леонарда, обретя свой обычный вид. – Мне идти за Жаннет?

– Я буду вам очень признателен. Но прежде сходите за ребенком…

– Я же вам сказала, она спит.

– Это неважно. И попросите, пожалуйста, мадам Бертиль и мэтра Гуте подняться ко мне… – Он повернулся к старому священнику. – Что необходимо для крестин?

– Вы хотите?.. Впрочем, почему бы и нет? Чистая вода, соль, белое белье, крестный, крестная…

– Я буду крестным, а донна Леонарда – крестной… если она пожелает, а мэтр Гуте и его жена – свидетелями.

Голубые глаза Леонарды засветились под стеклами очков.

– Я сейчас же иду за ними. Потом приведу Жаннет.

Несколькими минутами позже маленькая девочка, обреченная на позор и смерть, получила крещение из рук Антуана Шаруэ и имя Фьора-Мария: приемная дочь Франческо-Мариа Бельтрами. Крестным стал тот же Бельтрами, а крестной Леонарда Мерее.

Свидетель по такому случаю открыл одну из бутылок лучшего бонского вина, и хотя был несколько удивлен скорым отъездом родственницы своей жены, но не испытывал большой печали. Бертиль пролила несколько слезинок по поводу ее отъезда, но решила, что если ее кузина находится на грани безумия, то предпочтительно ей быть подальше от гостиницы, чья репутация была всегда безупречна. Если они оба и нашли странной всю эту суматоху вокруг найденного на улице ребенка, то вслух не произнесли ни единого слова в силу того незыблемого правила настоящих коммерсантов, что клиент всегда прав. Тем более такой богатый и уважаемый, как Франческо Бельтрами.

На заре была доставлена не совсем новая, но еще очень хорошая повозка, добытая мэтром Гуте у родственника, каноника Сен-Бенинской церкви. Бертиль положила туда подушки, принесла малютку Фьору. В носилках разместились ее крестная Леонарда и кормилица Жаннет, молодая бургундка с круглым лицом, пышной грудью и большими карими глазами. Ее судьба вдруг круто изменилась: вместо нищенского существования ее ждало неожиданное благополучие. Мулы были запряжены. Повозку с опущенными железными решетками сопровождали вооруженные до зубов Франческо Бельтрами и Марино. Они направлялись к воротам Уша, тогда как оставшиеся слуги флорентийца, груженные тонким сукном, двигались к воротам Гийома, за которыми открывалась дорога на Париж.

Когда повозка пересекла Моримонскую площадь, Франческо отвел глаза от эшафота, с которого уже было убрано черное сукно, но над которым всегда возвышались колесо и виселица – красноречивые орудия казни. Навсегда эта площадь останется в его памяти такой, какой он увидел ее накануне. В глубине души он сохранит каждую черточку ее лица. И спокойствие овладело им, когда Франческо бросил в последний раз взгляд на могилу, где покоились Мари и ее брат.

Пока еще не занялся день, Франческо постучал в дверь палача. Этому старому и суровому человеку он передал золото, чтобы в одну из темных ночей он вынул проклятых любовников из их отвратительной могилы и перезахоронил по христианскому обычаю в месте, указанном отцом Антуаном Шаруэ.

Взошло зимнее солнце, осветив заснеженный пейзаж тусклым светом. Стоя по другую сторону подъемного моста ворот Уша, старый священник смотрел вслед удаляющемуся по Бонской дороге человеку с его маленькой свитой. И думал об этом благородном итальянце, преподавшем урок гуманности. Подняв руку, он начертал в холодном воздухе благословение, затем вернулся в город.

Как только палач Арни Синяр выполнит последнее желание флорентийца, он вернется в де Бревай и под большим секретом расскажет все мадам Мадлен, принеся хоть небольшое облегчение глубоким страданиям матери. Он вошел в первую попавшуюся на пути церковь и, рухнув на пол, долго молился и благодарил бога за милосердие, позволившее Франческо Бельтрами появиться в Дижоне именно в тот момент, когда Мари де Бревай шла на смерть. По меньшей мере ребенок, рожденный при столь страшных обстоятельствах, избежал людской жестокости и у него есть шанс прожить счастливую жизнь…

У старика совсем не было желания пойти и посмотреть, что сталось с мессиром Рено дю Амелем. Он был в божьих руках, и наказание, наложенное на него флорентийцем, было абсолютно заслуженным.

Только на следующий день проходивший мимо старого приюта крестьянин услышал стоны и нашел полуживого замерзшего советника. Повозка, увозившая Фьору вместе с помолодевшей Леонардой, проделала к этому времени уже большой участок пути…

Часть I

Ради одной ночи любви. Флоренция. 1475 год

Глава 1

Турнир

– Не это! И не то! А это уж никуда не годится: в нем меня уже двадцать раз видели на праздниках. О! Нет! Только не это старое тряпье. В нем я выгляжу старухой, а в этом у меня вид младенца! Поищи еще!..

Стоя в центре комнаты в одной рубашке, с распущенными по спине волосами, разъяренная Фьора производила осмотр своих платьев, которые ей доставала из больших позолоченных сундуков молодая рабыня, татарка Хатун. Разноцветные атласы, розовый, голубой, белый, черный и коричневый бархат, вышитая кисея, шуршащая тафта, затканная парча, одним словом, все, что флорентийское искусство и восточные ткани могли предложить для украшения красивой женщины, заполняло комнату. Они вылетали из сундуков, описывая в воздухе грациозную дугу, и затем ложились к ногам Фьоры, образуя на голубых цветах большого персидского ковра разноцветную сверкающую массу, увеличивающуюся с каждым мгновением, но не радующую их обладательницу.

Наступил момент, когда наполовину исчезнувшая в глубоком сундуке Хатун извлекла из него последнюю накидку и, в изнеможении упав на шелковую подушку, удрученно заявила:

– Все, госпожа. Больше ничего нет.

Фьора недоверчиво посмотрела на нее:

– Ты в этом уверена?

– Посмотри сама, если не веришь.

– Так это все, что у меня есть?

– Мне кажется, даже слишком много. Наверное, не у всех принцесс такое количество платьев.

– У Симонетты Веспуччи их гораздо больше, чем у меня. Она каждый день появляется в новом туалете. Вся Флоренция смотрит только на нее, и ей не перестают дарить подарки…

Чтобы скрыть выступившие от гнева слезы, Фьора отвернулась и отошла к окну. Облокотившись на подоконник, она смотрела на открывшуюся перед ней тихую гладь Арно, залитую лучами январского солнца. Не поворачивая головы, она распорядилась:

– Убери это старье. Я никуда не пойду.

– Ты не хочешь пойти на турнир? – разочарованно вздохнула Хатун, которая повсюду сопровождала Фьору. – Я очень хотела побывать на нем.

– Ни на турнир, ни в другое место. Я остаюсь дома.

– Я надеюсь, вы хотя бы оденетесь? Зачем выставлять себя напоказ в одной рубашке? Вы хотите простудиться или чтобы вас увидели лодочники на реке?

Неся на подносе теплое молоко и медовые тартинки, появилась Леонарда. Прошло семнадцать лет с того памятного и драматического отъезда из Дижона, но кузина Бертиль Гуте совсем не изменилась. Она лишь слегка располнела, ее формы округлились, и черты лица стали менее резкими. Однако в ее голосе сохранились непреклонные нотки, даже когда она обращалась к Фьоре, которую обожала, но с которой была строга.

После изматывающего морского путешествия, во время которого она думала, что отдаст богу душу, перед бургундкой, словно на картине, предстала залитая солнцем Флоренция. И восхищение этим городом не покинуло Леонарду и через столько лет. Полная красок и колорита жизнь в городе Красной Лилии била ключом, и Леонарда вошла в нее и приняла ее, как когда-то поступила на службу к Франческо Бельтрами, покоренная его великодушием и благородством. Она полюбила строгую элегантность дворца негоцианта на берегу Арно. Далее начались неожиданности. Шкала ценностей во Франции и Бургундии не имела ничего общего с Флоренцией. В городе первенствовали торговля и банки. Знать имела привилегии, если занималась коммерцией. Флоренция была республикой или, по крайней мере, считала, что приняла на себя обязательство повиноваться некоронованным королям. Леонарда с удовольствием узнала, что ее новый господин принадлежал к цвету общества и имел все шансы однажды стать приором или даже гонфалоньером.

Бургундка легко привыкла к дому Бельтрами и с невероятной быстротой освоила тосканский язык. Для нее было делом чести научиться говорить на двух языках, даже на трех, включая церковный латинский. Что касается Фьоры, а только ею одной занималась первое время Леонарда, то с согласия Бельтрами она разговаривала с ней по-французски, чтобы малышка сохранила в памяти свои корни. Все считали девочку «настоящей дочерью Франческо и благородной дамы, умершей в родах». Больше не существовало ребенка Жана и Мари де Бревай, этого плода запретной страсти. Фьора легко освоила два языка и добавила к ним латынь и греческий.

Спустя пять лет после приезда Леонарды умерла Навина, старая экономка Бельтрами, и бургундка была призвана заменить ее. С тех пор она безраздельно управляла домом и помогала во всех делах Бельтрами, к его искренней радости. Только помощник хозяина Марино Бетти, ставший интендантом владения, избежал ее власти и сделался если не ее врагом, то по меньшей мере противником. Тайну происхождения Фьоры знали лишь трое: Марино, его господин и Леонарда. Бельтрами заставил его поклясться перед алтарем в первой встретившейся на их пути церкви и прибавил к этому внушительное вознаграждение.

Что касается молодой кормилицы Жаннет, то эта пышущая здоровьем блондинка покорила фермера из Мугелло и стала сеньорой Креспи. С тех пор она кормила только собственных детей, рожая каждый год по ребенку.

Новость о внезапном отцовстве одного из самых богатых холостяков города была воспринята флорентийцами не без удивления, но, слывя наследниками греческой философской мысли, они не придерживались строгой христианской морали и на внебрачное рождение не смотрели как на порок. Девочка была очаровательна, и многочисленные друзья ее отца единодушно признали ее законным ребенком. Женщины оказались более строги, особенно те, чьи дочери были на выданье. Многие по-прежнему надеялись привести Бельтрами к алтарю, заявляя, что маленькой девочке нужна мать.

Франческо прикидывался глухим, так что даже самые стойкие потеряли надежду. Но был еще и маленький клан непримиримой оппозиции, главой ее была двоюродная сестра Франческо, Иеронима, вышедшая замуж за знатного Пацци. Ее мотивы были прозрачны. Если Бельтрами не женится и не будет иметь детей, она и ее сын Пьетро будут его единственными наследниками. От такой мысли легко не отказываются.

Бельтрами не был введен в заблуждение мнимыми милостями Иеронимы, а ее душевное состояние его нисколько не беспокоило. По прошествии лет он почти поверил, что маленькая Фьора была действительно его дочерью. Внезапно вспыхнувшая в то страшное зимнее утро любовь к прекрасной незнакомке не отпускала его. Он не забыл своего чувства и всю любовь перенес на малышку. С горделивой радостью наблюдал он, как растет и расцветает Фьора в доме, что он ей подарил. Фьора была счастлива и ожидала дня, когда бог пошлет ей радости любви…

Леонарда поставила поднос на кровать и, взяв девушку за руку, заставила отойти ее от окна.

– Когда вы станете благоразумной? – проворчала она.

– У меня нет желания быть разумной, – запротестовала девушка, извиваясь как угорь и пытаясь освободиться от железной хватки воспитательницы. – К тому же, что значит быть разумной?

– Это значит вести себя как подобает девушке из хорошей семьи, – произнесла Леонарда, привыкшая к нелегкому характеру своей подопечной. – И есть то, что вам подадут.

– Я это не хочу. Я не голодна.

– Хорошо. Можете не есть, но соизвольте одеться. Вас ждет отец. Надеюсь, вы не намереваетесь явиться к нему в одной рубашке?

Как по волшебству, бунтовщица сразу успокоилась. Она глубоко любила Франческо. Самый необузданный гнев улетучивался без следа при мысли доставить ему хоть малейшее огорчение. Она послушно съела тартинку и выпила молока, тогда как Хатун, по знаку Леонарды, подняла одно из отвергнутых платьев и приготовилась одевать ее.

Минутой позже Фьора предстала в бархатном платье цвета опавших листьев, которое застегивалось под грудью, открывая атлас туники. Рукава, перевязанные золотыми лентами, были в обтяжку, с модными прорезями-«окнами», через которые виднелся белоснежный атлас туники, весь в мелких и пышных сборках.

Пока Хатун зашнуровывала рукава, Леонарда, вооруженная расческой, пыталась привести в порядок копну черных волос, в беспорядке ниспадающих на спину молодой девушки. Фьора с недовольной гримасой наблюдала за работой двух женщин, глядя в венецианское зеркало, за большие деньги купленное для горячо любимой дочери.

– Я уродлива! – объявила она драматическим голосом.

– Именно это повторяю я каждый день, входя сюда, – ухмыльнулась Леонарда. – Как только мессир Франческо, человек большого вкуса, может терпеть присутствие столь некрасивой дочери и дойти в своем ослеплении до того, что радоваться при виде ее присутствия?.. Не говорите глупости.

Фьора была искренна. Она выросла в городе, где все мечтали быть блондинками и не признавали черных волос. Местные дамы золотили волосы каждую неделю. После крашения надо было сушить их на солнце. С этой целью устраивались вышки, окруженные перилами, на крышах домов. Дамы сидели на такой вышке, терпеливо вынося палящий зной. Соломенные шляпы предохраняли их лица от загара. Позолоченные волосы, выпущенные из круглого отверстия шляпы, были раскинуты по широким полям. Жидкость для золочения приготавливалась из майского сока корней орешника, шафрана, бычьей желчи, ласточкина помета, серой амбры, жженых медвежьих когтей и ящеричного масла. И после таких мучений оценить по достоинству мягкие, блестящие, но темные волосы дамы, к сожалению, были не в состоянии.

– Отец меня любит, – со слезами на глазах прошептала Фьора. – Он не видит меня такой, какая я есть на самом деле. Но я знаю, что никто не сможет меня полюбить с такими волосами. Даже…

Она внезапно замолчала, покраснев от мысли, что чуть не выдала свою сердечную тайну, не подозревая, что Леонарде она давно известна. Не желая еще больше огорчать свою любимую, Леонарда сделала вид, что ничего не слышала.

– Не надо заставлять ждать мессира Франческо, – ласково напомнила Леонарда. – Прическу мы закончим позже. – Затем, нежно коснувшись щеки девушки, она добавила: – Если вы не верите вашему зеркалу, моя крошка, поверьте вашей старой Леонарде… и всем тем молодым людям, что ухаживают за вами. Вы гораздо красивее, чем думаете, а со временем станете еще прекраснее. Теперь идите!

Фьора ничего не ответила. Она не была в этом убеждена. Хотя сказать, что она считала себя некрасивой, было бы тоже преувеличением. У дочери одного из самых богатых и могущественных людей города было много поклонников. Но именно потому, что ее отец обладал одним из самых крупных состояний в городе, она не верила в их искренность и с радостью поменяла бы все это богатство на золотисто-рыжие волосы Симонетты. На пороге комнаты она спросила:

– Где мой отец?

– В студиоле.[3]

Фьора вышла из комнаты и очутилась в галерее с колоннами, обогнула внутренний дворик, украшенный двумя античными статуями и апельсиновыми деревьями, посаженными в голубые и зеленые кадки из майолики. Хотя зима была в разгаре, погода стояла мягкая и солнечная. Плохая погода в Тоскании больше характеризуется дождями, нежели холодом. А снег здесь очень редок. Фьора не любила сидеть взаперти и большую часть свободного времени проводила в саду. Сегодня, 28 января, Лоренцо Медичи праздновал подписание договора с Яснейшей Венецианской республикой против турок. Будут состязание, пиршество и танцы…

Апартаменты Франческо находились на том же этаже, что и Фьоры, только по другую сторону двора. Фьора и следовавшая за ней по пятам Хатун направились к нему.

Хатун была одного возраста со своей молодой хозяйкой. Это была тоненькая грациозная девушка с треугольным личиком, раскосыми глазами и маленьким плоским носиком, похожая на кошечку. Она любила дом Бельтрами, Фьору, и ей нравилась праздная жизнь, которую она вела здесь. Мысль, что она родилась несвободной, совсем не мучила ее по той простой причине, что никому не приходило в голову дать ей почувствовать это. Фьора никому бы этого не позволила.

Во Флоренции, как и во всей Италии, было много рабов, особенно женского пола, и богатство дома оценивалось по их количеству и происхождению, даже внешнему виду. Некоторые рабыни были редки, как, например, две мавританские танцовщицы и черная карлица герцогини Милана Бьянки-Марии Сфорца, чему злобно завидовала герцогиня Ферраре.

Богатые горожане Флоренции, Милана, Венеции и Генуи могли себе позволить столь дорогое удовольствие и часто использовали рабов как простых слуг. Венецианские и генуэзские судовладельцы доставляли их с базаров причерноморских стран, Малой Азии, с Балканского полуострова, из Русского государства или Татарии, и стоили они от ста до двухсот золотых дукатов. Если же речь шла о певицах, танцовщицах или искусных вышивальщицах, то цена взлетала от пятисот до семисот золотых дукатов. Что касается Хатун, то она была куплена в Требизонде еще ребенком вместе со своей матерью капитаном «Санта-Маддалена». Красота ее матери поразила капитана, и он привез их во Флоренцию. Через несколько месяцев после приезда Джамаль умерла, а крошку Хатун вместе с Фьорой воспитывала Леонарда. Она была призвана стать подругой и камеристкой Фьоры, но первое предназначение было гораздо важнее второго.

Дойдя до двери, ведущей в апартаменты отца, Фьора отправила Хатун навести порядок в своей комнате, а сама, легонько постучав, вошла, не дождавшись разрешения. И была права, так как ей бы пришлось долго ждать. Опершись руками на подлокотник своего кресла, Франческо мечтательно смотрел на портрет, поставленный на мольберт и повернутый к нему… Его лицо излучало такое счастье, что молодая девушка растрогалась.

– Отец, – нежно окликнула она.

Франческо вздрогнул, словно от внезапного пробуждения, и улыбнулся той редкой улыбкой, которая придавала его лицу необъяснимую привлекательность. С годами он немного располнел, появилось несколько морщин, а его густые черные волосы начали седеть, но он сохранил огромную жизненную силу и необыкновенную работоспособность.

– Иди посмотри! – сказал он и, вытянув руку, привлек к себе молодую девушку. – Сандро только что принес мне этот портрет и это чудо…

Фьора послушно подошла. Несколько недель назад она позировала живущему по соседству молодому художнику, который был замечен Лоренцо Медичи и работал только для него, но Франческо Бельтрами, страстно любя живопись, сумел завоевать дружбу впечатлительного и мечтательного юноши. Он был сыном дубильщика из квартала Огнисанти, и звали его Сандро Филипепи. Публике он стал известен под именем Боттичелли, что означает бочка. Этим прозвищем он был обязан своему брату, большому любителю выпить, который был старше Сандро на двадцать восемь лет.

Портрет, на который с таким восхищением смотрел Бельтрами, вызвал у Фьоры удивление, сменившееся разочарованием.

– Но… это не я?

На портрете была изображена совсем молодая женщина с золотыми волосами, одетая в старомодное вышитое платье из серого бархата, какое Фьора никогда бы не надела. Странный головной убор в виде усеченного конуса украшал голову незнакомки. Белое кружево убора спускалось на лицо дамы.

– Это правда, – серьезно сказал Франческо, – и тем не менее это ты, черты лица очень похожи. Это портрет твоей матери, дитя мое. Пока ты была маленькая, ты не так походила на нее, а когда выросла, сходство стало разительно.

– Это неправда! – чуть не плача, сказала Фьора. – Ты заблуждаешься, отец. Она очень красивая, а я нет…

– Кто тебе внушил эти мысли? – спросил пораженный Бельтрами.

– Никто, но никакая женщина не может быть красивой с черными волосами.

– Честное слово, ты сумасшедшая! Я хочу тебе наглядно доказать, что ты ошибаешься…

Поднявшись, Франческо подошел к одному из шкафов, расположенных напротив стен своей студиолы. Фьора не раз любовалась диковинками, находящимися в этих шкафах: редкими книгами в драгоценных окладах, разноцветными яркими эмалями, изделиями из серебра и золота, слоновой кости, статуэтками и танцовщицами из светящейся алебастры и многими другими прекрасными вещами.

Франческо открыл позолоченным ключиком, висящим у него на шее, один из шкафчиков и достал серебряный ларчик, похожий на ковчег, поставил его на стол, открыл его и благоговейно вынул женский кружевной головной убор, последний убор Мари де Бревай. Мгновение смотрел на него, затем прикоснулся к нему губами. Когда он обернулся, Фьора заметила, что руки его дрожали, а на глазах были слезы.

– Позволь мне! – прошептал он.

Убрав назад черные волосы дочери, он закрепил головной убор почти у корней волос, закрыл лоб кружевом убора, затем поставил около портрета зеркало и подвел Фьору к нему.

– Смотри! – только и сказал он.

Кружева немного пожелтели, но лицо, отраженное в зеркале, и лицо на портрете были удивительно похожи. Та же нежная розовая кожа, тот же рот, тот же тонкий нос и особенно те же лучистые серые глаза.

– Ну что? – спросил Франческо. – Ты все еще считаешь себя некрасивой?

– Не… нет. Но почему я не блондинка, как она? Если бы у меня были золотистые волосы, я бы не сомневалась, что поэты меня будут воспевать и, возможно, я могла бы однажды стать королевой турнира!

– Как донна Симонетта? – улыбнулся Франческо, и веселый уголек вспыхнул в его глазах. – Я надеюсь, моя дочь не будет до глупости ревнивой? Действительно, вся Флоренция любуется этой восхитительной женщиной, но до тех пор, пока наш Лоренцо не женился на донне Клариссе.

– Она рыжая! – упрямо уточнила Фьора.

– Рыжая… и не очень красивая. А до свадьбы вся Флоренция не сводила глаз с Лукреции Донати, которую любил Лоренцо и которая темноволосая, как и ты.

Тем же осторожным и почти благоговейным жестом Франческо снял кружевной головной убор и собирался снова спрятать его, как Фьора остановила отца.

– Отец! Что это за темные пятна?

Франческо побледнел и растерянно посмотрел на дочь. Он поспешно убрал реликвию, закрыл шкатулку и поставил ее на место. Подойдя к портрету, казалось, впитавшему весь свет этого прекрасного утра, он собирался убрать и его, но Фьора запротестовала:

– Разреши мне еще посмотреть на нее! – взмолилась она. – Я так мало о ней знаю. Ни ты, ни Леонарда никогда мне о ней не говорили. Мне известно только одно: это была благородная дама из Бургундии.

– Ты знаешь, ее история очень грустная, даже мучительная. Мы очень редко вспоминаем ее с Леонардой. А ты еще слишком молода…

– Никогда не рано узнать что-либо о своей матери. Только вы можете мне рассказать о ней, и теперь вот это изображение. Но оно мне ничего не говорит, ведь мессир Сандро скопировал лишь мое лицо.

– Ты способна по портрету судить о человеке? – удивился Франческо.

– Конечно. У нашей кузины, Иеронимы Пацци, я видела ее портрет, который воздает должное ее красоте, но он еще и говорит о ее тщеславии, жадности, неискренности и жестокости. Это же изображение мне ни о чем не говорит.

Франческо был ошеломлен. Фьора, которую он привык считать маленькой девочкой и которая, в сущности, и была ею, проявила такую проницательность, что смутила его… Молодая девушка уловила его растерянность и решила воспользоваться этим.

– А сейчас, – добавила она нежно, – ответь на вопрос, который я тебе задам… Эти бурые пятна?.. Похожи на кровь.

Бельтрами отвернулся и отошел к окну, откуда открывался вид на дорогу делла Винья Нуова и великолепный дворец Ручелай, один из самых новых и красивых во Флоренции.

Фьора последовала за ним.

– Ответь мне, отец! Я хочу знать!

– Я забыл, что ты умеешь произносить «я хочу»… Да, это кровь… ее кровь… Твоя мать, дитя мое, умерла при страшных обстоятельствах.

– Каких?

– Не спрашивай меня больше ни о чем, я ничего не скажу. Позже ты обо всем узнаешь.

– «Позже» – это когда?

– Когда ты станешь женщиной. Пока ты еще слишком молода, а у молодой девушки должны быть радостные мысли. Тем более в день праздника! Что ты собираешься надеть на турнир?

Оторвавшись от печальных мыслей, Фьора разочарованно пожала плечами.

– Я не знаю. Уверяю тебя, у меня нет большого желания идти на турнир.

– Не идти на турнир, когда наши места находятся на лучшей трибуне? – удивился Франческо.

– Сзади королевы, – уточнила Фьора. – И что бы я ни надела, не имеет большого значения. Никто меня не заметит.

– За исключением Доменико Акайуоли, Марко Содерини, Томмазо Сальвиати, Луки Торнабуони и еще нескольких более заурядных личностей, – с улыбкой перечислил Франческо.

– Я это и сказала: никто не заметит.

Она не добавила, что единственно, кто для нее что-то значил, – это неотразимый Джулиано Медичи. Но он смотрел только на Симонетту Веспуччи.

Бельтрами засмеялся.

– Ты очень привередлива. Тем не менее тебе придется однажды выбрать себе супруга.

Фьора взяла отца под руку, поднялась на цыпочки и поцеловала его в гладко выбритую щеку.

– Единственный мужчина, которого я люблю и который не может на мне жениться, – это ты!

– О! Такое признание заслуживает вознаграждения. У меня есть кое-что для тебя.

Освободившись от объятий дочери, Бельтрами направился к сундуку, достал что-то, завернутое в шелк, и протянул Фьоре:

– Держи… Я хотел подарить тебе это к твоему празднику, но сейчас, по-моему, подходящий момент.

Глаза девушки радостно вспыхнули. Как и все, она любила подарки, сюрпризы и все неожиданное. Она нетерпеливо развернула белый шелк и увидела золотой обруч, которым любили украшать себя богатые флорентийки. Он был выполнен в виде ветки омелы, а плоды из жемчуга. Крупная жемчужина в форме слезки свешивалась на лоб…

– О, отец! Это восхитительно! Чья это работа?

– Ле Гирландайо. Я давно заказал ему и не ожидал получить так скоро. Но художник покидает Флорецию и уезжает в Сан-Джиминьяно, где должен расписать часовню Санта-Фина. Я счастлив подарить тебе сегодня это украшение. Ты уже в том возрасте, когда можешь принимать и носить драгоценности. Теперь у тебя нет причины заставлять меня одного идти на праздник. А сейчас ступай к себе. Мне надо подготовиться к банкету во дворце Медичи…

– Куда дамы не вхожи…

– Куда дамы не вхожи, – подтвердил Франческо. – Монсеньор Лоренцо принимает послов и политических деятелей, женщины бы там заскучали. Сегодня вечером на турнире и на балу дамы возьмут реванш…

Праздник обещал быть пышным. И так было всегда, когда Лоренцо Великолепный (он получил это прозвище, едва ему исполнилось двадцать лет) решал, что его город должен пережить несколько часов безумия. Этой ночью Флоренция не будет спать. Бал состоится не только во дворце на виа Ларга и в еще нескольких богатых домах, но на улицах и площадях, где вино будет литься рекой.

Когда Фьора в сопровождении Леонарды и Хатун двинулась к месту проведения турнира, площади Санта-Кроче, она совершенно забыла о плохом настроении, которое чуть не помешало ей окунуться в атмосферу праздника красок и звуков. Непрестанно звонили колокола всех церквей, и на каждом перекрестке музыканты и певцы воспевали жизнь во Флоренции, самом красивом городе мира. Фасады домов исчезли за разноцветными шелковыми полотнами – белыми и красными, обшитыми золотом и серебром. Казалось, что идешь по огромной, переливающейся всеми цветами живой фреске. Нарядная толпа гудела, подобно пчелиному рою. Одежды горожан отличались пестротой и пышностью. Люди спешили к месту грандиозного спектакля. На площадях установили позолоченные деревянные столбы. На одних развевались знамена с красной лилией, эмблемой Флоренции, на других – с изображением льва Святого Марка, эмблемой Венеции.

На праздник шли пешком, чтобы насладиться убранством города и не загораживать узких улочек для народного гуляния. Лоренцо Медичи подавал пример и вел через город своих гостей, но совсем не для того, чтобы продемонстрировать свою необыкновенную популярность.

Около высоких и мрачных стен дворца Сеньории и изящной шестигранной кампанилы Фьора встретила свою подругу Кьяру Альбицци, очаровательную девушку своего возраста, которую знала с детских лет и от которой не имела секретов… возможно, потому, что Кьяра была такая же темноволосая, как и она, и острая на язык. Как и Фьора, Кьяра принадлежала к местной знати и пришла на праздник в сопровождении воспитательницы и двух вооруженных слуг. Когда вино льется рекой, всегда возможны неприятные встречи.

Взявшись за руки, девушки оставили немного позади свой почетный эскорт. Леонарда недолюбливала кормилицу Кьяры, толстую Коломбу, самую большую сплетницу Флоренции.

– Я думала, что ты не придешь. Кто тебя заставил изменить решение? – спросила Кьяра.

– Отец. Он очень хочет, чтобы я на турнире была рядом с ним. По этому случаю он подарил мне обруч с жемчугами.

– Тебе очень идет, ты просто неотразима, – объявила Кьяра, придирчиво рассматривая платье Фьоры из светло-серого бархата под цвет ее глаз и сложную прическу из шелковистых волос, перевитых золотой тесьмой и жемчугом, что стоило Леонарде часа усилий.

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – искренне сказала Фьора. – Ты похожа на зарю, такая же розовая!

– У меня вид человека, жаждущего развлечений, тогда как ты решила страдать. Ты правда не можешь выбросить Джулиано Медичи из головы?

– Тихо! У меня страдает не голова, а сердце. Ничего не поделаешь с сердечным влечением, – трагически вздохнула Фьора, вызвав у подруги приступ смеха.

– Я надеюсь, что у тебя будут и другие влечения сердца и ты не проведешь свою жизнь, вздыхая о молодом человеке, который смотрит на другую. Оставь Джулиано и свою идеальную любовь… или наберись терпения!

– Что ты хочешь сказать?

– То, что знают все: любовь братьев Медичи недолговечна. Кроме того, Марко Веспуччи начинает становиться язвительным. Ревнивый муж – это неудобно. Ты должна знать это: ваш дворец соседствует с дворцом Веспуччи. Но пока что осмотрись вокруг себя: Лука Торнабуони гораздо красивее Джулиано и он без ума от тебя.

Человек, о котором шла речь, появился на улице в большой компании. Радостная и шумная группа молодых людей окружила девушек, отделила их от эскорта и увлекла к месту турнира. Воспользовавшись суматохой, Лука Торнабуони осмелился взять руку Фьоры, задержать в своей руке и украдкой поцеловать ее.

– Посмотрят ли на меня сегодня теплее, чем обычно, ваши прекрасные глаза? – взмолился он по-французски.

Фьора улыбнулась ему и подумала, что Лука Торнабуони действительно очень хорош: высокого роста, с гордо поднятой головой, обрамленной черными вьющимися волосами, и темными глазами, которые загорались при взгляде на Фьору.

– Почему сегодня? – дразня, спросила она.

– Потому что сегодня праздник, потому что все прекрасно, а вы гораздо красивее, чем всегда, потому что…

Счастлив будь, кто счастья хочет,

И на завтра не надейся…

Вполголоса он напел известную песню, сложенную Лоренцо Медичи и ставшую популярной у флорентийской молодежи. Понизив голос, он страстно добавил:

– Разрешите мне поговорить с вашим отцом, Фьора! Согласитесь стать моей женой!

– Даже если я скажу «да», мой отец не даст согласия. Он считает, что я слишком молода…

– Оставьте мне хотя бы надежду. Я буду бороться за вас…

Лука был одним из тех, кто собирался сегодня вечером помериться силами в поединке с Джулиано де Медичи. Тронутая страстной мольбой молодого человека, она протянула ему платочек, который он сразу же спрятал в карман камзола.

– Благодарю, моя прекрасная дама, – закричал он. – Я должен одержать победу в вашу честь…

– Во всяком случае, не Фьора увенчает тебя короной победителя и наградит поцелуем, – заметила Кьяра. – Не она королева состязания.

– Ты сомневаешься в моей смелости?

– Ни в твоей смелости, ни в твоей силе, прекрасный рыцарь. Неприлично, если Джулиано будет побежден, ведь это его дама – королева.

Они дошли до площади Санта-Кроче, и молодой человек с ними расстался. При входе на площадь для участников турнира были установлены разноцветные палатки. Пажи и конюхи в красных и золотых одеждах покрывали лошадей роскошными попонами… Это были чистокровные лошади из знаменитых конюшен маркиза де Манту или арабские лошади, доставленные из Венеции. Джулиано Медичи должен был выступать на лошади рыжей масти, недавно подаренной королем Франции его брату Лоренцо Великолепному. Говорили, что двор Людовика XI был менее пышным, но он умел проявить себя по-королевски, когда речь шла о союзниках или друзьях. Эта лошадь была тому доказательством.

Перед фасадом церкви Санта-Кроче, облицованной розовым мрамором, для хозяина Флоренции и его приглашенных была установлена большая трибуна, задрапированная пурпурной и золотой тканью. Трон королевы турнира находился в центре. С каждой стороны, по всей длине, были воздвигнуты балконы. Дамы и девицы города в лучших своих нарядах разместились здесь в сопровождении супругов, отцов и любовников. Они образовали двойную разноцветную гирлянду, достойную королевского двора, а столпившийся за заграждениями и одетый в яркие одежды народ не портил картину праздника. В этот день Флоренция превратилась в огромный, затканный серебром и золотом шелковый ковер, который вдруг, по желанию какого-то мага, ожил…

Справедливости ради должен был появиться и вышеупомянутый маг. И вот, под звуки серебряных труб, на которые были подвешены красные лилии – эмблема Флоренции, вышли знаменосцы с разноцветными, развевающимися на ветру флагами, а за ними появилась блестящая процессия. Во главе шел некоронованный король этой странной республики, одетый в скромный наряд из зеленого бархата, отделанный собольим мехом. На груди его блестела массивная золотая цепь, а головной убор был украшен жемчугом и рубинами. Ему было двадцать семь лет, и он был столь же некрасив, как хорош собой его брат. Но какое могущественное безобразие! Лоренцо Великолепный был высокого роста и крепкого телосложения, с крупными чертами лица, длинным орлиным носом, большим ртом, тонкими губами и черными жесткими волосами, но на его лице лежала печать гения, и всякий увидевший его не мог устоять против чар этой загадочной личности.

После смерти отца, Пьеро Подагрика, политическая власть перешла к двум братьям. Но Джулиано оставался в тени, а истинным правителем Флоренции, обладающим реальной властью, был, конечно, Лоренцо. Обладатель одного из самых больших состояний в Европе, он проводил политику, направленную на развитие отношений не только с итальянскими государствами, но и с другими державами, такими, как Франция, Англия, Германия, Кастилия и Арагона. Банкир королей, Лоренцо Медичи был связан крепкими узами дружбы с королем Франции Людовиком XI, который оказал неслыханную милость его отцу, разрешив выткать на знаменах древнюю геральдическую красную лилию.

Лоренцо достиг вершины власти. Он отодвинул границы Флоренции, завоевал Сарцана, усмирил восставшие Воутеррль и Прато, победил и отправил в ссылку группировку Питти, женился на римской принцессе, и за все это народ ему был признателен. Под невозмутимой внешностью Лоренцо крылись подозрительность и осторожность, унаследованные им от отца, а тем, в свою очередь, от своего отца Козимо Старшего, который знал, что имеет власть от народа, а не от бога. Итак, некоронованный король Флоренции Лоренцо Медичи царствовал, тогда как его младший брат Джулиано довольствовался ролью прекрасного принца и был вполне удовлетворен этим. Флоренция любила его за молодость, красоту, элегантность и даже за безумства, которые делали его еще более обворожительным…

Приближаясь к главной трибуне и ведя под руку Симонетту Веспуччи, королеву предстоящего турнира, Лоренцо Великолепный улыбкой и жестом отвечал на приветственные крики толпы. Симонетту встретили почти такими же овациями, что и ее спутника, но Фьора ненавидела ее с ревнивым пылом своих семнадцати лет. Тем не менее она была вынуждена признать, даже если бы ей это разорвало сердце, что королева турнира восхитительна.

Высокая, тонкая, гибкая и очень грациозная, с длинной шеей и маленьким, слегка вздернутым носиком, с большими черными, как у лани, глазами Симонетта гордо держала свою прекрасную голову. Прическа из медно-золотых волос, собранных жемчужными заколками и заплетенных золотой лентой, скреплялась надо лбом застежкой из золота и жемчуга.

Ее вышитое золотыми листьями платье было сплошь расшито жемчугом, который она предпочитала всем драгоценным камням. А поверх платья – королевская мантия. Симонетта Веспуччи была так прекрасна, что сердце Фьоры сжалось: никогда она не достигнет такого совершенства! Симонетта была единственная, неповторимая…

– Я признаю, что она красива, – недовольным тоном заметила Кьяра, – но уж очень она загордилась. Говорят, что она любовница не только Джулиано, но и Лоренцо, не считая слабоумных Боттичелли или Полануоло, валяющихся у ее ног. Она замужем, черт возьми! Интересно знать, где в этот час находится Марко Веспуччи?

Симонетта была замужем. Она родилась в богатой генуэзской семье судовладельцев Каттаньи. В шестнадцать лет, шесть лет тому назад, она вышла замуж за Марко Веспуччи, старшего сына знатной флорентийской семьи. С первого публичного появления на свадебном празднике Лоренцо де Медичи с римской принцессой Клариссой Орсини она покорила не только обоих братьев, но и весь город. Ею восхищались и называли Генуэзская Звезда…

– Я напрасно искала, – вздохнула Фьора, – я не вижу его…

– Потому что его здесь нет. Как и донны Клариссы. Она не теряет достоинства и осталась дома, в то время как ее супруг и деверь устраивают праздник, чтобы прославить их «звезду». Не обманывайся! И посол Венеции только предлог! Во имя всего святого, не делай такое лицо! Ты должна так же гордо держать голову, как Симонетта. Когда ты наконец поймешь, что имеешь право гордиться собой?

Глаза Фьоры заметали молнии.

– Я горда тем, что мой отец сделал из меня, и горжусь именем, которое ношу! Этого довольно?

– Нет! Настало время понять, что ты больше не маленькая девочка, а молодая девушка… и очень обворожительная.

Фьора рассмеялась от всего сердца.

– Мой отец и Леонарда говорят, как ты. Кажется, я скоро поверю вам.

– И правильно сделаешь! Другие, впрочем, тоже пытаются убедить тебя, что ухаживают за тобой, а не оказывают тебе внимание из-за состояния твоего отца. Я часто спрашиваю себя, где ты могла набраться таких странных мыслей?

– О! Это у меня еще с детства. Мне было семь или восемь лет, когда однажды донна Иеронима…

– Твоя кузина?

– Да, моего отца. Она со своей подругой вышла в сад, где я играла, подошла ко мне и, прикоснувшись к моим волосам, произнесла: «Как некрасива эта малышка. Настоящая цыганка! Без ее приданого ни один молодой человек не пожелает бедняжку».

– И ты ей поверила? Она сама поплатилась за то, что так хорошо разбиралась в уродстве: ее сын настоящий монстр.

– Прошу тебя, больше не будем об этом. Здесь не время и не место.

Большая трибуна тем временем заполнялась. Королева турнира заняла свое место на троне, с одной стороны от нее сел Лоренцо Великолепный, а с другой – посол Венеции Бернардо Бембо. Франческо Бельтрами с дядей Кьяры присоединились к девушкам, сидящим на боковом балконе, ближайшем к трибуне.

– Ну что, молодые дамы, – заметил он довольный, – надеюсь, вы удовлетворены вашими местами? Ничто не ускользнет от вашего внимания: ни сам поединок, ни то, что происходит на трибуне королевы.

Это на самом деле было интересно, и обе подруги обратились в слух. Называли имена тех, кто уже занял места. Сначала приоры Сеньории в меховых шапках и далматиках из пурпурного бархата в сопровождении гонфалоньера[4] Петруччи. Затем шли имена самых богатых и знатных людей города. Далее – обычное окружение синьора: философ-медик Марчиле Фичино, обучающий Лоренцо доктрине Платона, поэт-эллинист Анжело Полициано, самый близкий спутник Великолепного, которому было поручено воспитание его сына, три сестры Медичи: Бьянка, Мария и Наннина, ученый-астроном Паоло Тосканелли, придумавший новую технику для гномов[5] и сам установивший одного на церкви Санта Мария-дель-Фьоре, облицованной белым, красным и зеленым мрамором. Кроме того, Тосканелли был хранителем библиотеки. Фьора его хорошо знала, она занималась с ним астрономией, так же как с другими преподавателями изучала греческий, латынь, математику, занималась пением и танцами, стихосложением и многим другим, что делало девушек из богатых семей Флоренции одними из самых образованных в Европе. Около старого мэтра стоял его любимый ученик Америго Веспуччи, молодой деверь Симонетты. Он с отсутствующим видом грыз ногти и ни на кого не смотрел. Всем была известна его любовь к звездному небу, и никто не обращал на это внимания.

Сильный толчок в бок возвратил Фьору к действительности.

– Смотри! – прошептала возбужденная Кьяра. – Кто это там?

– Где?

– Ты что, не видишь мужчину, который собирается сесть около монсеньора Лоренцо? Я его никогда не видела. Наверное, иностранец…

Любезным жестом Лоренцо Великолепный пригласил незнакомца сесть слева от себя. На вид ему можно было дать лет двадцать пять – тридцать, высокого роста, его внешность и манеры выдавали в нем сеньора и воина одновременно. Короткие черные волосы были более привычны к шлему, чем к капюшону из черного бархата. Надменное выражение лица, мощные челюсти, крупный нос и тонкие губы с насмешливой складкой делали его лицо далеким от канонов классической красоты. Но как только он улыбался, жестокий рот открывал ослепительной белизны зубы, а в карих глазах светились ум и ирония. Небрежно наброшенный на плечи плащ открывал камзол из черного бархата, на котором выделялась массивная золотая цепь с подвешенной к ней любопытной безделушкой, представляющей согнутого овена.

– Отец, – взмолилась Фьора, – не могли бы вы нам сказать…

– …кто этот интересный иностранец? – дополнил Бельтрами, адресуя насмешливую улыбку двум любопытным. – Его зовут Филипп де Селонже. Он рыцарь Золотого Руна и чрезвычайный посланник могущественного герцога Карла Бургундского, которого чаще называют Смелым за его отчаянную храбрость и необузданную гордость, что часто толкает его на опасный путь! Он приехал только сегодня утром, и поэтому нет герба его господина рядом с нашим и венецианским. А сейчас забудьте о нем, начинается турнир…

Снова зазвучали трубы, и под приветственный возглас толпы появились рыцари, готовые встретиться в поединке лицом к лицу. Они вышли в обычных доспехах, но с позолоченным оружием, с круглыми щитами и в причудливых шлемах, украшенных химерами, драконами с колючими перьями, крыльями и плавниками из кованой меди. Каскад разноцветных колыхающихся перьев ниспадал на гребень шлема.

Под кирасой из серебра и золота на Джулиано была туника из красного и белого бархата, усыпанная жемчугом, а на золотом щите – Горгона с самым большим бриллиантом Медичи. Молодой человек был оживлен в предвкушении схватки. В руках он держал большое знамя с непонятной для большинства зрителей символикой, но которая стоила больших трудов Боттичелли.

Это было знамя из александрийской тафты, обшитое золотой бахромой, наверху которого изображено солнце, а в центре, на голубом фоне, – Паллада в золотой тунике поверх белого платья, очень похожая на Симонетгу. Паллада стояла на пламени, пожирающем нижние ветки оливкового дерева, тогда как верхние ветви оставались нетронутыми. Из-под блестящего шлема развевались волосы. В правой руке она держала копье, а в левой щит с Медузой. На лужайке, усеянной цветами, росло оливковое дерево, к которому за золотые рога привязали бога любви. У ног Эроса лежал лук и колчан со сломанными стрелами. На одной из ветвей оливы было написано золотыми буквами по-французски: «Неповторимая». Сама же Паллада пристально смотрела на солнце.

Это необычное произведение произвело большой эффект, но со своего места Фьора слышала, как венецианский посол спрашивал Аугурелли де Римини, что бы это значило. Тот только пожал плечами в ответ и показал жестом, что не знает. Объяснение пришло от Полициано. С высокой трибуны он приступил к чтению поэмы собственного сочинения, рассказывающей о сне Джулиано.

Возьми она сейчас кифару в руки —

И станет новой Талией она,

Возьми копье – Минервой, а при луке

Диане бы она была равна.

Ей не навяжет Гнев своей науки,

И Спесь бежит ее, посрамлена.

Изящество с нее очей не сводит,

И Красота в пример ее приводит.

В своем сне Джулиано обещает Палладе перенести место действия на открытую арену. Так под бурные аплодисменты заканчивалась поэма. Чтобы рассеять скуку, Фьора рассматривала так заинтересовавшего ее иностранца. Ее глаза часто встречались с глазами бургундца, и ей приходилось отводить взор, испытывая при этом странное чувство стеснения и тайного наслаждения.

Состязания закончились запоминающимся поединком. Воины были вежливы, и молодой Медичи одолел почти всех противников. Только с двоими ему пришлось изрядно повозиться.

Первым был Лука Торнабуони, на шлеме которого был прикреплен маленький бело-золотой платок Фьоры. Он отдал много сил, пытаясь победить молодого Медичи, но так и не смог этого сделать. Как и предыдущий участник поединка, он был выбит из седла, и Фьора почувствовала раздражение. Совсем не для того дала она этому глупцу свой знак, чтобы он извалял его в пыли.

Джулиано уже собирались объявить победителем, когда в обычных доспехах перед собравшимися предстал рыцарь и собрался метнуть копье в щит Джулиано. Это был приземистый, некрасивый, с черными волосами молодой человек. Увидев его, Лоренцо недовольно сдвинул брови.

– Ты опаздываешь, Франческо Пацци. Почему у тебя так поздно появилось желание принять участие в турнире?

– Потому что мне не хотелось переодеваться. Я появился вовремя, ведь турнир еще не закончился!

– Ну что ж? Если ты хочешь помериться силами с моим братом…

– С ним или с другим, это не имеет значения. Единственное, чего я хочу, так это получить корону и поцелуй от прекрасной Симонетты. Или эти милости предназначены только для твоего брата?

– Если ты хочешь получить их, добейся! – яростно загремел Джулиано. – Но без труда ты ничего не получишь…

– Это мы посмотрим.

Завязавшийся поединок не был галантным. Пацци дрался злобно, а Джулиано яростно. Они обменялись несколькими точными ударами и вызвали аплодисменты у публики. Фьоре тоже нравилась эта борьба без уступок. Во время этого поединка наконец исчезла ироническая улыбка с лица Филиппа де Селонже. До сих пор иностранец смотрел на турнир как на детскую забаву.

Наконец Пацци потерпел поражение и удалился под улюлюканье толпы, к которому Фьора присоединилась от всего сердца. Побежденный был деверем ненавистной кузины Иеронимы, а она ненавидела всех Пацци. Пацци едва скрывал свою озлобленность против Медичи. Говорили, что Франческо пытался силой добиться расположения Симонетты. Фьоре было приятно видеть его побежденным, и она почти забыла о том моменте, которого все ждали: гвоздем программы было коронование победителя турнира.

Симонетта возложила корону из фиалок на коленопреклоненного Джулиано и поцеловала его более долгим поцелуем, чем того требовали обстоятельства. Толпа устроила овацию, мужчины кричали, а женщины плакали от умиления и бросали в воздух чепчики.

Казалось, радости не будет конца, как вдруг молодой человек кубарем слетел с трибуны и встал перед троном королевы. Это был худой и костлявый человек со светлыми непослушными волосами, похожими на солому. Его голубые, но суровые глаза напоминали глаза монаха или пророка.

– Сестра моя, – спокойно произнес он, – не кажется ли тебе, что твое место у очага твоего мужа, а не здесь, где его нет?

– Боже! – восхищенно выдохнула Фьора, – вот и наш Америго спустился с небес…

– …чтобы заняться сестрицей, – докончила Кьяра. – Пойдет ли это на пользу всем Веспуччи, коли ясновидец семьи вмешался?

Но уже Лоренцо Великолепный заговорил с возмутителем спокойствия:

– Уходи, Америго Веспуччи! Симонетта царит во Флоренции из-за своей красоты, и вы должны гордиться этим. Если ее супруг, Марко, не захотел сопровождать жену, то мы сожалеем об этом, но ничего не можем сделать.

– Он слишком хорошо знает, что не был бы здесь желанным гостем. Я ухожу, потому что ты повелеваешь, но ты должен знать, что семья не одобряет…

Кто-то потянул его за рукав, пытаясь остановить дерзкую речь, Фьора узнала своего художника. Сандро Боттичелли и молодой Веспуччи были друзьями, дом одного и дворец другого находились по соседству в квартале Огнисанти. Тем не менее Фьора и Кьяра готовы были открыто поддержать Америго. Отец Фьоры и дядя Кьяры воспрепятствовали этому.

– Ты должна знать, что эти люди теряют голову, когда затрагивают их идолов, – недовольно заметил Альбицци. – Что касается Медичи, то мы уже поплатились за их злопамятность, и у меня нет желания отправиться в ссылку, как мой отец.

Франческо довольствовался тем, что улыбнулся дочери и заставил ее сесть на место, ведь спектакль еще не закончился. Она опустилась на скамью и, машинально взглянув на бургундского посланника, тотчас же отвернулась, покраснев до корней волос. Этот дерзкий человек не только осмелился улыбнуться ей, но и послал воздушный поцелуй…

В то время как рыцари, в большей или меньшей степени испачканные или помятые, вернулись в палатки, чтобы переодеться, Лоренцо Великолепный подвел к трону Симонетты человека, который поставил весь этот грандиозный спектакль, был художником костюмов и декораций. Подвел, чтобы поздравить Андреа ди Чони, известного под именем Верроккьо. Это был самый известный во Флоренции художник и скульптор. Многие стремились попасть в его мастерскую, где обучался и Боттичелли.

Верроккьо вышел под аплодисменты толпы в простой одежде, его без труда можно было принять за крестьянина. Это был приземистый человек с крупной головой и черными вьющимися волосами, а рядом с ним шел его любимый ученик, помогавший ему готовить праздник. Все взоры были прикованы к этому худому, высокому блондину, красоту которого можно было сравнить с бесстрастной красотой статуи греческого бога. Это был Гермес, сошедший на землю. И тогда как Верроккьо, смущаясь, принимал поздравления, греческий бог получал поздравления мэтру с поклоном, улыбкой и без единого слова.

– Дядя, – заявила Кьяра, – если этот молодой человек художник, ты должен заказать ему мой портрет. Мне хочется ему позировать…

– Безумная девушка! Ты попросишь это у своего супруга, когда он у тебя появится. К тому же я не знаю его имени…

– Если дело только за этим, то могу тебе назвать его, – вмешался в разговор Франческо Бельтрами. – Это сын нотариуса. Недавно у меня с ним было дело. Молодого человека зовут Леонардо да Винчи, и Верроккьо очень ценит его. У этого странного молодого человека огромный талант.

– Леонардо? Мне очень нравится это имя. Оно напоминает твою воспитательницу, – насмешливо заявила Кьяра.

Фьора пожала плечами.

– Что такое имя? К тому же этот молодой человек действительно очень красив, чтобы вызывать в памяти Леонарду…

Ночь наступила быстро. Мгновенно, как по взмаху волшебной палочки мага, на площади зажглись факелы. Снова в сумрачном небе торжественно зазвучали трубы. Лоренцо подал руку Симонетте и помог ей спуститься с трона. При свете колеблющегося пламени факелов молодая женщина казалась сверкающей звездой…

– Друзья мои, – произнес своим глухим голосом Лоренцо Медичи. – Приглашаю танцевать!

Сидящие на трибунах гости покинули свои места. Фьора заметила, что незнакомец неотрывно смотрел на нее.

Глава 2

Посланник Бургундии

– Верьте мне, я готов был умереть, чем быть побежденным на ваших глазах.

Стоя на коленях, Лука Торнабуони вымаливал прощения у Фьоры, сидящей в кресле рядом с сервантом, заполненным цветным венецианским стеклом и дорогой серебряной и золотой посудой. Фьора сидела в самой удаленной зале, пытаясь немного успокоиться… В комнате было мало народа, большая часть приглашенных находилась в соседней зале, где под звуки виолы, арфы и флейты танцевали романеску.

Фьора обожала музыку, но сегодня вечером она предпочла слушать, а не танцевать. Открывая бал, Джулиано держал Симонетту за руку, и ей было невыносимо это видеть. Она предпочла уединиться в тихой комнате. Увы, и надо было, чтобы этот верзила последовал за ней. За пламенную речь она наградила его злой улыбкой.

– Может быть, и умереть… но не прогневить монсеньора Лоренцо, – заметила она. – Все знали, что победить должен Джулиано, ведь Звезда Генуи была королевой турнира. Ее нельзя было разочаровывать, ведь кто разочаровывает Симонетту, не нравится Лоренцо.

– Не хотите ли вы сказать… что я дал себя победить?

– Близко к тому. Полноте, Лука, вы в два раза сильнее и на полголовы выше Джулиано. Против Лоренцо я бы ничего не сказала, но его брата вы должны были победить. Я смела надеяться, что мой подарок принесет вам победу. Но вы ничего не сделали… верните мне его!

Молодой человек прижал руку к груди, защищая драгоценный подарок.

– Не будьте так жестоки!

– Я не люблю побежденных. Верните мой платок! Он не для того предназначен, чтобы утирать слезы сожаления.

Чей-то смех заставил молодую девушку обернуться. Скрестив руки на груди, Филипп де Селонже насмешливо наблюдал за парочкой, и это было отвратительно. Увидев, что Фьора смотрит на него, посланник Бургундии зааплодировал ей.

– Браво, мадемуазель! Несмотря на ваш юный возраст, вы обнаружили редкий дар проницательности…

– Что вы хотите сказать? – высокомерно заметила Фьора.

– Что вы, так же, как и я, не одурачены той комедией, которую перед нами только что разыграли. Декорации были превосходны, но роли сыграны плохо.

– Что это значит? – зарокотал Лука, направляясь к возмутителю спокойствия, что позволило молодой девушке констатировать: если Торнабуони был гораздо выше Джулиано, то бургундец был выше Торнабуони.

– Мне кажется, смысл ясен, – презрительно заметил Селонже, и кровь прилила к щекам Фьоры. – Мы посмотрели прекрасный спектакль, который не имеет ничего общего с настоящим турниром.

– Как вы это узнали? Мы действительно сражались куртуазно…

– Вы это называете «куртуазно»? Я бы назвал символической борьбой… или даже не борьбой. Если вы хотите узнать, что такое настоящий турнир, – посетите Брюссель, Брюгге, Гент или Дижон и сможете убедиться, что наше вооружение служит нам во время военных действий… с такими людьми, как вы!

От гнева кровь бросилась в лицо Луки, и, выхватив из богатых ножен висящий на поясе кинжал, он кинулся с поднятым оружием на того, кто так дерзко бросил ему вызов.

– Вы пожалеете о ваших словах!

Филипп де Селонже даже не изменил позы и со снисходительной улыбкой смотрел на нападающего, как смотрят на безответственных детей.

– Что вы намереваетесь делать? Доказать вашу храбрость… и убить меня? – насмешливо спросил он.

– Я хочу сейчас же помериться с вами силами. Вы идете, или я должен вас ударить?

– Вы действительно на этом настаиваете?

– Да, настаиваю!

– Бог мой, как вы скучны! – поморщился Филипп де Селонже. – Вы очень хотите закончить ночь, лежа в постели с двумя или тремя ранами? Мне кажется, что этот вечер можно лучше провести.

– Как, например?

– Хотя бы напиться. Вина монсеньора Лоренцо, хоть и не из Бургундии, достойны внимания. Или потанцевать с прекрасной дамой. Я очень хочу, чтобы вы убрались отсюда. У меня огромное желание занять ваше место у ног прекрасной мадемуазель, которой меня еще никто не удосужился представить.

Послышался низкий и глухой голос, и внезапно появился Лоренцо Великолепный. Двое мужчин почтительно отступили на шаг, приветствуя его.

– Это упущение, и я хочу его исправить. Позвольте, донна Фьора, представить вам графа Филиппа де Селонже, рыцаря ордена Золотого Руна, как вы уже могли видеть, посланника монсеньора герцога Бургундского. Я надеюсь, что вы, мессир Филипп, по достоинству оценили оказанную вам честь поприветствовать донну Фьору Бельтрами – одну из самых красивых девушек города и дочь уважаемого мною человека. Вы удовлетворены?

– Абсолютно, монсеньор!

Филипп поклонился Фьоре, словно императрице.

– Сделайте одолжение, пройдите в мой кабинет. Савалио вас проводит. А вы, обворожительная Фьора, доставьте мне радость потанцевать с вами!

Столь угрожающая только что атмосфера разрядилась как по волшебству. Два противника расстались: Филипп де Селонже последовал за капитаном дворцовой охраны, а Лука Торнабуони подал руку молодой светловолосой даме, появившейся в нужный момент. Фьора же направилась в зал для танцующих. Лоренцо высоко поднял ее изящную руку, словно хотел полюбоваться своей дамой. Пока музыканты исполняли прелюдию, они возглавили второй ряд танцующих.

Фигуры танца отличались сложностью и требовали внимания. Фьора с жаром юности отдалась танцу. Что-то опьяняющее было в том, чтобы танцевать с выдающимся человеком, становясь мишенью для заинтересованных и завистливых взглядов.

Первый раз в жизни молодая девушка испытала радость от того, что стала центром внимания. Она поняла, что даже сам Лоренцо Великолепный не устоял перед ее чарами. Он смотрел на нее так, словно никогда раньше не видел. Фьора почувствовала, что краснеет под его настойчивым взглядом.

– Сколько тебе лет? – внезапно спросил Лоренцо.

– Семнадцать, монсеньор.

– Неужели? Я бы тебе дал больше. Это, несомненно, из-за твоей гордой осанки и привычки прямо смотреть в глаза. Большинство девушек твоего возраста опускают глаза, стоит обратиться к ним, и я думаю, что в этом есть большая доля лицемерия. Ты этого вовсе лишена! Во всех обстоятельствах ты остаешься безмятежной… по крайней мере ты производишь такое впечатление.

– Потому что я не лишилась чувств, когда господин пригласил меня? – Фьора засмеялась музыкальным смехом, и теплый тембр ее голоса придал ей неожиданное очарование. – Что касается моего спокойствия, то оно обманчиво. Я прекрасно умею сердиться, а также краснеть…

– Я видел… и это прекрасно! Твой отец думает выдать тебя замуж?

– Не знаю, наверное, он уже хочет этого. И я также, сеньор Лоренцо, если говорить правду… Но здешние девушки не выходят замуж раньше двадцати лет.

– Какое ты странное создание! Многие девушки уже с десятилетнего возраста мечтают о муже, и, насколько я мог видеть, у тебя достаточно воздыхателей. Когда двое мужчин готовы драться из-за дамы, по-моему, это явное доказательство. Ни один из двух не трогает твоего сердца?

– Никто. Тем более что Лука Торнабуони и иностранец собирались драться не из-за меня, а из-за представления, как проводят турниры здесь и в Бургундии…

– Вот в чем дело? Если бы я знал раньше, то приказал бы их арестовать. С красивой женщиной говорят только о ней. По правде, я разочарован.

– А я нет, – спокойно заметила Фьора. – Видишь ли, монсеньор, я не уверена, что ухаживают исключительно из-за меня самой… Боюсь, поклонников привлекает состояние моего отца, а я его единственная дочь.

Рука Лоренцо, лежавшая на талии Фьоры, еще сильнее обхватила ее. Он наклонился к девушке и строгим голосом сказал:

– Такие мысли не для юной девушки. Они даже не должны приходить тебе в голову. Радуйся, что ты молода и восхитительна на счастье тому, кто однажды придет к тебе и подарит любовь. Я начинаю думать, что во дворце Бельтрами нет ни одного достойного зеркала…

Пара танцующих рассталась, и на финальной фигуре Лоренцо Великолепный насмешливо улыбнулся Фьоре:

– Я тебе пришлю одно. А сейчас я возвращаю тебе свободу, прекрасный птенчик. Я ухожу, ибо меня ждут дела…

Танцующие остановились напротив почетных мест, где сидели Лукреция Торнабуони, мать Лоренцо и Джулиано, крупная импозантная дама в платье из черного бархата, расшитом серебром, и Кларисса, рыжая Кларисса Орсини, супруга Лоренцо, в платье из черной парчи и золотой накидке. Фьора сделала глубокий реверанс и затем удалилась, ища глазами Джулиано и желая удостовериться, был ли он свидетелем ее триумфа.

Но молодой человек сидел на коврике у ног Симонетты и не обращал внимания на происходящее. Он смотрел на прекрасную генуэзку, которая, улыбаясь, часто наклонялась к нему. Эта пара представляла собой такую яркую картину куртуазной любви и рыцарства, что Фьора забыла о своей ревности и залюбовалась ими. Эта кожа необыкновенной белизны, на которой сверкали драгоценности и нежно мерцал жемчуг. Но что-то хрупкое было в совершенстве молодой женщины, и это поразило наблюдающую за ними Фьору. Всегда белая кожа Симонетты, казалось, стала почти прозрачной. Глубокое декольте открывало прекрасную грудь, но рисунок ключиц стал более рельефным. Что касается руки, лежащей на плече Джулиано, то она была просто невесомой…

Неужели Симонетта больна? Эта мысль словно обожгла Фьору. Внезапно она почувствовала глубокую жалость к этой женщине. Неужели Создатель позволит какой-то болезни испортить одно из самых совершенных своих творений? Симонетта была слишком молода и слишком красива, чтобы, глядя на нее, представить мрак могилы.

Ощущение, что кто-то находится за ее спиной, заставило молодую девушку резко обернуться. Она столкнулась с человеком, которого раньше никогда не видела.

– О! Примите мои извинения, – сказала она по-французски.

Человек, казалось, ничего не заметил. Не моргая, он глядел на Джулиано и Симонетту.

– Однако, – заметил он, – это неизбежно. Вы думаете, юная девушка, что донна Симонетта слишком молода, чтобы умереть? И что будет жаль…

– Как вы могли узнать? – выдохнула изумленная Фьора.

– Я этого не знаю: я это чувствую, я это слышу. Со мной иногда такое случается. Что касается этой дамы, помните о том, что я вам скажу сегодня вечером: ей осталось жить не более пятнадцати месяцев. Флоренция будет в скорби, но вы этого не увидите.

Внезапная тоска сдавила горло Фьоре.

– Почему? Разве… я тоже… умру?

Угрюмый взгляд незнакомца погрузился в глаза Фьоры, и у нее появилось странное ощущение, что он может прочесть все до глубины души.

– Нет… возможно, вы и огорчитесь, но будете далеко и не думаю, что счастливы.

– Я буду… далеко? Но где…

Он прервал ее жестом своей костлявой руки и тотчас же удалился. Фьора смотрела на его длинное черное платье, похожее на то, что носили медики, и следила взглядом за его удаляющейся фигурой. Он выделялся среди окружающих своим большим ростом и высоким капюшоном, скрепленным золотой пряжкой.

У Фьоры возникло желание броситься за ним, однако она не в состоянии была сдвинуться с места. У нее похолодело сердце. В словах незнакомца таилась неясная угроза, она пришла в ужас от услышанного, и ее разум отказывался понимать это.

Звонкий голос Кьяры вывел ее из подавленного состояния и заставил вздрогнуть.

– Я привела к тебе несчастного, который не осмеливается предстать перед тобой. Он убежден, что ты его презираешь, но я заверила, что ты не так жестока!

Фьора смотрела на свою подругу и молодого Торнабуони, но словно бы не видела их. Они же, найдя ее смертельно бледной, забеспокоились. Кьяра обняла подругу, чтобы поддержать.

– Что случилось? Тебе плохо? Ты вся дрожишь… Лука, принеси ей стакан вина, она сейчас лишится чувств.

Молодой человек, расталкивая толпу, бросился к одному из буфетов, находившихся в углу каждой залы. А Кьяра подвела подругу к проему окна и усадила на скамейку, устланную подушками. Фьора подняла все еще дрожащую руку ко лбу и слегка улыбнулась склонившейся к ней Кьяре.

– Успокойся, сейчас уже лучше. Я не знаю, что случилось, по-моему, я испугалась.

– Испугалась? Ты, которая никого и никогда не боялась? Бог мой, что же тебя испугало?

– Человек, которого я никогда прежде не видела. Возможно, и ты заметила его. Он очень высокий и слегка сутулый. У него мрачное лицо, обрамленное короткой бородой и седыми волосами, а глаза того же цвета, что и волосы. Одет в длинное черное платье и высокий капюшон. Минуту назад он был здесь…

– Судя по твоему описанию, я видела его, но не знаю имени. Что же тебя напугало?

– Он сказал мне ужасные вещи. По его словам, Симонетта умрет в следующем году. Я же буду далеко отсюда и очень несчастна.

Глаза Кьяры вспыхнули.

– Ясновидец! Это чудесно! Мне обязательно с ним надо поговорить, я хочу, чтобы он мне сказал…

Она собиралась уже догнать его, но Фьора удержала ее твердой рукой.

– Останься здесь! Это не тот человек, к которому можно обратиться и спросить о будущем. Когда он смотрит на тебя, то в жилах стынет кровь. И еще я прошу тебя: ни одного слова о том, что я сказала тебе.

Кьяра промолчала в ответ, но по ее лицу Фьора видела, что не убедила ее. К счастью, вернулся Лука со стаканом сладкого мальвазийского вина, и чтобы доставить удовольствие влюбленному в нее молодому человеку, ей пришлось сделать несколько глотков. Глядя на нее преданными собачьими глазами, он был счастлив, что щеки Фьоры немного порозовели.

– Вам лучше, не так ли? Что прикажете…

– Нас интересует одна личность. Попытайтесь узнать, кто это, – сказала Кьяра.

– Какая личность?

Молодая девушка пустилась в пространные объяснения, описывая незнакомца, но Фьора ее остановила.

– Не утруждай себя. Я его вижу, он разговаривает с мессиром Петруччи…

Обернувшись, Лука посмотрел в указанном направлении и нахмурил брови.

– Гонфалоньер – последний человек, с кем этот колдун будет иметь удовольствие беседовать. Это он прокладывает путь, ведущий на костер.

– Колдун? И ты его знаешь?

– Я не знаю его, но знаю, кто он есть, – высокомерно уточнил Лука.

– Это неважно! Говори! Расскажи, что знаешь, и не заставляй нас сгорать от нетерпения.

– Ну так знайте, любопытные прелестницы, что этого человека зовут Деметриос Ласкарис. Он утверждает, что ведет свою родословную от византийских императоров. Это греческий медик, и мой кузен Лоренцо очень уважает его за знания и надеется, что Ласкарис вернет ему обоняние.[6] Он даже подарил ему дом, недалеко от Фьезолы. Говорят также, что там происходят странные вещи… там вызывают дьявола!

По мере того как Лука говорил, голос его все время понижался. Закончил он драматическим шепотом. У него был дар раздражать Фьору.

– У нас вилла на Фьезоле, и мы никогда ничего не слышали о греческом медике, – заметила Фьора. – Как только человек не похож на других, тут же начинают злословить о нем!..

Даже ценой своей жизни она бы не смогла ответить, почему вдруг встала на защиту человека, еще недавно так сильно напугавшего ее. Возможно, потому, что, воспитанная на греческой философии, она находила шокирующими все эти пересуды, окрашенные суевериями. Без сомнения, это был необыкновенный человек, и он обладал странным даром предвидения. Но только из-за этого нельзя его было приравнивать к безумным колдунам, которых хватало в окрестностях Флоренции.

– Наверное, не надо распространять такие слухи, – добавила она. – Я была бы очень удивлена, если бы монсеньор Лоренцо, с его здравым и светлым умом, ценил какое-то демоническое создание.

– Какая муха тебя укусила? – запротестовала Кьяра. – Посмотри на этого несчастного, с которым ты так грубо обращаешься! У него слезы на глазах…

– Пусть он меня извинит. Я сегодня немного раздражена, – поднимаясь, произнесла Фьора. – Бывают дни, как, например, сегодня, когда ничто мне не нравится.

– Несчастье в том, что я всегда попадаю в эти дни! – с горестным вздохом произнес Лука.

Фьора засмеялась и, чтобы немного утешить несчастного обожателя, слегка погладила его по щеке:

– Платон говорит, что никто не избежит своей судьбы! До свидания вам обоим! Музыканты играют калату, идите потанцуйте. Я поищу отца и попрошу его проводить меня домой… Я устала!

Легкость, с какой Фьора изменила свое мнение, противоречила ее предыдущим словам, но Кьяра, так же как и Лука, знала, что бесполезно пытаться удержать ее, если у нее нет желания. Оба они вздохнули, но с разными чувствами, глядя, как она в своем перламутровом парчовом платье удаляется из залы.

– Ну, что ж, – вздохнул молодой Торнабуони, – пойдем танцевать, раз она этого хочет!

– Это вряд ли можно назвать галантным предложением, – подытожила Кьяра с насмешливой гримасой, – но почему бы и нет? Я люблю танцевать.

Фьора нашла Бельтрами в музыкальном салоне. Около камина, куда черные рабы подбрасывали ароматные поленья, он беседовал с венецианским послом Бернардо Бембо, которого хорошо знал и часто встречал на Адриатическом побережье. Фьора подошла, но говорил посол, и она не осмелилась прервать его.

– С тех пор как умер папа Пий II, пытаясь осуществить Крестовый поход против турок, Венеция одна борется с неверными. Никто по-настоящему не может оценить опасность, исходящую от султана Мехмеда II. Ни папа Сикст IV, занятый единственно тем, что выгодно пристраивает своих племянников, ни Ферранте Неапольский, ни Сфорца Миланский, ни Генуя. И только Адриатика предохраняет христианские страны от турецкой угрозы, чья армия вот уже два года как продолжает начатое и дошла до Фриула.

– Тем не менее Венеция проявила необыкновенную храбрость, отбросив противника от стен Шкодера, находившегося у нее под носом.

Бельтрами заметил Фьору, которая стояла неподалеку, дожидаясь окончания беседы, и притянул ее к себе.

– Что же касается этой молодой особы, которая, как вы, несомненно, заметили, с любопытством слушала наш разговор, то разрешите, благородный сеньор, вам ее представить: моя единственная дочь Фьора.

Девушка сделала изящный реверанс, и венецианец не мог сдержать улыбки.

– Я действительно заметил, что ваша дочь с интересом нас слушает. Но я так залюбовался ее красотой, что поневоле потерял нить беседы. Надеюсь, я не наговорил глупостей?

– Что вы, напротив! Чего тебе, девочка? Почему ты не танцуешь, особенно после той чести, которой тебя удостоил Лоренцо?

– Потому что после танца с Лоренцо мне не хочется танцевать ни с каким другим кавалером… – И она тихонько попросила: – Отец, давай вернемся домой…

По настоятельному тону, которым были произнесены эти слова, Франческо понял, что дочерью движет отнюдь не каприз.

– Как хочешь, но тебе придется немного подождать, пока я не освобожусь. Как только монсеньор Лоренцо окончит свои переговоры и сможет заняться с сеньором Бембо, мы сразу же уедем.

Едва Бельтрами успел закончить фразу, как в сопровождении Филиппа де Селонже в комнате вновь появился Лоренцо Великолепный. На губах его, как всегда, играла приветливая улыбка, бургундец же, напротив, был мрачен, глаза его сверкали. Казалось, он с трудом сдерживает ярость. Оба мужчины приблизились настолько, что стал слышен их разговор.

– Граф, несмотря на то, что я вам только что сказал, вы все-таки мой гость! Вы молоды, и вам, наверное, будет приятно поухаживать за дамами.

Голос Филиппа прозвучал так же резко, как звук труб во время недавнего рыцарского турнира:

– Большое спасибо, монсеньор, но я не смогу пойти на бал. Я вам уже говорил, что мой государь, герцог Карл, сейчас воюет, и вместе с ним воюет вся Бургундия. Я солдат, а не дамский угодник, и так как нам нечего больше сказать друг другу, то разрешите откланяться…

– Как вам угодно. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Разве это так необходимо? – надменно спросил де Селонже.

– Разумеется. Я же должен передать вам письмо для герцога Карла. Ведь он оказал мне честь, направив ко мне своего посланника. Письмо… с выражением моего самого искреннего восхищения.

– Восхищения? На что ему ваше восхищение, если он не добился того, чего хотел. Миланец продемонстрировал куда большую дальновидность, благосклонно выслушав предложение герцогини Иоланды Савойской, состоящей в союзе с герцогом Бургундским.

– В союзе, направленном против собственного брата, короля Франции? – Голос Лоренцо внезапно стал резким. – Увлекшись политическими интригами, герцогиня, разумеется, вольна забыть об узах крови. Что до меня, то я предпочитаю не портить родственных отношений. Хочу напомнить, что и мой герб украшают цветы лилии! Правда, они имеются и на гербе Бургундского дома, – добавил он с презрительной усмешкой, – но его это, как видно, не волнует… Мессир де Селонже, желаю вам доброй ночи! А, сеньор Бембо! Я вас искал! Пожалуйста, следуйте за мной!

И оба мужчины направились в бальную залу. Фьора с отцом остались стоять, ожидая, пока выйдет бургундский посланник: как и в других флорентийских домах, лестница в роскошном доме Медичи была узкой и крутой. Сжав кулаки, Филипп де Селонже застыл на месте. Он, казалось, боролся с желанием догнать Лоренцо, чтобы заставить его жестоко раскаяться в брошенных с таким презрением словах.

Наконец он пересилил себя и, пожав плечами, громко сказал в расчете на то, что его услышит Лоренцо:

– Не всегда получается так, как нам того хочется. Вот когда монсеньор Карл одолеет швейцарских кроканов и Бургундия снова станет королевством, тогда вы узнаете, каков его гнев!

Резким жестом Селонже подозвал двух людей из эскорта, ожидавших его в углу зала. Уже уходя, бургундец заметил отца и дочь Бельтрами и направился прямо к ним. На его лице, таком суровом еще минуту назад, показалась улыбка:

– Мадемуазель Фьора, именно вас мне бы и хотелось повидать до отъезда. Я надеялся если не потанцевать, то хотя бы минутку поболтать с вами. Думаю, что ради этого мне стоит немного задержаться.

И с этими словами бургундец предложил девушке свою руку, но Бельтрами решительным жестом отвел ее.

– Вам не стоит медлить, мессир! Недавно вы произнесли такие слова, после которых ваше присутствие в этом доме стало явно нежелательным. Что же касается моей дочери, то я не совсем понимаю, о чем бы вы могли с ней говорить.

– Ну… о всяких пустяках, которые так интересуют молоденьких девушек. Может быть, она бы объяснила, почему мне так знакомо ее лицо. Мне кажется, что я ее уже встречал. Только не вспомню где и когда… Даже неловко… Как можно забыть такую красавицу!

Фьора уже открыла рот, чтобы объяснить, что рыцарь, вероятно, когда-то встречал ее мать, но Бельтрами не дал ей этой возможности.

– Мессир, вы ошибаетесь. Моей дочери только семнадцать, и она никогда не покидала родины. Если только с вашей стороны это не какая-то хитрость… которую часто применяют, чтобы познакомиться с приглянувшейся девушкой! До свидания, мессир! Нам пора.

Ответ этот, хотя и вежливый, был произнесен тоном, не терпящим возражений. Селонже не стал настаивать и пропустил вперед отца и дочь Бельтрами. Фьоре удалось украдкой перехватить его взгляд, одновременно задумчивый и вопрошающий. На этот раз бургундец не вызывал в ней раздражения, как во время предыдущих встреч. Наоборот, девушку охватило смутное сожаление, как будто ее лишили чего-то интересного. Однако Фьора слишком уважала родительскую волю, чтобы открыто выразить непослушание. Если она и осмеливалась перечить отцу, то только про себя.

Внизу у лестницы дочь и отца ожидали слуги, чтобы проводить до дома, освещая дорогу факелами. Но этой ночью не пришлось их зажигать: все городские улицы были наполнены светом, музыкой и смехом. Пир продолжался и на площадях, где по распоряжению Лоренцо Великолепного было поставлено угощение для «тощего народа»: мелких торговцев и ремесленников. Повсюду выступали певцы, уличные комедианты смешили публику различными трюками. Ночь, накрывшая Флоренцию своими крыльями, выдалась тихой и звездной…

Перед бронзовыми воротами Баптистерия, позолоченные фигурки на которых в неровном свете факелов казались ожившими, собралась веселая толпа студентов и подмастерьев. Они вовлекли в свой хоровод проходивших мимо купца и его дочь.

– Этой ночью все веселятся, мессир Франческо, – воскликнул один из студентов при бурном одобрении всех присутствующих. – Потанцуем! Домой еще успеется…

– Друзья мои, время танцев для меня давно прошло, – добродушно ответил Бельтрами. – А моя дочь уже устала танцевать…

– Устала? Такая красавица?

Один из молодых людей, с лютней за спиной, отделился от толпы. Он встал перед развеселившейся Фьорой на колено и запел:

О роза, сорванная с зеленой ветки,

Ты цвела в саду любви…

Песня пользовалась в городе популярностью. Все хором ее подхватили, а улыбающаяся Фьора протянула молодому певцу руку для поцелуя. В эту минуту Бельтрами открыл свой кошелек и, вынув из него пригоршню монет, бросил их в толпу:

– Ночь длинна, дети мои! Веселитесь хорошенько да не забудьте выпить за наше здоровье!

Этот щедрый жест был встречен с восторгом. Подобрав монеты, вся компания под звуки лютни, флейты и тамбурина проводила отца и дочь до самого дома. На прощание хозяин распорядился, чтобы лакеи, несшие факелы, угостили веселую молодежь вином, после чего все отправились танцевать до самого утра.

Фьора с отцом поднялись наверх. Бельтрами выразил желание пойти в студиолу, чтобы поработать над недавно приобретенной греческой рукописью. Фьора последовала за ним. В задумчивости она подошла к портрету и, приподняв покрывало, взглянула да него.

– Сейчас не время! – укоризненно произнес Франческо. – Тебе пора спать…

– Ну я прошу тебя, отец, позволь еще немного им полюбоваться! Подумай, ведь я совсем недавно его для себя открыла! Только ты никогда не говорил мне имени оригинала.

– Я же сказал тебе, что женщину на портрете зовут Мария.

– Стольких женщин зовут Мария! Этого недостаточно.

– Пока тебе придется довольствоваться лишь именем. Позже я тебе все о ней расскажу…

– Другими словами, когда-нибудь, через много-много лет. А мне бы очень хотелось знать… Этот иноземец… этот Филипп де Селонже, – добавила она, внезапно покраснев, – мог ли он быть с ней знаком?

– Даже если допустить такую возможность, в то время он был еще ребенком…

– А сходство, о котором он упоминал?

Бельтрами сжал в своих ладонях хрупкие пальчики Фьоры.

– Не упорствуй, дитя мое! Ты не заставишь меня сказать то, о чем я желал бы умолчать. Не утомляй меня! Иди спать! А вот и донна Леонарда! Она пришла за тобой…

И действительно, послышался легкий стук, дверь отворилась, и на пороге возникла донна Леонарда.

– Я ждала вас только к утру. Что случилось?

– Ничего. Мне просто захотелось вернуться. Было совсем не так весело, как я надеялась, – ответила Фьора.

– Сам монсеньор Лоренцо танцевал с ней, а она еще недовольна!

Но Леонарда ничего не слушала. Она заметила портрет, который Фьора только что переставила, чтоб на него падал свет от камина. Ее округлившиеся глаза с изумлением остановились на Бельтрами:

– Откуда у вас ее портрет? – спросила Леонарда беззвучным голосом.

– Художнику он удался благодаря ее сходству с Фьорой. Правда, удивительно?

Бельтрами деланно засмеялся, но Леонарда, казалось, не слышала его слов.

– Зачем он вам?

– Просто мне так захотелось. Этой причины недостаточно?

Глубокий вздох, напоминающий шум кузнечных мехов, вырвался из груди Леонарды:

– Вы сами себе судья, мессир Франческо, но, должна заметить, что мне это не нравится… Использовать сходство живого с тем, кого уж больше нет, значит, искушать судьбу… а может быть, и самого дьявола. Если бы ребенок…

– Все это чепуха! Не хватало только внушить подобные мысли Фьоре! Она и так чересчур впечатлительна… и любопытна. Фьора, ты, кажется, жаловалась на усталость? Так иди спать!

Девушка, которая с понятным любопытством слушала этот короткий диалог, подставила лоб для отцовского поцелуя и покорно дала Леонарде себя увести. Но от нее не укрылось замешательство воспитательницы. Поэтому, очутившись в спальне, где полусонная Хатун принялась раздевать ее, чтобы уложить в постель, Фьора неожиданно спросила Леонарду по-французски:

– Вы тоже не хотите мне ничего рассказать?

– О ком?

– О моей матери. Почему я не вправе знать о ней ничего, кроме имени?

– Чтобы молиться за нее, этого вам вполне достаточно. Если ваш отец не желает ничего объяснить, значит, на то имеются веские причины. А теперь постарайтесь заснуть!

– Я не хочу спать. И потом, я поняла, что история моей матери – это трагическая история.

– Что заставило вас прийти к такому выводу?

– Мой утренний разговор с отцом…

И Фьора пересказала сцену, разыгравшуюся утром в кабинете, когда Франческо захотел ей доказать, что красотой она ни в чем не уступает женщине, чей образ он приказал увековечить на портрете.

– И тут я заметила на кружевах бурое пятно. Отец вынужден был признать, что это кровь. Кровь моей матери! Не могли бы вы мне рассказать обстоятельства ее гибели?

Леонарда, которая слушала девушку со все растущим беспокойством, даже несколько раз перекрестилась.

– Нет!.. Нет, не рассчитывайте на меня! Скажу лишь одно: ваша мать была нежным, очаровательным созданием. Но судьба была к ней безжалостна. Любовь вашего отца – это единственный подарок, который она получила от жизни. Вот поэтому мы и не перестаем молиться за нее. А теперь спите!

Воспитательница уже собралась задернуть белый полог кровати, но Фьора остановила ее:

– Вы же знаете, что мне не нравится спать, когда кровать со всех сторон занавешена. К тому же я еще не все вам рассказала: сегодня вечером во дворце Медичи один странный человек предсказал мне судьбу.

– Вот еще новости! Что же он вам, интересно, наговорил?

Фьора повторила слова Ласкариса, добавив:

– Ваша приятельница Коломба, которой все обо всех известно, наверняка слышала о Деметриосе Ласкарисе. Мне бы хотелось знать, что она о нем думает.

– Наверняка ничего хорошего! – проворчала Леонарда. – Это, вероятно, какой-то мошенник или шарлатан. Подумать только! Забивать вам голову такой чепухой! Вы же еще совсем ребенок! Надеюсь, вы не поверили ни единому его слову. Что же касается донны Симонетты, то всему городу известно, что она плохо себя чувствует. Может быть, лекарь и в состоянии предвидеть течение болезни, но зачем морочить вам голову? Бог мой! Где вы будете в следующем году? Да где же вам быть, как не здесь или во Фьезоле?.. Если только отец не возьмет вас в одну из своих поездок. В этом случае вы узнаете, что такое морская болезнь. А больше вам ничто не угрожает. Ведь хозяин пока не собирается выдавать вас замуж.

– Вы так думаете? – с облегчением спросила Фьора, которой такая мысль просто не приходила в голову.

– Конечно, моя голубка. А теперь выбросьте из головы всю эту чепуху! Завтра я попрошу мессира Франческо внимательнее следить за вашими знакомствами, особенно когда рядом нет меня…

Непрерывно зевающая Хатун отправилась досыпать на свою постель из подушек и меховых шкур, устроенную в углу комнаты, а Леонарда загасила свечи, оставив лишь ночник у изголовья. Для того чтобы свежий ночной воздух проникал в спальню, Фьора попросила оставить окно полуоткрытым.

Девушка с удовольствием растянулась на широкой кровати. Не обладая излишней набожностью, она ограничилась коротенькой молитвой. Веки ее налились тяжестью, глаза закрылись.

Резкий удар, треск стекла заставили Фьору открыть глаза и сесть в постели. Какой-то предмет ударился об оконный переплет и, пробив в стекле небольшое отверстие, упал на ковер. Фьора поднялась, взяла в руку ночник и, наклонившись, обнаружила на ковре камешек, к которому был крепко привязан кусочек бумаги. Девушка осторожно подняла его, предварительно бросив взгляд в сторону Хатун. Но маленькая рабыня ничего не слышала и продолжала мирно спать, свернувшись клубочком в своем уютном гнездышке.

Фьора уселась на кровать, поставила ночник на место, зубами разорвала шнурок, которым была привязана записка, затем развернула и прочла ее. В записке было несколько слов:

«Завтра утром я буду ждать вас в церкви Санта-Тринита. Приходите, умоляю! Мне совершенно необходимо с вами поговорить!» И подпись: Филипп де Селонже.

Покраснев от смущения, как будто бургундец зашел к ней в спальню собственной персоной, Фьора теребила в руке клочок бумаги, не в силах понять, рассержена она или смущена.

С одной стороны, возмутительно, что незнакомец осмелился назначить ей свидание, а с другой – одна мысль об этом свидании приятно возбуждала, льстила самолюбию. Если верить болтовне Леонарды и Коломбы, в подобные авантюры пускались многие молодые флорентийки. Весь вопрос в том, сумеет ли она туда пойти. Церковь находится неподалеку от дома, и, вероятно, сопровождать ее будет одна Хатун. Леонарда ходит в Санта-Тринита каждый день к ранней обедне. Ей вряд ли захочется туда возвращаться, даже если охваченной внезапным религиозным рвением Фьоре придет в голову послушать мессу. Девушка по своей наивности не понимала, что, ставя вопрос таким образом, она уже заранее давала на него ответ. В конце концов Фьора заснула, предварительно уничтожив записку и бросив камешек обратно на ковер.

Войдя утром в комнату, дама Леонарда была чрезвычайно заинтригована при виде этого предмета, а также разбитого стекла. Но искреннее удивление обеих девушек – отлично разыгранное у Фьоры и совершенно искреннее у Хатун, которая действительно ничего не видела и не слышала, – убедило воспитательницу в том, что ответственность за инцидент следует приписать какому-нибудь подгулявшему пьянице. Ведь во время праздников сотни их бродят по улицам. Леонарда, разумеется, была не столь наивна, чтобы не понимать, что брошенный в окно камень служит испытанным способом для передачи записок. Но, в таком случае, Фьора спрятала бы и камень, и письмо. Еще больше Леонарда успокоилась при мысли, что автором записки мог быть лишь Лука Торнабуони или какой-нибудь другой поклонник Фьоры. В любом случае, решила Леонарда, большой беды в этом нет.

– Как только вы кончите принимать ванну, я пришлю стекольщика.

– Мадам Леонарда, распорядитесь, пожалуйста, чтобы ванну приготовили побыстрее. Я хочу пойти к мессе в Санта-Тринита.

– Вы что, заболели?

– Если бы я заболела, то осталась бы в постели, – ответила Фьора с достоинством. – Просто после того, что случилось вчера, мне хочется помолиться.

Леонарда не стала возражать, но этот внезапный приступ набожности ее насторожил: ведь всем евангелистам Фьора предпочитала Платона, Гесиода и Софокла. Посмеиваясь про себя: даже лучше, если малышка начнет интересоваться кем-то еще, кроме Джулиано де Медичи, Леонарда все же решила осторожно последить за ней. А пока пусть Хатун приготовит ванну.

Спустя час, закутавшись от холодного ветра в подбитый беличьим мехом широкий плащ с капюшоном, Фьора уже шагала по направлению к церкви. За ней с подушечкой и часословом семенила Хатун.

После того как умерла ее мать, маленькая татарка была крещена и получила имя Доктровея. Но для окружающих она как была, так и осталась Хатун. Зато теперь, приняв обряд крещения, татарка с полным правом могла сопровождать Фьору в церковь.

Санта-Тринита, собираясь перед которой флорентийки ежегодно праздновали приход весны, являла собой образец суровой и благородной готики. Помещение казалось бы мрачным, если бы не многочисленные свечи, горевшие в боковых приделах. Их огоньки, собранные в огромные, яркие букеты, весело играли на позолоте алтаря, освещали церковные своды, расписанные фресками Бальдовинетти.

Послышалось пение церковного хора, и служба началась. Фьора решила сначала послушать мессу, не слишком торопясь узнать, что же такого важного хотел сообщить ей бургундский рыцарь.

Надо сказать, что, едва войдя в церковь, она сразу же заметила его высокий, темный силуэт. Бургундец стоял перед фресками Джованни да Понте, что во втором приделе, слева от хоров. Подняв голову, он, казалось, внимательно изучал каждую деталь великолепного скульптурного надгробия Федериги работы Луки делла Роббиа. Но Фьоре, лицемерно укрывшейся под капюшоном, было хорошо заметно, что рыцарь кидал быстрый взгляд на каждого входившего в церковь. Тогда она приподняла капюшон так, чтобы ее можно было узнать, и, сделав вид, что не замечает бургундца, опустилась на колени прямо посреди нефа, немного поодаль от остальных молящихся.

Никогда еще Фьора так рассеянно не слушала мессу. Ощущая прямо за спиной присутствие Селонже, она не могла молиться. Ей не надо было поворачивать голову: она просто чувствовала, знала, что этот едва знакомый ей человек находится здесь, рядом.

Хатун, которая, заскучав, вертела головой, прошептала на ухо своей хозяйке:

– Прямо за нами стоит красивый сеньор. Госпожа, он не спускает с тебя глаз!

– Я знаю, – еле слышно ответила Фьора. – Он собирается с нами заговорить. Но никому о нем не рассказывай. Ты обещаешь?

Ничуть не смущаясь святостью места, Хатун плюнула на пол и одновременно вытянула вперед руку. Она таким манером давала клятву с тех пор, как подсмотрела этот жест у матросов с Арно. Фьора не смогла сдержать улыбки и в ту же самую минуту услыхала за спиной приглушенный смех.

Служба шла к концу. Молодой дьякон с растрепанными волосами энергично взмахивал кадилом. Сладковатый дымок кольцами поплыл по церкви. Легкий туман заполнил хоры, размывая очертания церковной утвари и обволакивая фигуру священника. Однако упорно оставаясь на коленях, Фьора пыталась делать вид, что молится. Но тут до нее долетел приглушенный голос:

– Я жду вас у кропильницы…

Она слегка кивнула головой, но не двинулась с места, не в силах отказать себе в свойственном всякой женщине желании заставить мужчину томиться в ожидании.

Тем временем церковь почти совсем опустела. Но лишь когда сторож, вооружившись гасильником на длинной ручке, затушил все свечи в высоких светильниках, Фьора последний раз перекрестилась и встала с колен. Медленными шагами она направилась к дверям, затем вдруг круто повернулась и решительно пошла навстречу тому, кто ждал ее в тени колонны.

Как только Фьора приблизилась, Селонже схватил ее за руку и увлек в ближайший придел, который к тому же оказался самым темным из всех.

– Что, эта девушка всюду следует за вами по пятам? – сухо поинтересовался Селонже.

Возмущенная его тоном, Фьора попыталась высвободить руку:

– Это моя рабыня Хатун. И не надейтесь, что я ее отошлю. Она всегда должна находиться при мне!

– Рабыня? И вы спокойно говорите такое в церкви? Какая же вы после этого христианка?

– Не считаю себя обязанной выслушивать ваши нравоучения по этому поводу. К тому же мы лучше относимся к нашим рабам, чем вы к вашим слугам и крестьянам. Мы ими дорожим, потому что они недешево нам обходятся!

– Вы, флорентийцы, действительно, странные люди, и…

– Хватит об этом, мессир! Вы что, заставили меня прийти в церковь, чтобы обсудить наши обычаи и нравы? Я не терплю на этот счет никакой критики.

– Извините меня! Я не думал вас обидеть. Я только хотел, разумеется, с вашего позволения, задать один вопрос.

– Все зависит от того, что это за вопрос, – ответила Фьора настороженно.

Прямая и гордая, она стояла перед своим собеседником, смело глядя ему в глаза. Вдруг Филипп улыбнулся и произнес дрогнувшим голосом:

– У вас совершенно прозрачные глаза. В них, наверное, можно прочесть малейшее движение вашей души…

– Вы позвали меня только за тем, чтобы сообщить об этом открытии? Так где же ваш вопрос? Если бы он действительно у вас был…

– У меня он есть. Мне рассказали, что ваша мать не флорентийка и что у себя в стране она принадлежала к знатному роду.

– Я, конечно, знала, что у нас в городе языки работают быстро, но не до такой же степени! – возмутилась Фьора. – Вы же только что приехали!

– И скоро уеду обратно, но для того, чтобы проникнуться к человеку интересом, много времени и не требуется… А заинтересовавшись, поневоле стремишься побольше о нем узнать. Я спрашиваю имя вашей матери потому, что вы очень похожи на одного юношу, которого я знавал в детстве. Когда мне было лет двенадцать, я поступил пажом к графу де Шароле, ставшему впоследствии герцогом Бургундским.

– Прошу вас, продолжайте!

– В то время у монсеньора Карла оруженосцем служил очень красивый… и очень грустный молодой человек. Он редко улыбался. А жаль! У него была такая обаятельная улыбка… совсем как у вас… Я навсегда запомнил этого юношу, который, кстати, тогда куда-то исчез. Его звали Жан де Бревай. Он происходил из знатной, но небогатой семьи. Вы мне странным образом его напоминаете. Если только девушка в какой-то степени может быть похожей на молодого человека.

– Услышав историю моей матери, вы, вероятно, решили, что этот юноша является нашим родственником?

– Совершенно верно. Именно поэтому, рискуя показаться нескромным, я все же решил спросить имя вашей матери.

– Я бы охотно вам его назвала, если бы знала сама; но отец, не желая ворошить воспоминаний… а может быть, стремясь уберечь от пересудов честь семьи, ведь я родилась вне брака, не говорит, кем была моя мать. Знаю только, что звали ее Мария.

Молодые люди замолчали, и со всех сторон их обступила тишина, та особая тишина опустевшей церкви, стены которой не пропускают ни единого постороннего звука, та торжественная, волшебная тишина, которая царит под высокими сводами, многократно усиливающими малейший шорох.

Вспомнив нежное лицо молодой белокурой женщины с портрета, Фьора погрузилась в свои мысли. Что же касается Филиппа, то он неотрывно смотрел на свою собеседницу.

Из-за колонны, за которую она из деликатности отошла, послышался кашель Хатун, и, казалось, вся церковь закашляла вместе с ней. Стряхнув с себя задумчивость, Фьора вздрогнула, поплотнее запахнула плащ и подняла глаза на Филиппа. Хотя он и глядел прямо на нее, невозможно было догадаться, о чем он думает. Его смуглое лицо было совершенно бесстрастным, а губы, как показалось Фьоре, кривились в презрительной усмешке.

– А разве вы не знали, что мои родители не были женаты? Однако ж это так. Грубо говоря, я – незаконнорожденная. Должна сказать, что у нас на это обстоятельство не обращают особого внимания. Правда, мы, флорентийцы, – добавила девушка с легкой улыбкой, – странные люди, почти дикари…

Ее ирония рассердила Селонже.

– Не говорите глупостей! Я никогда не утверждал ничего подобного. К тому же и среди нашей знати рождение ребенка вне брака не считается позором. Имеет значение только его происхождение по мужской линии. Возьмите, например, сводного брата и, кстати сказать, самого талантливого военачальника монсеньора Карла – бастарда Антуана…

При этих словах свежие губы девушки приоткрылись в улыбке, обнажив два ряда блестящих белых зубов, а на обеих щеках появились ямочки.

– Только почему вы говорите все это таким сердитым тоном? А теперь, раз мы пришли к соглашению, то разрешите мне откланяться. Моей воспитательнице может показаться, что месса чересчур затянулась.

– За вами так строго присматривают?

– Не строже, чем за любой девушкой моего возраста и положения, – сухо ответила Фьора. – И я вовсе не считаю нужным обсуждать эту тему.

– Я и не пытаюсь. Но умоляю вас, подождите немного. Я…

Он, казалось, заколебался, и Фьора начала терять терпение.

– Если у вас есть еще вопросы, то задавайте их побыстрее. Я тороплюсь…

– То, что я хотел бы вам сказать, потребовало бы долгого вступления, а вы спешите…

И не успела Фьора опомниться, как Филипп обнял ее и страстно поцеловал. Девушка вдруг почувствовала себя во власти какой-то неведомой силы, подавившей в ней всякое стремление к сопротивлению. Если раньше малейшее проявление нежности со стороны какого-нибудь поклонника вызывало во Фьоре лишь холодное презрение, то теперь она с упоением отдавалась объятиям этого незнакомого человека. Девушка ощущала у своей груди тяжкое биение его сердца, от него пахло кожей, ветром дальних странствий, мокрой травой и лошадьми. И этот запах пьянил Фьору так же, как пьянил его поцелуй – первый поцелуй в ее жизни. От него по телу разлилось тепло и сладко кружилась голова. Перед Фьорой вдруг приоткрылся целый мир – манящий и одновременно пугающий мир любви. Как далек он был от голубых девичьих грез, легких вздохов и нежных стишков…

Слишком неопытная, чтобы ответить на ласку, Фьора, обессиленная, с бешено бьющимся сердцем, покорно прильнула к Филиппу. И когда он вдруг разжал руки, она чуть не упала. Филипп поддержал ее и вновь нежно прижал к груди. Приподняв за подбородок ее лицо, он осторожно поцеловал Фьору в кончик носа, затем в глаза.

– Я люблю тебя, – прошептал он со страстью, которая заставила ее покраснеть. – Я люблю тебя, и я тебя хочу…

На этот раз Филипп окончательно выпустил Фьору из своих объятий и, ни разу не обернувшись, быстро вышел из церкви. Все еще пребывая во власти волшебного сна, девушка упала на колени.

Над ней в слабом свете двух свечей улыбался лик какой-то святой. В полном смятении чувств Фьора никак не могла определить, что это за святая, но, стараясь успокоиться, машинально принялась ей молиться…

Глава 3

Сюрпризы любви

На следующее утро Франческо Бельтрами и его дочь направились в лавку книготорговца Веспасиано Бистиччи. Держась за руки, они шли быстрым шагом, так как на улице заметно похолодало. Но это обстоятельство не могло испортить Фьоре настроение. Она обожала в компании с отцом – ей не пристало ходить туда одной – посещать книжную лавку, где собиралась интеллектуальная элита Флоренции. К тому же там нашлись бы книги на самый взыскательный вкус.

В этот ранний час на улице Ларга, где находилась книжная лавка, царило оживление. Домохозяйки с корзинами в руках спешили на рынок, дамы под покрывалами и капюшонами выходили после мессы из церкви Сан-Лоренцо, расположенной между дворцом Медичи и монастырской библиотекой; пастух гнал козье стадо; каменщики везли на тачках тяжелые блоки; повсюду сновали горожане, одетые в длинное платье из черной саржи; из закоулков доносились звонкие голоса детворы.

И на каждом шагу Бельтрами встречали дружеские приветствия. Он искренне и любезно на них отвечал, радуясь такому свидетельству своей популярности. Когда отец и дочь уже подходили к дому Бистиччи, их чуть не сбило с ног стадо свиней. За свиньями бежал мальчишка. Узнав богатого купца, он покраснел и бросился перед ним на колени прямо посреди улицы:

– Ах, извините, мессир Бельтрами, тысячу раз извините!

Пастушок казался ужасно испуганным. Еще мгновение, и он падет ниц.

– Бедняга! – со смехом воскликнул Франческо. – Если ты так и будешь стоять на коленях, все твои свиньи разбегутся. Вместо того чтобы извиняться, догнал бы их, дурачок! Подожди! Вот держи на случай, если какая-нибудь свинья потеряется… А то хозяин прибьет тебя…

И, сунув изумленному ребенку золотой флорин, Бельтрами потянул дочь за собой. Ошалев от счастья, мальчишка в одно мгновение скрылся из глаз.

– Это тебя следовало бы прозвать Великолепным, – заметила растроганная Фьора. – Ты самый щедрый человек на свете.

– Потому что отдал флорин? Но Лоренцо Великолепный отдал бы два. Так что пусть все остается как есть.

Минуту спустя они уже входили в книжную лавку.

Веспасиано Бистиччи считался в городе крупным специалистом по античной литературе. В поисках редких манускриптов его агенты обшарили все города Греции и Ближнего Востока. Это был человек лет шестидесяти с крупной, можно сказать, величественной фигурой, любезными манерами и богатой эрудицией. Хотя лицо его избороздили морщины, глаза смотрели молодо, а голос был звучен.

При появлении отца и дочери Бельтрами он оставил своего собеседника и поспешил им навстречу.

– Добро пожаловать! Признаюсь, я всегда рад видеть твоего отца, Фьоретта, но твое присутствие для меня радость вдвойне. Ты – сама весна…

– Не порти ее лестью, – недовольно заметил Франческо. – Я пришел узнать, готова ли копия «Комментариев», которую я у тебя заказывал?

– Она почти закончена. Я засадил за нее своих лучших переписчиков, и скоро ты сможешь получить свой заказ. Но у меня есть кое-что, что должно тебя заинтересовать.

При этих словах глаза Бельтрами загорелись.

– Скорей говори, что это?

Бельтрами последовал за Бистиччи в глубину лавки и по пути нечаянно задел мужчину, с которым хозяин беседовал до их с Фьорой прихода. Когда Франческо извинился, незнакомец обернулся, и Фьора узнала в нем греческого лекаря, который так напугал ее на балу во дворце Медичи.

– Не стоит извинений, – послышался его низкий голос, и он учтиво поклонился. – Я стоял на проходе. Стоит мне увидеть книги, и я ничего уже вокруг не замечаю…

– Полагаю, что стоит! – возразил Бельтрами. – Ведь наше появление помешало вашему разговору с мессиром Бистиччи…

– Ничего страшного, я уже собирался уходить. Я пришел только за тем, чтобы заказать копию с одного ценного медицинского трактата Ибн Сины, который на Западе известен под именем Авиценны. Мессир Бистиччи отказывается уступить мне оригинал.

– Я уже говорил вам, мессир Ласкарис, что это невозможно, так как монсеньор Лоренцо пожелал оставить трактат себе. Но он разрешил, чтобы с него сняли копии, – сказал Бистиччи, возвращаясь с объемистым пакетом в руках. – Все несчастье в том, что мой переписчик с арабского свалился с приступом лихорадки, и это значительно затянет работу над копией.

– Когда-нибудь она все же будет готова, а это – главное, – спокойно ответил грек. – А теперь ухожу… Не хочу вам мешать…

Смущенная его присутствием, Фьора отошла в сторону и сделала вид, что заинтересовалась лежащим на высокой подставке греческим требником. Чтобы покинуть лавку, Деметриос должен был пройти мимо девушки. Удостоверившись, что книготорговец и его клиент, поставив на дубовый прилавок масляную лампу, занялись разговором, он подошел к Фьоре.

– Слишком серьезное чтение для таких молоденьких глазок, как ваши! – произнес он на прекрасном французском языке. – А читаете ли вы по-гречески, мадемуазель?

Фьора резко повернулась к нему. Человек этот по-прежнему внушал ей страх. Тем более не следовало перед ним отступать.

– Разумеется! И еще по-латински. А вы, мессир? Вы все так же читаете чужие мысли, как вчера читали мои?

– Нетрудно прочесть мысль, если она вызвана волнением, или мысль, принадлежащую человеку с чистой душой. Если бы не ваше положение в обществе, я охотно сделал бы вас своей ученицей… Прошу вас, однако, запомнить мои слова: если в ваш дом постучится беда, я буду готов прийти к вам на помощь. Мое имя…

– Я знаю. Мне его называли. Но, мессир, уже второй раз вы пророчите мне беду. Не могли бы вы выражаться яснее?

– Сейчас, к сожалению, нет. Во-первых, ваши мысли всецело заняты любовью, а во-вторых, вы все равно не сможете избежать ударов судьбы. Но в тяжелый час вспомните обо мне. Монсеньор Лоренцо подарил мне дом во Фьезоле…

– У нас тоже есть там дом.

– Я знаю. Таким образом, вам легко будет меня отыскать.

Приложив руки к груди, лекарь слегка поклонился и вышел из лавки, а обескураженная Фьора присоединилась к отцу и Бистиччи, которые так увлеклись, что не заметили ее короткой беседы с греком. Очень бережно книготорговец развернул толстую, переплетенную в старый пергамент книгу. Обложку ее украшали серебряные застежки и крест, инкрустированный топазами и бирюзой. Фьора услыхала его слова:

– Одному из моих агентов удалось отыскать эту речь Лисиппа, и я подумал, что тебе будет интересно ее полистать…

С величайшей осторожностью Франческо взял книгу, положил ее на подставку и с удивлением принялся разглядывать крест на обложке.

– Чудесно! Откуда эта книга? Судя по кресту и гербу, она принадлежала аббатству.

– Ты всегда такой любопытный? – улыбнулся Бистиччи. – Эта книга из аббатства Айнзидельн, а больше я тебе ничего не скажу…

С благоговением Бельтрами перелистывал толстые хрустящие страницы, на которых греческий текст перемежался с инициалами и заставками, изящно выполненными чьей-то искусной рукой.

– Веспасиано, сколько бы ты за нее ни запросил, она – моя! Взгляни-ка, Фьора, это же настоящее чудо!

– Я был уверен, что она тебе понравится. Цену я сообщу позднее, но, если хочешь, можешь хоть сейчас забрать книгу с собой.

– Разве ты не будешь снимать с нее копии?

– Копии уже готовы. Может быть, теперь хочешь посмотреть, как продвигается работа с твоим Цезарем?

Бельтрами с трудом оторвался от созерцания манускрипта, который нежно поглаживали пальчики Фьоры, и оба они последовали за Веспасиано в помещение, расположенное в задней части дома и окнами выходящее в сад. Это был длинный зал, хорошо освещенный благодаря ряду широких окон. Перед окнами стояли пюпитры, за которыми десяток переписчиков старательно копировали рукописи. Одни воспроизводили текст, другие – красочные инициалы, третьи – заставки. Некоторые из переписчиков были еще молоды, остальные постарше, но все они принадлежали к разным национальностям: рыжий белокожий немец, чернобородый грек, коричневый, как каштан, сицилиец, и даже негр из Судана. Не видно было лишь белого тюрбана Али Аслама. Место арабского переписчика пустовало…

Обычно Фьора с удовольствием наблюдала за работой переписчиков. Но на этот раз, после второго разговора с Ласкарисом, который лишь усилил впечатление от предыдущего, девушку охватило смутное беспокойство. Невидящими глазами она смотрела, как ловкие пальцы рисовали арабески, осторожно наносили краску. К счастью, отец, полностью отдавшись своей страсти к книгам, так горячо восхищался работой мастеров, что их лица засветились улыбками. Особой похвалы, разумеется, удостоился старый переписчик, который заканчивал копию «Комментариев» Цезаря, заказанную купцом. В знак особого расположения ему была подарена золотая монета.

Возвратившись в лавку, Бельтрами спросил, понизив голос:

– Ну что, тебе удалось раздобыть знаменитый «Майнцский Псалтырь», из-за которого Иоханн Фуст украл у Гутенберга подвижные литеры?

– Нет. Его, вероятно, где-то припрятали. Я даже не уверен, существует ли вообще его копия. Найти эту книгу еще труднее, чем знаменитую 42-строчную Библию – первое печатное издание, выпущенное Гутенбергом. Я только не пойму почему…

– И все же должны существовать его копии. Ведь новый способ предназначен именно для этого. Разумеется, ничто не заменит руку мастера, тем не менее метод Гутенберга очень любопытен. Признаться, он меня чрезвычайно заинтересовал…

– Меня также. Полагаю, однако, что вскоре нам представится случай удовлетворить наше любопытство. Три года назад в Венецию приехали два человека: француз Николя Жансон и немец Жан де Спир. Я уверен, что они привезли с собой секрет Гутенберга…

– Тогда почему они до сих пор ничего не напечатали?

– Может быть, из-за церкви… или Совета десяти. В Венеции не очень-то любят новшества. Но скоро я поеду в Венецию и своими глазами увижу, в чем там дело.

– Смотри, будь поосторожнее! Даже невенецианцу опасно иметь дело с Советом десяти…

В лавке появились два новых покупателя. Веспасиано поспешил им навстречу, так как это был сам Лоренцо де Медичи и его друг Полициано. Пока шел обмен любезностями, Бельтрами старательно прятал под плащом драгоценный манускрипт.

– Нам пора уходить, – шепнул он Фьоре. – Еще минута, и «Лисипп» от меня ускользнет.

– А разве мессир Бистиччи не сказал, что оставил его специально для тебя? – удивилась Фьора.

– Слово торговца! Когда речь идет о таких важных клиентах, как я и Лоренцо, то книга достается тому, кто придет первым…

– Другими словами, она обойдется тебе не так уж дешево?

– Разумеется. Но это не имеет никакого значения. Деньги лишь средство разнообразить свою жизнь, украсить ее редкими и изысканными вещами. После моей смерти тебе достанется прекрасное наследство.

– При всей его ценности оно никогда не заменит мне тебя, – ответила Фьора, крепко сжав руку отца. – Так или иначе, хочу внести в качестве вклада в наше семейное достояние сонет Петрарки, который недавно подарил мне мессир Бистиччи.

– Покажи!

Фьора развернула тонкий листок пергамента, украшенный, как того требовала традиция, виньетками в форме лавровых листьев, и прочла несколько строк:

Коль не любовь сей жар, какой недуг

Меня знобит? Коль он – любовь, то что ж

Любовь? Добро ль?.. Но эти муки. Боже!

Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..

Девушка почувствовала, как лицо ее покрылось предательским румянцем. Поэт исчерпывающе ответил на вопросы, мучившие ее весь день и не дававшие спать большую часть ночи. Мгновение, проведенное в объятиях Филиппа, показалось ей волшебным. Но в одиночестве логика и разум, так почитаемые ее друзьями-философами, постепенно брали верх над охваченным смятением сердцем.

Несмотря на слова Хатун, которая ухитрилась увидеть в страстном порыве бургундца некое откровение свыше, Фьора уверила себя в том, что Селонже лишь уступил мимолетному порыву, желанию увезти хоть какое-то приятное воспоминание из города, жестоко обманувшего его надежды…

– Однако, – настаивала Хатун, – он же сказал, что хочет тебя.

– Действительно, сказал. Но это вовсе не значит, что он отправится к отцу просить моей руки. Я почти уверена, что он уедет, не повидавшись с нами…

Она прекрасно сознавала, что на самом деле так не думает, а лишь пытается обмануть саму себя, что это один из способов смягчить горечь возможного разочарования в случае, если Филипп действительно уедет, не простившись.

А пока Фьоре хотелось как можно больше узнать о бургундском рыцаре. С этой целью она уговорила Леонарду пойти с ней после обеда во дворец Альбицци, чтобы навестить Кьяру. По правде сказать, это легко ей удалось, так как воспитательница радовалась возможности провести часок-другой в обществе неистощимой на сплетни Коломбы, не считая удовольствия полакомиться засахаренными сливами, готовить которые толстая Коломба была большая мастерица.

К сожалению, Фьоре не удалось узнать ничего существенного: посланец Карла Смелого и его эскорт остановились в лучшей гостинице на Кроче ди Мальта, что возле Старого рынка. Жил он там на широкую ногу: пил лучшие вина, которые все же казались ему недостаточно хорошими, и ни в чем себе не отказывал. Но в город Селонже выходил всего два или три раза, да и то на короткое время.

– Тебя, видно, очень заинтересовал этот чужестранец? – заметила Кьяра.

– Возможно, я нахожу его интересным. А ты нет?

– Да, конечно. Но он скорее вызывает во мне любопытство. У него, разумеется, прекрасная фигура и лицо, которое не скоро забудешь. Тем не менее он внушает страх…

– Но почему? В нем нет ничего страшного.

– Он весь пропах войной. Точно такое же ощущение у меня было, когда в прошлом году я познакомилась с кондотьером Гвидобальдо да Монтефельтро. Оба они из тех мужчин, которые живут только войной и ради войны. И потом, люди с севера не похожи на нас, они не любят то, что любим мы…

– Утверждают, однако, что самый блестящий двор – это двор герцога Бургундского, а сам он считается самым богатым человеком в Европе.

– В таком случае, зачем ему было отправлять мессира Селонже за займом к Медичи? Дядя, который вчера рассказывал об этом, заметил также, что герцог Карл стремится стать королем. Именно поэтому он ведет постоянные войны и уже три месяца осаждает немецкую крепость Нейс. Как видно, войны обходятся куда дороже, чем пиры…

– А что, сами мы разве не воевали? Ты уже забыла осаду Вольтерры и то, как Лоренцо расправился с побежденными?

Кьяра рассмеялась.

– Так о чем же спор? Можно подумать, что именно на нас лежит ответственность за судьбу родного города! Вижу, что тебя действительно заинтересовал этот мессир де Селонже. И немудрено. В тот раз он так на тебя смотрел. Ты с тех пор больше с ним не виделась?

– Нет, – не задумавшись, солгала Фьора.

Ей никому не хотелось рассказывать о минутах, которые она пережила в церкви Санта-Тринита. Воспоминания о них принадлежали только ей и казались столь дорогими, что ими нельзя было поделиться даже с такой близкой подругой, как Кьяра. Достаточно одной Хатун. С ней она всласть может наговориться о Филиппе, когда тот уедет к себе на родину.

– Постарайся больше о нем не думать, ведь он скоро уезжает. Вряд ли вы когда-нибудь увидитесь вновь. Хорошо, конечно, что он вытеснил из твоего сердца Джулиано. Может быть, теперь ты обратишь, наконец, внимание на бедного Луку Торнабуони, который продолжает по тебе сохнуть. Из него получится прекрасный муж.

– Если он тебе так нравится, почему бы тебе самой не выйти за него замуж?

– Ну, во-первых, он меня не любит, во-вторых, мы с ним слишком старые друзья, а в-третьих, я, как тебе известно, помолвлена с кузеном Бернарде Даванцати. Между нашими семьями решено, что через два года мы станем мужем и женой. Конечно, видимся мы не часто, так как он представляет интересы своего торгового дома в Риме, но я уверена, что он меня любит.

– А ты? Ты его любишь?

– Не скажу, что он мне противен. Поэтому не стоит нарушать планов, столь тщательно продуманных нашими родными. Надеюсь, что мы будем хорошей парой, – с улыбкой добавила Кьяра.

Конечно, прекрасно, если дальнейшее существование представляется тебе бесконечно прямой линией! Однако свидание в церкви заставило Фьору несколько изменить свое представление о жизни.

– А ты уверена, – вдруг спросила она подругу, – что когда-нибудь не встретишь мужчину, который не только будет тебе не противен, но заставит затрепетать твое сердце… за которым ты с радостью последуешь хоть на край света?

Кьяра ответила не сразу. В ее темных глазах, с нежностью смотревших на подругу, промелькнуло беспокойство. Смущенная откровенностью Фьоры, она попыталась выиграть время, чтобы собраться с мыслями. Взяв с серванта голубую стеклянную чашу, полную засахаренных слив, она поставила ее перед подругой. Держа плод тонкими пальчиками, она минуту рассматривала его, а затем со вздохом сказала:

– По-моему, будет только лучше, если некий бургундский сеньор поскорее уберется на свою туманную родину!

Фьора ничего не успела возразить. Появление Леонарды и Коломбы, которые задержались на кухне, где воспитательница Кьяры опробовала новый рецепт фаршированных голубей, положило конец разговору. Коломба предложила проводить гостей до дома, а по дороге зайти к аптекарю Ландуччи, чтобы купить мелиссовую мазь – прекрасное средство для придания рукам белизны.

– Отличная мысль, – согласилась Леонарда. – У нас, кстати, эта мазь тоже кончается…

Выйдя из дома, подруги пошли впереди своих воспитательниц. Как истинные флорентийки, они любили прогуливаться таким образом по городским улицам. Их вовсе не смущало царящее вокруг столпотворение. Ведь жизнь горожан в основном протекала именно на улице, а не за стенами домов. Женщины целыми днями переговаривались друг с другом прямо из окон или стоя на пороге жилищ. К вечеру на улицы выходили мужчины. Они собирались группами, чтобы обсудить городские дела, обменяться новостями или просто пошутить. Торговцы и ремесленники обычно приходили на Старый рынок, молодые щеголи избрали для себя мост Санта-Тринита, с которого удобно было любоваться закатом, что же касается важных особ, то местом встречи для них служила аркада Лоджиадеи Приори, рядом со зданием Сеньории.

Нередко случалось, что сюда приходил и сам Лоренцо. Часто в хорошую погоду горожане выносили к порогу домов столы. Мужчины играли за ними в шахматы. Позже, покончив с домашними делами, вокруг них рассаживались женщины, чтобы немножко поболтать. Что же касается ребятишек – речь идет, разумеется, только о мальчиках, – то от их криков и шумных игр не было покоя ни на улицах, ни на площадях города…

Но вместе с первыми ударами колоколов, зовущих к вечерней молитве, все возвращались домой. С наступлением темноты оставаться на улице было небезопасно.

Пока добропорядочная Флоренция мирно отходила ко сну, охраняемая солдатами, высокими стенами и сторожевыми башнями, из своих притонов начинали вылезать жители другой Флоренции – Флоренции преступлений и разврата, Флоренции продажных девок и воров. Грязная человеческая пена лезла из всех дыр и щелей, подобно приливу постепенно затопляя весь город.

Только за городской чертой, над мягкими холмами царили тишина и покой: легкий ночной ветерок шелестел ветвями кипарисов, жалобный крик птиц в оливковых рощах и виноградниках Сан-Миньято и Фьезоле вторил тонкому звону колоколов сельского монастыря. А в это время по городу бродили грех, страх и смерть. И только первый крик петуха прогонял мерзких ночных птиц, и они забивались по своим поганым дырам, испуганно мигая глазами.

А если вдруг ночную тишь разрывал отчаянный крик, то он не нарушал спокойного сна флорентийцев, чувствующих себя в полной безопасности за крепкими крепостными стенами, под защитой покровительницы города Санта-Репараты. От ручейка крови лилии на флорентийском гербе не станут краснее.

Живя за толстыми стенами дворцов, под охраной многочисленной челяди, ни Фьора, ни Кьяра даже не подозревали о существовании этой второй Флоренции. Им был знаком лишь ее приятный дневной облик: нагретый солнцем разноцветный мрамор Дуомо, восхитительный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, получивший свое название из-за формы, которую придал куполу Брунеллески.

Продолжая прогулку, девушки задержались у клеток со львами, стоящих позади дворца Сеньории. Царственные животные как бы служили флорентийцам талисманом. Они ревностно о них заботились. Стоило одному из зверей потерять аппетит, как знающие люди начинали предрекать близкую катастрофу; а если какой-нибудь лев издыхал, то Вакка, набатный колокол Сеньории, надрывался так, будто в городе вспыхнул бунт.

Глазея по сторонам, болтая, отвечая на многочисленные приветствия, подруги потихоньку дошли до Канто деи Торнаквинчи, где стояла аптека. На этом перекрестке всегда было многолюдно, так как служащие находящейся поблизости лавки похоронных принадлежностей в ожидании клиентов играли на улице в биту.

Девушки остановились у красивого дома с лоджией и мраморными колоннами. Широкая яркая вывеска гласила: «Аптекарь Ландуччи». Коломба уверенно толкнула дверь, и все четверо вошли в просторное помещение с расписным, украшенным лепниной потолком. Аптекарь был богатым, всеми уважаемым человеком, членом городской управы. Он дружил с Франческо Бельтрами, и Фьора любила заходить к нему даже больше, чем к Бистиччи. Ландуччи всегда был весел и любезен, а в его аптеке так чудесно пахло сухими травами и пряностями.

Все в его лавке: ровные ряды синих и зеленых майоликовых баночек, стройные прозрачные пузыречки, бронзовые и каменные ступки, серебряные и деревянные коробочки, аптечные весы, стоящие на темном дубовом прилавке, – дышало покоем и порядком, столь свойственным людям науки.

Когда Фьора и ее спутницы вошли в помещение, то услышали шум и крики: две женщины, судя по одежде, представительницы привилегированных слоев общества, ругались с таким остервенением и неразборчивостью в выражениях, что удивили бы любую торговку рыбой с Нового рынка.

– Старая кляча! – орала одна. – Ты еще узнаешь, кто я такая!

– Я это давно знаю. Если бы ты была быком, вместо того чтобы быть коровой, мы смогли бы устроить кормушку…

– Не задохнись от злости! Ты так и брызжешь желчью. Потому-то и лицо у тебя такое желтое.

– Не желтее, чем у тебя! Правду говорят, что твой покойный муж по утрам мочился на него.

Женщина, проглотившая это последнее оскорбление, оказалась не кем иной, как Иеронимой Пацци. Обезумев от ярости, она судорожно искала, чем бы запустить в голову своей противнице. В конце концов, найдя пузырек с настойкой алтейного корня, Иеронима пустила его в ход, но промахнулась, и он со звоном разбился упав на каменные плитки пола. Видя, что дело принимает неприятный оборот, аптекарь смело ринулся в гущу сражения и попытался утихомирить противниц, которые уже схватились врукопашную.

– Что же вы стоите? Помогите мне! – крикнул он двум помощникам, которые, облокотившись на прилавок, с интересом следили за схваткой. Те нехотя послушались, явно желая подольше насладиться захватывающим зрелищем. Донна Пацци и благородная Корнелия Донати давно ненавидели друг друга. А все началось с любовного соперничества: Корнелия отбила у Иеронимы мужчину, за которого та стремилась выйти замуж. Правда, с тех пор Иерониме удалось взять реванш, так как Аугусто Донати обманывал жену с любой находящейся в пределах его видимости юбкой, но вражда между женщинами все же не ослабела. При каждой встрече между ними по любому поводу вспыхивали дикие ссоры. На сей раз причиной раздора послужила безобидная баночка с губной помадой, на которую претендовали обе женщины.

В конце концов противниц с трудом разняли, и в то время как они, переводя дыхание, подсчитывали потери, аптекарь разрешил их спор, решительно заявив:

– Я не продам эту помаду ни той, ни другой! Недавно мне заказала точно такую же донна Катарина Сфорца, племянница его святейшества папы Сикста IV. Слух о превосходном качестве моей помады дошел даже до Рима. Я отправлю ее туда!

И жестом, исполненным величия, он взял забытую на прилавке баночку и запер ее в один из многочисленных ящичков. В заключение аптекарь добавил:

– Это вовсе не означает, донна Иеронима, что вы не должны мне за разбитый флакон и пролитую настойку алтея. Я выпишу вам счет…

– Я бы не разбила флакон, если бы эта мегера не вывела меня из себя! – воскликнула дама Пацци. – Пусть она тоже платит!

Несмотря на здоровенный синяк под глазом, Иеронима держалась очень уверенно. Это была видная, прекрасно сохранившаяся тридцатипятилетняя женщина, с хорошей фигурой и аппетитными формами. Поговаривали, что она неплохо утешается в своем вдовстве с неболтливыми любовниками, которые не меньше ее были заинтересованы в сохранении тайны, так как принадлежали к челяди семьи Пацци.

Старый Джакопо, патриарх рода Пацци, слыл за человека с тяжелой рукой, строго следящего за поведением своих домашних. Люди втихомолку судачили об одном недостаточно скромном слуге, затравленном охотничьими собаками, о болтливой служанке, которую, предварительно задушив, зарыли в лесу, набив ей рот землей, или о молодой, некстати забеременевшей кузине, которая якобы скончалась от полного упадка сил, вызванного на самом деле тем, что из бедняжки старательно выпустили всю кровь. И если все то, что болтали об Иерониме, соответствовало истине, то она здорово рисковала. Но женщина была хитра, умела ладить со свекром и даже имела на него влияние. К тому же их объединяла общая страсть: деньги.

Иеронима со злостью швырнула на прилавок монету и уже собиралась уходить, когда Фьора остановила ее.

– Кузина, как же ты пойдешь в таком виде? Попроси у мессира Ландуччи мазь, чтобы как-то скрыть свой синяк. У него имеются чудодейственные средства… – сказала она с невинным видом.

Но Иерониме не понравилось такое вмешательство. Смерив девушку презрительным взглядом, она прошипела, как змея:

– Мне достаточно покрывала. А ты, несчастная, как ты смеешь говорить со мной как с ровней! Прочь с дороги!

Но Фьора была не из тех, кого можно безнаказанно оскорблять.

– Посмей только повторить эти слова в присутствии моего отца! А то с ним ты так слащава, говоришь таким елейным голоском. И не забывай, что находишься в доме его друга.

– Вы только ее послушайте! – ухмыльнулась Иеронима. – Ну прямо принцесса…

– Я больше, чем принцесса, я дочь Бельтрами…

– Ты в этом так уверена?

Если этот подлый вопрос и смутил Фьору, то она не подала виду и, гордо вскинув голову, ответила:

– Главное, что мой отец в этом уверен!

Корнелия Донати, приведя себя в порядок после недавней стычки, заступилась за девушку.

– Малышка, не связывайся ты с этой гадиной! Все знают, что твой отец – прекрасный человек. Он пользуется заслуженным уважением, чего не скажешь о семействе Пацци. Ступай своей дорогой, Иеронима! С нас довольно!

– Я ухожу, но мы с тобой еще встретимся, Корнелия Донати! А что касается этой девчонки, то придет день, когда она очутится в моем доме, в полной моей власти. Вот тогда я ей покажу, как унижать меня на людях!

И женщина пулей вылетела из аптеки – только мелькнуло фиолетовое покрывало. Фиолетовый был ее любимым цветом. Она считала, что он очень идет пышным блондинкам. Оставшиеся молча смотрели друг на друга, пораженные последними словами Иеронимы.

– Что она имела в виду? – спросила Кьяра. – Я не понимаю, каким образом она сможет держать Фьору у себя дома?

– Если только вынудит ее выйти замуж за своего сына, – прошептала Корнелия…

– За этого ужасного карлика, горбатого и хромоногого? – возмутилась Кьяра. – Для этого необходимо, чтобы мессир Франческо сошел с ума… чего не приходится опасаться.

– Однако именно об этом браке она и мечтает, – сказала толстая Коломба. – Одна из ее служанок шепнула мне пару слов, когда мы встретились у торговца свечами. Донна Иеронима считает, что это наилучший способ прибрать к рукам состояние Бельтрами. Ведь всем известно, что Фьора наследует своему отцу.

– Что будет только справедливо! – подтвердила Корнелия Донати. – Но подозреваю, что Иеронима изо всех сил станет добиваться этого состояния. Ведь если бы не Фьора, оно бы перешло к ней. С такой потерей нелегко примириться. Да к тому же ее покойный муж не был старшим сыном в семье, следовательно, ей нечего ждать от старого Джакопо. Доля наследства, которую он оставит несчастному Пьетро, будет невелика, и его мать…

Фьора ничего не говорила. Ее ужасала одна только мысль оказаться во власти подобной женщины. Женщины, которая была так уверена в своих словах. К счастью, Леонарда заметила состояние девушки и обняла ее за плечи:

– Не принимай все это всерьез, дорогая! У каждого из нас есть неисполнимые мечты. Вот и мечте донны Иеронимы суждено остаться только мечтой…

Но Леонарда не была полностью уверена в том, что говорила. Ее смутила одна фраза, в которой содержался намек на то, что Бельтрами может и не быть отцом Фьоры. Тем не менее воспитательница успокаивала себя: Иерониме удалось бы узнать правду, лишь будучи самим дьяволом или, по крайней мере, его отродьем… Однако следовало непременно рассказать о случившемся Бельтрами.

Стремясь разрядить атмосферу, которая отнюдь не способствовала процветанию торговли, добряк Ландуччи предложил присутствующим дамам выпить по глотку кипрского вина, что, по его мнению, должно было бы сгладить впечатление от неприятного инцидента.

– Это происшествие меня скорее позабавило, – сказала Кьяра.

– А меня – нет, – возразил Ландуччи. – Донна Иеронима может искать себе другого аптекаря. Я больше не стану ее обслуживать.

– В таком случае, почему бы мне не купить вашу помаду? – спросила Корнелия, которая не забыла о причине недавнего столкновения. – Мне кажется, я завоевала ее в честной борьбе.

– Мне тоже так кажется, – смеясь, воскликнул аптекарь и приказал одному из подручных завернуть пресловутую баночку.

Сделав покупки, Фьора и Леонарда распрощались с Кьярой и Коломбой. Было уже поздно, и если дворец Бельтрами находился неподалеку, то обитательницам дворца Альбицци предстоял еще неблизкий путь.

На улице темнело. Корнелия Донати ушла вместе с Кьярой и Коломбой, и аптекарь приказал служащим запирать лавку. Сам он должен был еще зайти в Сеньорию, чтобы обсудить с приором своего квартала один деликатный вопрос: его сосед, хозяин лавки похоронных принадлежностей, с некоторых пор присвоил себе право торговать мазями для бальзамирования – право, доселе принадлежащее только аптекарю. Ландуччи стоило поторопиться, так как его другу приору, который, вероятно, не отказал бы в помощи, оставалось до переизбрания всего две недели. И действительно, приоры исполняли свою должность только два месяца – обстоятельство, которое поддерживало в городе постоянный избирательный ажиотаж…

– Мне необходимо также увидеться с мессиром Франческо, – сказал аптекарь, прощаясь с Фьорой. – Завтра я зайду к нему на склад. Думаю, он меня поддержит.

При первых ударах колоколов к вечерней молитве послышался стук дверей и ставень: купцы и приказчики поспешно запирали лавки. Щеголи, прогуливавшиеся по мосту Санта-Тринита, покинули площадь, чтобы поискать себе развлечения в другом месте.

Шумная толпа окружила тощего маленького человечка, одетого с необычайной изысканностью: белый короткий камзол из атласа и того же цвета бархатные штаны до колен. Туалет дополняли розовый бархатный плащ, ботинки и берет, украшенный пером цапли. Вьющиеся вокруг щеголи так и млели от восторга. На пальцах молодого человека сверкали перстни, а на груди красовалась тяжелая золотая цепь с медальоном. Юноша выступал медленно и торжественно, поминутно поворачивая направо и налево голову, чтобы полностью собрать причитающуюся ему дань восхищения.

Фьора тоже заметила его. Резко дернув Леонарду за руку, она затащила ее под арку ближайшего дома, сквозь которую можно было выйти в узенький переулок.

– Что с вами? – возмутилась пожилая дама.

– Разве вы не видите, кто идет нам навстречу? Это же известный фат Доменико Аккайоли с толпой своих прихлебателей.

– Что вам за дело до него? Я думала, что он из числа ваших друзей. Разве он не ухаживает за вами?

– Неужели такие молодые люди, как он, умеют ухаживать за девушками? Вот если бы я тоже была юношей, он делал бы это с удовольствием! Ему, конечно, хочется жениться на богатой наследнице, но я даже не уверена, что он сумеет наградить ее ребенком. Во всяком случае, бедняжке нечасто придется видеть его в своей спальне.

Ошеломленная Леонарда смотрела на Фьору с видом наседки, вдруг обнаружившей, что у нее вывелся утенок.

– Откуда вы все это знаете? Уж, во всяком случае, не от меня.

Фьора рассмеялась и крепче прижала к себе руку воспитательницы.

– Разумеется, не от вас. Вы же слишком благопристойны! Мне рассказала об этом Кьяра. Ее кузен Томмазо входит в число почитателей Доменико. А девушки болтают, что…

– Ну, теперь-то мне ясно, что вы вовсе не такая наивная, какой кажетесь, – заметила слегка шокированная Леонарда.

– Только не надо притворяться! Доменико вам нравится не больше, чем мне. Уж будьте уверены, что я постараюсь выйти за мужчину в полном смысле этого слова.

При этих словах перед мысленным взором Фьоры возникла мощная фигура Филиппа де Селонже. А при одном воспоминании о его поцелуе уже знакомая дрожь пробежала по телу, хотя девушка прекрасно понимала, что волшебные минуты, пережитые в церкви, никогда больше не повторятся…

– Если вы не против, то мы могли бы, наконец, отправиться домой, – проворчала Леонарда. – Путь, кажется, свободен. Вдобавок в этом переулке ужасный сквозняк и воняет отхожим местом. От Доменико хоть пахнет хорошо…

Дамы вышли из укрытия и продолжили свой путь.

– Даже слишком хорошо, – возразила Фьора. – Его мать и сестры так сильно не душатся. От мужчины, конечно, должно пахнуть хорошим мылом, но еще и кожей, свежей травой… и даже чуть-чуть лошадьми, – добавила она мечтательно, полностью отдавшись воспоминаниям и забыв, что находится не одна.

– Об этом вы тоже узнали у Кьяры? – спросила изумленная Леонарда.

– Нет, – ответила девушка, простодушно улыбаясь. – Это мое личное убеждение.

А в это самое время на втором этаже большого дома, расположенного на пересечении улиц Калимала и Меркато Нуова, разыгрывалась странная сцена. Декорацией для нее служила просторная комната с обшитыми темными дубовыми панелями стенами, где Бельтрами привык заниматься текущими делами. Видно было, что лишь вежливость помогает обоим действующим лицам сдерживать бурные эмоции, не дает выразить их словами. Купец сидел в кожаном кресле с высокой спинкой за длинным столом, освещенным бронзовым канделябром. Филипп де Селонже, скрестив на груди руки, стоял, прислонившись к шкафу.

Оба мужчины разглядывали друг друга, как дуэлянты. Глаза одного из них, при свете свечей казавшиеся золотыми, были прикованы к темным, полным беспокойства глазам другого. Уже несколько минут в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь грохотом повозок, цокотом копыт да криками ребятишек, играющих на площади…

В ушах Бельтрами еще стояли слова, произнесенные бургундцем. Вздохнув, он наконец поднялся и подошел к камину из серого камня, чтобы погреть руки. Осторожно потирая их над огнем, купец сказал:

– Граф, ваша история очень занимательна, а мы, флорентийцы, любим слушать занимательные истории… но я не понимаю, какое отношение она имеет ко мне?

– Какое отношение? Достаточно вглядеться в лицо вашей дочери…

– Извольте оставить мою дочь в покое! Ведь, как я помню, наш разговор начался… с затруднительного положения, в которое вы попали. Вам неудобно возвращаться к герцогу Бургундскому, не добившись предоставления займа, о котором он просил…

– Монсеньор Карл никогда не просит! – прорычал Селонже.

– Простите меня за неудачное слово: оно действительно не принято в дипломатии! Скажем так: которого он желал бы добиться от банкирского дома Медичи, чтобы нанять в Италии наемников. Займа, который монсеньор Лоренцо отказался предоставить из чувства лояльности по отношению к французскому королю Людовику, так как между ним и семьей Медичи с давних пор существует союз. И вы сообщили о своем намерении добиться этого займа от меня. Тогда я вам напомнил, что у меня нет банкирского дома…

– Бельтрами, вам меня не обмануть! Вы являетесь и банкиром, и судовладельцем, ваше состояние, вероятно, мало чем уступает состоянию Медичи. Но мы уже обсудили этот вопрос, и незачем к нему возвращаться. Займемся лучше той давнишней историей, о которой я вам рассказал…

– И которую я по достоинству оценил, но…

– Не хитрите, мессир Франческо! Вы говорите как торгаш. Ответьте только на один вопрос: находились ли вы в Дижоне семнадцать лет назад, в день, когда на площади Моримон упали головы Марии и Жана де Бревай? И не забывайте, что я всецело полагаюсь на вашу честь… Не следует пятнать ее бессмысленной ложью.

Лицо Бельтрами застыло в трагической маске. Ему казалось, что он сходит с ума. Как только этот молодой человек вошел в дом, купец сразу понял, что он принес с собой несчастье. Но следовало дать ответ.

– Действительно, я там был, – твердо произнес он. – По пути в Париж и фламандские города я часто останавливался в Дижоне. Я даже полюбил этот город, хотя никогда долго в нем не задерживался. Обычно мне приходилось уезжать уже на следующий день.

– Но в тот раз вы уехали не один. Вы увезли с собой ребенка, новорожденную девочку. Ту, которую зовете теперь своей дочерью. Не так ли?

Ярость, внезапно овладевшая Бельтрами, заставила его отбросить привычную сдержанность.

– А если и так? Я не понимаю, в какой мере это касается вас? Зачем вы лезете со своими намеками, вопросами, подковырками? Что вам за дело до двух несчастных, павших жертвой людской злобы, до оторванного от матери ребенка? Я буквально вырвал младенца из рук подлеца, который собирался с ним разделаться прямо на краю зловонной ямы, ставшей благодаря вашему так называемому правосудию могилой для его родителей. Не считайте меня слишком наивным. Я разгадал вашу игру. Стоило вам только войти, как вы сразу же заговорили о деньгах, а затем уж упомянули об этой истории. Сам дьявол, наверное, помог вам ее раскопать…

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что, несмотря на золотые рыцарские шпоры и знак принадлежности к славному ордену, который вы носите на груди, вы, мессир де Селонже, не кто иной, как обыкновенный шантажист!

Филипп побледнел и схватился за эфес шпаги.

– Вы оскорбляете меня!

– Нет! Я лишь обращаюсь с вами так, как вы этого заслуживаете. А теперь уходите! Вы не получите от меня ни единого флорина!

Они стояли лицом к лицу так близко, что слышали прерывистое дыхание друг друга. Но в планы Селонже не входило доводить своего собеседника до крайности.

Он повернулся и отошел к окну, которое выходило на уже темную в этот час площадь. С минуту Филипп наблюдал за снующими в разные стороны жителями этого странного города – города, где благородное происхождение ничего не значит и даже не гарантирует права на безусловное уважение. Здесь пользовались уважением только деньги, а человек, сидевший напротив него, обладал одним из самых крупных состояний.

– Я же просил вас уйти! – устало повторил Бельтрами.

– Нет. Если я плохо сформулировал свою мысль, то прошу меня извинить. Я действительно надеялся, что такой деловой человек, как вы, заинтересуется предложением моего герцога. Ведь если он возложит на себя королевский венец, то и отблагодарит вас по-королевски. Но я пришел к вам не только из-за займа.

– Так что же вы еще от меня хотите?

– Чтобы вы отдали мне руку вашей дочери. Я хочу на ней жениться…

От изумления Франческо Бельтрами потерял дар речи. Ему показалось, что стены комнаты закружились вокруг него. Тогда он подошел к шкафчику, скрытому в стенных панелях, взял бутылку кьянти и серебряный кубок. Выпитое одним глотком вино приободрило его. Теперь Бельтрами снова был готов отразить очередной натиск бургундца.

– Боже мой! – с легкой улыбкой заметил Филипп. – Я и предположить не мог, что мое предложение так вас взволнует!

– При чем тут мое волнение? Вы хотите жениться на Фьоре? Вы?

– Да, я!

– После того как дали мне понять, что вам известна тайна ее происхождения? Это, конечно, благородно, но имя ее родителей останется навеки запятнанным в глазах вашего закона и вашего сословия.

– Любого закона и любого сословия. Вы надеетесь, богатство сможет оградить Фьору от всеобщего презрения, если здесь, в вашей удивительной республике, вдруг узнают, что она родилась от кровосмесительной, отягощенной прелюбодеянием связи – связи, разрубленной по приговору церкви и государя на плахе топором палача?

Франческо Бельтрами ощутил, как по его спине пробежала холодная дрожь, и повернулся к огню, ища у него поддержки, как у верного друга. Этот дьявол прекрасно понимал, что был прав.

– И вы, – с горечью ответил он, – вы, граф де Селонже, доверенное лицо великого государя, рыцарь ордена Золотого Руна, вы, один из первых вельмож Бургундии, вы хотите жениться на девушке, чье происхождение, как вы сами только что сказали, запятнано позором. Но почему?

– Не стану лукавить, – твердо произнес Селонже. – Во-первых, потому, что я ее люблю…

– Послушайте! Вы же видели ее всего два раза, да и то мельком: на турнире и во дворце Медичи.

– Я виделся с ней и в третий раз, в церкви Святой Троицы. Но и одной встречи было достаточно. Ее красота… свела меня с ума… Я просто околдован ею…

– И вы решили, что это любовь? Что минуты достаточно для того, чтобы….

– Перевернуть человеку жизнь? Вы, наверное, единственный, кто в этом сомневается. Тогда объясните мне, зачем вы, молодой, богатый, свободный от всяких привязанностей человек, так осложнили себе жизнь, взвалив на плечи заботу о чужом ребенке. Ведь его родители были для вас совершенно посторонними людьми. Вы и видели-то их всего один раз, да и то в минуту гибели! Мария де Бревай была очень красива, не правда ли? И вы явились свидетелем ее казни…

Бельтрами сомкнул веки, пытаясь удержать слезы, выступившие при воспоминании об ужасной смерти той, которая оставалась его единственной любовью. Резким движением он вытер глаза…

– Вы упомянули о двух причинах… Так где же вторая?

– Я хочу, чтобы за счет ее приданого монсеньор Карл оплатил свои военные расходы.

Возникшая пауза была прервана невеселым смехом Бельтрами:

– Ну вот! Слово сказано, и мы снова возвратились к вопросу о деньгах. Но я не отдам вам Фьору! Я не допущу, чтобы вы увезли ее в свою варварскую страну. Жизнь на чужбине ее погубит. Фьора – нежный цветок, взращенный в холе и неге. Она видела от жизни только хорошее, понимает толк в прекрасном, разбирается в искусстве, литературе и даже науке. Ее сердцу и уму позавидовала бы королева. Пока жив, я не позволю уничтожить создание моих рук, в которое вложено столько нежности и заботы. Я не желаю с ней расставаться.

– Но я и не собираюсь вас разлучать. У меня никогда не было подобного намерения, – спокойно возразил Селонже.

– В таком случае я отказываюсь понимать вас. Как вы себе все это представляете?

– На моей родине идет война. Война не на жизнь, а на смерть. При подобных обстоятельствах я не имею возможности взять жену с собой. Ей лучше остаться в отцовском доме. Если я получу ваше согласие, то мы заключим тайный брак, но с соблюдением необходимых формальностей, чтобы его нельзя было признать недействительным. А на следующий же день я уеду… и вы никогда меня больше не увидите.

– Я понимаю вас все хуже и хуже. Ведь минуту назад вы говорили о своей любви…

– Такой глубокой и страстной, что станет, вероятно, причиной моей гибели. Выслушайте, пожалуйста, пункты брачного контракта, который я предлагаю вам заключить. Фьора будет носить мое имя, которое послужит ей защитой в случае, если кто-нибудь еще раскроет тайну ее происхождения. Она станет графиней де Селонже, но останется жить при вас и, когда придет время, будет носить по мне траур…

– А какая вам выгода от подобного контракта? Ведь вы же намереваетесь передать все ее приданое своему герцогу?

– Первая брачная ночь! Одна только ночь, но воспоминания о ней я сохраню на всю жизнь. Может быть, она излечит меня от этой страсти. Вы же объявите о браке только, когда сочтете это необходимым. Вероятно, как можно позже, если не стремитесь навлечь неудовольствия Медичи, примкнувших к врагам Бургундии. Именно поэтому я и настаиваю на тайном браке. После моей смерти Фьора, если захочет, сможет снова выйти замуж…

– Вашей смерти, вашей смерти! Еще рано о ней говорить! Почему вам так хочется умереть?

– Чтобы кровью смыть позор, которым я запятнаю свой герб, взяв в жены дочь Жана и Марии де Бревай. Никого из близких у меня нет, поэтому тайна эта будет известна только мне, а я унесу ее в могилу. Но я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы моя будущая жена за те несколько часов, что мы проведем вместе, ни о чем не догадалась. Она по-прежнему останется с вами, окруженная любовью и заботой, а я получу то, о чем и не смел мечтать…

– Вы не учли лишь одного: ведь и от этой ночи может родиться ребенок.

– В таком случае он останется на вашем попечении, пока не достигнет возраста, позволяющего носить оружие и служить государю. Тогда снабдите его необходимыми документами и отправьте в замок Селонже. Я же упокоюсь с миром: это послужит знаком того, что предки простили меня!..

Какой странный молодой человек! Франческо удивило такое сочетание цинизма и простодушия. Ради своего государя, ради удовлетворения собственной прихоти этот напичканный феодальными предрассудками мужчина был готов пожертвовать всем, даже собственной жизнью…

– Что вы намереваетесь предпринять? Ведь я еще не подписал этот контракт.

– Но вы его непременно подпишете. Предупреждаю, что я пойду на все, чтобы получить Фьору. Пока я жив, она будет принадлежать только мне.

– И как далеко вы готовы зайти? Неужели решитесь разгласить тайну ее рождения? Выйдете на площадь и…

– Может быть и так. Но в любом случае вам не избежать скандала. Фьоре придется уйти в монастырь. Мессир Бельтрами, вы же прекрасно понимаете, что вам лучше согласиться на мои условия. И тогда можете быть уверены, что Фьора навсегда останется с вами. А для вас это самое главное…

Франческо почувствовал, что краснеет. Этот человек ненароком попал в самое уязвимое место: страх и отвращение охватывали его при одной только мысли, что придет день и его дорогая девочка навсегда покинет родной дом ради мужа, который наверняка не сможет любить ее так, как любит отец…

Он уже понимал, что бургундец выиграл спор, но все еще не хотел сдаваться:

– Граф, такая любовь, как ваша, даже внушает страх. Я не думаю, что моя дочь сможет на нее ответить. А я не стану ее принуждать…

– Почему бы не спросить у нее самой? Если она согласится…

– Тогда соглашусь и я, – веско произнес Бельтрами. – Но знайте, что вы свяжете себя обязательством, от которого уже не сможете освободиться, даже если со временем передумаете…

– Вы рассуждаете как торгаш! – с презрением заметил Селонже. – У меня только одно слово, запомните это, мессир Бельтрами. Уж коли я его дал, то не заберу обратно.

– В таком случае пойдемте со мной!

Они шли по улице рядом. Филипп вел за повод коня, которого оставлял у дверей торгового дома. Никогда еще ему не приходилось так много ходить пешком, как во Флоренции: местные жители, как видно, предпочитали ходьбу любому другому способу передвижения.

Справедливости ради следовало отметить, что замощенные посередине улицы оставались чистыми в любую погоду благодаря прорытым по обеим сторонам сточным канавам. Особенно удивляло приезжего то, что знатные горожане передвигались по улицам без излишней помпы, совсем как простолюдины. Прежде всего такой обычай объяснялся любовью флорентийцев поболтать друг с другом. Поэтому они не могли сказать точно, сколько времени им потребуется для того, чтобы попасть из одной точки города в другую. Ведь никогда заранее не знаешь, кто из знакомых встретится тебе по дороге и сколько минут займет беседа с ними…

За тот отрезок пути, который мужчины проделали между Меркато Нуово и дворцом, стоящим на берегу Арно, бургундец раз двадцать слышал, как прохожие приветствуют его спутника.

– Добрый вечер, мессир Франческо! Да хранит тебя господь, да и умножит он твои богатства!.. Мои приветствия сеньору Бельтрами и всему тому, что для него дорого!..

Формулы приветствия были разными, но все они свидетельствовали об уважении и любви окружающих.

– Я и не думал, что вы пользуетесь такой популярностью, – заметил Селонже. – Но почему вы все друг с другом на «ты»?

– А разве в Риме говорят «вы»? Латынь не знает обращения на «вы», а она стала у нас языком поэтов и ученых. Наш разговорный язык произошел от латинского, так же, впрочем, как и французский. Монсеньор Лоренцо, который начал писать стихи на тосканском, стремится облагородить его. Ему, надеюсь, это удастся. Он талантлив во всех областях…

– И в политике тоже? Я что-то в этом сомневаюсь! – возразил Селонже. – Он совершил серьезную ошибку, отказав могущественному герцогу Бургундскому…

– Не хотел бы вас огорчать, мессир де Селонже, но должен заметить, что разрыв отношений с Людовиком Французским, вероятно, самым тонким политиком нашего времени, явился бы еще более серьезной ошибкой.

– Этот ничтожный правитель?.. – с презрением воскликнул граф. – Он совершенно не обладает рыцарским достоинством!

– Когда на тебе лежит ответственность за королевство, которое на протяжении ста лет находилось под игом англичан, лучше уж быть хорошим дипломатом, чем безупречным рыцарем. К тому же Людовик вовсе не лишен личного мужества. И это ему пришлось не раз доказывать.

– Вижу, вы им восхищены. Можно мне, в качестве… будущего зятя, дать вам один совет: пока не поздно, подарите ваши симпатии кому-нибудь другому. В июле нынешнего года Эдуард IV Английский подписал с герцогом Карлом договор, по которому обязуется высадиться во главе армии во Франции. А до 1 июля следующего года Бургундия, со своей стороны, должна выставить в помощь англичанам десять тысяч солдат. Таким образом, с Людовиком будет покончено, а Эдуард коронуется в Реймсе на французский престол, как того требует здравый смысл.

– Но не история! И ваш герцог готов отдать англичанам корону Людовика Святого, своего собственного предка? По-моему, это роковая ошибка. Ведь в свое время герцог Филипп Добрый, чтобы отстранить от наследства Карла VII, признал французским королем малолетнего Генриха. Но это не принесло ему удачи… Кто знает, может быть, тогда объявится новая Жанна д'Арк… Так или иначе, ошибиться в выборе короля всегда опасно. К тому же Людовик XI не сказал еще последнего слова. Будьте уверены в одном: Лоренцо хорошо взвесил все обстоятельства… и все же отказал вашему государю!

– Ну и что же! Он мог ошибиться! Не забывайте, что родная сестра Людовика XI, герцогиня Иоланда Савойская, является союзницей Бургундии. В ее пользу она подписала соглашение с герцогом Миланским, кстати сказать, вашим союзником.

– Но не нашим другом. Что за верного союзника вы приобрели в его лице! Этот пустоголовый Галеаццо Мария унаследовал от Сфорца лишь имя. Он ни в чем не походит на своего отца, великого Франческо, который был другом Людовика XI. Мысли герцога заняты лишь фавориткой, прекрасной Лючией Марлиани. В письмах, которые он адресует монсеньору Лоренцо, только и речи, что о прозрачном корунде, принадлежащем Медичи. Миланец во что бы то ни стало хочет заполучить его для своей пассии. Словом, вашего герцога ждет впереди немало сюрпризов…

– Кто от них застрахован, когда имеешь дело с женщиной!

Внезапно спохватившись, Селонже покраснел и замолчал. Мужчины подошли к порталу дворца. Пламя факелов, освещающих вход, плясало под порывами ледяного ветра. Бельтрами взялся за тяжелый бронзовый молоточек в форме львиной головы. Раздался глубокий и гулкий звук.

Как только слуга открыл дверь, Франческо отступил, чтобы пропустить незваного гостя.

– Теперь остается лишь узнать, кого из нас ждет сюрприз, – серьезно произнес он.

Приближалось время ужина, и Фьора ждала отца в просторном зале. Неподалеку от камина был накрыт стол. Сидя за шахматной доской, сделанной из черного дерева, слоновой кости и золота, Фьора и Хатун так увлеклись игрой, что даже не услышали легкого скрипа двери. Лишь Леонарда, которая вышивала, устроившись неподалеку от девушек, подняла голову и увидела обоих мужчин. Но Бельтрами сделал ей знак молчать, чтобы не нарушать представшую пред глазами очаровательную картину…

Яркие отблески пламени дрожали на шелковистых волосах Фьоры, на золоте украшений, на темно-красной ткани платья. Длинные ресницы бросали едва заметную тень на бархатистую кожу щек, свежие губы были полураскрыты. Всецело захваченная игрой, девушка машинально покусывала блестящими белыми зубами свой тоненький пальчик. Сидящая напротив Хатун в ярко-синем длинном платье напоминала волшебного духа из восточной сказки.

Сердце Бельтрами вдруг тревожно сжалось. Если бы этот светлый миг продлился вечно, если бы ничто не смогло нарушить его душевного покоя, уверенности в счастье своего ребенка. Франческо не нужно было даже оборачиваться, чтобы представить себе, каким жадным взором чужестранец смотрел на его дочь. Как могло случиться, что, будучи совсем еще юной девушкой, она смогла внушить ему такую страсть?..

И в первый раз Франческо Бельтрами решился взглянуть на Фьору другими глазами: тонкая талия, высокая грудь, обтянутая блестящим шелком платья, нежная, изящная рука, перебирающая шахматные фигуры… Мысль о том, что какой-то мужчина желает завладеть этим чудом красоты и грации, казалась Франческо кощунственной… Ему внезапно захотелось позвать слуг и приказать им выкинуть из дома дерзкого бургундца… но Хатун уже заметила вошедших и сделала знак Фьоре. Та подняла глаза и вскочила со стула…

– Отец, – весело упрекнула она его, – что-то ты сегодня задержался…

Внезапно девушка заметила Филиппа, который возвышался за спиной Бельтрами, и щеки ее запылали. Чтобы скрыть смущение, она сделала реверанс.

– Я не знала, что у нас будет гость, – пробормотала она. – Тебе надо было предупредить заранее.

– Визит в ваш дом неожидан для меня самого, – спокойно сказал Филипп. – Простите, мадемуазель, если он застиг вас врасплох. Но, вероятно, я недолго останусь… вашим гостем.

– Дама Леонарда, – сказал Бельтрами, – оставьте нас. И ты тоже, Хатун.

Несмотря на то, что в глазах обеих женщин читался немой вопрос, они, ни слова не говоря, вышли из комнаты, оставив Фьору наедине с мужчинами. Как только дверь за ними закрылась, Бельтрами взял дочь за руку и подвел к стулу, с которого она только что встала.

– Сядь, дитя мое, – тихо произнес он. – Мы пришли сообщить тебе нечто очень серьезное… имеющее огромное значение для твоего будущего…

– Что же это?.. Что вы хотите мне сказать? Я даже не знаю, что и думать… – Фьора перевела взгляд с одного на другого.

– Да, да, конечно…

Бельтрами почувствовал, как его горло сжалось от волнения. Наступил решающий момент, момент, которого невозможно было избежать, так как бургундцу стала известна его тайна… Внезапно Франческо захотелось разом покончить со всем, ведь нет ничего хуже неопределенности. Селонже был почти незнаком Фьоре. Она никогда не согласится выйти за него… Она непременно отвергнет его домогательства, как отвергла ухаживания Луки Торнабуони. А потом, разве он не замечал, что дочь неравнодушна к Джулиано?

Решившись, Бельтрами сказал:

– Мессир Филипп де Селонже, которого ты перед собой видишь, пришел, чтобы просить твоей руки…

Едва эти слова были произнесены, как Франческо тут же захотелось взять их обратно. Сначала Фьора восприняла их с удивлением, но вот лицо ее осветилось таким счастьем, что Бельтрами ощутил почти физическое страдание…

– Вы хотите… на мне жениться? – спросила девушка.

Селонже быстро опустился перед ней на одно колено.

– Нет на свете ничего, чего бы я желал так же сильно, – взволнованно произнес он. – Фьора, ваш отец не сказал одного: я люблю и буду любить вас всегда.

– Всегда?.. – эхом откликнулась она.

– Пока я жив! Если вы согласитесь стать моею женою, я поклянусь в этом своею рыцарской честью перед алтарем!

Фьора вглядывалась в обращенное к ней надменное лицо, горящие глаза, губы: воспоминание об их поцелуе еще преследовало ее… Он протянул к ней свою сильную руку. Девушка взглянула на отца, но он отвел взгляд. Филипп же тихим, но полным страсти голосом продолжал настаивать:

– Ответьте, Фьора! Вы хотите стать моей женой?

И внезапно чувство безграничного восторга охватило все ее существо. Как будто солнечным летним днем на пляже в Ливорно ее подхватила синяя волна, теплая и ласковая. Волшебный сон, который она увидела под суровыми сводами церкви Санта-Тринита продолжался. Он больше никогда, никогда не кончится! И безо всяких колебаний Фьора протянула обе руки навстречу протянутой руке Филиппа.

– Да, – твердо сказала она, – …да, я хочу!

Франческо Бельтрами на минуту закрыл глаза, чтобы не видеть, как Филипп нежно целует тоненькие пальчики той, которая стала теперь его невестой. Все уже было сказано, и следовало только довести дело до конца. Да, на этот раз сюрприз ожидал его самого… И, хлопнув в ладони, он громко приказал:

– Вина! Пусть принесут вина!

Непременно следовало выпить, чтобы отметить такое событие, как предстоящая свадьба Фьоры. Но в первый раз за долгое время Франческо Бельтрами захотелось плакать.

Глава 4

Ночь во Фьезоле

Через день, ровно в это же время, Фьора, едва сдерживая биение сердца, ждала минуты, которая навсегда соединит ее с любимым человеком, подобно урагану, ворвавшемуся в ее жизнь. Все случилось так быстро, что девушке происходящее казалось сном…

Когда Фьора согласилась отдать Филиппу свою руку, то думала, что сначала отметят помолвку, а затем ее будущий муж снова отправится в армию герцога. Когда же война закончится, Филипп возвратится, чтобы отпраздновать свадьбу. И только потом они вместе уедут к нему на родину, где Фьора будет представлена ко двору герцога Бургундского. Она уже представляла, какую пышную свадьбу устроит для нее, своей единственной дочери, Франческо Бельтрами…

И вот ничего похожего на ее наивные мечты, на существующий обычай. Ни торжественного ужина по случаю обмена кольцами, символизирующего помолвку, ни свадебных подарков. Юноши не протянут поперек улицы перед их домом ленту или гирлянду цветов, а самый красивый из них не преподнесет ей букета: только после этого жених имеет право разорвать хрупкую преграду и войти в дом невесты.

Дамы не приедут веселой кавалькадой, чтобы проводить невесту до Дуомо, а звонкие трубы в лоджиа дель Бигалло не пропоют славу любви. Не будет ни гостей, ни праздничного пиршества под звуки музыки, ни бала, ни орехов, рассыпанных у комнаты новобрачных, чтобы никто не услышал, что в ней происходит; не будет ни шуток, ни смеха, ни романсов, ни веселых куплетов, чтобы потешить собравшихся…

Все произойдет в большой, принадлежащей Бельтрами вилле во Фьезоле, ночью, в полной тайне. Ведь этот брак, противоречащий политическим интересам союзников, будет расценен Медичи как вызов. И ко всему прочему, Филипп очень спешил. Он слишком любил Фьору, чтобы уехать, не будучи полностью уверенным в том, что никакой мужчина не сможет больше на нее посягнуть…

– Помолвки было бы вполне достаточно, – заметила Фьора, – и даже безо всякого письменного обязательства. Если бы вы просто попросили подождать, я ждала бы вас… всю жизнь.

– Может быть, вы и готовы ждать меня всю жизнь, но, Фьора, я ведь могу и не вернуться с войны. Именно поэтому я так настаиваю на этой свадьбе, хотя ее скоропалительность вас и смущает. Я хочу уехать с уверенностью, что вы будете принадлежать только мне… Неужели вам так обидно, что свадьбу придется отпраздновать в спешке и без особой пышности?

– Мне было бы куда обиднее, не прояви вы такой торопливости. Я испытывала бы досаду, если бы вас не любила…

Этим все было сказано. И вот уже час, как Бельтрами и его будущий зять сидят запершись в кабинете в обществе нотариуса, верного друга хозяина дома. Они заняты обсуждением брачного контракта, жесткие условия которого призваны, по мнению Франческо, оградить интересы его дочери.

В это же время в спальне вокруг Фьоры суетятся женщины: Леонарда, с непроницаемым лицом и Хатун с трясущимися от волнения руками облачают ее в парадное платье из белого, расшитого золотом атласа. Женщины украсили высокую прическу невесты маленькими изумрудными звездочками и перевили косы тонкой золотой цепочкой. А на низко вырезанный лиф платья Леонарда приколола усыпанную изумрудами золотую химеру. Осталось лишь накинуть на голову невесты широкое покрывало, которое, как того требует обычай, было освящено в соседнем монастыре…

С того момента, как ей сообщили о предстоящем замужестве Фьоры, воспитательница так и не разжала губ. Правда, она отправилась в церковь и провела там долгие часы за молитвой. Когда же Фьора упрекнула свою наставницу в том, что та не рада ее свадьбе со знатным бургундским сеньором, Леонарда ответила:

– Мне известно, что он знатный сеньор. Я хорошо помню замок де Селонже, это настоящая крепость. Я также знаю, что вы выходите замуж за смелого человека и что благодаря ему вы займете в обществе завидное положение. А еще я знаю, что…

– А знаете ли вы, что я его люблю… и он меня тоже?

– Вероятно, так оно и есть, если свадьба готовится так поспешно, всего за два дня. Признаюсь, мне только кажется странным, что такой благоразумный человек, как ваш отец, потворствует подобному…

– Безумству? Надо думать, он прекрасно понимает, что безумство иногда может обернуться счастьем всей жизни.

Леонарда слегка покраснела и замолчала. Уж она-то знала, что Франческо Бельтрами был способен совершать совершенно необдуманные на первый взгляд поступки. Несколько раз она пыталась с ним поговорить, но он уклонялся от объяснений. Уяснив, что ее избегают, пожилая дама замкнулась в молчании… зато Хатун болтала за них обеих.

Маленькая татарка не переставала превозносить достоинства жениха и предсказывала своей молодой хозяйке жизнь, полную любви и счастья. Под аккомпанемент лютни она исполнила все песни из своего репертуара, а также твердо пообещала никому не рассказывать о предстоящем событии. Фьора могла быть уверенной, что татарка скорее умрет, чем выдаст доверенную ей тайну.

Самым трудным для Фьоры оказалось ни о чем не проговориться своей самой близкой подруге Кьяре. А как бы ей хотелось, чтобы Кьяра проводила ее к венцу, чтобы разделила переполнявшую сердце радость! Но Бельтрами оказался неумолим:

– Разве ты не понимаешь, что Коломба одна из первых сплетниц в нашем городе? Доверить ей секрет все равно, что крикнуть о нем на рыночной площади. К тому же не забывай, что некогда Альбицци считались намного богаче и влиятельнее Медичи, за что и попали в ссылку. Приглашение на твою свадьбу поставит их в двусмысленное положение. Найдутся люди, которые сочтут их присутствие на ней подозрительным.

– Выходит, я никогда не смогу публично признаться в том, что я замужем? А мне бы так хотелось…

– Чтобы все знали, что ты графиня? – с улыбкой спросил Бельтрами.

– Нет, чтобы все знали, что я «его» жена…

– Не бойся. Со временем все образуется. Мне только необходимо хорошенько подготовиться, прежде чем сообщить эту новость самому Лоренцо. Если бы удалось представить дело таким образом, как будто ты вышла замуж без моего ведома! Насколько это облегчило бы мою задачу!

На этот раз Фьора не нашла что возразить. Она достаточно знала Медичи, чтобы не понимать, насколько ревниво они относятся к власти, тем более что получили ее не совсем законным путем. И Фьоре ничего не оставалось, как смириться с тайной свадьбой. Но по мере того как близился назначенный час, сердце ее билось все тревожнее.

Девушка мечтала, стоя у окна и любуясь открывающимся из него видом на сад, террасами сбегающий вниз. Подобно серо-розовому ковру Флоренция расстилалась у подножия сохранявшегося со времен этрусков и римлян акрополя, на котором и расположилось современное Фьезоле. Но от былого величия здесь остались лишь полуразрушенные стены да развалины театра. Остатки древних сооружений сохранились во всех садах, а садов в округе было множество. Ведь, перестав играть роль крепости, Фьезоле благодаря живописному ландшафту стало излюбленным местом для строительства загородных вилл.

Даже сейчас, в начале февраля, хотя сады еще не цвели, пейзаж сохранял свое очарование: мягкие очертания холмов, подчеркнутые стройными свечами кипарисов и тисов, приглушенные краски земли, серебристая крона оливковых деревьев, чьи скрюченные корни укрепляли низенькие ограды, сложенные из рыжеватых камней, изысканная архитектура нескольких патрицианских усадеб, маленькая деревенская площадь, на которой удивительным образом уживались старенький романский собор с зубчатой колокольней и изящный современный дворец.

Предвещая ветреный день, пламенел закат. Последние лучи солнца освещали крышу стоящего на вершине холма францисканского монастыря. В его стенах хранились мощи святого Антонина, которого почитала вся Флоренция. Как только стемнеет, почтенный настоятель обвенчает Филиппа и Фьору в монастырской часовне.

Еще утром Селонже вместе с оруженосцем Матье де Прамом, взявшим на себя роль свидетеля жениха, в сопровождении эскорта окончательно покинули Флоренцию, выехав из городских ворот. Извилистая дорога привела их к вилле Бельтрами. Всадники спешились и прошли в людскую, где им предстояло пробыть до отъезда, намеченного на раннее утро следующего дня. Только два дворянина направились в господский дом.

Фьора не знала о том, что в сундуке ее отца уже лежит заемное письмо на сто тысяч золотых флоринов, подлежащее оплате аугсбургскими банкирами Фуггерами. Ее приданое было поистине королевским…

Долго еще девушка стояла у окна, наблюдая, как угасает день и тьма понемногу скрывает от глаз живописный пейзаж. Остались видны лишь огни на крепостных стенах, которые перемигивались с зажегшимися в небе звездами. Наступившая вдруг ночь как бы задернула своим пологом счастливые дни беззаботного детства. Завтра свет нового дня увидит другая, преображенная таинственной магией любви Фьора.

Как и большинство ее современниц, Фьора знала, что вовсе не церковное благословение превращает девушку в женщину. Для этого необходимы супружеские отношения, слияние двух тел, которое может поначалу оказаться очень болезненным, особенно если любовный акт совершается грубо. Фьора поняла это из рассказов о недавнем разграблении, которому подвергли Вольтерру и Прато флорентийские наемники. Но девушка не ожидала ничего подобного со стороны человека, который ее любил и которому она готова была с радостью ответить на любовь. Ведь он сумел завоевать ее одним лишь поцелуем.

Бесшумное появление Леонарды вывело Фьору из задумчивости. Воспитательница принесла с собой покрывало и шуршащую накидку с капюшоном, которая полностью скрыла блестящее белое платье.

– Пора! – сказала она. – Идемте! Нас ждут…

Внезапно она взяла Фьору за плечи и нежно поцеловала:

– Надеюсь, что вы будете счастливы, моя голубка, и счастливы надолго.

– Я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! – совершенно искренне сказала Фьора. – Ведь у мессира Филиппа есть все для того, чтобы сделать свою жену счастливой!

– Разумеется, но он солдат, и этим все сказано. Вам суждены долгие разлуки…

– Тем горячее будут наши встречи! А теперь пора! Ведь нас ждут.

Леонарда ничего не ответила и лишь распахнула дверь перед этим так хорошо, казалось бы, знакомым ей ребенком, который теперь менялся прямо на глазах. Решительно, предстоящее бракосочетание нравилось ей все меньше и меньше, но не в ее силах повернуть события вспять.

Под портиком у входа стояли в ожидании четыре одетые в черное фигуры: Бельтрами, Филипп, его приятель Прам и нотариус Буенавентура. Когда женщины подошли, Бельтрами взял Фьору за руку и повел ее по погруженному в сумерки саду к воротам. Ночь оказалась достаточно светлой, чтобы передвигаться, не боясь подвернуть ногу. Поэтому было решено не брать с собой факелов.

Добравшись до границы усадьбы, путники свернули на тропинку, поднимавшуюся к монастырю. Сюда не доносилось ни звука. Окрестные поля были безмолвны, казалось, они затаили дыхание и к чему-то настороженно прислушиваются. Не пролетали птицы, не лаяли собаки, не шуршали в траве мыши. Скрытые под темными плащами фигуры были похожи на вереницу призраков… Фьора двигалась как будто во сне…

Как во сне она увидела дверь, отворившуюся в маленькую часовенку, освещенную лишь толстой свечой в серебряном подсвечнике, поставленном на пол, да двумя маленькими свечками по обе стороны от алтаря. О торжественности момента свидетельствовали только красивые священные сосуды из серебра да расшитая золотом риза священника, блестевшая ярче, чем платье невесты.

Словно во сне Фьора наблюдала, как совершается обряд, протягивала руку, чтобы Филипп надел ей на палец массивное золотое кольцо. Тишину, окутавшую монастырь, нарушали лишь слова священника да всхлипывания Леонарды, которая не смогла сдержать слез.

Ощущение реальности происходящего вернулось к Фьоре только дома, куда довел ее из церкви Филипп. Она окончательно пришла в себя, увидев прямо перед собой искаженное страданием лицо Франческо Бельтрами, когда по привычке подставила ему лоб для поцелуя, прежде чем в сопровождении Леонарды и Хатун подняться в спальню, приготовленную для первой брачной ночи…

Смертельно побледневшее лицо Бельтрами напоминало лицо мученика: настала минута, когда дочь покидает его не для того, чтобы, как обычно, подняться в свою девичью спальню, а чтобы разделить ложе с мужчиной. Но какие физические мучения могли сравниться с душевными муками? К чувству унижения, вызванному необходимостью уступить шантажу, прибавилась жгучая ревность. Внезапно Франческо захотелось убить соблазнителя, которому понадобилось лишь мгновение, чтобы покорить сердце Фьоры, и который, как хозяин, войдет теперь в ее спальню и завладеет ее телом…

Будучи по природе человеком честным, Бельтрами не мог не спросить самого себя: все ли отцы в подобных обстоятельствах испытывают такое чувство невыносимой утраты, такую мучительную боль? Вспоминая свадьбы, на которых ему довелось присутствовать, он вынужден был ответить отрицательно. Франческо устыдился своих мыслей, образов, рожденных воспаленным воображением. Если бы Фьора была его родной дочерью, он бы не знал подобных мучений. Но между ними не существует кровного родства, поэтому он и ведет себя, как мужчина, у которого отняли любимую женщину. Ему вдруг показалось, что он во второй раз теряет Марию…

Обычно такой воздержанный, в эту ночь Бельтрами изменил своей привычке и выпил больше, чем следовало. Он с нетерпением ждал утра, которое рассеет ночные кошмары, освободит его от ненавистного бургундца и навсегда вернет ему Фьору. Франческо с горечью сознавал, что именно последнее обстоятельство и побудило его принять дерзкое предложение де Селонже. Граф имеет право лишь на одну ночь, а у него в запасе останется вся жизнь. Едва ли такое было бы возможным, если бы мужем Фьоры стал флорентиец.

А в это время в просторной, украшенной цветочными гирляндами спальне, с теплым, пропитанным духами воздухом, Леонарда и Хатун готовили Фьору к ночи. Женщины расплели уложенные в сложную прическу косы и долго расчесывали длинные волосы расческой и щеткой, пока они не стали такими же мягкими и блестящими, как шелк. Затем они сняли с новобрачной украшения, освободили от роскошного платья, белья и медленными движениями втерли в ее тело быстро впитывающееся, пахнущее лесом и свежескошенной травой масло. Взяв обнаженную Фьору за руки, женщины подвели ее к широкой, покрытой пурпурным бархатом кровати с балдахином, которая, подобно огромному жертвеннику, занимала всю середину комнаты.

Они уложили новобрачную под шелковые, специально согретые простыни. Ее голова покоилась на подушке в ореоле темных блестящих кудрей. Затем Леонарда зажгла ночник у изголовья и поцеловала Фьору в лоб. Прежде чем выйти, воспитательница задернула полог кровати.

Звуки лютни, на которой наигрывала Хатун, замерли в отдалении, и Фьора, с трудом сдерживая бешеное биение сердца, осталась одна в освещенной красноватым светом ночника комнате…

Но ожидание было недолгим: слегка скрипнула дверь, послышались приглушенные ковром шаги и шорох раздвигаемого полога. Фьора инстинктивно зажмурилась, но, опомнившись, вновь широко открыла глаза, не желая упустить ни одной детали этой необыкновенной ночи.

Она увидела Филиппа. Стоя рядом с кроватью, он обеими руками поддерживал края бархатного полога. На его смуглом лице выделялись лишь горящие страстью глаза. На нем ничего не было, кроме коротких кальсон. Дрожащий свет ночника еще рельефнее подчеркивал мощную мускулатуру его стройных бедер, покрытой золотистыми волосами груди, плеч.

Завороженная, Фьора не в силах была оторвать от Филиппа глаз: он казался ей еще красивее, чем статуя Гермеса, которой так гордился Лоренцо де Медичи. Но вот он схватил и резким движением сдернул простыни и покрывало… Фьора почувствовала, как у нее запылали щеки. Она закрыла глаза, ожидая, что он заговорит, скажет ей хоть слово, но Филипп не торопился. Он взял ночник и поднял его над нервно напрягшимся телом девушки. Заметив, что она дрожит, Филипп улыбнулся:

– Чего ты испугалась? Разве зеркало никогда не говорило тебе, что ты красива?.. Так красива!.. Так нежна!..

Филипп отставил ночник и, упав на колени, прильнул губами к округлому животу Фьоры. По телу девушки пробежала дрожь. Почувствовав это, он тихонько рассмеялся.

– Отличный инструмент, – пробормотал он, лаская трепещущую девичью грудь, – какую прекрасную любовную мелодию я мог бы извлечь из него…

Не вставая с колен, Филипп покрыл поцелуями все ее тело, нежно прикасаясь языком к розовым кончикам груди; его руки тем временем исследовали плавный изгиб бедер, шелковистую поверхность плоского живота. Следуя за руками, губы Филиппа спускались все ниже и ниже, пока не достигли курчавых волос внизу живота.

Опьянев от ласк, широко раскрыв глаза, Фьора почти не осознавала происходящего. Все ее тело рвалось навстречу этому человеку, который действительно превратил его в музыкальный инструмент, извлекая из него то страстные вздохи, то нежные стоны…

Наконец Филипп покрыл ее своим телом, крепко сжал в объятиях и завладел ее ртом. Фьора так и таяла под его жадными поцелуями… Тело ее напряглось и выгнулось дугой, как бы пытаясь освободиться от давящего сверху груза. Но Филипп с легкостью подавил это сопротивление, и Фьора почувствовала, как он входит в нее.

Ощутив внезапную боль, она вскрикнула, но крик этот тотчас был заглушен поцелуем. Мгновение Филипп оставался неподвижным, затем, погрузив руки в блестящий водопад ее волос, он начал, сначала очень медленно и осторожно, свой любовный танец, ритму которого с удовольствием подчинилась Фьора… Мощная волна страсти подхватила их, и на ее гребне они достигли экстаза… Волна отхлынула, оставив любовников, обессилевших и задыхающихся, на измятом пляже простыней… Но Филипп не ослабил своих объятий…

Это неопытное, только что пробудившееся к любви существо заставило его заглянуть в потаенные глубины своей души и сделать потрясшее его открытие. Он думал, что любит Фьору так же, как прежде любил и других женщин. Но на этот раз охотник, похоже, попался в свои собственные сети и не имел ни малейшего желания от них освободиться.

Однако с рассветом ему придется это сделать. Раб данного обещания, Филипп должен будет уехать, покинуть жену, зная, что впредь ее больше не увидит, что их жизненные пути никогда не пересекутся. Бельтрами ни за что не согласится на изменение их контракта, особенно что касается его последнего пункта. Филипп понял это по тому полному ненависти взгляду, который купец бросил на него при прощании, когда он уже собирался подняться в спальню Фьоры…

– Я люблю тебя! – прошептал он, зарывшись лицом в ее волосы. – Ты никогда не узнаешь, до какой степени я тебя люблю…

– Почему же я этого никогда не узнаю? У нас впереди целая жизнь. Вполне достаточно, чтобы доказать свою любовь.

– Кто знает, что нас ждет впереди? Я уезжаю, а ты должна остаться, потому что я не могу взять тебя с собой.

– Так уж это невозможно?

– Ты же прекрасно понимаешь, что женщин не берут на войну.

– Может быть, они воевали бы не хуже мужчин? Я пошла бы на любой риск, только чтобы быть рядом с тобой.

– Выходит, я женился на молодой львице? – ответил Филипп, целуя жену. – Твои слова, любимая, лишь растравляют мои раны. Ты должна остаться… хотя бы для того, чтобы не подводить отца. Ведь великий Лоренцо именно потому так и злопамятен, что не обладает законным правом вершить власть. Я ничуть не обольщаюсь относительно его чувств к моему герцогу. Если Лоренцо узнает, что отец отдал тебя мне в жены, даже не спрося его мнения, то вас обоих ждут неприятности.

– В таком случае мне остается только ждать, – вздохнула Фьора. – Но даже неделя разлуки покажется мне непереносимой… Ты действительно должен уехать рано утром?..

– Да, я не могу задерживаться…

– Тогда не будем терять ни минуты времени, дарованного нам судьбой. Люби меня! Филипп, люби меня еще и еще, чтобы воспоминаний с избытком хватило на те дни и ночи, что мне придется прожить без тебя.

Филиппа не надо было уговаривать. В нем вновь проснулось желание. Но он сдерживал себя, боясь причинить боль юному существу, которое так безоглядно доверяло ему себя. Поэтому он слегка отодвинулся.

– Не надо спешить, моя милая… Ты так молода, так хрупка… Я боюсь причинить тебе боль!

– Ты никогда не сделаешь мне больно, потому что я сама тебя зову… Мне так нравится быть твоею…

Филипп смотрел на жену, не отрывая глаз, завороженный ее красотою… Неяркий свет ночника позолотил ее тело, подчеркнул нежную округлость груди, изящную линию бедер. Он долго любовался ее прекрасным, чистым лицом. Нежные губы Фьоры приоткрылись в ожидании, а глаза потемнели от страсти. Никогда прежде Филиппу не приходилось обладать такой красавицей. Со временем она расцветет еще пышнее, но не ему ею любоваться. При этой мысли сердце его сжалось.

– Ты этого хочешь? – спросил он внезапно охрипшим голосом. – Ты этого действительно хочешь?..

В ответ послышался совсем детский и одновременно такой волнующий смех Фьоры:

– Конечно, я этого хочу! Платон утверждает, что то, что доставляет удовольствие, полезно повторять два, а то и три раза!

Филипп онемел от удивления. В первую брачную ночь он меньше всего ожидал услышать упоминание о Платоне. Кто бы мог подумать, что такая хорошенькая, молоденькая девушка воспитана на произведениях греческих философов! А так как его собственные познания в античной литературе ограничивались «Комментариями» Цезаря, то Филипп почувствовал себя задетым…

– А что Платон говорил о любви? – спросил он, снова начиная ласкать нежную кожу Фьоры.

– Он… он не упоминает о ней совсем, – пролепетала она. – Но зато он пишет… «Отдай, и тебе возвратится сторицею!» И я… я навсегда отдаю тебе себя! И хочу, чтобы ты всецело принадлежал мне…

Тогда Филипп грубо взял ее, как взял бы любую женщину в захваченном и отданном на разграбление городе. Фьора кричала под ним, но он рукой зажал ей рот. Филипп чувствовал, что по ее лицу текут слезы, и, поняв, что причинил ей боль, не смог сдержать злорадства: ведь эта девушка, зачатая в грехе и воспитанная на еретической философии, несомненно послана ему самим дьяволом. Он хотел бы убить ее, чтобы освободиться от сети, которой она так незаметно опутала его душу. И вот его пальцы уже сжимаются на хрупкой шее девушки… Но тут Фьора открыла свои огромные, блестевшие от слез глаза и потянулась к нему припухшими от поцелуев губами…

– Филипп! – прошептала она. – Мой любимый, мой господин.

– Дьявол тебе господин! – прорычал Филипп. – Подобная красота не может быть угодна всевышнему…

Внезапно опомнившись, Фьора попыталась вырваться из объятий мужа.

– Если уж речь зашла о дьяволе, то это ты разбудил его во мне, – сказала она так горестно, что Филиппу стало стыдно.

Теперь Фьора плакала вовсе не от счастья. Одну за другой Филипп осушил губами слезинки на ее щеках, затем долго целовал дрожащий рот, пока вновь не пробудил в ней желание…

– Прости! – прошептал он наконец. – Ты просто свела меня с ума…

– В таком случае мы оба сумасшедшие, – сказала Фьора, успокоившись, и положила голову на плечо мужа.

Несмотря на усталость, ей не хотелось спать. Сколько угодно времени для сна останется после отъезда Филиппа, когда ее постель будет пустой и холодной…

– Я и не думала, что любовь может доставить такую радость, – вздохнула она. – Мне бы хотелось, чтобы тебе было со мной так же хорошо, как мне хорошо с тобой…

– Разве ты не чувствуешь, как я счастлив с тобой?

– Может быть… но иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь…

– Не надо так думать. Все дело в том, что ты слишком красива. Твоя красота просто пугает меня.

– Но почему? Ведь все, что я имею, принадлежит только тебе. Ах! Дорогой! Научи, как надо любить тебя…

– Порядочных женщин не учат подобным вещам, – ответил Филипп с напускной строгостью.

– К чему мне в такую ночь быть порядочной женщиной? У меня еще останется на это много времени. А сейчас я хочу чувствовать себя только твоей женой…

Растроганный этими словами, Филипп принялся добросовестно направлять первые шаги ученицы, но та оказалась достойной своего учителя, и скоро за пурпурным пологом, скрывающим любовников, установилась тишина, прерываемая лишь томными вздохами…

Еще три раза Филипп овладевал молодым, кажущимся ненасытным телом жены. Наконец сраженная усталостью, Фьоры провалилась в глубокий сон. Голова ее свесилась с подушки, а длинные, влажные от пота волосы волной упали на ковер. Тогда Филипп растянулся на простынях и, уткнувшись лицом в подушку, забылся крепким сном.

Но уже близился рассвет. В деревне пропел первый петух, и его крик был дружно подхвачен со всех сторон…

Дверь спальни тихонько отворилась, и на пороге появилась Леонарда. Женщина буквально застыла, потрясенная открывшейся глазам картиной: догоравший ночник едва освещал кроваво-красный альков и два распростертых, сращенных любовью тела. Обнаженная, застывшая в бесстыдной позе Фьора напоминала умершую вакханку. Леонарда нахмурила брови и, машинально перекрестившись, медленно двинулась к кровати, в которую она когда-то, сто лет тому назад, уложила невинную девушку…

Осторожно, стараясь не разбудить новобрачную, она приподняла ее и уложила поудобнее на кровать. Погруженная в глубокий сон, Фьора лишь пробормотала несколько бессвязных слов и улыбнулась, но, как только голова ее коснулась подушки, она сразу свернулась в клубочек, словно довольный котенок. Леонарда прикрыла молодую женщину и, обогнув кровать, подошла к Филиппу, осторожно потрясла его за плечо и тихо прошептала в самое ухо:

– Мессир, вставайте! Уже пора…

За долгие годы военной службы Филипп привык спать где придется и просыпаться по первому зову. Поэтому он сразу же повернулся и посмотрел на Леонарду совершенно осмысленным взглядом…

– Что такое? – проворчал он.

– Тише!.. Я говорю, что уже рассветает и ваши люди давно встали. Мессир де Прам завтракает.

– Уже?.. Зачем уезжать так рано?

– Вы сами знаете, зачем. Чтобы не привлечь внимания посторонних. Вы же договорились об этом с мессиром Франческо?..

– Да, действительно… но это было до…

И Филипп склонился к Фьоре, чтобы поцеловать ее, но Леонарда удержала его.

– Не будите ее! Так будет проще…

– Вы хотите, чтобы я уехал… не простившись с нею?

– Да. Так будет легче для нее, да и для вас тоже! Вы же не хотите, чтобы вам все время вспоминалось ее заплаканное лицо.

– Нет!.. Нет, вы правы…

Гибким движением, почти не опираясь на кровать, Филипп встал, широко зевнул и потянулся, ничуть не стесняясь своего обнаженного тела, на котором виднелись следы старых ран и свежие царапины, оставленные ногтями Фьоры. Прежде чем забрать одежду, в которой он вошел накануне в спальню, Филипп повернулся к кровати, чтобы в последний раз полюбоваться своей женой, которая лежала почти полностью прикрытая массой темных, спутанных кудрей… Усталая, с синевою под глазами, она показалась ему еще прекраснее, еще желаннее…

При мысли, что он видит Фьору последний раз, у Филиппа сжалось горло… Как было бы хорошо остаться с нею навсегда, но контракт, на подписании которого он настоял сам, давал ему право лишь на одну ночь. Быстро наклонившись, Филипп взял длинную прядь темных волос и поднес ее к губам.

– Прощай!.. – прошептал он. – Прощай, любимая!

Выпрямившись, Филипп заметил, что Леонарда, со странным выражением лица, протягивает ему ножницы… Он взял их с улыбкой, совершенно потрясшей пожилую даму. Невероятно, но этот человек, о котором она не могла сказать ни одного доброго слова, улыбался, как восторженный ребенок.

– Спасибо! – сказал Филипп.

Он отрезал прядку волос, подержал ее на ладони, затем, вернув ножницы Леонарде, взял свою одежду и, ни разу не обернувшись, вышел из комнаты. Оставшись наедине с Фьорой, воспитательница осторожно задернула полог кровати, чтобы утренние лучи солнца не разбудили спящую, и на цыпочках вышла вслед за Филиппом.

А в это время Бельтрами поджидал Селонже в просторном холле с вымощенным белой и черной мраморной плиткой полом. Он неподвижно стоял внизу у лестницы. Его волосы были еще влажны от холодной воды, которую пришлось вылить на голову, чтобы прогнать хмель. Налитыми кровью глазами Франческо наблюдал за тем, как уже полностью готовый к отъезду бургундец, в сапогах и теплом плаще, медленно спускается по ступенькам. Бельтрами с горечью заметил, что тот шел тяжелым шагом человека, которому вовсе не пришлось спать… Вероятно, он с толком провел единственную имевшуюся в его распоряжении ночь!

Внезапно Франческо почувствовал, как его охватывает безумная ярость. Ему захотелось все бросить и побежать в спальню. Его дорогая дочь, вероятно, лежит там измученная, униженная, рыдающая, больная от мысли, что долгие часы ей пришлось служить удовлетворению ненасытной похоти бургундца. Но тут он заметил спускающуюся вниз Леонарду и ценой невероятного усилия взял себя в руки. Самое главное, чтобы это грубое животное навсегда скрылось с их глаз! Окружив свою любимую заботой и лаской, он быстро заставит ее забыть пережитое.

Бельтрами постарался, чтобы голос его прозвучал твердо:

– Вы простились с ней?

– Нет… Она спит, и я не стал ее будить. Вы с ней попрощаетесь за меня… Вы скажете ей…

– Что еще? – грубо прервал его купец.

– Ничего! Все равно вы не знаете…

– Я ничего не собираюсь ей передавать! Напротив, я приложу все усилия, чтобы она поскорее вас забыла! Вы хотели одну ночь, и вы ее получили. А теперь вам остается лишь сдержать обещание и погибнуть на поле боя!

– Разве я это обещал? – высокомерно спросил Селонже.

– Мне кажется, да! Припомните-ка свои собственные слова: женитьба на моей дочери запятнает вашу честь и вам ничего не остается, как кровью смыть это бесчестье. Ведь ничего не изменилось?

– Нет, ничего не изменилось! Разве я смогу привезти к герцогскому двору жену, как две капли воды похожую на свою мать, казненную за кровосмешение и прелюбодеяние? Нет! Ничего не изменилось. Но вы не можете даже вообразить, как я об этом сожалею!

– Как видно, ночь не показалась вам слишком длинной? – насмешливо спросил Бельтрами. – Быть может, вы надеетесь на новое приглашение?

С минуту Филипп молча разглядывал флорейтийца. Внезапно он понял, как этот человек должен страдать от того, что вынужден был отдать ему Фьору. Он догадался, какие темные чувства всколыхнула в душе Бельтрами их странная свадьба. Франческо наверняка обнаружил, что его отцовские чувства оказались совсем не такими, какими он их себе представлял. И раздражение Филиппа внезапно сменилось жалостью:

– Не бойтесь! Я не собираюсь возвращаться. Знайте, что всего за несколько часов я испытал такое счастье, что воспоминания о нем хватит мне до конца жизни. Я никогда не забуду эту ночь… надеюсь, что и Фьора ее не скоро забудет! А теперь прощайте, мессир Бельтрами! Берегите ее!

С этими словами Филипп направился к двери, на ходу натягивая толстые кожаные перчатки, которые он обычно носил за поясом. Но Бельтрами остановил его, протягивая запечатанный пергаментный свиток.

– Минутку, граф! Вы забыли главное. Вот плата за пресловутое пятно, так замаравшее вашу честь.

Филипп побледнел и хотел было отказаться. Он заметно колебался:

– Я бы охотно швырнул вам в лицо это заемное письмо, – прорычал он. – Но монсеньор Карл слишком нуждается в деньгах. Однако не беспокойтесь. Вы будете вознаграждены сторицею. Ведь когда я умру, жена унаследует все мое состояние.

Филипп раздраженно вырвал свиток из рук Бельтрами, сунул его под камзол и чуть ли не бегом выскочил из комнаты, сопровождаемый смехом купца. Пройдя садом, чуть серевшим в предрассветной дымке, Селонже присоединился к поджидавшим его спутникам.

Стоя на лестничной площадке, где ее застала недавняя ссора между мужчинами, Леонарда быстро перекрестилась, прислушиваясь к удаляющимся шагам странного человека, которого получила в мужья Фьора. Услышанное многое ей объяснило. Теперь-то ей стало понятно, почему брачный контракт бросил ее воспитанницу в объятия совершенно незнакомого человека.

Леонарда медленно преодолела последние ступени и подошла к Бельтрами, который, стоя на пороге дома, грозил кулаком в сторону опустевшего сада.

– Так он знал? – спросила она тихо.

Франческо, забывший о присутствии Леонарды, вздрогнул и молча взглянул на нее. Его рука бессильно опустилась. Пожав плечами, он вздохнул и произнес:

– Вы полагаете, что я отдал бы ему Фьору, если бы не это? Лоренцо де Медичи отказал герцогу Бургундскому в займе. Рука моей дочери… и ее приданое – вот цена его молчания. Как видите, он не продешевил!

– Чтобы человек его звания унизился до такого гнусного торга? В это верится с трудом. Селонже всегда слыли за людей суровых, неуступчивых, но их верность слову, честность никогда не вызывали сомнений. Да и ради чего им ронять свое достоинство? Ради денег? Но они всегда находились в милости у герцога и не имели недостатка ни в чем…

– Это единственное, что его оправдывает: он добивался денег не для себя. Вы же слышали его слова? Слава богу, он уехал, и на сей раз навсегда! Мы никогда его больше не увидим!

– Никогда? Разве он намерен бросить молодую жену, в которую, по всей видимости, сильно влюблен?..

– Нет, но он решил искать смерти на войне. Филипп любит Фьору, по крайней мере на словах. Может быть, это и правда. Но он считает, что женитьба на дочери опозоренных родителей запятнает его родовую честь.

– Он женился на дочери одного из самых уважаемых граждан Флоренции. Хоть он и Селонже, но ему не приходится краснеть за такое родство. Никто в нашем городе и слыхом не слыхивал ни о каких де Бревай…

– Разумеется, но Селонже заладил свое: такой позор невозможно пережить.

– А откуда он все узнал?..

– Понятия не имею. Утверждает, что был поражен семейным сходством… Молодые де Бревай, сестра и брат, очень походили друг на друга. А дочь – живой их портрет. Теперь же, донна Леонарда, прошу вас, не будем больше говорить об этом человеке. Мне бы хотелось как можно скорее забыть о нем.

– Вы полагаете, что Фьора забудет его с такой же легкостью? Он сумел покорить ее сердце, иначе она бы не отдалась ему так беззаветно. И я готова поклясться, что ваша дочь принадлежит к категории однолюбов. Она же будет страдать…

– Но не сейчас! Она знает, что муж должен присоединиться к армии герцога под Нейсе, и готова его ждать. Вот его смерть действительно явится для нее ударом. Надеюсь только, что ждать ее придется недолго: боль утраты, без сомнения, будет острой, но и она пройдет.

– Ожидание может затянуться, – покачала головой Леонарда. – Из страха погубить свою бессмертную душу, а может быть, и честь, рыцарь не станет кончать жизнь самоубийством. Следовательно, ему придется найти более сильного противника, чтобы погибнуть в честном бою. А если верить рассказам его оруженосца, найти такого противника будет нелегко…Месcир Франческо, вы заключили очень странный контракт! Всевышний может помешать его выполнению…

– Поживем – увидим! А сейчас будем радоваться тому, что Фьора навсегда останется с нами. И мы по-прежнему будем холить и лелеять ее.

– Разве она никогда не сможет носить имени своего мужа?

– Разумеется, сможет! Как только изменится политическая ситуация и не надо будет опасаться гнева Лоренцо, мы сразу же объявим о браке.

– А если это удастся сделать одновременно с объявлением о смерти мужа, то будет еще лучше, не правда ли? – с горечью спросила Леонарда.

Она вдруг поняла, что если бы Филипп не предъявил права на первую брачную ночь, то Бельтрами вполне бы устроила их постыдная сделка. Напрашивался вывод: даже лучший из лучших подчас способен вести себя как безжалостный эгоист. Конечно, прошлой ночью, когда Фьоре пришлось делить ложе с мужчиной, Бельтрами, наверное, пережил все муки ада. Но теперь он думает только о счастье всегда видеть дочь рядом с собой…

– Действительно, как прекрасно все устроилось! – вздохнула Леонарда. – Но мне пора идти в спальню к Фьоре, чтобы быть рядом, когда она проснется. Сдается мне, что, в отличие от вас, это утро вовсе не покажется ей приятным…

Леонарда с трудом сдерживала гнев. Сколькими слезами придется заплатить ее девочке за счастье, которое продолжалось лишь три дня и одну ночь. Неужели Бельтрами не понимает, что, познав плотскую любовь, его дочь никогда не станет прежней Фьорой? А если родится ребенок?

«Не дай бог! – подумала про себя Леонарда. – Став матерью, Фьора никогда не сможет забыть свое мимолетное супружество. А забвение – это лучшее из того, что можно ей пожелать».

Медленными шагами, стараясь не шуметь, Леонарда снова вошла в спальню. Фьора продолжала спать. Воспитательница придвинула к кровати стул и села, ожидая ее пробуждения. Она не хотела, чтобы Фьора проснулась одна в пустой комнате.

И действительно, едва открыв глаза, Фьора сразу же увидела перед собой знакомое лицо и широко улыбнулась:

– Вы здесь? Неужели так поздно?

– Скоро пробьет двенадцать. Хорошо выспалась?

Но взгляд Фьоры уже обратился ко вдруг ставшей слишком широкой кровати, которая хранила еще отпечаток другого тела…

– Филипп!.. Где он?

Леонарда поднялась со стула и пересела на краешек кровати, поближе к Фьоре.

– Он уехал, – ответила она как можно спокойнее, заметив, что глаза Фьоры, минуту назад еще затуманенные сном, вдруг вспыхнули и широко открылись.

– Уехал?.. Но не для того, чтобы…

– Чтобы присоединиться к герцогу Бургундскому. Он покинул наш дом…

– И вы не разбудили меня?

Никогда еще Фьора не смотрела на своего старого друга с таким гневом.

– Он не велел вас будить. Думаю, он боялся, что расставание будет очень тяжелым. На прощание он захватил прядь ваших волос.

– Неужели необходимо было уезжать в такую рань? Он мог бы задержаться, хоть на несколько часов. Нам было так хорошо вместе!.. Может быть, он не успел еще далеко отъехать?..

Фьора вскочила с постели и, как была нагишом, подбежала к окну и широко распахнула его. Небо было затянуто серыми тучами, и с самого утра на землю сеял мелкий холодный дождь. Но Фьора, казалось, ничего вокруг не замечала.

– Филипп! – изо всех сил закричала она. – Филипп! Вернись!

Услыхав ее крики, Бельтрами, который прогуливался по саду, чтобы окончательно стряхнуть с себя воспоминания о проклятой ночи, поднял голову, да так и застыл, потрясенный необычайным зрелищем: обнаженная, с растрепанными волосами женщина, бросающая во все стороны отчаянные призывы… Женщина, которая не была, просто не могла быть его дочерью. Фьора с ее чистым, мелодичным голосом не способна издавать звуки, напоминающие хриплое рычание львицы, зовущей к себе самца…

Крики все не утихали, бесстыдная, сводящая с ума картина все стояла перед глазами. Тогда, зажав руками уши, чтобы ничего не слышать, несчастный, не разбирая дороги, кинулся через голый зимний сад к ненадежному, но укромному убежищу: маленькому каменному гроту с фонтаном в виде головы льва. И там, бросившись прямо на мокрую землю, Франческо Бельтрами оплакал утраченные иллюзии. Чужестранец потребовал всего одну ночь, и этой ночи ему хватило для того, чтобы превратить Фьору в совершенно незнакомую, «свою» женщину. В ней ничего не осталось от прежней горячо любимой девочки…

Глава 5

Иеронима

– Фьора, ты очень изменилась… Мы часто видимся, и с каждой новой встречей это все заметнее. Хотелось бы знать, что с тобой произошло.

Фьора улыбнулась подруге. Миловидное личико Кьяры действительно приняло столь необычное для него озабоченное выражение.

– В чем же ты видишь эти перемены?

– Ты стала меньше смеяться; в разговоре я часто замечаю, что мысли твои где-то далеко. Ты или пропускаешь мои вопросы мимо ушей, или отвечаешь на них невпопад… Но кое-что настораживает меня еще больше…

– Еще больше? Господи, ты о чем?

– Позавчера, у баптистерия, когда мы слушали исполнителя баллад, Джулиано де Медичи подошел нас поприветствовать. Раньше при его появлении ты краснела, как мак. На этот же раз ты на него едва взглянула. Я думаю, он обиделся…

– Ничего страшного, переживет. Зачем ему всеобщее внимание и восхищение, когда он занят одной Симонеттой?

– Так вот как ты заговорила! Ты его больше не любишь?

– А разве я его любила? – искренне удивилась Фьора. – Не спорю… он мне нравился. Но теперь он стал мне нравиться меньше… значительно меньше…

И, оставив ошеломленную таким признанием Кьяру, Фьора сделала несколько шагов по направлению к невысокой каменной стене, за которой открывалась вся панорама города и его окрестностей. В сопровождении Хатун и обеих воспитательниц подруги отправились верхом к церкви Сан-Миньято. Обычно они совершали такую прогулку ранней весной, чтобы набрать цветущих веток боярышника и фиалок, в изобилии растущих здесь. Девушки утверждали, что в этом святом месте растения цветут особенно пышно. К тому же с холма открывается прекрасный вид на город, который сам, казалось, распустился, как волшебный цветок.

Как хотелось бы Фьоре совершить традиционную весеннюю прогулку вместе с Филиппом, полюбоваться серебристой лентой Арно, перетянутой многочисленными мостами, готовыми вот-вот рухнуть под тяжестью облепивших их лавчонок, нагромождением красных черепичных крыш и белых стен. На фоне этого пестрого ковра подлинными драгоценностями казались коралловая бусина купола Дуомо, неувядающая серебряная лилия над дворцом Сеньории, сердоликовые сторожевые башни со стрельчатыми бойницами, украшенные цветным мрамором колокольни, похожие издали на нарядные пасхальные свечи. И везде, насколько хватает глаз, – свежая зелень садов, в которых уже буйно цветут сирень и глициния, лавр и камелия. Нигде в мире весна не бывает такой нарядной, как во Флоренции… Как сладко любоваться весной, чувствуя, что твою ладонь сжимает сильная рука мужа… А вечером, когда догорает закат, предвещая наступление ночи любви, как тогда, во Фьезоле, они возвратились бы домой… Но Филипп далеко, в сотнях лье от ее объятий. Ей даже неизвестно, где его искать…

Вот уже два месяца, как Филипп покинул виллу Бельтрами, два месяца, которые показались Фьоре двумя веками. Никогда еще время не тянулось для нее так медленно. После отъезда мужа Фьора провела три дня, закрывшись в своей спальне. Она не желала спускаться вниз, не желала ни с кем разговаривать, кроме Хатун, которая приносила ей еду. Она даже не давала сменить простыни, на которых ее любил Филипп.

Фьора согласилась выйти из комнаты лишь после того, как Леонарда сообщила ей, что отец собирается ехать в Венецию. Фьора не могла не поцеловать его на прощание.

Когда Бельтрами повернулся к дочери, ее поразило его бледное лицо и грустные глаза. Она в первый раз видела отца таким встревоженным и устыдилась своего эгоизма. Вправе ли она наказывать отца за то, что потеряла свое счастье? Тогда, уступив порыву дочерней нежности, Фьора бросилась к нему на шею, и они долго стояли, обнявшись и обливаясь слезами. Горе, хотя у каждого оно было свое, все же сблизило их…

– Ты так сильно его любишь? – спросил Бельтрами тихим, бесцветным голосом. – Ты любишь его до такой степени… что больше не в силах любить меня?

– Не любить тебя? Ах, отец, как ты мог поверить в такое? Никто и никогда не сможет занять в моем сердце место, которое принадлежит тебе. С ним все по-другому… он же мой муж. Это – две разные вещи. Я прошу у тебя прощения за эти три дня, но я просто не хотела, чтобы ты видел, как я плачу…

– Но, Фьора, ты и сейчас плачешь… и я тоже. Поверь, что горе покажется не таким тяжелым, если разделить его с близким человеком.

– Именно поэтому ты и уезжаешь? Чтобы лучше его разделить? Или тебе просто хочется меня наказать?

– Нет. Все дело в том, что Лоренцо Медичи, узнав о нашей дружбе с Бернардо Бембо, попросил меня съездить на несколько дней в Венецию. Только не спрашивай меня зачем…

Он действительно не смог бы ей этого сказать. Ведь и поездка служила лишь предлогом для того, чтобы немного побыть вдали от Фьоры, чтобы снова стать самим собой, чтобы ее проницательный взгляд не смог бы ни о чем догадаться. Франческо было необходимо время, чтобы привыкнуть к этой новой Фьоре, которую он впервые увидел в окне в то ужасное утро: горячая, страстная женщина, душой и телом преданная другому…

Со своей стороны молодая женщина про себя не могла не радоваться предстоящей разлуке. Она догадывалась, что отец был недоволен ее браком. Ему не понравится целыми днями слушать, как Фьора поет дифирамбы своему слишком безукоризненному супругу.

Бельтрами уехал, и Фьора, как он того хотел, возвратилась во дворец на берегу Арно. Обретя в лице Хатун и Леонарды благодарных слушательниц, она могла вволю наговориться о своей любви к Филиппу. Затем пришло успокоение. После мучительных воспоминаний и горьких сожалений о промелькнувшем счастье Фьоре ничего не оставалось, как жить ожиданием Филиппа или хотя бы весточки от него.

Она проводила томительные часы у себя в комнате или в саду, слушая негромкое пение Хатун и любуясь массивным золотым перстнем, на котором был выгравирован герб Селонже. В час свадьбы Филипп надел ей его, но кольцо оказалось слишком широким для тонкого пальчика Фьоры. Было бы слишком неосмотрительным отдать его в переделку к ювелиру и тем более надевать на людях. Поэтому молодая женщина повесила кольцо на изящную золотую цепочку, чтобы носить его под платьем. Фьора любила, прижимая руку к груди, ощущать его неизменное присутствие.

Когда Франческо вернулся из поездки, дочь с безмятежным видом подставила ему лоб для поцелуя, и жизнь в доме Бельтрами потекла по-прежнему. Только Леонарда облегченно вздохнула, когда месяц спустя стало ясно, что ее воспитанница, к счастью, не собирается стать матерью…

Кьяра внимательно посмотрела на свою задумчивую подругу. Ей самой также было необходимо собраться с мыслями. Она воспользовалась паузой, чтобы сорвать несколько фиалок, затем, видя, что молчание затянулось, девушка бросила взгляд на Леонарду и Коломбу, которые, устроившись под пинией, безостановочно болтали, в то время как их пальцы были заняты вышиванием. Кьяра повернулась и взяла подругу под руку.

– Может быть, хватит мечтать? – весело спросила она. – Ты так залюбовалась нашим городом, как будто видишь его в последний раз.

– Тебе следовало бы сказать в первый раз. Мы часто и раньше приезжали сюда весной, но сегодня Флоренция просто очаровала меня. Даже крепостные стены и сторожевые башни не нарушают картины общего цветения. Мне бы хотелось…

– Прийти сюда с кем-нибудь другим, а не со старой подругой? Я подумала вот о чем: ты больше не влюблена в Джулиано потому, что влюбилась в другого… в того, кто сейчас далеко! Спорю, что это Филипп де Селонже!

Не ожидая услышать это имя, хотя отныне оно и принадлежало ей самой, Фьора вздрогнула и покраснела.

– Говори, пожалуйста, потише! Или еще лучше – помолчи!

– Неужели это так серьезно? – сочувственно спросила Кьяра. – Извини меня! Я думала, что речь идет о мимолетном увлечении, как уже было с Джулиано. Ты надеешься, что вы когда-нибудь еще встретитесь?

– Я верю в это, – ответила Фьора с улыбкой, адресуясь скорее к своим собственным мыслям, чем к подруге. – А теперь поговорим о чем-нибудь другом!.. Кстати, не пора ли нам возвращаться? Мы набрали столько цветов, что ими можно украсить две, а то и три церкви!

По обыкновению подруги каждый год относили свой душистый дар в церковь Санта-Мария дель Фьоре, присовокупляя к нему щедрые пожертвования на детей из неимущих семей, о которых заботились священники. Они уже собирались присоединиться к Леонарде и Коломбе, которые собирали вещи, когда Фьора внезапно удержала подругу.

– Подожди! – произнесла она каким-то сдавленным голосом.

– Что случилось? Тебе плохо?

– Нет… нет, но у меня такое странное чувство… Недавно ты сказала, что я смотрю на город так, будто вижу его в последний раз…

– Действительно, но это лишь шутка… Я так сказала потому, что ты смотрела с такой жадностью, как будто хотела глазами впитать всю Флоренцию. Но ты же ответила мне…

– Я помню… но теперь я задаю себе вопрос, а не была ли ты права? Какое-то чувство мне подсказывает, что… что я больше никогда сюда не вернусь!

– Какие глупости! Ты все не можешь забыть предсказания греческого лекаря?

– Нет. Клянусь, что нет… я вовсе не думала о нем… меня охватило предчувствие… вдруг показалось, что Флоренция стала мне враждебной… отталкивает меня, меня, которая так ее любит!

– Ты полагаешь, что Флоренция обиделась на то, что ты посмела влюбиться в чужестранца, отвергнув поклонников из числа ее сыновей? Выбрось из головы подобные мысли! Последнее время ты живешь затворницей. Пойди на какой-нибудь бал, блистай там, веселись, пусть тебя пригласит на танец сам великий Лоренцо! Взгляни-ка! Вот то, что тебе нужно!

И действительно, у церковной паперти показалась веселая кавалькада молодых людей во главе с Лукой Торнабуони.

– Я был уверен, что найду вас здесь! – воскликнул он, слезая с коня и снимая с головы капюшон. – Ведь именно в этот день вы приходите сюда, чтобы собрать цветы для Мадонны.

– И вы решили нам помочь? – смеясь, спросила Кьяра.

– Отвезти все это? Разумеется. Мы также проводим вас до Дуомо, чтобы присоединить свои молитвы к вашим!

– Какой вы набожный, мессир Лука! – заметила подошедшая Леонарда. – Я всегда считала вас верным учеником Платона, а вы вдруг заговорили о Мадонне. Можно подумать, что вы собираетесь уйти в монастырь!

– У меня и в мыслях не было ничего подобного. Можно изучать Платона и не забывать о молитвах. Мне кажется, – добавил он, нежно глядя на Фьору, – что мои мольбы быстрее дойдут до Мадонны, если я буду молиться рядом с одной молодой особой…

Лука ожидал, что Фьора хотя бы улыбнется, но она поспешно отвела глаза, смущенная образами, которые воскресили в ее памяти слова молодого человека. Тогда, решив, что он был слишком дерзок, Лука взял под уздцы лошадь Фьоры и помог девушке подняться в седло.

– Фьора, сегодня я все говорю невпопад, – тихо произнес он, стараясь встретиться с ней взглядом, – но, умоляю, разрешите прислать моего отца для переговоров с вашим. Я знаю, что мессир Бельтрами считает, что вы еще слишком молоды, но, по крайней мере, мы были бы помолвлены… Я готов ждать столько, сколько вы скажете! Это совсем нетрудно, когда знаешь, что можно надеяться!..

Фьора в первый раз взглянула на юношу почти с нежностью. Она, которая жила лишь надеждой… как никто другой могла понять, какие чувства испытывает Лука. Но Фьора не имела права оставить ему хоть малейшую надежду.

– Не говорите мне больше об этом, Лука. Со мной вы только понапрасну теряете свое время и растрачиваете свои чувства. Я не покину отца, и я…

– …и вы меня не любите! Видите, я закончил фразу за вас. Я произнес то, что не осмелились произнести вы сами. Вы не любите меня сейчас, но со временем обязательно полюбите. Ладно! Ни слова больше! Весною так хорошо! Не лишайте меня возможности хоть немного помечтать!

Лука вскочил в седло, и всадники, нагруженные букетами фиалок и душистыми ветками боярышника, стали спускаться к городу. Один из юношей запел романс, посвященный весне. Остальные дружно подхватили припев. Послышались шутки и смех. Но Фьора так и не смогла принять участия в общем веселье.

По мере приближения к городу тоска, охватившая ее в Сан-Миньято, все росла. К ней прибавилось предчувствие неминуемой беды. Суеверная, как и все флорентийки, она сразу же подумала о Филиппе, который, находясь на войне, постоянно подвергался риску. Может быть, сердце предупреждает ее, что над мужем нависла смертельная опасность?..

Веселье окружающих стало ей непереносимо, поэтому, как только всадники миновали мост Понто Веккьо, на котором в этот час мясники уже закрывали свои лавки, Фьора, сославшись на недомогание, вместе с Хатун и Леонардой повернула домой, не дав Кьяре последовать за ними – пусть хоть одна из них отвезет цветы в церковь! Фьора не смогла бы объяснить и самой себе, почему она так торопится домой. В спешке она едва ответила на веселое приветствие лодочника Джан Баттиста ди Ринальди, некогда спасенного Бельтрами от разорения. Сама Фьора являлась крестной одного из его ребятишек.

– Не обижайтесь на нее, – крикнула Леонарда, стараясь сгладить неприятное впечатление от невежливости Фьоры, которая могла бы быть расценена как оскорбление. – Донна Фьора плохо себя чувствует, и я везу ее домой.

– Пусть господь благословит ее и вернет ей здоровье. Сегодня вечером мы всей семьей помолимся за нее!

– Как бы там ни было, а несколько молитв нам бы не помешали, – пробормотала Леонарда, бросая на Фьору встревоженный взгляд. – Что с вами, дитя мое? Вы действительно плохо себя чувствуете? Вы очень бледны…

– Да… нет… я сама не знаю. Но мне непременно надо вернуться. Я хочу видеть отца!

– Вы беспокоитесь только потому, что утром он сказал, что чувствует себя усталым? Думаю, что вы зря волнуетесь…

Фьора ничего не ответила. Да и зачем? Если рассказать об ужасном предчувствии, то Леонарда с ее здравым смыслом постарается во что бы то ни стало ее переубедить. Впрочем, они уже у дома…

– Кажется, ваш отец принимает посетителей! – заметила Леонарда, указывая на мула в изящной красной сбруе, который вместе с двумя более скромными собратьями покорно стоял у коновязи. – Господи! Да это же выезд вашей кузины Иеронимы! Что ей, интересно, понадобилось? Ее визит не сулит ничего хорошего, – добавила воспитательница, вспомнив, как Иеронима угрожала Фьоре во время сцены, разыгравшейся в лавке аптекаря Ландуччи.

– Вы правы, – ответила Фьора, – но мы сейчас все узнаем сами.

Спешившись, Фьора бросила повод подбежавшему слуге и быстрыми шагами пересекла внутренний дворик, где действительно в ожидании хозяйки находились камеристка и лакей Иеронимы. Фьора бегом поднялась по лестнице и почти столкнулась со старым Ринальдо, доверенным человеком Бельтрами, служившим еще старому хозяину.

– Где отец? – спросила она.

– В органном зале, донна Фьора, но он не один.

– Мне известно, кто у него. Спасибо, Ринальдо!.. – с удивлением сказала молодая женщина, так как хорошо знала, что Бельтрами чаще всего выбирал именно этот зал для уединения.

Еще ребенком он выучился играть на органе и теперь время от времени закрывался в этом просторном зале с расписанными фресками стенами и высоким потолком, чья акустика не уступала церковной. Странно, что хозяин принимал в нем малосимпатичную ему посетительницу, но, может быть, ее неожиданный визит просто застал его врасплох?

Подходя к двери, Фьора услышала громкие голоса и замедлила шаг. Бельтрами, вероятно, будет недоволен, если дочь появится в разгар его спора с Иеронимой… Тогда очень осторожно молодая женщина приоткрыла дверь и сразу же услышала звенящий от ярости голос отца:

– Никогда, слышишь ты, никогда я не отдам дочь в жены твоему сыну! Я от всего сердца жалею этого юношу, ведь он не виноват в своем физическом уродстве. Но нельзя же требовать от молодой и красивой женщины, чтобы она всю жизнь провела подле такого мужа, как он…

– Из-за того, что он хром и уродлив? Но, по крайней мере, мой Пьетро сын честных родителей, он не незаконнорожденный, как некоторые!

– Никому еще не приходило в голову ставить в вину Фьоре ее внебрачное рождение, хотя все о нем знают!

– Ну конечно… но знают далеко не все…

В наступившей тишине Фьора, казалось, различала ставшее вдруг неровным дыхание отца. Она порывалась войти, но была не в состоянии сдвинуться с места, скованная любопытством, смешанным с изрядной долей страха…

Наконец Бельтрами перевел дыхание и с вызовом спросил:

– Что все это значит?

– Тебе действительно нужны мои объяснения? Франческо, ты побледнел, следовательно, прекрасно понял, на что я намекаю! Ты мне не веришь? Пожимаешь плечами?.. Ну что ж: я могу выразиться и яснее. Наша дорогая Фьора, которую ты воспитал как принцессу, вовсе не твоя дочь. У тебя ведь никогда не было романа с чужестранкой. Она плод кровосмесительной и прелюбодейственной связи, дочь родителей, которых бургундское правосудие за их преступления приговорило к смерти. А ты подобрал ее в грязи…

Фьоре почудилось, что на нее обрушились стены. Она покачнулась и, стараясь удержаться на ногах, инстинктивно ухватилась за драпировки, а затем оперлась на спинку стула. Полный ненависти голос Иеронимы еще стоял в ее ушах. Однако Бельтрами сохранял спокойствие:

– И у тебя, разумеется, имеются доказательства?

– У меня есть даже… свидетель. Этот человек мне подтвердит свои слова.

Теперь Бельтрами начинал понимать… Обладая острым умом, он быстро произвел необходимые сопоставления и пришел к определенным выводам. Большую часть времени Иеронима проводила в Монтуги, имении своего свекра. По соседству с ним находились и земли Бельтрами, управлять которыми было поручено Марино. Управляющий пользовался полным доверием своего хозяина, но никогда не одобрял удочерения Фьоры. Бельтрами надеялся, что клятва, произнесенная перед алтарем, и многочисленные благодеяния заставят Марино держать язык за зубами.

В то же время до него доходили смутные слухи, которым он, кстати, отказывался верить, о несколько вольном поведении этой пышной вдовушки, вынужденной искать утешения на стороне. Она была еще хороша собой и вполне могла соблазнить такого мужчину, как бывший погонщик мулов…

Иеронима восприняла молчание собеседника как признание капитуляции и насмешливо произнесла:

– Дорогой кузен, видать, ты меня прекрасно понял. Теперь тебе ясно, что я еще слишком великодушна, предлагая своего сына в мужья этой недостойной девчонке. Таким образом несчастная до конца дней сможет пользоваться состоянием, которое ты ей оставишь. Ей повезло, что мой Пьетро влюблен и хочет на ней жениться, а я не желаю мешать его счастью. В объятиях твоей хорошенькой колдуньи он забудет о своем уродстве… А она будет рожать ему красивых детишек…

– А если я откажусь?

– Ты не откажешься! Ты прекрасно понимаешь, что я хоть завтра могу подать на тебя жалобу. Ты обманул Сеньорию, ты посмел назвать флорентийкой ублюдка, которого следовало бы уничтожить еще при рождении.

Не в силах больше сдерживать гнев, Франческо взорвался:

– И ты посмеешь выставить своего свидетеля? Иеронима, не забывай, что про тебя многое болтают. Ходят слухи, что ты ведешь себя отнюдь не так благопристойно, как подобает вдове. Достаточно лишь заставить Марино Бетти признать, что он твой любовник, и ты поймешь, как короток на расправу старый Джакопо. Коль скоро речь идет о чести семьи, он не шутит…

– А может быть, он только порадуется, что на Пацци вдруг свалится такое огромное состояние, как твое. Сейчас он не может похвалиться богатством, и это его мучает. Я даже надеюсь, что он приложит все усилия к тому, чтобы мне помочь, но, разумеется, в таком случае и речи быть не может о свадьбе. Он на нее не согласится. Тебя осудят и лишат всего состояния, которое перейдет ко мне, как к единственной наследнице. Твою Фьору просто отдадут Пьетро. Пусть он ею потешится!.. А когда она ему надоест, от нее легко будет избавиться, отправив в бордель. Теперь ты видишь, что в твоих же интересах принять мое предложение. Я обещаю, что мы будем жить в мире… и согласии!

– Убирайся! Прочь с моих глаз!

– Ты поступаешь неразумно. Надеюсь, что ночью ты хорошенько все обдумаешь и поймешь, в чем твоя выгода. Завтра, в этот же час, я приду за ответом. А пока желаю тебе доброй ночи!

Содрогнувшись от страха, Фьора вдруг пришла в себя. Понимая, что Иеронима вот-вот выйдет из комнаты и застанет ее подслушивающей у двери, она спряталась за драпировку, стараясь унять бешеное биение сердца. Фьора чувствовала, что с ног до головы ее покрыл холодный пот. Ей казалось, что под ногами у нее внезапно разверзлась бездонная пропасть.

Слегка раздвинув тяжелую ткань, она увидела Иерониму, которая, не торопясь, выходила из зала. Уверенная в своей победе, женщина выступала с высокомерным видом, бросая жадные взгляды на мебель и ценные безделушки. В мечтах она уже владела ими…

И тут первый раз в жизни Фьору охватило дикое желание убить, уничтожить ненавистную ей женщину. Теперь она поняла смысл сцены, разыгравшейся у аптекаря Ландуччи. Бесшумно выйдя из своего укрытия, Фьора схватила тяжелый бронзовый канделябр и стала подкрадываться к Иерониме, которая остановилась, чтобы полюбоваться стоящими на серванте серебряными безделушками.

Но словно бы почувствовав приближение опасности, донна Пацци, не оборачиваясь, быстро покинула зал. И в то же самое мгновение в появился Бельтрами.

Увидев вооруженную канделябром Фьору, он сразу же сообразил, что она задумала совершить, и воскликнул:

– Нет, Фьора! Не делай этого!

– Или мы, или она! Не мешай мне!

Тогда Франческо подбежал к дочери, вырвал у нее из рук канделябр и поставил его на сундук. Фьора с отчаянием отметила, что отец выглядел постаревшим лет на десять. Глаза его были полны слез. Она бросилась ему на шею, и, прижавшись друг к другу, они вместе оплакали то, что было так безжалостно разрушено и втоптано в грязь этой отвратительной женщиной.

Именно здесь их и застала Леонарда, которая пришла позвать Фьору.

– Что случилось? – спросила она. – Я только что столкнулась с донной Иеронимой, которая приказала мне, предварительно обозвав старой сводницей, складывать вещи!

– Бедная моя Леонарда, мы с вами на грани катастрофы, – ответил Бельтрами. – Эта женщина стала любовницей Марино. Он обо всем ей рассказал и даже проявил готовность свидетельствовать против меня… если только я не выдам Фьору за ее сына…

– Но ведь, насколько мне известно, Фьора уже замужем. Следовало сообщить об этом Иерониме.

– Ни в коем случае, – воскликнул Франческо. – У меня есть слабая надежда еще исправить положение. Я пойду и все расскажу монсеньору Лоренцо. Он ненавидит Пацци, ко мне же питает уважение и даже дружеское расположение. Разумеется, если он узнает о браке Фьоры, то придет в бешенство, но я промолчу об этом…

Фьора, которая так и стояла, прижавшись к Бельтрами, отстранилась и с тревогой заглянула ему в глаза:

– Отец!.. Я действительно не твоя родная дочь? Правда ли то, что…

– Так ты все слышала?

– Все! Я стояла тут, у приоткрытой двери. Ах, отец! Это ужасно, а в дальнейшем будет еще ужаснее! Я была так горда называться твоей дочерью! И вот я никто… хуже, чем никто! Любой бродяга вправе меня презирать за то…

– Фьора, замолчи! Ради бога, замолчи! Ты не можешь судить, пока всего не узнаешь! А для меня ты по-прежнему остаешься дочерью, потому что я тебя подобрал, признал… и потому, что я тебя люблю! А теперь пойдем в студиолу! Там, перед портретом матери, ты узнаешь всю правду. Эта горестная история хорошо известна Леонарде, а теперь ее будешь знать и ты. Пойдем же, дитя мое!..

И, обняв Фьору за плечи, Франческо медленно повел ее вдоль длинной галереи до дверей, ведущих в уютную комнатку, где с портрета улыбалась Мария де Бревай. Леонарда последовала за ними, предварительно отослав Хатун, которая, стоя у дверей, поджидала свою хозяйку. На ее хорошеньком личике было написано беспокойство: ведь Фьора никогда прежде не плакала.

– Отправляйся в спальню и подожди там. Я скоро приду.

– Леонарда, мне бы хотелось, чтобы вы пошли с нами, – сказал Бельтрами. – Вдвоем нам будет легче припомнить подробности той давней истории.

Все вместе они вошли в студиолу. Франческо подошел к портрету Марии и снял с него черное бархатное покрывало. Затем он уселся за стол и указал Леонарде место напротив. Фьора предпочла устроиться на подушечке в ногах у отца.

– Дитя мое, соберись с силами и постарайся быть мужественной. Сейчас тебе придется услышать трагическую, но в то же время очень трогательную историю. В злобе Иеронима упомянула лишь самые отвратительные ее детали… Ты помнишь, я как-то показывал тебе кружевной чепчик? Сандро Боттичелли изобразил его на этом портрете. Ты еще заметила на нем пятна крови, а я не хотел отвечать на твои вопросы.

– Ты обещал ответить на них позже, когда я стану взрослой женщиной. Теперь я ею стала.

– Я к этому еще не привык, – ответил Франческо, гладя ее шелковистые волосы. – Но в тот раз я тебя обманул. Я вовсе не собирался говорить тебе правду, желая, чтобы она умерла вместе со мной и Леонардой. Если бы не предательство человека, которому я полностью доверял, мы сохранили бы все в строжайшей тайне…

– Недаром люди из Монтуги шепчутся о том, что Иеронима очень уж падка до мужчин, – проворчала Леонарда. – Мы часто говорили об этом с Жанеттой, но ее муж так боится тестя, что сразу же затыкал нам рот. Было бы, наверное, неплохо рассказать старому Джакопо о поведении невестки?..

– Я уже пугал кузину возможностью огласки, но она этого не боится Она прекрасно понимает, что, надеясь прибрать к рукам мое состояние, старый разбойник без колебания закроет глаза на ее безнравственное поведение… если только не отложит расправу с грешницей на потом. Но нам от этого не легче, так как зло уже будет совершено.

– Отец, – вмешалась Фьора, – бог с ней, с этой женщиной! Вы привели меня сюда, чтобы рассказать историю моей матери. Ведь мне известно только то, что она погибла при трагических обстоятельствах. Вы мне скажете, как?

– На плахе, под топором палача, одновременно с твоим настоящим отцом. Их звали Мария и Жан де Бревай…

– Я уже слышала это имя…

– Прошу тебя, Фьора, не перебивай. Мне очень трудно вновь вспоминать события, так круто переменившие всю мою жизнь.

Вместо извинения Фьора поцеловала руку Франческо и, не выпуская ее из своих, так и осталась сидеть, слушая его рассказ:

– Бессонными ночами я в мельчайших подробностях вспоминал тот пасмурный и холодный декабрьский день, когда я въехал в Дижон – столицу герцогства Бургундского. Красивый город, который я хорошо знал и в котором всегда останавливался по дороге…

Мало-помалу приглушенный голос Бельтрами окреп и стал выразительным и эмоциональным. Будучи поэтом, как всякий истинный флорентиец, Франческо обладал даром слова и талантом рассказчика. Пред глазами слушательниц во всех подробностях возникла картина казни: широкая площадь, толпа людей, молчаливо слушающих похоронный звон, двое приговоренных, стоящих в жалкой телеге палача с такими прекрасными, такими просветленными лицами, что, казалось, они уже победили смерть; скорбная фигура старого священника, зловещий палач со скрытым под маской лицом; возбуждение зрителей и его собственное потрясение при виде ужасной гибели красивой молодой женщины.

Срывающимся от гнева голосом Бельтрами рассказал о Рено дю Амеле, о его злобе и невероятной жестокости. Он повторил слова Антуана Шаруэ о страданиях, которые пришлось перенести Марии в доме мужа, и о безнадежных попытках матери добиться для нее помилования. В заключение Франческо поведал о том, каким образом ему удалось спасти младенца, как он решил его удочерить и как Леонарда внезапно решила помочь ему воспитать сироту.

Когда Бельтрами замолчал, Леонарда плакала, а глаза Фьоры сверкали гневом и возмущением:

– Все эти люди куда в большей степени заслуживают смерть, чем… мои несчастные родители! И в первую очередь этот подлец дю Амель, а во-вторую – отец, не пожелавший защитить собственных детей. Затем герцог Филипп и граф де Шароле. В них не нашлось ни капли жалости. Именно они приговорили моих родителей к публичной казни, позорной могиле, всему этому позору!

– Фьора, герцог Филипп уже давно умер, что же до графа де Шароле, то он стал герцогом Карлом Смелым, и именно ему принес клятву верности мессир де Селонже…

Упоминание о муже как бы возвратило Фьору из прошлого:

– Филипп!.. Ведь именно он рассказал мне о Жане де Бревай! Он знал его раньше, еще в те времена, когда служил пажом у графа де Шароле. Его поразило наше сходство… А он… он тоже все это знал?

– Да… Именно поэтому я и согласился на ваш брак.

Фьора вскочила так резко, что толкнула стол. Несколько бумаг полетело на пол.

– Только не говорите, что для того, чтобы добиться моей руки, он применил тот же метод, что и подлая Иеронима, – гнусный шантаж.

Бельтрами вопросительно взглянул на Леонарду, как будто ища у нее поддержки. После всего того, что ей пришлось узнать, снесет ли Фьора еще один удар? Она так молода…

Но в эту минуту, вытерев глаза, Леонарда поднялась с места и встала позади Фьоры, как будто опасаясь, как бы та не упала в обморок.

– Мессир Франческо, надо сказать всю правду. У нашей девочки стойкая душа. Если она дознается об этом сама, будет еще хуже.

– Вы правы, – вздохнул Франческо. – Я сейчас ей все объясню. Фьора, ты угадала. Мессир де Селонже применил точно такой же метод. Он любой ценой хотел тебя заполучить и объявил, что ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Его, конечно, поразило сходство. Но не забудь, что он родственник семьи де Бревай и поэтому мог быть в курсе той давней истории. Он наверняка знал, что ребенок Марии живет во Флоренции у богатого торговца, который его удочерил. Увидев тебя, он сразу же понял, кто ты. Если он и заговорил с тобой о молодом оруженосце, то лишь для того, чтобы проверить, знаешь ли ты…

Из всего сказанного Фьора вынесла только одно – ради нее Филипп смог пойти на преступление! Ее лицо осветилось счастьем:

– Он так меня любит! Ах, Филипп! Может быть, другая и упрекнула бы тебя за подобный поступок, а я – благодарю, потому что иначе мне никогда бы не быть твоею!

Бельтрами больше не мог выносить этого горящего взгляда и пылкой страсти в голосе Фьоры. Им овладела ревность, возможно, больше, чем он того хотел.

– Ты его больше никогда не увидишь, Фьора! Не надейся, что он возвратится за тобой, чтобы увезти в родовой замок и представить при дворе своего господина. Он только хотел получить право первой ночи и удовлетворить страсть, которую ты ему внушила. Но твоя жизнь должна пройти здесь, со мной!

Лицо Фьоры затуманилось, словно солнце затянуло тучами. Она покачнулась, словно от удара. Думая, что она упадет, Леонарда хотела поддержать ее, но Фьора мягко ее отстранила.

– Я еще не все знаю, не так ли? Так, значит, нотариус, благословение в монастыре было всего лишь комедией?

– Нет. Ты настоящая графиня де Селонже, и ничто не сможет изменить положение вещей… разве что смерть! Твой супруг не вернется, потому что он ищет ее на поле боя под знаменами герцога Бургундского.

– Он хочет умереть? Но почему?

На этот раз Бельтрами заколебался. То, что он собирался сказать, было ужасно… Но Фьора не спускала с него взгляда. Она повторила, почти выкрикнула:

– Я хочу знать почему!

Не в силах больше выносить ее грозного взгляда, он отвернулся к портрету, словно прося прийти ему на помощь. И, словно во сне, услышал голос Леонарды:

– Надо покончить с этим раз и навсегда, мессир Франческо! Вскройте нарыв, и рана быстро заживет!

Не глядя на Фьору, он рассказал всю правду.

– Женившись на дочери Жана и Мари де Бревай, он опорочил свое имя. И его могли покарать за это…

– Почему же он все-таки сделал это? Я была в него безумно влюблена. Да простит меня бог, он бы мог получить меня и без этой комедии!

– Но не получил бы тогда твое приданое! А он стремился получить его для финансирования войны своего господина, которому Лоренцо отказался ссудить деньги… Когда ты станешь вдовой, я получу его имущество, ты же получишь право носить его имя… но не жить у него.

– А если у меня будет ребенок?

– Мы должны воспитать его до того возраста, когда ему надо будет служить. После этого он вернется в Бургундию, вступит в наследство и должен будет владеть рыцарским искусством…

– При условии, что родится мальчик! А если это будет девочка, что мы должны с ней сделать? Бросить ее в реку?

И Фьора, развернувшись на каблуках, выбежала из студиолы в свою комнату. Послышался шум захлопывающейся двери.

– Оставим ее! – вздохнула Леонарда. – Она будет плакать до изнеможения, и в этом случае нежность Хатун будет ей лучшим утешением. Но вернемся к донне Иерониме. Что вы собираетесь делать, мессир Франческо?

– Вы правы, донна Леонарда. Надо попытаться забыть прошлое и думать о будущем. Боюсь, что этой ночью вам не придется много спать. Соберите вещи Фьоры и свои. Все должно быть готово, если понадобится быстро уехать… Не перебивайте меня, пожалуйста! Вы сообщите, что поедете с Фьорой и Хатун помолиться в обитель Валломброза. Вас будут сопровождать Джакопо, сын моего старого Ринальдо, и его кузен Томмазо. Но, выйдя за ворота города, сделайте небольшой крюк и добирайтесь до Ливорно. Там сядете на «Санта-Мария дель Фьоре», я напишу письмо капитану, и ждите от меня известий. Возьмите с собой столько вещей, сколько надо дамам для одного дня путешествия. Не надо вызывать подозрений. Остальное я вам пришлю позже.

– Мы поедем рано утром? – деловито спросила Леонарда.

– Нет. Ждите моего возвращения до полудня. Завтра утром я отправлюсь во дворец на виа Ларга и, за исключением замужества Фьоры, все расскажу Лоренцо. Здесь он господин, и все ему подчиняются. Кроме того, ему нравятся любовные истории. Возможно, моя растрогает его…

– В таком случае почему вы нас отправляете в Ливорно?

– Потому что я не уверен в его помощи. Это непредсказуемый человек. Он большой политик и смотрит далеко вперед. Никогда нельзя знать, как он отнесется к просьбе… или исповеди. Подчас это зависит от того, какое положение займет дело в мельчайшей мозаике его политики. Может быть, вы и не уедете, но может случиться, что вам придется спешно покидать город. Я только прошу вас быть готовыми к отъезду.

– Не волнуйтесь, мы будем готовы.

– Хорошо! После ужина я попрошу вас вернуться в студиолу, чтобы мы вместе уладили все беспокоящие меня дела. Я должен предвидеть и то… если я больше никогда не увижу Фьору. Может случиться и так, что она будет предана анафеме.

– Я полагаю, что церковь не имеет большого значения для сеньора Лоренцо, – саркастически заметила Леонарда. – Он глубоко почитает только философов, поэтов и греческих богов…

– …Но ему случается посещать и одну из келий обители Сан-Марко. Правда, я всегда подозревал, что он ходит туда только для того, чтобы насладиться божественной росписью Анджелико, так как останавливается всегда в разных кельях. Но надо учитывать сам факт, что он выказывает смиренное уважение приору, поддерживает прекрасные отношения с епископом. Нам надо быть готовыми ко всему…

После ужина в компании Леонарды Франческо Бельтрами закрылся в своей студиоле, где большую часть ночи горела свеча. Этот самый богатый человек во Флоренции после Медичи, прежде чем сыграть свою самую трудную партию, приводил в порядок все свои дела. Ему помогала Леонарда, эта старая дева, когда-то случайно встретившаяся на его пути, но ставшая с тех пор единственным человеком, кому он, не считая своей дочери, абсолютно доверял.

А в это время Фьора, лежа с открытыми глазами и не проронив ни единой слезинки, напряженно размышляла. После откровенных признаний Бельтрами она видела, как рушатся надежды и мечты ее детства. Она считала себя дочерью одного из самых богатых людей Европы, а была лишь плодом проклятой любви, она верила любви Филиппа, а этот человек желал только ее тела и приданого, она была замужем, но не имела права носить его имя.

Ее супруг презирал ее до такой степени, что предпочел смерть жизни рядом с ней. И хотя он считал себя рыцарем без страха и упрека и носил на шее орден Золотого Руна, которому завидовали многие принцы, тем не менее он безжалостно обманул ее доверие и воспользовался ее неопытностью. Он уехал, даже не попрощавшись, зная, что не вернется и что супруга одной ночи будет ждать его всю жизнь, пока не выплачет всех слез и пока не побелеют ее волосы. Он подарил ей всего одну ночь любви, возбудил в ней жажду любви в обмен на золото, которое увез любимому сеньору. Тому, кто не пожалел своего молодого оруженосца и его очаровательную сестру и оставил их, проклятых небом, умирать страшной смертью.

Эта ночь отчаяния тянулась долго. Фьора постепенно постигала искусство ненавидеть. Попытки Хатун вырвать у нее хоть слово оказались тщетными. В конце концов, совершенно выбившись из сил, Хатун свернулась калачиком на краю огромной кровати и заснула в обнимку с лютней, вдруг ставшей совершенно ненужной. Она выглядела такой маленькой, хрупкой и несчастной, что Фьора, проникнувшись чувством глубокой жалости к ней, встала и накинула на нее теплое покрывало. Фьора решила, что всю нежность своего сердца она отдаст тем, кто слаб и беззащитен, тем, кому нужна ее помощь.

Около часа ночи в комнату на цыпочках вошла Леонарда. Она была уверена, что после стольких слез Фьора наконец-то уснула. Леонарда вздрогнула от неожиданности, увидев в желтом свете свечи, что Фьора, как белое видение, стоит у подножия кровати.

– Вы не спите? – непроизвольно вырвалось у Леонарды.

– По-моему, это очевидно…

– Тогда помогите мне. И Хатун тоже…

– Нет, пусть она спит. Она пролила много слез этой ночью…

– Разве больше, чем вы, Фьора?

– Я не могу плакать. Может, мне и стало бы легче, но я не могу… Мое сердце как-то сразу иссохло, – сказала она слабым голосом. – Возможно, это оттого, что я не знаю, о чем мне плакать, о ком скорбеть: о моих несчастных родителях, так подло убитых, о моем отце, находящемся сейчас в опасности, о себе самой, которой…

– …грозит еще большая опасность, чем ему! – закончила начатую фразу Леонарда. – Отложим рассуждения о благодатном воздействии слез на другой раз. Этой ночью лучше всего будет скорее приняться за дело…

Леонарда вернулась к двери и выдвинула на середину комнаты дорожный кожаный сундук. Затем она пошла за вторым, и за третьим, и, наконец, принесла и четвертый – самый маленький сундучок, который свободно мог бы поместиться на седле…

– Что вы собираетесь делать? – спросила Фьора, с недоумением наблюдая за ее действиями.

– Собрать ваши вещи. Завтра в полдень мы отправимся в Ливорно и будем там ждать известий от вашего отца.

Складывая в сундуки платья, верхнюю одежду, белье и обувь, Леонарда рассказала Фьоре о том, к какому решению пришел Бельтрами. По его плану в тот момент, когда Иеронима приступит к разоблачению, Фьора должна быть далеко от Флоренции. Фьора пыталась помочь Леонарде, но ее мысли были так далеки от того, что она делала, что в конце концов Леонарда выхватила у нее из рук платье и сама уложила его в сундук.

– Дайте, я лучше сама все сделаю! Вы только мне мешаете, – с досадой заметила она.

– Но если отец не сможет приехать к нам в Ливорно, что мы тогда будем делать?

– Капитан судна «Санта-Мария дель Фьоре» имеет распоряжения на этот счет. Если через сорок восемь часов мессир Бельтрами не прибудет к нам, капитан поднимет паруса, чтобы доставить нас во Францию. Путешествие будет долгим: по морю и по реке мы должны добраться до Парижа. Там мы остановимся у Аньоло Нарди – молочного брата вашего отца и управляющего одной из его контор. А потом посмотрим… Сейчас же надо торопиться.

– Все эти сборы напрасны. Я не покину отца. Мы отправимся в путь вместе с ним или останемся здесь.

Заперев замок одного из сундуков, Леонарда выпрямилась и, растирая руками разболевшуюся спину, спросила:

– Вы любите вашего отца?

– Что за вопрос?! Конечно, люблю!

– Тогда подчинитесь его воле и не делайте ничего наперекор, – твердо сказала Леонарда. – Если он так решил, то только потому, что считает это самым разумным выходом. Или вы полагаете, что ему мало страданий, которые ему доставляет эта ведьма, стараясь укусить его как можно больнее? Вы хотите умножить его неприятности и тревоги?

– Я не хочу доставлять ему лишние переживания, но не лучше ли нам бежать всем вместе? Ведь мы могли отправиться в путь еще вчера вечером…

– Бежать – значит признать себя виновным или, по крайней мере, показать, что ты чего-то боишься. Может быть, нам не придется плыть во Францию. Это зависит от Медичи! Ведь может случиться и такое: чтобы избежать скандала, Лоренцо Великолепный решит вас выдать замуж за Пьетро, не правда ли? Если нас здесь не будет, то ваш отец сможет, по крайней мере, сказать, что вы куда-то скрылись и он не знает, где вы. Но если кузен Пьетро…

– Как вы можете так говорить? – возмутилась Фьора. – Я замужем, и вы это прекрасно знаете.

– Я также хорошо знаю, что любой брачный союз, особенно тайный, можно расторгнуть. Чаще всего это просто вопрос денег. Говорят, что папа Сикст IV, несмотря на свой высокий сан, очень любит деньги. Теперь вы все поняли?

– Да. Покончим с этим и попытаемся хоть немного отдохнуть. Вы очень бледны, Леонарда!

– Должна признаться, я просто падаю от усталости. Хорошо бы поспать хоть часок, ведь завтра нам придется полдня провести в седле.

Наконец с багажом было покончено. Остались неуложенными только вещи, которые могли понадобиться утром. Все необходимое для дороги Леонарда положила в маленький сундучок. Три больших сундука она затащила в чулан, смежный с комнатой Фьоры. Прежде чем уйти, Леонарда обняла молодую женщину за плечи и, немного помедлив, серьезно спросила:

– От чего вы страдаете больше, Фьора: от того, что узнали тайну своего рождения, или от поведения вашего мужа?

– Это разные вещи. Я всегда любила свою мать, хотя и не знала ее, а теперь, когда я узнала, что ей пришлось испытать, как она страдала, моя любовь стала еще сильней. Что до Филиппа Селонже… О! Я хотела бы его видеть мертвым!

– И все же вы будете горько плакать при известии о его смерти. Поверьте мне: он очень любит вас, хотя и сам не подозревает об этом. Он попал в собственную ловушку…

– Я всегда верила вам… но на этот раз мне нужны веские доказательства! И еще: я не уверена, что смогу простить его… Ладно, не будем больше об этом. Идите спать!

Леонарда уже была в дверях, когда Фьора окликнула ее:

– Одну минуту, пожалуйста!

Не колеблясь, она сорвала с шеи цепочку, скрытую до этого под рубашкой, сняла с нее золотое кольцо, которое ей подарил Филипп, и протянула его Леонарде:

– Возьмите! Делайте с ним что хотите! Я больше не хочу его носить…

Леонарда посмотрела ей прямо в глаза и прочла в них твердую решимость. Не проронив ни слова, она взяла кольцо и вышла из комнаты.

Оставшись одна, Фьора легла в постель. Несмотря на усталость, ей так и не удалось уснуть. Ее вновь, как тогда в Сан-Маньято, охватила тревога. Страх был столь велик, что Фьора чуть было не бросилась за Леонардой, чтобы та легла вместе с ней, как это часто бывало в детстве. Ее удержала гордость. Правда, она сама удивилась этому: разве у нее могло остаться какое-либо самолюбие после всего того, что она услышала вечером?

Она встала, выпила немного воды с медом и подошла к окну.

Город был погружен в тишину ночи. Усыпанное звездами небо напоминало королевскую мантию. Фьора прислушалась к знакомым звукам: шагам стражников по булыжной мостовой, скрипу весел, крику птиц на воде, колокольному звону далекого монастыря, зовущему к заутрене… Мысль о том, что завтра всего этого уже не будет, удручала Фьору. Она поняла, что все эти простые вещи дороги ей.

Если Лоренцо не проявит великодушие и не поступит как настоящий друг, на что она все-таки надеялась, то следующую ночь она проведет в придорожной таверне, а потом окажется на борту судна «Санта-Мария дель Фьоре». Когда-то именно этот корабль увез ее, кормилицу и Леонарду из Франции. Теперь она поплывет в неведомое, которое ее страшило, но только потому, что ей придется встретить его одной, не опираясь на твердую руку отца. Если бы Франческо был с ней…

Вдруг как молния в голове вспыхнули пророческие слова Деметриоса. Врач сказал, что она окажется далеко от Флоренции и не будет счастлива, когда смерть унесет Симонетту. Теперь ей сразу все стало ясно. Она уедет отсюда, и, возможно, навсегда. Она расстанется с отцом и никогда больше не будет счастлива…

– Я не поеду! – вдруг произнесла Фьора вслух самым решительным тоном. – Леонарда может говорить все, что угодно, но я останусь с отцом. Будь что будет! Хуже того, что произошло, уже ничего не может быть…

Приняв решение, Фьора сразу успокоилась. Она снова легла в постель, где в счастливом неведении так же крепко продолжала спать Хатун, закрыла глаза… и мгновенно провалилась в сон.

Проснувшись довольно поздно, Фьора побранила Хатун за то, что ее не разбудили раньше.

– Так приказала Леонарда! – оправдывалась та.

Но Фьора ее не слушала. Ночью она решила непременно поговорить с отцом до того, как он отправится во дворец Медичи. В надежде, что он еще не ушел, она выскочила из комнаты. В галерее ей повстречался Ринальдо, нагруженный всякой одеждой, которую он собрал для стирки. Он сказал, что Франческо вышел из дома рано утром…

Тогда Фьора стала искать Леонарду, но та была на кухне, а туда ей одной не разрешалось спускаться. Она ходила на кухню только в сопровождении Леонарды, когда та учила ее, как управлять хозяйством большого дома. К тому же Фьора выскочила из комнаты босиком и второпях накинула поверх рубашки только легкое домашнее платье.

Фьора подумала, что ей ничего не остается, как вернуться к себе в комнату и заняться своим туалетом. Когда она оденется как положено, то сможет более уверенно сообщить о своем решении; во что бы то ни стало ждать возвращения Бельтрами… Обидно, что ей не удалось поговорить с отцом до его ухода, но, поскольку она категорически решила не уезжать, не повидав его, она подумала, что еще совсем не поздно…

Она поняла, что ошиблась и что уже слишком поздно, когда несколько минут спустя с громкими криками и причитаниями возбужденная толпа внесла во дворец тело Франческо Бельтрами. Пока он разговаривал с кем-то в толчее Нового рынка, неведомая рука вонзила ему кинжал в спину.

Глава 6

Заупокойная молитва по благочестивому человеку

Люди, несшие тело Бельтрами, положили его на ложе. Слугам с большим трудом удалось оттеснить шумную толпу, сопровождавшую его. По всему дворцу неслись стенания и проклятия убийце. И это было искреннее выражение чувств. Богатого негоцианта уважали и любили за щедрость и великодушие.

Никогда не теряющая самообладания Леонарда, стоя на верху лестницы, поблагодарила собравшихся и призвала добрых людей к молитве. Затем она распорядилась угостить всех хорошим вином, чтобы укрепить силы скорбящих, в чьем глубоком горе нельзя было усомниться. Кроме того, Леонарда приказала раздать деньги находившимся здесь нищим. После этого все ушли, восхваляя щедрость женщин дома Бельтрами и изливая свою скорбь по поводу внезапной тяжелой утраты, которую они понесли.

Леонарда тут же направилась к Фьоре, которая, стоя на коленях перед кроватью, безудержно рыдала, уткнувшись лицом в бархатное покрывало, на котором покоился ее отец.

Однако молодая женщина была не одна. Войдя в комнату, Леонарда заметила там высокого худого мужчину в длинном одеянии из черного бархата; дорогая золотая застежка скрепляла стоячий воротник. Его седые волосы прикрывала маленькая шапочка, борода была коротко подстрижена. Человек стоял со скрещенными на груди руками и молча смотрел на Фьору, сочувствуя ее горю.

Он повернулся к вошедшей Леонарде.

– Я остался, поскольку мне есть что вам сообщить, – сказал он в ответ на ее немой вопрос. – Я присутствовал при убийстве.

Незнакомец говорил по-французски, чем немало удивил Леонарду.

– И вы не задержали убийцу? По-моему, это первое, что надо было сделать!

– Нет. Первое, что надо было сделать, это удостовериться, что ни один смертный не может уже помочь мессиру Бельтрами. Я врач, и эта молодая женщина меня знает, – добавил Деметриос, движением головы указывая на Фьору. – Убийца, видимо, шел за своей жертвой. Он воспользовался жарким спором, разгоревшимся между двумя торговцами, который закончился потасовкой, собравшей большую толпу. Я не видел, как был нанесен удар, но я вдруг заметил, что из спины вашего господина торчит нож. Мессир Бельтрами даже не вскрикнул. Убийца скрылся в толпе, пробравшись, по всей вероятности, между ногами, перевернутыми столами и тележками с товаром. Но я его найду… благодаря вот этому!

Грек вынул из рукава нож с широким заостренным лезвием и с роговой гладкой рукояткой без какого-либо опознавательного знака. Леонарда взглянула на орудие убийства с отвращением.

– Я вытащил это оружие из раны и прошу вашего разрешения оставить его у себя. Я не думаю, что его вид доставит удовольствие донне Фьоре…

– Я согласна с вами, но почему вы хотите спрятать этот нож? Скоро непременно придет гонфалоньер, разве не надо нож отдать ему?

– Он не будет знать, что с ним делать, а я могу заставить нож заговорить. Орудие убийства может быть столь красноречиво, что вы и не подозреваете… – заметил грек.

– В таком случае возьмите его! Если вам удастся найти подлого убийцу, то все здесь будут молиться на вас…

Деметриос, не произнеся ни слова, завернул нож в носовой платок и спрятал в рукав. Затем он приблизился к Фьоре. Поглощенная своим горем, она не заметила его присутствия. Он наклонился и положил свою твердую руку на ее плечо. Молодая женщина выпрямилась. Она повернула к нему свое заплаканное лицо с невидящими глазами:

– Что ты от меня хочешь?.. Разве я не могу спокойно оплакать смерть отца?

– Мне нужно с тобой поговорить, – ответил Деметриос на тосканском диалекте. – Помнишь, я сказал тебе, что, если тебе понадобится помощь, ты можешь позвать меня…

– Я помню. Говорят, что ты великий ученый, Деметриос Ласкарис, но ты не можешь воскресить моего отца, а ничто другое меня не интересует, – тихо сказала Фьора.

– Действительно, я не бог, но я более могуществен, чем ты думаешь Я пришел предупредить тебя, что у тебя нет времени для слез. Надо бежать, и как можно скорее. Тебе угрожает опасность, зло большое придет от женщины…

Фьора выпрямилась и посмотрела ему в глаза:

– Если тебе все известно, то ты, должно быть, смог бы помешать этой женщине нанести мне вред? Но разве она это уже не сделала? Я уверена, что это она приказала совершить убийство…

– Я не могу воспрепятствовать тому, что уже происходит. К тому же я здесь чужой. Этому городу свойственно непостоянство. Завтра ты можешь иметь столько же врагов, сколько сегодня у тебя друзей. Поэтому уезжай подальше отсюда! Хотя бы для того, чтобы иметь время все обдумать…

– Мы должны отбыть в полдень, – сказала Леонарда.

– Я решила не уезжать без моего отца, – ответила Фьора, едва сдерживая слезы. – Извините меня за это, милая Леонарда. Я искала вас, чтобы сообщить вам о моем решении… но вдруг случилось это несчастье. Теперь же не может идти и речи об отъезде. Ты сказал, что этот город может ополчиться против меня? Возможно… Но так обязательно случится, если я уеду отсюда, оставив тело моего отца среди чужих людей. Я хочу отдать ему последний долг любящей дочери… И еще я хочу отомстить за него!

– Но если с тобой случится несчастье, как ты сможешь осуществить свой план мести? – заметил Деметриос. – Уезжай отсюда!

– Нет. Я хочу остаться. Потом, когда мой отец будет мирно покоиться в земле, я, конечно, уеду… Я должна восстановить справедливость, но у меня есть еще и другие обязанности!

Ее прервал приход старого Ринальдо, который сообщил, что прибыл гонфалоньер.

Вскоре в комнату вошел невысокий коренастый мужчина лет шестидесяти – Чезаре Петруччи. Он с нарочитой важностью носил свое ярко-красное одеяние – свидетельство занимаемого им положения. Чезаре происходил из старинного сиенского рода и преуспел в жизни благодаря железной воле и полному отсутствию в его характере таких черт, как мягкость и доброжелательность.

В результате он возглавил Сеньорию и держал в страхе остальных «сеньоров». Они все были в его руках. Это началось с одного заседания. Решался достаточно спорный вопрос. Чтобы добиться нужного ему результата голосования, Петруччи приказал принести ему ключи от зала, сел на них и заявил, что никого не выпустит, пока не добьется нужного ему решения. Он пошел навстречу собравшимся лишь в одном: кормил их до тех пор, пока все сомнения не исчезли…

Фьора знала, что гонфалоньер не любил ее отца из-за его богатства, однако не решался выдвинуть против него сколько-нибудь значительные обвинения, хотя был бы счастлив уличить Бельтрами в каких-либо проступках. Со своей стороны, Франческо питал чувство презрения к гонфалоньеру и не считался с его мнением. Фьора не ждала от Петруччи ни сострадания, ни какой бы то ни было реальной помощи.

Чезаре Петруччи вошел в сопровождении стражников, одетых в зеленые мундиры. Зеленый был официальным цветом Сеньории. Фьора склонилась перед гонфалоньером, как это было положено, ожидая, пока он заговорит. Петруччи, в свою очередь, склонил голову перед покойным и приблизился к изголовью, чтобы разглядеть его получше.

– Убийца известен? – важно спросил он.

– Нет, сиятельный сеньор, – ответила Фьора. – Все в этом доме возлагают надежды на правосудие Флоренции, которое ты олицетворяешь!

– Можешь быть уверена, что мы сделаем все, чтобы правосудие восторжествовало. Твой достопочтенный отец, которого всевышний призвал к себе, имел врагов?

– Какой богатый человек их не имеет? Однако мы не можем себе представить, чтобы нашелся подлец, способный нанести смертельный удар – да еще в спину – человеку, который всю жизнь делал только добро, человеку…

Ее голос задрожал… Эта официальная комедия, в которой она была вынуждена участвовать, становилась невыносимой, но избежать ее было невозможно: сеньор Петруччи теперь ревностно следил за скрупулезным следованием всем правилам. К счастью, поскольку его ничуть не трогало горе Фьоры, его внимание было отвлечено Деметриосом Ласкарисом, бесстрастно наблюдавшим за ним с высоты своего роста.

– Что ты здесь делаешь? – резко повернувшись к греку и неприязненно разглядывая его, спросил гонфалоньер. – Ты из этой семьи? Или близкий друг покойного?

– Ни то, ни другое, и ты это прекрасно знаешь, сеньор, – ответил врач спокойным, ровным голосом, но с некоторой издевкой. – Я пришел сюда вместе с возмущенной толпой, рев которой слышен и сейчас.

Действительно, по доносившимся звукам можно было понять, что люди все еще стоят перед дворцом Бельтрами.

– Так случилось, что я был на Новом рынке, когда убили мессира Бельтрами. Я хотел ему оказать помощь, но все напрасно, он умер сразу. Наконец…

– Ты ценный свидетель, – оборвал его Петруччи. – Может быть, нам заслушать твои показания?

– Я не смогу сообщить больше, чем все остальные, присутствовавшие при убийстве… Наконец, хотел я сказать, мне представляется, что монсеньору Лоренцо будет приятно знать, что один из его друзей находится рядом с той, которую содеянное преступление превратило в сироту. Ее глубокое горе вызывает уважение, и я хочу ее поддержать. Донна Фьора сейчас больше нуждается в друзьях, чем в чиновниках.

При таком напоминании о правилах приличия Чезаре Петруччи стал таким же красным, как его костюм. Он невнятно пробормотал несколько сочувственных слов и ретировался, преисполненный чувства собственного достоинства. Его тяжелые шаги, как бы напоминавшие о строгости закона, долго раздавались в галерее, затем наконец стихли. Тогда Фьора, которой хотелось побыть одной, повернулась к Ласкарису.

– Благодарю тебя, – сказала она искренно. – Я не знаю, почему ты уделяешь мне столько внимания, но я признательна тебе за это… Как и за те слова, которые ты сказал этому чванливому сеньору…

– Ты по-прежнему не хочешь последовать моему совету?

– Не могу и не хочу… Пусть со мной случится то, что угодно господу…

– Мне давно известно, что нельзя идти против своей судьбы и что еще труднее удержать человека, скатывающегося по избранной им наклонной плоскости. Что же до той женщины… Помни хотя бы то, что я тебе сказал: позови меня, когда ты не будешь знать, как тебе поступить…

Грек поклонился и исчез, словно тень, оставив Фьору в полной растерянности. Она не знала, что и думать… Этот человек, казалось, имел дар предвидения, но он не мог определить, когда именно что-то должно произойти. Кроме того, молодая женщина никак не могла понять, какую цель он преследует, оказывая ей, одной из многочисленных юных флорентиек, такое внимание. Наконец, у нее не было оснований полностью доверять этому странному человеку, к которому к тому же она не питала большой симпатии. В Деметриосе было что-то такое, что ее притягивало и одновременно отталкивало. Но что?

Вернулась Леонарда. Она выходила, чтобы сделать кое-какие распоряжения. Она застала Фьору, скорбно застывшую рядом с неподвижным телом, которое занимало все ложе. Лицо Франческо казалось еще бескровнее на алом фоне покрывала. Всего несколько часов назад это был человек, полный энергии и ума, готовый бороться за счастье той, которую он взял себе в дочери…

Леонарда ласково коснулась руки Фьоры.

– Идите, дитя мое. Мне вместе со слугами надо заняться траурными приготовлениями. Вам следует приготовиться к долгому и тяжелому дню. Завтра и послезавтра тоже будут нелегкие дни. Ваша комната готова. Хатун ждет вас там… Поспите немного! Вам понадобятся силы…

Час спустя, одетая во все черное, с черной вуалью на гладко причесанных волосах, Фьора стояла у тела отца в уже обтянутой черным комнате, ожидая прихода самого первого человека во Флоренции, который предупредил о своем визите.

По обычаю республики, где считалось, что все граждане равны перед смертью, Франческо Бельтрами лежал в белом наряде из простой ткани. Его голову покрывал колпак, лишенный каких-либо украшений. Никаких драгоценностей, ничего такого, что указывало бы на его богатство. Под него подложили, как того требовал ритуал, соломенный тюфяк. Тюфяк лежал на широком пурпурном ложе. Белая фигура покойного словно бы находилась в центре огромного кровавого пятна.

По обеим сторонам кровати, вдруг превратившейся в катафалк, горели две высоких свечи. Они должны были гореть до самых похорон, когда тело, покрытое тонкой белой тканью, понесут в последний приют. Единственным отклонением от закона было то, что вместо общей усыпальницы Бельтрами – самый могущественный купец из сукнодельческого цеха Калималы – будет погребен в Ор-Сан Микеле, которая считалась церковью его цеха.

Фьора больше не плакала. Горевший в ее сердце огонь иссушил слезы. Когда в комнату вошел Лоренцо Великолепный в сопровождении своих друзей Полициано и Ридольфи, молодая женщина упала ему в ноги:

– Правосудия и справедливости, сеньор Лоренцо! Справедливости для моего отца, убитого в твоем городе, на виду у всех! Мне, его дочери, не будет покоя до тех пор, пока твоя могущественная рука не покарает убийцу!

Склонившись к Фьоре, Лоренцо взял ее сложенные в мольбе руки в свои и произнес:

– Я, Лоренцо, не буду знать покоя до тех пор, пока преступник не будет повешен за ноги на балконе Сеньории! Поднимись с колен, Фьора! Твой отец был одним из достойнейших граждан нашего города и моим другом. Обещаю тебе, что я отомщу за него…

Не отпуская руки Фьоры, он подошел к ложу. Пламя свечей вырисовывало чистый профиль Франческо, который здесь, на смертном одре, как бы вновь обрел покой.

– Пусть поторопится тот, кто хочет быть счастливым, – сказал Лоренцо еле слышно. – Никто не знает, что будет завтра! Франческо имел все, что делало его счастливым человеком, однако нашлась коварная рука, нанесшая ему удар в спину, а он никогда и никому не причинил зла. Кто может быть этот преступник?

– Ты только что сказал, сеньор: низкий человек, действовавший не самостоятельно.

– Что это значит?

– Это значит, что, когда кто-то не решается нанести удар сам, он может вложить орудие убийства в чужую руку. Говорят, в нижних кварталах есть немало всякого отребья… Все покупается и продается, даже жизнь человека. Все зависит от обещанной платы… – с горечью сказала Фьора.

Лоренцо внимательно посмотрел на нее и близоруко сощурился:

– Ты подозреваешь кого-либо? Ты же знаешь, что обвинение без доказательств – серьезное преступление, наказуемое законом!

– Потому-то я никого и не обвиняю до тех пор, пока не буду совершенно уверена. Но тогда…

– А тогда этим займусь я, – сказал Лоренцо строго. И добавил уже более мягким тоном: – Ты осталась одна, Фьора. В юные годы тяжело переносить одиночество. Франческо еще не задумывался о твоем замужестве, но теперь тебе нужно, чтобы кто-то был рядом с тобой. К тому же ты наследуешь большое состояние, много сложных и важных дел. Твой отец начал с сукноделия, потом он основал банк и стал еще и судовладельцем. Два его судна – в Венеции, а его личный корабль – «Санта-Мария дель Фьоре» – в Ливорно. Я знаю, что он хотел превратить этот маленький городок в крупный торговый порт. У Франческо Бельтрами есть дела в Вольтерре, он имеет конторы в Париже, Лондоне, Брюгге… И, возможно, множество еще чего-то, о чем я не знаю. Нужно, чтобы во главе всего этого стоял мужчина… Мне известно, что мой юный кузен Лука Торнабуони страстно любит тебя. Может быть, ты подумаешь об этом… немного позже, когда острота переживаний пройдет?

– Позже… может быть. Сейчас я не хочу выходить замуж.

Фьора сама удивилась тому, каким твердым голосом она произнесла эту ложь. Она даже не покраснела, когда, отвечая на вопрос Лоренцо Великолепного, дала ему надежду на брак с племянником, брак, который в действительности был невозможен. Фьору удивила та поспешность, с которой Лоренцо заговорил о Луке. Для него горе было горем, а дела – делами. Ему, конечно, хотелось присоединить маленькое королевство Бельтрами к обширным владениям своей семьи.

Вновь склонив голову у смертного одра своего друга, Лоренцо попрощался с Фьорой и направился к выходу, но вдруг он остановился и, обращаясь к ней, сказал:

– У тебя есть причины опасаться за свою собственную жизнь, ты ведь единственное дитя Франческо?

– До сегодняшнего утра у меня не было никаких опасений. Но теперь я не знаю…

– Во всяком случае, нелишне принять меры предосторожности. Я пришлю сюда Савальо и нескольких стражников.

– Спасибо, но есть ли в этом необходимость? Ты не можешь охранять этот дом бесконечно долго. Я окружена верными слугами. По крайней мере, мне так кажется…

– Во всяком случае, присутствие вооруженных людей предупредит всякие поползновения… Чтобы найти убийцу, понадобится какое-то время… Не выходи из дома до похорон, они состоятся послезавтра. Мы все, конечно, на них будем присутствовать…

– От всего сердца благодарю тебя. Я высоко ценю твою дружбу и защиту, сеньор Лоренцо…

– Однако все это недостаточно для твоей безопасности, Фьора. Тебе нужно как можно скорее выбрать себе мужа…

Лоренцо ушел, не сказав больше ничего, но Фьора знала, что он очень настойчив. Он, безусловно, вернется к этому разговору, и в один прекрасный день ей придется открыть ему все.

Лоренцо был прав: управлять делами Бельтрами должен мужчина. Фьора пожалела о том, что она ничего не смыслит в коммерции. Она, так много знавшая в других областях, плохо разбиралась во всех сложностях торговых сделок. Внезапная жестокая смерть отца застала Фьору врасплох…

– Сеньор Лоренцо мудр и желает вам только счастья, – тихим голосом произнесла позади нее Леонарда.

– При условии, если это счастье совпадает с его личными интересами, иначе говоря, если я выйду замуж за Луку…

– Сейчас это невозможно, но необходимо найти какое-то решение. Почему бы не попросить сеньора Лоренцо назначить какого-то умного человека, пользующегося безусловным доверием, управляющим вашими делами? Он будет польщен такой просьбой, а вы довольно долго будете освобождены от необходимости выходить замуж. К тому же в течение ближайших нескольких месяцев свадьба невозможна из-за траура.

– Мудрый совет… Как только мой отец покинет этот дом навсегда, я поговорю об этом с Лоренцо де Медичи.

Шли приготовления к похоронам. Глашатаи на перекрестках объявляли о кончине Франческо Бельтрами. Среди бедняков нижних кварталов отбирали плакальщиков. Им раздавали просторные черные одеяния с капюшоном. После похорон они смогут сшить себе из них приличные платья. Всякая пышность была запрещена, похороны ничем не должны напоминать празднество. По традиции на стол подавалось только два блюда. Единственное, что отличало одни похороны от других, это присутствие на церемонии тех или иных персон.

В дом шли все новые и новые посетители – друзья и просто любопытные. Известие о трагической смерти негоцианта распространилось по городу быстрее, чем о том оповестили глашатаи. Оно пронеслось по улицам со скоростью ветра, и народ устремился во дворец Бельтрами, чтобы проститься с ним. Тем, кто пришел сюда впервые, представился к тому же удобный случай полюбоваться роскошью его жилища. К счастью для Фьоры, капитан Савальо, которого Лоренцо прислал для охраны ее дома, не пропускал всех без разбора, не проявляя при этом особой деликатности.

– Если бы я тут не наводил порядок, – сказал он Леонарде в ответ на ее замечание по поводу его обхождения с посетителями, – то все городские проститутки и распутники были бы уже здесь. Они переодеваются по очереди в приличное платье и с добродетельным видом приходят сюда, чтобы поглазеть на богатый дом. Но, к несчастью для них, я почти всех их знаю в лицо!

Вслед за Лоренцо Великолепным пришел Лука Торнабуони. Фьора, уже приготовившись к обороне, ожидала пылких признаний в любви и немедленного предложения руки и сердца. Однако молодой человек подошел сначала к покойному, затем низко склонился перед Фьорой и произнес лишь следующее:

– Позовите меня, если вам понадобятся услуги верного друга, готового сделать все возможное, чтобы облегчить ваше горе.

Фьора была ему благодарна за участие и такт. Вдруг совершенно неожиданно для самой себя она протянула ему руку со словами:

– Спасибо, Лука! Я буду помнить об этом…

К большому удивлению Фьоры, вскоре в комнату вошли Симонетта и Марко Веспуччи в сопровождении кузена Америго. Как всегда, яркая и сияющая, несмотря на траурное платье, которое ей пришлось надеть из уважения к обстоятельствам, Звезда Генуи с нежностью и волнением обняла и поцеловала Фьору, чем ее очень тронула.

– Скоро вам покажется так одиноко в большом дворце, – сказала Симонетта, обращаясь к Фьоре. – Почему бы вам не пожить некоторое время со мной? Нам с вами никогда не приходилось подолгу разговаривать, но мне хотелось бы, чтобы вы относились ко мне как к старшей сестре или, по крайней мере, как к подруге…

Фьора в искреннем порыве благодарности поцеловала Симонетту. Она даже немного устыдилась… Как она ненавидела эту восхитительную молодую особу, которую она не так давно – два месяца тому назад – считала соперницей!.. Или два столетия тому назад! Действительно, ничто не мешало теперь супруге Филиппа Селонже, даже если он ею и пренебрег, стать подругой Симонетты. Вдруг Фьора с горечью вспомнила о предсказании грека, пожелав всем сердцем, чтобы оно не сбылось…

Марко Веспуччи подтвердил приглашение своей супруги, но его кузен Америго, постоянно витающий где-то в облаках, вызвал некоторое замешательство. Повернувшись спиной к Фьоре, он учтиво поцеловал руку Леонарды, которая чуть не прыснула от смеха. Положение спасла Симонетта: устремив печальный взгляд в потолок, она быстро увлекла рассеянного кузена из комнаты, где лежал покойник.

Как вихрь, ворвалась в комнату Кьяра, которую рано утром дядя отправил на виноградники в Сан-Джервазио. За ней шли толстая Коломба и слуга, несший сундук с вещами.

– Я не покину тебя больше! – заявила Кьяра, обнимая Фьору. – Я буду жить возле тебя столько, сколько тебе потребуется. И не пытайся меня переубедить! Сердце подсказывает мне, что ты еще многие месяцы будешь нуждаться в поддержке.

Не дожидаясь ответа, она опустилась перед траурным ложем на колени и, закрыв лицо руками, погрузилась в молитву. Это неожиданное проявление нежности и заботы согрело сердце Фьоры. Какой-то момент, забыв обо всем, она смотрела на коленопреклоненную подругу, затем вернулась к изнурительной обязанности отвечать всем входящим в комнату на слова соболезнования.

Усталость нарастала, но Фьора понимала, что самое трудное еще впереди. Если не произойдет чуда, то ей предстоит вскоре принять эту ужасную Иерониму, а Фьора была уверена, что именно она направила руку убийцы… Фьора надеялась только на то, что в скорбной обстановке траура Иеронима не осмелится потребовать ответа на позорное предложение о браке, сделанное ею накануне. Плохо же она знала эту даму, чтобы так подумать…

Иеронима явилась вечером, наполнив дворец громкими рыданиями и причитаниями во весь голос. От этого шума кожа Фьоры покрылась мурашками. Она вышла из комнаты, намереваясь встретить своего врага в галерее. У смертного одра остался художник Сандро Боттичелли. Он пришел рано и, заливаясь слезами, тихо сидел в углу комнаты и делал последний карандашный портрет человека, уверовавшего в его гениальный талант.

Фьора приняла решение: она не позволит Иерониме войти в комнату, где покоится тело ее отца.

Вид Иеронимы, окутанной темными тканями наподобие римской матроны и с залитым слезами лицом, вызвал у Фьоры глубокое возмущение. Ей хотелось закричать, вышвырнуть вон это чудовищное воплощение лицемерия. Но Кьяра удержала ее:

– Даже если у тебя есть основания поступить так, как ты решила, надо ее принять.

– Я не хочу, чтобы она приблизилась к моему отцу! – воскликнула Фьора.

– Ты не можешь ей это запретить. Она из этой семьи. Ты не должна дать повода порицать тебя.

Сдержав свои чувства, Фьора молча кивнула головой и сама открыла дверь перед Иеронимой. Та бросилась в комнату с криками:

– Где ты, Франческо! Никогда теперь ты не узнаешь, как ты мне дорог, как дорог…

– Мне кажется, наоборот, там, где он сейчас есть, мой отец прекрасно разберется в чувствах каждого из нас! – сухо сказала Фьора, не в силах более молчать. – Прошу тебя, кузина, умерь выражение… твоей скорби! Мой отец не любил выставлять чувства напоказ…

– Ты говоришь о том, чего не знаешь! Мы, флорентийцы, даем волю нашим чувствам как в радости, так и в печали! Но чтобы понять это, надо быть нашей крови…

Она опустилась на колени у изголовья кровати. Теперь Боттичелли не видел лица покойного. Тяжело вздохнув, художник прекратил работу. Ему пришлось ждать не менее четверти часа, прежде чем он смог снова взяться за дело. Стенания Иеронимы продолжались, время от времени она взывала к душе Франческо. Этот лицемерный спектакль страшно раздражал Фьору. Она стояла у другого конца кровати и наблюдала за своей родственницей. Та наконец поцеловала Франческо в холодный лоб и с пафосом провозгласила:

– Спи спокойно, Франческо! Я беру на себя все твои заботы! Отныне я буду следить за всем тем, что тебе было дорого, клянусь тебе в этом!

Путаясь в своем траурном одеянии, Иеронима с трудом поднялась с колен. Холодный взгляд Фьоры следил за каждым ее движением.

– Ненужная клятва, кузина! Никому из присутствующих здесь ничего от тебя не нужно, а моему отцу – еще меньше, чем всем остальным!

– Я самая старшая в семье. Теперь я глава дома и сумею это доказать на деле. Я согласна предоставить тебе выбор. Что ты предпочитаешь: жить под моей крышей или я и мои домашние переедем сюда?

Наглость Иеронимы чуть не лишила Фьору дара речи, но в темных глазах этой женщины она увидела столько ненависти и алчности, что самообладание вернулось к ней.

– Ни то, ни другое! Как ты можешь распоряжаться тем, что тебе не принадлежит? В особенности мною?

– То, что мне еще не принадлежит, скоро станет моим. Хватит тебе вести себя как принцесса! Скоро ты будешь покорной женой моего сына Пьетро… как мы и порешили – мой кузен и я!

– Как ты смеешь произносить такую ложь, пока он еще здесь и слышит нас?! Ты думаешь, я не знаю, о чем шла речь вчера в Органном зале? Мой отец с презрением отверг этот оскорбительный для него брак…

– …Но и неизбежный. Он был слишком умен, чтобы не понять этого. Обручение состоится сразу по окончании траура.

– Никогда! Ты не заставишь меня силой! Я обращусь за помощью к монсеньору Лоренцо!

Неожиданно для всех Иеронима расхохоталась:

– Твой сеньор ничего не сможет сделать. Да, у него важный и величественный вид, но у нас пока еще республика! Он отступит перед волей народа! Ты еще увидишь, увидишь…

Боттичелли, отбросив в сторону бумагу и карандаш, вне себя от ярости бросился к Иерониме, намереваясь выгнать ее вон.

– Ты что, с ума сошла? – вскричал художник. – Как ты смеешь смеяться и угрожать в комнате, где лежит покойник? Донна Иеронима, побойся гнева господня!

– Оставь меня, проклятый пачкун! Тебе ли говорить о громе небесном? Ты и твои собратья погрязли в пороке и разврате!

– Наверное, именно по этой причине соборы и монастыри обращаются к нам со все новыми и новыми заказами. Уйди отсюда по-хорошему, донна Иеронима! Ты здесь никого и ни в чем не убедишь, не нарушай покой усопшего!

Иеронима с яростью вырвалась из рук художника, поправила платье и, обведя всех злобным взглядом, вышла за дверь, которую Леонарда широко открыла перед ней.

– Скоро именно здесь я буду смеяться еще громче, чем сегодня, и никто не посмеет меня удержать! Ты еще у меня попляшешь, Фьора, и это произойдет раньше, чем ты думаешь!

– Второй раз она тебе угрожает, – заметила Кьяра, которая за все это время не проронила ни слова. – Почему она считает себя вправе так говорить?

Фьора молчала. Она колебалась: стоит ли рассказывать подруге детства о драме, бросившей тень на ее рождение? Она всматривалась в милое лицо, пытаясь заглянуть глубоко в душу своей подруги. Настоящий ли друг Кьяра? Сможет ли она не придать значения открывшимся фактам или с отвращением отвернется от нее?

И вдруг Фьора решилась: надо рассказать всю правду. Это будет пробным камнем. Если дочь благородных Альбицци покинет ее, значит, ей придется в одиночестве переносить все горести и несчастья, и с каждым днем ее жизнь будет все горше.

– Пошли! – сказала Фьора. – Сейчас ты все узнаешь…

Она зажгла подсвечник от одной из двух свечей, взяла ключ от студиолы из сундучка, где обычно его хранил отец, и, бросив взгляд на облаченное в белое тело Франческо, где еще недавно жила такая сильная и щедрая душа, повела свою подругу по галерее, слабо освещенной факелами.

Дверь, отделанная мозаикой из ценных пород дерева, открылась без скрипа. Фьора пропустила впереди себя Кьяру и снова повернула ключ в замке. Затем она направилась прямо к портрету. Одной рукой она отбросила закрывавшую его ткань, а другой осветила лицо, обрамленное светлыми волосами. Лицо словно ожило…

– Но, – воскликнула Кьяра, – это – ты!.. Пожалуй, нет… это не совсем ты, может быть, из-за белокурых волос…

– Позировала я, не зная зачем, но это портрет моей матери – Марии де Бревай…

– Я думала, что ты не знаешь даже ее имени…

– Да, так оно и было. Я узнала обо всем совсем недавно. А теперь, если хочешь, я расскажу тебе ее историю. Для этого я привела тебя сюда. Так рассказывать?

Вместо ответа Кьяра устроилась поудобнее в одном из кресел, скрестила на груди руки и ждала, пока Фьора закончит зажигать одну за другой свечи в большом подсвечнике.

– Зачем столько света? – спросила Кьяра.

– Потому что я открою перед тобой кровавую пропасть. При свете тени там не будут такими зловещими. Это надо и для меня. Подумай, отец мне рассказал все только вчера. Вчера… Сейчас мне кажется, что я знала это всегда…

– Ты действительно хочешь мне все рассказать? – От Кьяры не укрылись ее колебания. – Ты можешь молчать… Поступай как считаешь нужным.

– Да, я расскажу тебе, но я не сяду рядом с тобой, а буду стоять у окна, чтобы ты меня не видела. Когда я закончу рассказ… ты можешь покинуть эту комнату и этот дом не обернувшись, если сочтешь, что так лучше!

– Но…

– Не говори ни слова! – оборвала подругу Фьора. – Тебе пока еще ничего не известно, и ты не можешь знать, какие мысли появятся у тебя в голове. Я хочу дать тебе полную свободу действий. Добавлю только: если ты уйдешь, я не обижусь!

Фьора медленно вышла из освещенной части комнаты. Ее черное платье слилось с темнотой. Под впечатлением этого разговора Кьяра крепко сцепила пальцы рук и закрыла глаза. Ее охватила тревога, и ей не удавалось ее побороть. Она ждала, что будет дальше. Спокойный голос Фьоры донесся до нее как из глубины веков.

– Многие думают, что я тайно родилась на тонких простынях в одном из французских замков. Сущая выдумка! Я открыла глаза в Дижоне, на соломенной подстилке, в тюремной камере, где моя мать ждала смерти… Я не дочь Франческо Бельтрами.

Не обращая внимания на возглас удивления, вырвавшийся у ее подруги, Фьора в точности пересказала, не упустив ни одной мелочи, то, о чем поведал ей отец. Ее голос то звенел, то становился приглушенным, что окрашивало трагический роман Жана и Марии де Бревай в новые яркие тона.

Взгляд Кьяры был прикован к портрету, она не смела дышать, стараясь не пропустить ни слова из того, о чем ведал доносившийся из темноты голос. Он рассказывал ей о пламени неодолимой страсти, вспыхнувшей в серых буднях повседневной жизни, о бегстве навстречу невозможной жизни вместе, о преследовании и, наконец, о смертном приговоре, о приведении его в исполнение, обо всех отвратительных деталях, против которых восстала душа случайного прохожего. Юной флорентийке казалось, что она слушает одно из тех фантастических повествований, которые рассказывали на перекрестках бродячие артисты. На сей раз все это было правдой.

Но вот Фьора умолкла. Кьяра сидела как зачарованная. Воцарилась глубокая тишина, и это было невыносимо для рассказчицы. В ожидании вердикта, которого она страшно боялась, у нее сдавило горло. Однако Кьяра не шевельнулась и не произнесла ни слова, лицо ее застыло, расширившиеся глаза были устремлены в никуда.

Вдруг она резко поднялась с места. Сердце Фьоры замерло. Но вместо того, чтобы направиться к двери, Кьяра подошла к своей подруге:

– Почему ты подумала, что я отвернусь от тебя?

– Мне кажется, в этом не было бы ничего удивительного, не так ли?

– Ко мне это не относится. Ответь сначала на один вопрос: что ты испытываешь, когда думаешь о своих родителях? Стыд?

– Нет… о, нет! Огромную жалость и… нежность. Мне сейчас почти столько же лет, сколько было моей бедной матери, когда ее казнили. Мне трудно представить себе, что я ее дочь. Я чувствую, что мои родители где-то рядом со мной, совсем близко, как мои брат и сестра. А те, кто отправил их на эшафот, они вызывают у меня гнев; отвратительный нелюбимый муж, отец, который не только отдал свою дочь такому человеку, но и не осмелился воспротивиться публичной казни. А эти безжалостные принцы, этот герцог Карл, которому так верно служил Жан де Бревай и которого он любил так же, как…

Она запнулась, чуть было не сказав «как его любит Филипп». Ей не хотелось говорить о человеке, связавшем ее с собой тайным браком. Фьора торопливо продолжила:

– Ко всем этим людям я испытываю ненависть и острое желание отомстить…

– Отомстить? – переспросила Кьяра. – Но каким образом? Герцог Филипп умер, и ты не знаешь, живы ли еще сеньор дю Амель и твой дед…

– Не говори так! У них нет никаких прав на меня. Пока я жива, моим отцом останется Франческо Бельтрами. Я знаю только его и люблю только его. Но когда-нибудь, может быть, и очень скоро, я отправлюсь в Бургундию и сведу счеты со всеми. Если господь еще не распорядился их жизнями, то я сама наведу там порядок. Впрочем, один виновник трагедии здравствует и поныне. Это герцог Карл.

– Ты что, сошла с ума? – Кьяра даже понизила голос. – Ты хочешь бороться с самым могущественным герцогом? Тебе очень хочется умереть так же, как твоя мать?

– Оставим пока это… Сначала я должна отомстить за смерть отца, найти подлого убийцу. Кровь отца взывает к отмщению! Но наступит очередь и других.

Кьяра вздрогнула, ей показалось, что холод смерти вдруг ворвался в эту уютную, красиво обставленную комнату.

– Горе ослепило тебя, Фьора! Пусть правосудием займутся те, кому это положено! Лоренцо де Медичи совсем не хочет оставить безнаказанным убийцу мессира Бельтрами. Ты можешь в этом на него положиться. Что до этой печальной истории, которую хранил в своем сердце твой отец в течение семнадцати лет, тебе лучше как можно реже о ней вспоминать. Я уверена, что если бы твой отец был жив…

– Но подумай, что ты говоришь! Ты что, забыла Иерониму? Ты полагаешь, что, имея такое оружие против меня, она не воспользуется им? Я отказалась, как это сделал и мой отец, от брака с ее сыном… Ты все это сама видела и слышала.

– Действительно, я забыла об этом. Тогда остается один выход. Надо сделать так, как хотел твой отец: все рассказать Лоренцо! Может быть, я глубоко ошибаюсь, но мне кажется, он тебе поможет!

Фьора подошла к портрету и тщательно закрыла его материей.

– Я последую твоему совету. Сразу после похорон я попрошу Лоренцо выслушать меня…

Вся Флоренция вышла на улицы, когда через два дня Франческо Бельтрами покинул дворец и отправился в свой последний путь. Шесть человек несли покрытые белой тканью носилки с его телом. Похоронный кортеж, согласно закону, отличался скромностью: перед носилками шли четыре монаха со свечами, а за телом покойного – двадцать плакальщиков в черных одеждах.

Затем следовала Фьора, вся в черном, в сопровождении Леонарды и Кьяры. Они возглавляли процессию из слуг и всех тех, кто работал в многочисленных конторах великого негоцианта. Ни музыки, ни пения… Но с серого облачного неба, где высоко парили ласточки, спускался на землю стройный звон всех колоколов Флоренции. Такова была воля Лоренцо Великолепного…

Он распорядился отслужить панихиду в соборе, с тем чтобы все могли на ней присутствовать, затем тело перенесут в канонику Ор-Сан-Микеле, где состоится погребение.

По всему пути следования траурной процессии стояла толпа горожан, а у собора собрались представители различных цехов – торговцы, производители шелка, банкиры, судьи и нотариусы, аптекари и меховщики. Затем шли «младшие» цеха: дровосеки, кузнецы, сапожники, плотники, хозяева харчевен и гостиниц, красильщики, торговцы маслом, солью и сыром, оружейники и, наконец, булочники… Сеньория присутствовала в полном составе.

У самых дверей собора, облаченные в одежды из черного бархата, стояли Лоренцо и Джулиано де Медичи вместе со своими семьями и друзьями. Здесь собрались также поэты, философы и художники города! Пришел, конечно, Сандро Боттичелли и Верроккьо со своими учениками – Перуджино и Леонардо да Винчи, и подмастерьями, которые занимались тем, что смешивали краски и отмывали кисти и т. д. Невозможно перечислить всех присутствовавших.

Внутри собора все блистало великолепием, горело множество свечей. У открытых дверей стояли священнослужители в пурпурных одеяниях и высоких головных уборах, сияли золотом митры епископа и аббатов… Все это как бы составляло сказочную фреску, напоминавшую о невиданном великолепии рая, куда должна была устремиться душа Франческо Бельтрами.

Удары колокола доносились с высокой колокольни, а внутри собора слышался низкий голос органа. Когда тело внесут в храм, к органу присоединится хор из тридцати юных голосов.

Носильщики приближались. Они должны были последовать за духовенством, которое уже начало входить в собор.

Но внезапно перед процессией возникла женщина, закутанная в черное. Распростертыми руками она загородила путь.

– Назад! Человек, которого вы несете к святому месту, умер грешником. Он не должен быть там, пока правда не станет известна всем!

– Иеронима! – простонала Фьора. – Бог мой, что она задумала?

– Страшно и подумать, – прошептала Леонарда. – У нее хватит наглости на все! Она, конечно, приложила руку к тому, что мессир Франческо умер, не причастившись!

– Я в этом не сомневаюсь! К сожалению, у нас нет никаких доказательств ее вины, и она это знает…

А между тем в толпе началось волнение, слышался ропот. Шум нарастал… Капитан Савальо, сопровождавший Фьору, попытался оттолкнуть возмутительницу спокойствия, но та энергично отбивалась и выкрикивала:

– Меня не заставить замолчать! Справедливость должна восторжествовать, а позор – прекратиться!

– Веди себя спокойно, женщина, и уйди отсюда! – крикнул капитан. – Твое скандальное поведение – это святотатство! Уж кто здесь имеет право требовать справедливости, так это так подло убитый сеньор Бельтрами…

Он жестом позвал своих солдат на помощь, но тут к нему подошел гонфалоньер:

– Не трогайте ее! По закону и к чести нашего города любой гражданин может свободно говорить то, что он хочет!

– Свободно, да, но не всюду и не всегда!

– Я тоже такого же мнения, – грозно сказал Лоренцо де Медичи, вмешиваясь в разговор. – Мы собрались здесь, чтобы проститься с одним из лучших граждан Флоренции. Все, что здесь сейчас происходит, – непристойно! Уйди, Иеронима Пацци! Если у тебя есть жалоба, она будет выслушана, но позже! Нельзя заставлять покойника ждать перед храмом божьим!

Но Иеронима прекрасно знала, что среди собравшихся найдутся такие, которые питали ненависть и зависть к Франческо Бельтрами. Кроме того, упомянув о позоре, она возбудила нездоровое любопытство толпы. Она крикнула изо всех сил:

– Покойник – одной крови со мной! Однако я требую суда народа, поскольку он прибег ко лжи и подлогу! Он не заслужил тех почестей, которые ему оказывают сегодня. Он предал Флоренцию и унизил достоинство гражданина нашей республики, выдав за свою дочь создание, появившееся на свет при самых позорных обстоятельствах!

– Да замолчишь ли ты, наконец?! – прогремел Лоренцо. – Твое негодование кажется мне несколько запоздалым, ведь Фьора Бельтрами была младенцем, когда Франческо привез ее сюда. Не вызвано ли оно желанием присвоить себе его внушительное состояние?

– Я узнала об обмане только недавно и…

– Чепуха! Всем известно, что донна Фьора – дитя любви Франческо и знатной французской дамы!

– Ты говоришь – чепуха, а я заявляю, что это ложь! Мой кузен Бельтрами подобрал новорожденную в луже крови на эшафоте, где были казнены ее отец и мать за двойное преступление: кровосмешение и прелюбодеяние!

Изо рта Иеронимы вырывалось нечто вроде злобного рычания. Лоренцо непроизвольно отшатнулся, будто на него повеяло дыханием ада. Гонфалоньер Петруччи воспользовался этой заминкой, тем более что он уловил еле заметные изменения в настроении толпы.

Надо сказать, что флорентийская толпа отличалась эмоциональностью и непостоянством. Быстрая смена настроений могла привести к тому, что того, кого она обожала утром, она же вечером отправляла на эшафот.

– Донна Иеронима, – сказал гонфалоньер, – сказанное тобой весьма значительно, но ты понимаешь, что Сеньории требуются доказательства. У тебя они есть?

– Да. Мне рассказал об этом человек, который присутствовал на казни в Дижоне, в Бургундии, и видел, как мой кузен подобрал это… это отродье! Впрочем, сейчас здесь присутствует еще один свидетель – вот эта женщина, – добавила она, указывая пальцем на Леонарду. – Франческо взял ее с собой, чтобы она ухаживала за этим существом, которое надо было бы бросить в сточную яму, а не давать имя флорентийки. Теперь она стоит здесь, у тела моего несчастного кузена, и называет себя его дочерью… Не иначе как все это проделки дьявола…

На этот раз толпа взревела. Иеронима знала, что делает, упоминая о колдовстве. Сердце ее наполнилось черной радостью, ибо она почувствовала, что победа близка. Еще чуть-чуть, и вспыхнет пламя, толпа бросится на ненавистную Фьору и разорвет ее на куски…

А Фьора стояла, закрыв лицо руками, стараясь ничего не видеть и не слышать вокруг. Ошеломленный происходящим, Лоренцо наконец пришел в себя. Он не мог позволить, чтобы какая-то истеричка взяла над ним верх или чтобы народ указывал ему, что он должен делать. Лоренцо всегда терпеть не мог это семейство Пацци, от которого он старался быть подальше, как от чумы.

– Хватит! – вскричал он. – Я повторяю еще раз: эта сцена перед храмом позорна. Похороны человека, достойного любви и уважения, не должны служить поводом для сведения счетов. Мы выясним позже, нарушил ли Франческо Бельтрами, повинуясь сердечному порыву, законы нашего города… Сейчас же…

– Прошу меня извинить, – перебил его Петруччи, – но что ты имеешь в виду, говоря «позже»?

– Я имею в виду, когда Франческо Бельтрами будет покоиться в могиле, которая для него уже готова.

– Значит, ты согласен с тем, чтобы сразу после похорон та, которую мы считали его дочерью, ее воспитательница, обвинительница и свидетель, о котором она упоминала, будут препровождены в Сеньорию для выяснения обстоятельств дела?

Охваченный сомнениями, Лоренцо Великолепный медлил с ответом. Он скользил взглядом по лицам своих друзей, стражников, всех тех, кто его окружал. Все напряженно ждали. Он увидел залитое слезами лицо Фьоры. Ее поддерживали с двух сторон бледная Леонарда и Кьяра Альбицци с горящими от гнева глазами. Лоренцо слышал выкрики: «К правосудию! Надо поступать по праву!» и даже, к сожалению: «Смерть колдунье!»

И Лоренцо понял, что, если он воспротивится требованию гонфалоньера, он не выиграет ничего. Он хорошо знал, что он обладает властью, потому что его поддерживает большинство, а такое дело, как это, может послужить прекрасным предлогом к бунту.

– Пусть будет так! – сказал он наконец. – Все будет сделано по законам нашего города.

– В таком случае, стража Сеньории, отведите этих женщин во дворец, где они будут ждать решения своей судьбы!

Поняв, что ее лишают права проводить ее любимого отца в последний путь, Фьора возмутилась:

– Я хочу, – крикнула она, – присутствовать при похоронах отца! Дороже его у меня не было никого на свете…

– А если он тебе не отец, – усмехнулся Петруччи, – то тебе там нечего делать!

– Я была удочерена по закону перед этой же самой Сеньорией!

– Но, видимо, по ложному заявлению. А мы не любим неправду!

– Возможно. Однако вы верите, как словам Евангелия, обвинениям, брошенным этой женщиной, которая еще вчера просила моего отца выдать меня замуж за ее сына. Позор моего рождения, видимо, не очень ее смущал в сравнении с богатством, которое она надеялась… и продолжает надеяться заполучить!

– Это правда? – строго спросил Лоренцо, обращаясь к Иерониме.

– Ложь! – взвизгнула она. – Нет ничего более лживого, чем эти слова! Чтобы я, из благородной семьи…

– Да, именно ты хотела, чтобы я вошла в твой дом как невестка. Есть свидетели твоего последнего визита к моему отцу как раз накануне его смерти. Несмотря на все твои угрозы, он отказался выдать меня замуж за твоего Пьетро, а на следующее утро он был заколот!

– Ты смеешь еще меня обвинять, ты, презренное ничтожество! Скоро ты снова окажешься в грязи, откуда ты явилась!

– Я не обвиняю никого, – с трудом сдерживая клокотавшую в ней ярость, сказала Фьора. – Но ты сама себя выдала, и это не моя вина! Что до твоего свидетеля, пойди поищи его! Я знаю, кто это: Марино Бетти, управляющий нашего поместья. Отец облагодетельствовал его и поверил в его преданность, но, по слухам, он стал твоим любовником.

Потеряв самообладание, Фьора была готова наброситься с кулаками на ту, которая бросила грязь на незапятнанное имя ее отца. Она, как кошка, выпустила когти, но тут ее схватил в охапку Лоренцо и попытался успокоить:

– Гнев ослепляет тебя, Фьора. Ты должна понять, что все, что здесь было сказано сегодня, чрезвычайно важно. При всем желании нельзя повернуть события вспять и сделать вид, что ничего не произошло. Смирись и положись на волю господню! Я буду с тобой, не сомневайся в этом.

– Значит, и ты тоже отказываешь мне в праве остаться возле отца до самого конца? – горестно произнесла Фьора, показывая на носилки с телом Бельтрами, которые, словно каменные изваяния, держали на своих плечах шесть носильщиков.

– Позволь мне заменить тебя. Когда жизнь войдет в свою колею, ты сможешь молиться на его могиле сколько тебе будет угодно…

Фьора посмотрела ему прямо в глаза, и легкая усмешка появилась на ее губах.

– После всего, что ты услышал, сеньор Лоренцо, ты по-прежнему хочешь, чтобы я вышла замуж за твоего родственника? – спросила она тихо, так, чтобы ее мог слышать только он. – Возможно, Лука и любит меня… однако он не вмешивается, и я одна веду битву, от которой зависит моя жизнь…

Фьора говорила так не без оснований. Только что, приблизившись к собору, она заметила Луку Торнабуони, стоящего слева от Джулиано де Медичи. Он не сводил с нее влюбленных глаз. Но вдруг он исчез. Лоренцо тоже искал глазами молодого человека и, не найдя его, покраснел.

– Прости меня, – сказал он глухим голосом. – Возможно, я ошибся… А он был здесь?

– Ты неудачно лжешь, сеньор Лоренцо…

– Да, он был здесь, – раздался спокойный голос Деметриоса, вдруг появившегося рядом с Лоренцо Великолепным. – Но я видел, как он ушел, как только эта женщина заговорила о твоем рождении, донна Фьора. По всей вероятности, он внезапно вспомнил, что одна из его лошадей занемогла и нуждается в его помощи…

– Итак, как мы поступим? – заволновался Петруччи.

Фьора жестом подозвала Леонарду и обернулась к нему.

– Пусть нас отведут в Сеньорию… сеньор! Я буду ждать там решения благородных приоров… Но не забудь потребовать от этой женщины, чтобы она представила своего свидетеля!

Свидетель, о котором шла речь, находился, конечно, неподалеку. Он вышел из толпы и, не поднимая глаз, встал рядом с той, которая слыла его любовницей.

Фьора язвительно сказала, обращаясь к нему:

– Ты не боишься, преданный Марино, что тень моего отца будет являться к тебе по ночам? На твоем месте мне нечем было бы гордиться…

Марино ничего не ответил и стоял как истукан. Стражники Сеньории окружили его и Иерониму, так же как Фьору и Леонарду. Духовенство, пришедшее в замешательство от всего того, что произошло, снова появилось перед входом в собор и возглавило процессию. Явно обессилевшие носильщики продолжили свой путь. Фьора, поддерживаемая Леонардой, осталась стоять на месте в окружении четырех стражников. Она смотрела, как за мраморным порталом исчезает тело ее отца.

Сержант, командовавший солдатами, ждал, пока все войдут в храм. Но собор не мог вместить огромную толпу собравшихся, и двери пришлось оставить открытыми. Фьоре с большим трудом удалось отослать от себя Кьяру, которая хотела, чтобы ее тоже проводили в Сеньорию как свидетеля. Возможно, Фьоре так и не удалось бы отослать ее от себя, если бы не явился дядя Кьяры, Джордже Альбицци. Он взял Кьяру за руку и строго сказал:

– Пойдем! Тебе здесь не место!

Несмотря на все свое самообладание, Фьора почувствовала, что слезы навертываются у нее на глаза при таком проявлении презрения к ней. Альбицци был другом Франческо, однако он сразу отступил от него и отнял у Фьоры ее преданнейшего друга, лишив ее надежной опоры. Словно в густом тумане, Фьора видела, как исчезает в толпе заплаканное личико ее верной подруги.

А толпа смотрела теперь на Фьору с нескрываемым любопытством, так, как разглядывают зверя в клетке.

Фьора отвернулась от бесцеремонных взглядов и строго обратилась к сержанту:

– Так что? Чего ты ждешь? Веди нас!

Во всем ее облике было столько достоинства и твердости, что, растерявшись, сержант ответил:

– К вашим услугам! Как прикажете!

После минутного колебания большая часть присутствующих, решив, что похороны не так интересны, как то, что должно произойти в Сеньории, последовала за Фьорой. Путь от собора к старому дворцу, построенному почти двести лет назад, – там помещалась Сеньория – был не так уж далек: надо было только пройти по улице Чулочников.

Фьора шла, опираясь на руку Леонарды. В ее сердце нарастало странное чувство. Ей казалось, что она навсегда покинула милый, добрый, разумно устроенный мир и вступила в новую жизнь, не знакомую ей и полную опасности, в мир со страшными, враждебными лицами, где из широко раскрытых глоток рвутся проклятия и оскорбления. Все эти люди, которые еще вчера, здороваясь с ней, старались сказать ей что-то приятное, улыбались ей и даже посвящали ей стихи, сразу смолкли под влиянием злобных слов Иеронимы и превратились во врагов. Если бы она была без охраны, они забросали бы ее камнями.

– Почему, – прошептала Леонарда, старавшаяся не слышать оскорблений, которые сыпались на них со всех сторон, – почему вы им не скажете, что вы уже не принадлежите этому городу, что вы после вашего замужества – знатная дама нашей Бургундии?

– Потому что у меня нет никакого тому доказательства. Я не знаю, куда мой отец положил документы, подтверждающие мой брак…

– А я знаю. Ночью перед смертью ваш отец поведал мне многое…

– Возможно, вы не сможете всем этим воспользоваться. Мы не знаем, что с нами произойдет дальше, и больше всего я боюсь за вас…

– Потому, что я могу рассказать эту историю иначе, чем Иеронима! Не бойтесь за меня, я умею защищаться. К тому же я совершенно уверена, что вы можете рассчитывать на помощь сеньора Лоренцо. Мне кажется, он решил поддержать вас и защитить память вашего отца…

– Поэтому-то я и не могу рассказать, что я вышла замуж за Филиппа. Я рискую потерять моего последнего и самого могущественного защитника. Вот что меня еще беспокоит: вы не знаете, где Хатун? Я ее не видела с тех пор, как мы вышли из дома…

– Хатун должна была остаться там. Она не хотела присутствовать на погребении мессира Франческо.

– Хотелось бы надеяться, что с ней ничего не случилось. Эта отвратительная Иеронима никогда не была достаточно богата для того, чтобы позволить себе иметь рабыню. Она способна уже завтра продать Хатун на торгах.

Они подошли к старому дворцу. Слуги в зеленых ливреях открыли перед ними двери. Фьора и Леонарда начали подниматься по узкой лестнице, ведущей в зал Совета, где вскоре должна была решиться судьба Фьоры и тех, кто остался ей верен.

Часть II

Кошмар

Глава 7

Горький хлеб

Комната была серой, скучной, почти пустой: соломенный матрац на двух деревянных подставках, одеяло все в дырах, распятие на когда-то белой стене, покрытой плесенью, табурет, скамейка с миской для умывания и двумя мятыми полотенцами и, наконец, ночная ваза под кроватью завершала ее убранство. Все это так напоминало тюрьму, что, войдя сюда, Фьора тотчас же хотела воспротивиться тому, что ее сюда поместили, но дверь с зарешеченным окошком сразу захлопнулась, и она услышала, как повернулся ключ в замочной скважине. Что все это значило?

Заседание в большом зале Сеньории прошло очень неспокойно. Иеронима повторила свое обвинение перед гонфалоньером и приорами, образовавшими нечто вроде трибунала. Марино подтвердил ее слова. Все так же, не поднимая глаз, он рассказал, что он видел в тот мрачный декабрьский день в Дижоне.

По словам этого бесчестного человека, Франческо Бельтрами чуть было не убил мужа Марии де Бревай, чтобы отобрать у него ребенка.

Тогда вмешалась Леонарда. Она нарисовала портрет Рено дю Амеля в самых мрачных тонах, на фоне которых сиял светлый образ юных любовников. По словам Леонарды, Франческо Бельтрами принял близко к сердцу эту печальную историю и был возмущен тем, что новорожденный ребенок, не повинный ни в чем, тоже должен был умереть. Леонарда рассказала о старом священнике, о крещении Фьоры, о том, что флорентийский купец сразу окружил ее заботой и любовью, как то требуется любому беззащитному ребенку, явившемуся в этот жестокий мир. Он хотел обеспечить своей дочери счастливую жизнь.

Франческо Бельтрами доверял Марино и осыпал его всяческими милостями. А теперь тот его предал ради этой женщины, которая, опустившись столь низко, обесчестила себя. Да, Франческо Бельтрами хотел, чтобы все признали дитя, любимое им всем сердцем, его настоящей дочерью. Разве он так уж сильно солгал? Разве Фьора действительно не была внебрачной дочерью дамы благородных кровей?.. Свою страстную речь Леонарда Мерее – Фьора впервые услышала полное имя своей воспитательницы – закончила, призвав все громы и молнии обрушиться на голову неверного слуги. Она пообещала ему ночи без сна, все горести мира постигнут его, а в конце жизни он будет обречен на вечные муки. Несчастный Марино весь съежился под градом ее проклятий и в конце концов упал на колени.

Тут вмешался Лоренцо де Медичи. Он горячо выступил в защиту своего умершего друга и его любимой, юной и безгрешной дочери. Лоренцо заклеймил позором Иерониму Пацци, призвав собравшихся обратить внимание на ее странное поведение: получив отказ на предложение выдать Фьору замуж за ее сына, она взывает к правосудию в деле, которое ее никак не касается. К сожалению, Лоренцо Великолепный совершил ошибку: он выступил против всего ненавистного ему семейства Пацци. Раздраженный Петруччи резко оборвал его, призвав быть более терпимым.

Для Сеньории, где, кроме многочисленных друзей Медичи, были, конечно, и их враги, сложилась довольно неясная ситуация, затруднявшая принятие решения. К тому же в дело вмешалось и духовенство в лице аббата Сан-Марко. Лоренцо любил уединяться в одну из келий этой обители и любоваться там фресками Анджелико. Аббат как примерный доминиканец слыл ревностным преследователем Сатаны и его творений. Для этого неистового монаха дитя любви, рожденное при кровосмешении и прелюбодеянии, есть не иначе как порождение дьявола, и крещение здесь ничего не значит. Напротив, омовение очистительной водой есть в данном случае еще одно святотатство.

Громовой голос аббата оказал сильное воздействие на «достопочтимых сеньоров», многие из которых были весьма простыми натурами.

Наступил решающий момент. Фьора ужаснулась при мысли, что ее могут отправить на костер, сложенный прямо перед старым дворцом… Получив неожиданную поддержку, Иеронима снова пошла в наступление, с особой яростью выдвигая обвинения против Фьоры. Обращаясь к приорам, она умоляла их положить конец позору, запятнавшему славную Флоренцию. Он может навлечь на город беды и проклятия…

Это было сверх всякой меры. Разгневанная Фьора бросилась к своей противнице. Она громко заявила, что это она убила своего кузена, а теперь хочет погубить его дочь с тем, чтобы завладеть несметным богатством Франческо Бельтрами.

Поднялись шум, сумятица, посыпались взаимные оскорбления. Началась чуть ли не драка между сторонниками Фьоры и Иеронимы. Петруччи пришлось призвать стражу, чтобы навести порядок в зале, который, по правде сказать, видел и не такое. Во Флоренции громкие ссоры любили почти так же, как празднества, кавалькады и шествия. Это был один из способов доказать, что, несмотря на могущество Медичи, республика еще существует.

Когда страсти чуть-чуть улеглись, приоры, посовещавшись с Лоренцо, сошлись наконец-то в едином мнении. До этого им никогда не приходилось разбирать такого рода дела, поэтому постановили так: наложить запрет на пользование или распоряжение всем имуществом покойного Франческо Бельтрами до принятия окончательного решения. Пока следует назначить управляющего. Его выбор был предоставлен банку Медичи. Это было необходимо, чтобы продолжить дела покойного негоцианта и не лишать работы его многочисленных служащих.

Что касается бездоказательно обвиненной Фьоры, то она заслуживает тюремного заключения. Лоренцо Великолепный нахмурил брови. Но он понимал, что если бы приоры решили поступить по всей строгости закона, то при всем его влиянии ему вряд ли удалось бы облегчить ее участь. В зале наступило некоторое замешательство, но оно длилось недолго. Снова заговорил настоятель обители Сан-Марко. Он вышел вперед вместе с монахом, тоже, как все доминиканцы, одетым в белое с черным. Аббат прогнусавил:

– Разрешите, сеньоры, представить вам брата Игнасио Ортега, прибывшего из Кастилии. Он, следуя примеру основателя нашего ордена, странствует по христианскому миру, проповедуя Евангелие и борясь с кознями дьявола. Фра Игнасио добился в этом деле ювелирной тонкости. У него есть предложение, которое могло бы удовлетворить всех…

Монах был среднего возраста, высокого роста, слегка сутуловатый. Он был почти лыс, имел высокий куполообразный лоб, низкие густые брови, крупный нос и тонкие губы. Глаза скрывали складки нависших век. Во всей его фигуре было что-то зловещее. Спрятав руки в широкие белые рукава, монах сделал несколько шагов вперед. С чувством собственного превосходства он поздоровался с собравшимися и выждал какое-то время.

– Милости просим, брат Игнасио, – сказал старший из приоров, исполнявший обязанности председателя. – Мы внимательно слушаем ваше преподобие.

Фра Игнасио посмотрел на Иерониму, потом немного дольше задержал взгляд на Фьоре и свободно заговорил по-тоскански. Речь его странно отличалась какой-то тяжеловесностью, возможно, благодаря его резкому голосу:

– Эти две женщины слишком ненавидят друг друга, чтобы можно было добиться от них правды, но есть способ узнать истину. Я предлагаю положиться на суд божий. Подвергнем их, одну и другую, испытанию водой!

Наступила гробовая тишина. Флоренция славилась свободомыслием и широким признанием взглядов греческих философов. Иногда это даже вызывало беспокойство церкви. Флорентийцы никогда не прибегали к суду божьему, полагая, что все это уже ушло в прошлое.

Лоренцо сразу выразил свой протест. Все заметили его недовольство и раздражение по тому взгляду, который он метнул на испанского монаха:

– Разве мы не можем не прибегать к этой мере и положиться на мудрость людей, которые в этом городе призваны следить за порядком и соблюдением закона: на наших магистратов, барджелло,[7] гонфалоньера Петруччи?

Мне кажется, они смогут найти убийцу Франческо Бельтрами… или убийц, если человек, нанесший ему удар, был наемным исполнителем чьей-то воли.

Эти хвалебные слова несколько разрядили атмосферу. Приоры были явно довольны, что монаху напомнили об их высоких функциях и заслугах.

Заметив одобрительные кивки, Лоренцо решил продолжать свою речь, воспользовавшись своим преимуществом в тот момент, но вдруг Иеронима выступила вперед и опустилась на колени перед братом Игнасио:

– Что касается меня, то я согласна подвергнуть себя суду божьему, преподобный отец. Мне кажется, вы совершенно правы. Только господь может очистить меня от подлого обвинения. Впрочем, оно меня не удивляет, поскольку исходит от такого мерзкого создания!

Фьора остолбенела от дерзкой выходки противницы. Неужели она до такой степени не уважала господа, что хотела сделать его сообщником совершенного ею преступления? Поднявшись с колен, Иеронима с торжествующим видом обратилась к Фьоре:

– Теперь твоя очередь, ничтожество! Что ты скажешь? – Отстранив пытавшуюся удержать ее Леонарду, Фьора спокойно вышла вперед и опустилась на колени, но не перед испанским монахом, а перед Сеньорией:

– Я тоже согласна предстать перед судом божиим, и я еще раз во весь голос повторяю мое обвинение: мой отец – никто и никогда не заставит меня называть его иначе – был убит по приказу этой женщины, и я благодарю преподобного брата Игнасио за предоставленную таким образом возможность получить недостающее подтверждение моим словам.

В душе Фьоры вдруг воцарилось полнейшее спокойствие. Конечно, она понимала, что, соглашаясь на суд божий, она шла на почти верную смерть: через два или три дня ее оденут в белую рубашку и, туго связав веревками, чтобы всякое движение стало невозможным, бросят в Арно, где сейчас поднялась вода.

Вряд ли она всплывет на поверхность. Но по крайней мере она вновь соединится со своим отцом, ведь земная жизнь без него ее больше не интересовала. Единственного человека, способного ее защитить, здесь не было. Тот, которого она полюбила, посмеялся над ней, оттолкнул ее. Не было никакой надежды встретиться с ним вновь. Наконец, от нее отвернулись люди, которые говорили, что любят ее. Весь город, встречавший ее раньше с улыбкой и похвалой, вдруг встал против нее с жестокой радостью посредственностей, которые наблюдают, как срывается и падает вниз тот, кто еще вчера занимал высокое положение.

Ее утешала единственная мысль: пусть она умрет, но Иеронима разделит ее участь. Если только… если только ее испорченный, изворотливый мозг не нашел способ, как не утонуть… Но что она могла придумать?

По всей видимости, Лоренцо Великолепный задавал себе тот же вопрос. Потемневшим от гнева взглядом он неотступно следил за Иеронимой. Так же, как и Фьора, он не мог понять, что заставило эту женщину ухватиться за предложение испанского монаха, как за какой-то неожиданно представившийся шанс.

После того как обе женщины согласились на предложенное испытание, в зале снова поднялся шум. Все заговорили разом, и было трудно восстановить порядок и тишину. Только Лоренцо и оба монаха бесстрастно ждали, когда смолкнут крики и шум.

Наконец членам Сеньории удалось прийти к взаимному согласию. Они постановили, что по прошествии трех дней обе женщины, каждая в отдельной лодке, будут доставлены на середину реки и брошены в воду палачом. До этого они исповедуются и помолятся. Решение Сеньории будет, конечно, зависеть от результата испытания. А пока ту и другую отведут в доминиканский монастырь Санта-Лючия, где они проведут время в молитвах и подготовятся к испытанию.

Фьора не показала и виду, как она расстроена. Она надеялась на то, что ее отпустят домой и она проведет последние дни в привычной обстановке в столь важный момент ее жизни, но в этом ей было отказано. Как и для отца, путь, начатый утром, будет для нее последним… Да, господь бывает иногда весьма жесток… Молодая женщина не возлагала особые надежды на то, что он смилостивится к ней и совершит чудо…

Со слезами на глазах Фьора обняла безудержно рыдавшую Леонарду, которой не позволили последовать за ее любимой воспитанницей. Ей разрешили вернуться во дворец Бельтрами и там ждать исхода испытания. Затем будет решаться ее дальнейшая судьба.

– Не беспокойся, – прошептал Лоренцо де Медичи, которому удалось приблизиться к Фьоре, – я позабочусь о ней, если…

Он не решился произнести конец фразы. Молодая женщина поняла, что его скептический ум не очень-то полагается на вмешательство небес.

– Я возьму ее к себе, – закончил он.

Но Леонарда была с ним ничуть не согласна:

– Если вы можете допустить, чтобы мое дитя рассталось с жизнью, подвергшись такому бессмысленному испытанию, – заявила она по-французски, – я ни одного дня не останусь больше в этом бесчестном городе и до моего последнего часа буду просить господа послать на него проклятия и обрушить на него все несчастия!

– Подождем пока… и посмотрим, как он рассудит, – сказал Лоренцо, тяжело вздохнув.

Солдаты уже были готовы отвести двух женщин в монастырь. В последний раз Фьора обняла Леонарду, прильнувшую к ней всем телом.

– Следите за моим домом и позаботьтесь обо всех тех, кто в нем живет… Особенно о Хатун. Она беззащитна, как котенок…

За стенами Сеньории их снова ждала толпа. Каким-то образом люди знали уже все. Из-за длительного ожидания они были еще более возбуждены, чем на похоронах Бельтрами. Пока женщины добирались до монастыря, находившегося недалеко от ворот Сан-Никколо, на них со всех сторон сыпались непристойные оскорбления.

Фьора не заметила во время этого ужасного пути ни одного дружеского лица. На углу Лоджиа деи Приори она увидела высокий силуэт Деметриоса Ласкариса. Он провожал взглядом Фьору так далеко, как это было возможно, но не сделал ни одного жеста. Молодая женщина подумала, что тогда, когда ей это было совершенно не нужно, он предлагал ей помощь, а вот сейчас, при всей его загадочности, он оказался таким, как и все: его заботила лишь собственная безопасность. Впрочем, если хорошенько поразмыслить, то у него и не было особых причин проявить к ней какой-то интерес…

Однако Фьора остро переживала это последнее разочарование, и когда за ней закрылись тяжелые двери монастыря, ей показалось, что это упала каменная плита над ее могилой…

Сидя на своей убогой постели, Фьора мысленно возвращалась к событиям этого ужасного дня. Она чувствовала себя усталой и разбитой, будто ее колотили палками. Келья явилась для нее последним унижением.

Раньше Фьора два-три раза посещала эту обитель вместе с Кьярой, приходившейся дальней родственницей настоятельнице матери Маддалене дель Анджели. Фьора видела, в каких скромных, но безупречно чистых комнатах живут здесь монахини и дамы, удалившиеся сюда на покой. Стены келий украшали фрески, изображавшие жития святых, а окна выходили в великолепный сад. Узкое окошко ее кельи, закрытое крест-накрест двумя железными прутами, выходило на задний двор. Оттуда шел тяжелый воздух, пахло помоями и отхожим местом. Если уж ее решили держать в заточении, то лучше бы ее поместили в камеру настоящей тюрьмы, думала Фьора, а это гнусное место свидетельствует о том неуважении, с которым к ней отнеслись.

Иллюзии, если они еще и оставались, окончательно рассеялись, когда вечером к ней явилась послушница в запятнанном жиром платье – видимо, она работала на кухне – и принесла ей кусок хлеба, кружку воды и миску капустного супа, в котором плавало тухлое сало. Фьора с отвращением оттолкнула миску.

– Что-то незаметно, чтобы монастырская кухня улучшилась после моего последнего визита сюда, – насмешливо сказала она. – Думаю, я вправе рассчитывать на более доброе отношение ко мне!

– Посмотрите-ка на эту капризулю! – воскликнула послушница – толстая девица с красным лицом и темным пушком над верхней губой. – Мать-настоятельница – сама доброта, если она согласилась приютить здесь и кормить дочь дьявола! Ты должна ее благодарить на коленях!

– А! Так теперь я дочь дьявола? Но меня крестили! Когда совсем недавно я была в этой обители, то меня здесь осыпали похвалами и окружали вниманием и лаской, как дочь богача Франческо Бельтрами! А теперь я должна на коленях благодарить за похлебку, негодную даже для свиней! Поди скажи настоятельнице, что я хочу говорить с ней!

– Так не говорят с матерью-настоятельницей! Она сейчас в часовне и молится вместе с этой святой женщиной, которую привели сюда вместе с тобой и которой предстоит испытать страдание по твоей вине!

Слышать, как Иерониму называют святой, было для Фьоры выше всяких сил. Она посмотрела на толстую послушницу с откровенным отвращением и пожала плечами:

– А разве я не имею права молиться? Пусть меня отведут в часовню!

– Колдуны всегда хотят казаться самыми лучшими христианами. Наши сестры не желают оскверниться твоим присутствием, а если ты хочешь молиться… – Вся дрожа от гнева, она указала толстым пальцем на висящий на стене крест: – Ты можешь молиться только здесь! Наш господь всюду, но, конечно же, такие, как ты, умеют молиться только на бархатных подушечках и вдыхая запах ладана…

– Вон! – крикнула Фьора, выйдя из себя. – И забери эту отвратительную похлебку! Мне достаточно хлеба и воды!

С гадкой улыбкой на губах послушница уронила на пол миску, которая разбилась и забрызгала супом подол черного платья Фьоры.

– Я скажу, что это ты натворила все это, – сказала она со злостью. – Надеюсь, тебя накажут за это розгами!

– Я не советую твоим сестрам так поступать, иначе через три дня, когда я предстану перед Сеньорией, я расскажу, как со мной обращались в стенах монастыря, которому меня доверили. Впрочем, я расскажу обо всем в любом случае, расскажу, как по-разному здесь отнеслись ко мне и к преступнице, убившей моего отца. Не думаю, что монсеньор Лоренцо одобрительно отнесется ко всему этому.

Послушница вышла, хлопнув дверью и не забыв ее запереть на два оборота ключа. Оставшись одна, Фьора опустилась на кровать. Никогда у нее еще не было так тяжело на сердце. Она смирилась с тем, что ей предстоит умереть. Но почему она должна провести свои последние дни в этой жалкой и отвратительной обстановке, в этой грязи? Разве не достаточно того, что в семнадцать лет впереди ее ждет только смерть?

Фьора мысленно старалась отрешиться от благ земного мира, но ее природное начало жило и требовало того, что ему положено. Она ощутила острый голод. И откусила кусок хлеба, оказавшегося не таким уж черствым, запив несколькими глотками воды, свежей и чистой. Фьора почувствовала себя не такой уж несчастной, но ей стало холодно. Окно оказалось просто дырой в стене. Холод и сырость со двора беспрепятственно проникали в келью. Когда Фьору вели к монастырю, начался дождь. Сейчас он лил как из ведра, дул порывистый северный ветер. Вода проникала в келью, которую с полным основанием можно было назвать тюремной камерой, и жирная лужа на полу от разбитой миски с супом становилась все больше.

В какой-то момент Фьоре захотелось собрать осколки и остатки пищи и выкинуть все в окно, но ее удержала гордость: ей негоже выполнять работу служанки. Насколько это возможно, она не должна уронить свое достоинство. После суда божьего, если она останется на этом свете, пусть с ней случится все, что угодно провидению, не проявлявшему к ней, по всей видимости, большого интереса. Но, пока хватит сил, она будет бороться, чтобы справедливость восторжествовала, – это она сейчас твердо решила.

И Сократ писал: «Не надо отчаиваться, когда приходится подвергаться опасности ради правого дела». Вспомнив это изречение, Фьора воспряла духом. Ее любимые греческие философы всегда говорили умные вещи, и их взгляды больше подходили деятельной натуре Фьоры, чем сдержанные предписания Евангелия. Платон говорил, что от злых людей надо бежать без оглядки, а Христос учил любить ближнего как самого себя. Фьора никогда не могла питать теплые чувства к Иерониме. Если через три дня ей суждено погибнуть, она умрет, ненавидя ее. Она никогда не сможет простить ее, так же, как она не простит преследователей ее матери или человека, который из преданности своему суверену принес ей столько зла.

Зазвонил колокол, возвестивший о начале молитвы. Мятежная душа Фьоры не знала успокоения, и ей не хотелось молиться. Ей было холодно. Она закуталась в одеяло и легла на кровать в надежде заснуть. Ее измученное юное тело требовало отдыха. Едва закрыв глаза, она погрузилась в сон.

Но ее рассудок тревожило то, что ей предстоит перенести, и в голове мелькали страшные видения. Вот она стоит босиком, в одной рубашке, на берегу какой-то незнакомой реки, вода кипит и выделяет сернистые пары. На другом берегу, напротив нее, стоит Филипп де Селонже. Он протягивает ей руки и зовет ее. Она хочет броситься к нему, но ее не пускают тяжелые веревки, чьи-то злые руки набрасывают их еще и еще. А Филипп все зовет ее…

Потом она почувствовала, что кто-то ее сильно толкнул, и вода поглотила ее. Ей удалось всплыть на поверхность, и волна подхватила ее. Но на другом берегу она увидела теперь смеющегося Филиппа: он смеялся над тем, какие невероятные усилия ей приходится прилагать, чтобы добраться до него. Она увидела, как он протянул руку приблизившейся к нему женщине, лица которой не было видно, но Фьора не сомневалась, что она очень красива. Теперь они смеялись вместе. Наконец, отвернувшись от нее, они пошли в обнимку, все дальше от берега. Фьора пыталась крикнуть, но изо рта, наполнившегося водой, не вырвалось ни единого звука…

Она проснулась от толчка и села на кровати, пытаясь прийти в себя от кошмарного сна. За окном брезжил рассвет. Фьора увидела стоящую перед ней монахиню. На этот раз это была не послушница, а монахиня, поющая в хоре. Она была аккуратно одета, высокая и стройная. Трудно было определить ее возраст. Лицо с правильными чертами было довольно красивое, но строгое, на нем не отражалось никакой симпатии к пленнице.

– Поднимайся и следуй за мной, – приказала монахиня.

Совершенно машинально Фьора подчинилась и тогда заметила, что толстая послушница, приходившая к ней накануне, стоя на коленках, мыла пол. Она подняла голову, когда Фьора проходила мимо нее, и плюнула ей вслед с такой ненавистью, что дрожь пробежала по спине Фьоры…

– Куда ты меня ведешь? – спросила Фьора, но ответа не последовало.

Высокий черно-белый силуэт двигался перед ней так плавно, что платье монахини почти не колыхалось. Фьоре казалось, что она идет за призраком. Они прошли так по нескольким коридорам, потом мимо слабо освещенной часовни, откуда доносился стройный хор монахинь, и наконец достигли главного здания монастыря, которое Фьора хорошо помнила. Там сопровождавшая ее монахиня открыла перед ней дверь кельи, находившейся в самом дальнем углу коридора.

– Чтобы ты не оговорила нас и не совершила еще и этот грех, преподобная мать-настоятельница решила поместить тебя сюда, пока не наступит день испытания. Конечно, тебе запрещено отсюда выходить, но на постели ты найдешь чистую одежду и сможешь сменить испачканное платье…

– Поблагодари за меня преподобную мать Маддалену, – прошептала Фьора и добавила: – Могу ли я надеяться, что мне разрешат молиться со всеми?

– Ты многого хочешь! Ни одна из наших сестер не желает находиться рядом с тобой, я тебе уже сказала, что ты не выйдешь отсюда до суда божьего. Раскайся!

– В чем?

– Если ты не знаешь, то это известно господу! Но я думаю, что ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Обвинить чистую душу – это тяжкий грех!

– Чистую душу? Что ты об этом знаешь?

– Бедная женщина! Надо видеть, как она молится со слезами на глазах! Она молит, чтобы свет проник в твое очерствевшее сердце и ты увидела бы, что она невиновна…

– Она молится за меня? – еле выговорила сраженная таким лицемерием Фьора.

– Она только это и делает. Поэтому я тебе говорю: раскайся!

Сказав это, монахиня быстро вышла из кельи и старательно заперла дверь на ключ. Фьора снова оказалась как в тюрьме. Гнев и отвращение бушевали в ее сердце. Она не ожидала, что лицемерие Иеронимы может достигнуть таких пределов. Фьора оглянулась вокруг в поисках чего-то, на что можно излить свой гнев и ярость, но в ее новом приюте, более удобном, а главное, более чистом, чем прежний, тоже было только самое необходимое.

У стены стояла кровать. На сей раз это была настоящая кровать, правда, узкая, как кушетка. На ней лежали платье и белое покрывало, которое носят новые послушницы. В комнате были две скамейки и небольшой сундук, на котором стоял умывальный таз. На стене неизвестной рукой (живописец явно был вдохновлен работами брата Анджелико из доминиканского монастыря Сан-Марко) была тщательно написана фреска: смерть святой Лючии перед префектом Сиракуз Пашасиусом. Палач перерезает горло мученице, опустившейся перед ним на колени и устремившей свой взор к небу. Из горла хлещет кровь. При этом художник добавил к красному цвету и золотую краску, чтобы подчеркнуть, насколько эта кровь драгоценна. Фьора знала, что фрески с изображением жизни святой украшают стены и других келий. Были в этом монастыре и изображения жизни Христа и святой Агаты, на могиле которой на Лючию снизошла милость божья.

Фьоре любопытно было заглянуть в сундук, хотя она знала, что ничего интересного там быть не может, ибо монахини давали обет жить в бедности. Она сняла все с сундука и открыла крышку, но тут же с содроганием опустила ее. Она увидела плетку, пояс с железными шипами и власяницу, предназначенные для умерщвления плоти и наказания за нечистые мысли…

Фьора задумалась: есть ли и в других кельях все это? За какие отклонения от монастырских правил невесты бога, призывающего к добру, любви и состраданию, подвергаются такому наказанию? Разве физическая боль может вытеснить из памяти оскорбленную любовь, задушенную страсть? Неужели любовь, такая, какую она узнала в объятиях Филиппа, может доставить непереносимые страдания? А может быть, девы, входящие в монастырь, мучаются от того, что им не дано испытать ничего подобного?

Сама Фьора не жалела ни о чем. Если ей суждено выжить, то она никогда не прибегнет ни к плети, ни к власянице для того, чтобы вырвать из памяти воспоминание о ласках, которые она познала. Ее странному супругу нужна была только одна ночь любви, и он дал ей эту незабываемую ночь. Никогда Фьора не будет стремиться вырвать ее из памяти. Наоборот, если она хотела отомстить за все происшедшее, то она имела в виду те средства, какими Филипп добился этой ночи… И крупную сумму золотом…

Филипп без колебаний зажег огонь любви в сердце совсем юной девушки, хорошо зная, что после того, как она станет принадлежать ему, он покинет ее навсегда. Он уладил дела своего суверена и удовлетворил свое собственное желание. Что до того, будто он ищет смерти, молодая женщина не верила этому. Сеньор де Селонже слишком любил жизнь, чтобы помышлять ее потерять. Он слишком был увлечен любовными приключениями, чтобы отказаться от них навсегда… Он будет ласкать и целовать других женщин.

При этой мысли Фьора бессильно заскрежетала зубами. Филиппу очень ловко удалось провести даже такого искушенного в делах купца, как Бельтрами. Видимо, его совесть не отягощало воспоминание о не делающей ему чести женитьбе, от которой, впрочем, он в любой момент мог отказаться. Так легко забыть ту, которую он шутя обрек на медленное увядание без супруга, без детей, в пышной роскоши флорентийского дворца. Самое забавное состоит в том, что он еще долго не узнает, а возможно, и не узнает никогда о трагической судьбе призрачной графини де Селонже…

Внезапно у молодой женщины, сходящей с ума от гнева и бессилия, мелькнула мысль: все-таки остается одно средство – единственное – разрушить планы ее супруга. Она знала, что Филипп увез ее щедрое приданое в виде заемного письма, адресованного в банк Фуггера в Аугсбурге. Возможно, оно еще не оплачено…

Через два дня, перед тем, как ее, связанную, посадят в роковую лодку, она громко объявит, прямо в лицо всем Медичи, о своем замужестве. Конечно, они будут оскорблены этим сообщением, а она их попросит о том, чтобы они предприняли шаги и золото не было бы выдано. Так она отомстит и Филиппу, и Карлу Смелому, которому супруг принес ее в жертву. Вот тогда она умрет спокойно!

Но одному богу известно, как она страшилась смерти. То состояние, в котором вслед за Иеронимой она решила положиться на суд божий, прошло. Ей всего семнадцать лет, она пышет здоровьем, говорят, что она красива, она страстно жаждет жизни, ей хочется вдыхать ароматы весеннего воздуха, чувствовать ласковое тепло солнечных лучей на своей коже, смеяться с подругой, слушать, как поэты поют и играют на лютне… даже любить, хотя пока это слово означает для нее – ненавидеть. И уж, конечно, ей никак не хочется медленно гнить на дне реки, в мутной от зимней грязи воде…

Вдруг в сердце Фьоры родилась молитва, и губы начали ее повторять:

– Господи, если я права, сделай так, чтобы я не умерла!

Фьоре захотелось доказать самой себе, что она еще жива, она почувствовала прилив сил, родилось желание что-то делать, хотя бы в этой тесной келье. Она налила в таз воды, скорее содрала, чем сняла с себя траурное платье из тонкого сукна, неприятно пахнущее капустой, и начала мыться самым тщательным образом. Это было совсем не просто: воды было так мало, а грубое мыло, сделанное из сала и древесной золы, не имело ничего общего с прекрасной ароматной жидкостью, которую аптекарь Ландуччи присылал ей из Венеции.

Однако Фьора почувствовала большое облегчение даже от такого мытья. Она нашла гребень и старательно расчесала свои густые черные волосы, которые хранили еще тонкий запах дорогих духов, которыми пользовалась Хатун, когда причесывала ее. Фьора пожалела, что на нее нахлынули приятные воспоминания, и постаралась думать о чем-то другом. Она заплела волосы в одну толстую косу и перекинула ее через плечо. Потом она надела приготовленное для нее в келье белое платье. Оно было сделано из грубой шерсти, сотканной в монастыре, но отличалось безукоризненной чистотой, и его прикосновение было приятно…

Услышав колокольный звон, Фьора прильнула к окну. Она увидела длинную черно-белую вереницу монахинь, направлявшихся в часовню и поющих «Приди, Создатель…». Веревочные сандалии у них на ногах делали поступь беззвучной. Ни одна из монахинь не повернула голову в ее сторону. Вскоре вся процессия скрылась за дверями часовни.

Фьора осталась у окна, слушая доносившееся до нее пение и любуясь зеленью внутреннего сада. Здесь росли лавровые, тисовые и лимонные деревья, между ними тянулись грядки, окруженные низким кустарником, где монахини выращивали лекарственные растения. В центре сада находился выложенный камнем бассейн с тонкой струйкой фонтана, куда прилетали птицы напиться воды.

Было так красиво, спокойно и тихо, что Фьора не могла оторвать взгляда от этой картины. Видимо, это последнее, чем ей дано любоваться. Но, по крайней мере, до самой смерти ее глаза будут наполнены этой красотой. Потом ее взгляд устремится в небо и веки сомкнутся, чтобы не открыться никогда…

Но, странное дело, чем больше Фьора старалась отрешиться от всего земного, тем меньше ей это удавалось.

День тянулся долго. Пленница почти целиком провела его, любуясь садом и наблюдая за голубями. Но вид из окна потерял всякую привлекательность, когда Фьора увидела Иерониму все в том же траурном платье, прогуливающуюся под руку с матерью Маддаленой, будто они давние подруги…

Вдруг Фьора вспомнила то, что однажды ей сказала Кьяра, когда они с ней пришли в монастырь. Настоятельница доминиканского монастыря действительно родственница Альбицци, но мать ее из семейства Пацци. Видимо, именно это родство было причиной той доброжелательности, с которой в монастыре относились к Иерониме. Та сохраняла свою принадлежность к флорентийской знати, а ей, Фьоре, отказывали в праве называться дочерью Франческо Бельтрами. К Иерониме Пацци относились в монастыре с теплом и вниманием, а к ней как к пленнице.

Однако угроза публично рассказать, как недостойно ее содержат в монастыре, возымела свое действие: все-таки ее перевели в лучшую комнату. В середине дня Фьоре принесли обед. Он не отличался изысканностью, но был вполне приличным: мясные шарики в тесте, кусок белого хлеба и та же вода. Фьора проглотила все в один миг, рассудив, что пустой желудок – плохой советчик и что, набравшись сил, легче бороться.

Весь день Фьора была настроена весьма решительно, но с наступлением вечера ее вновь охватила тревога. Как было бы хорошо иметь рядом подругу, на которую можно положиться. Но в этой обители, где еще недавно ей все улыбались, никто не хотел и бросить взгляд в ее сторону, а что еще хуже – все сторонились, словно прокаженную.

Монахини вновь собрались в часовне на последнюю вечернюю молитву. В келью неожиданно со свечой в руке вошла та же монахиня, что приходила утром. Она держала себя все так же высокомерно и холодно.

– Накрой голову покрывалом! – приказала она, показывая на белую материю, лежащую на кровати. – И следуй за мной!

– Куда мы идем?

– Увидишь! Советую тебе поубавить свою спесь! Там, куда я тебя веду, следует держать себя скромнее, нечего тебе быть такой самоуверенной и задирать нос!

– С самого детства меня учили высоко держать голову… при всех обстоятельствах! – возразила Фьора.

Монахиня пожала плечами, вышла из кельи и повернула в противоположную от часовни сторону. Фьора последовала за ней. Легкий ветерок колыхал пламя свечи. Впрочем, она была и не нужна: опустившаяся на землю ночь была достаточно светлой, и можно было свободно передвигаться по саду. Фьора с наслаждением вдыхала свежий воздух, но путь был недолгим.

Вскоре монахиня открыла низкую дверь и пропустила перед собой Фьору. Обе женщины оказались на пороге довольно большой комнаты со сводчатым потолком, опиравшимся на массивные круглые опоры. За столом, освещенным светильником с пятью свечами, неподвижно сидели двое в почти одинаковых черно-белых одеждах: мать Маддалена и испанский монах из монастыря Сан-Марко – фра Игнасио Ортега.

– Спасибо, сестра Приска! – сказала настоятельница. – А ты, Фьора, подойди сюда! Преподобный брат Игнасио, присутствующий здесь, хочет задать тебе несколько вопросов. Отвечая ему, не забывай, что он посланец нашего святейшего отца папы Сикста, дай бог ему здоровья!

Фьора молча поклонилась. Что делает этот посланец папы в женском монастыре в столь поздний час? Она не понимала также, что он мог ей сказать, но, вспомнив, что это он предложил суд божий, она решила быть начеку.

– Ты хочешь по-прежнему называться Фьорой Бельтрами? – спросил монах, бросив взгляд на лежавшие перед ним бумаги.

– У меня никогда не было другого имени. Присутствующая здесь преподобная мать-настоятельница может это подтвердить: она меня знает давно.

– По-видимому, преподобная мать-настоятельница была введена тобою в заблуждение, впрочем, как и все остальные в этом городе. Ты не имеешь права носить это имя.

– Я имею право, и это право мне дано Сеньорией. Мой отец отдал туда бумагу о моем удочерении, где она была подписана еще раз.

– Но документ о твоем удочерении оказался фальшивым. Твой… отец умышленно обманул Сеньорию. В действительности ты дочь двух нечестивцев. По суду божьему они попали на самое дно ада.

– Господь справедлив. Я же… я думаю прежде всего о милосердии.

Голос Фьоры стал твердым, впрочем, держала она себя тоже весьма решительно. Подняв тяжелые веки, фра Игнасио посмотрел на Фьору в упор, будто он хотел взглядом принудить Фьору к подчинению. Она встретила этот взгляд мутных глаз и не опустила свои. Впалые щеки испанского монаха слегка порозовели.

– Удобная позиция! Ты боишься суда божьего? Однако ты легко согласилась на предстоящее тебе испытание?! Правда, ты была вынуждена это сделать… Не ты первая дала согласие на суд божий, а та, которую ты обвинила. Если она невиновна, а все указывает на то, что это действительно так, то ты умрешь. Ты не боишься смерти?

– Я солгу, если скажу, что я не боюсь ее. Мне семнадцать лет, преподобный отец… Но если я права, я не умру. Наоборот, умрет Иеронима. Вот у нее и надо бы спросить, почему она так легко дала свое согласие…

– Да потому, что ее совесть так же чиста, как и ее душа, – воскликнула мать Маддалена, – и потому, что ее вера в бога безгранична! Я не уверена, что то же самое можно сказать о тебе!

Подняв руку в умиротворяющем жесте, фра Игнасио пресек речь настоятельницы.

– Мы увидим все это позже. Кто твой исповедник?

Фьора заколебалась. Она исповедовалась довольно редко, то у кюре Санта-Тринита, то у главы прихода Ор-Сан-Микеле и не могла сказать, кому она отдает предпочтение. Все зависело от ее настроения. Она не совершила большого греха, и ей совсем не нравилось делиться своими самыми сокровенными мыслями с почти незнакомым человеком. Фьора честно призналась, что у нее два исповедника, и сразу поняла, что она просто шокировала фра Игнасио. Он сморщил свой хищный нос.

– Как? У тебя нет своего духовника?

– Я всегда полагалась на мудрость и честность своего отца. Он был моим духовником…

– Человек, умевший так ловко лгать? – с сарказмом спросил священник. – Он, конечно, не настаивал, чтобы ты была ближе к церкви. Сразу после твоего рождения тебя надо было отдать на попечение церкви. Ты должна была, воспитываясь в монастырской строгости, искупить свое преступное зачатие и тяжкий грех, совершенный твоими родителями. Крещения недостаточно для очищения…

– Мой отец не считал, что я должна так оплатить то, чего не совершила. Он хотел, чтобы я чувствовала себя такой же, как и все дети. Он хотел меня видеть счастливой…

– Наверное, потому, – прервала Фьору мать Маддалена, – он воспитал тебя на нечестивых книгах античных философов. Весь город заражен их учением, люди изучают их светские трактаты, занимаются искусством, устраивают праздники, предаются наслаждению вместо того, чтобы служить господу.

– Дорогая сестра, папа знает об этом, и это его очень беспокоит. Духовный беспорядок во Флоренции доставляет ему немалые огорчения, тем более что пагубный пример идет сверху. Братья Медичи ни во что не ставят христианскую веру и женскую честь. Прелюбодеяние, распутство поощряются при их дворе. Они приблизили к себе мелких людей, провинциалов и отправили в ссылку, на смерть, отдалили от себя тех, кто с незапамятных времен способствовал приумножению богатства и славы города… Но господь их не забывает!

Фьора с ужасом смотрела на монаха, который пришел в настоящее исступление. Он устремил свой взор вверх, будто ждал, что свод разверзнется и небесная кара падет на землю. Выпрямившись во весь рост и оперевшись руками о стол, монах в фанатичном экстазе дошел до крика, выплескивая свою лютую ненависть к Медичи…

– Вы думаете, что настанет день, когда антихрист оставит нас в покое? – спросила со слезами на глазах мать Маддалена.

Фра Игнасио вдруг вернулся на землю. Он вытер пот, обильно выступивший на его голом черепе.

– Его святейшество надеется на это. Он послал меня сюда, чтобы я все услышал своими ушами и все увидел своими глазами. Я здесь беспристрастный свидетель. Но должен сказать, что то, чему я здесь стал свидетелем, вынуждает меня сожалеть о том, что мощная машина инквизиции бездействует. Необходимо, чтобы она снова заработала в вашем городе, да и в других краях. Королева Елизавета Кастильская, направившая меня в Рим, хотела бы, чтобы папа разрешил ей восстановить инквизицию в подвластных ей королевствах для борьбы с неверными маврами… Но мы отклонились, кажется, от разбирательства, касающегося этой девицы. А к этой теме она не имеет отношения.

– А, по-моему, это ее как раз и касается, преподобный брат. Разве это не худший пример того, к чему приводит воспитание, когда забывают господа?

– Чтение книг еще никому и никогда не помешало любить и почитать господа, – запротестовала возмущенная Фьора. – Я считаю себя такой же примерной христианкой, как…

– Может быть, как я? Ты забываешься, Фьора!.. – Мать-настоятельница в возмущении всплеснула руками.

– Оставьте это, сестра моя. Покончим с этим делом! – резко оборвал мать Маддалену фра Игнасио. – Я нахожусь здесь, чтобы спасти заблудшую душу, если это еще не поздно. Ты только что сказала, грешница, что боишься смерти, не так ли? Хотелось бы тебе верить… Ты действительно молода… и красива, хотя, возможно, твоя красота – деяние дьявола. Так вот, я задам тебе простой вопрос: ты хочешь жить?

– Я буду жить, если господь того пожелает и если река не поглотит меня, – ответила Фьора.

– Ты смелая, я признаю это, если только ты не рассчитываешь на помощь… другого…

– Другого? Кого же?

– Не строй из себя оскорбленную невинность, твои глаза порочны! Я говорю о том, к чьей помощи прибегают колдуны и колдуньи, а ты похожа на колдунью. Я уже видел таких, как ты: они улыбались, стоя перед костром…

– Вы приказали привести меня сюда, чтобы оскорблять? – воскликнула возмущенная Фьора. – Я не колдунья, и мои несчастные родители не занимались колдовством! Они совершили единственное преступление – они любили друг друга, несмотря на запрет!

– Я не советую тебе часто упоминать их! Ну, хорошо, я тебе поверю, что ты не колдунья, – сказал вдруг монах совсем другим тоном. Голос его стал мягким и приятным, совсем не похожим на его обычную речь – отрывистую и резкую. – Ты просто заблудшая овца. Поэтому я хочу тебя спасти.

– Разве вы можете сделать теперь так, чтобы меня не бросили в воду, тогда как весь город сгорает от нетерпения присутствовать при этой сцене?

– Так, значит, у тебя нет заблуждений относительно твоих прежних друзей? – сказал фра Игнасио с кривой усмешкой на тонких губах. – В таком случае мне не удастся избавить тебя от божьего суда. Единственный человек, который может сделать это, – ты сама.

– Я?

– А кто же еще? Достаточно самого малого: признаться передо мной, прямо здесь, что ты ложно обвинила… – возможно, причина тому твое глубокое горе – эту бедную женщину. Видишь, я стараюсь понять тебя! Вспомни, она ухватилась за мое предложение подвергнуть вас жестокому испытанию как за какой-то шанс. Значит, она, безусловно, невиновна… Признайся, что ты ошиблась, и я сделаю так, что все здесь успокоится…

– Если я соглашусь, то что со мной станет потом? – Фьора даже не подумала о расставленной ловушке.

– Сначала ты поживешь в монастыре, на попечении матери Маддалены. Это мера предосторожности, поскольку ты сама убедилась, что ты уже никто в глазах наших добрых флорентийцев. Тебе не удастся владеть состоянием твоего отца: это слишком большой лакомый кусок для Лоренцо Медичи. Ты будешь унижена, выброшена на улицу…

– Разве я обязана здесь оставаться? Я уеду из Флоренции!

– Да, ты покинешь Флоренцию. Когда горячие головы немного поостынут и страсти улягутся, я переправлю тебя в Рим, где, по моей просьбе, тебя примет Его Святейшество. Ты сможешь выбрать между хорошим монастырем и работой у какой-нибудь благородной дамы. У племянницы папы, например, – Катарины Сфорца… Она, безусловно, по-доброму отнесется к молодой особе, которую Медичи обобрали и бросили на произвол судьбы.

Дружеский тон испанского монаха сначала сбил Фьору с толку. Она не сразу поняла, почему он так старается, чтобы она отказалась от своего обвинения. Но вдруг ей все стало ясно! Брат Игнасио прибыл во Флоренцию, чтобы следить за Лоренцо и Джулиано де Медичи. Ему нужно было выдвинуть против них обвинения, и в этой игре он решил использовать ее как пешку.

Фьора была далека от политики. Однако она знала, что Сикст IV был заклятым врагом Медичи. Он хотел отдать Флоренцию своему племяннику Джироламо Риарио, мужу Катарины Сфорца. Поэтому папа собирал вокруг себя всех врагов господина вожделенного города. Фьора, безусловно, встретит в Риме Франческо Пацци. Говорили, что папа интересуется его денежными делами. Франческо переправил в Рим, с благословения старого Джакопо, большую часть семейного состояния. Иеронима будет публично объявлена чистой и невиновной и явится живым укором для Лоренцо, пытавшегося защищать Фьору. Так ему будет нанесено еще одно оскорбление. Безусловно, эта коварная женщина добьется от Сеньории присуждения ей значительной части богатства Бельтрами.

Фра Игнасио беспокоило молчание Фьоры.

– Ну как? Что скажешь? – не выдержал он. – Разве мое предложение не великодушно?

– Думаю, что это весьма великодушно, – вмешалась настоятельница. – Со своей стороны, я согласна оставить тебя здесь. Ты будешь под защитой церкви…

Фьора разглядывала их обоих; у настоятельницы глаза были влажными от умиления, а у монаха отвратительно дергался рот, он то прикусывал губу, то облизывал ее языком. Оба были одинаково неприятны Фьоре.

– Я искренне благодарю вас обоих за участие в моей судьбе, но я хочу предстать перед судом божьим. Я надеюсь, он поможет мне доказать, что я права!

Фра Игнасио резко вскочил с места, будто его подбросила отпущенная пружина.

– Ты безумна, несчастная! Ты подписываешь этим свой смертный приговор! – прорычал монах, а настоятельница подняла глаза и руки к небу.

– Вы не можете знать, чем закончится испытание, преподобный отец! Я могу не утонуть и остаться жить!

– Но от костра ты не спасешься! Я был прав: ты – колдунья! Если, к несчастью, река не поглотит тебя и ты останешься в живых, тогда я пошлю тебя на костер! Придет день, и я отправлю на костер и Медичи с его компанией. Мне известно, что он держит при себе врача-грека. Он провидец и маг, а значит – слуга сатаны! Когда папа доберется наконец до этого проклятого города, они все будут сожжены на костре, все! Но, к великой радости господа, тебя сожгут раньше всех!

Монах больше не владел собой. Искривленный злобой рот пенился слюной, глаза горели, как раскаленные угли. В дрожащем свете свечей Фьора видела перед собой маску дьявола.

– Будет так, как захочет господь! – твердо заявила она. – Он сам должен все решить. Думаю, он рассудит лучше, чем вы.

– Это твое последнее слово? Ты отказываешься?

– Да, отказываюсь. Но теперь, с вашего разрешения, я желала бы вернуться в келью. Уже поздно… Я хотела бы спокойно помолиться.

– Какое святотатство! После костра, на который тебя отправит церковь, тебя ждет костер ада!

Монах кричал так громко, что мать Маддалена забеспокоилась, не услышит ли его весь монастырь. Она хлопнула в ладоши, и тут же появилась сестра Приска: очевидно, она ждала где-то поблизости. Она отвела Фьору обратно в келью, не обмолвившись по дороге ни словом.

В это время из часовни начали выходить монахини. Фьора различила за окном их неслышные шаги, до нее донесся шепот: всех интересовало, почему мать-настоятельница не присутствовала на вечерней молитве. Потом все стихло. Только время от времени где-то по соседству зло лаяла собака да слышалась перекличка солдат на сторожевом валу.

Фьора заметила, что в ее отсутствие ей принесли ужин: лепешки с сыром, политые соусом. Все уже остыло, но Фьора решила подкрепиться. Лепешки были плохо пропечены, и она съела только хлеб, запив его водой. Несмотря на то, что она целый день ничего не делала, она чувствовала себя совершенно разбитой.

Время текло неумолимо, и сердце Фьоры сжималось при мысли о том, что до испытания осталось всего два дня. Ее жизнь началась в тюрьме. Неужели она должна закончиться тоже в заточении? Фьора подумала о своей матери, о всем том, что ей пришлось перенести. Как же она страдала и душой, и телом! Муки родов она пережила в тюрьме, под надзором безжалостных тюремщиков. Она сознавала, что ее дитя так же, как и она сама, обречено на смерть! Дни и ночи без всякой надежды, когда рука палача уже была поднята над ее головой… Но ее поддерживала любовь. В свой последний час Мария могла взять любимого за руку. А она, Фьора, была как в пустыне… Все было бы иначе, если бы Филипп по-настоящему любил ее, так, как Жан – Жан, в котором ей никак не удавалось представить отца, – любил Марию!

Фьоре так и не удалось помолиться в этот вечер. Господь был так далеко от нее и так к ней безразличен, если он допускал, чтобы над невинной душой нависла опасность незаслуженного проклятия. Он послал по следам своей жертвы двух своих слуг с ужасными дьявольскими лицами… Фьора заснула в слезах.

Наступил следующий день, такой же безрадостный, как и предыдущий. Рано утром пришла новая послушница, убрала миску с нетронутой едой и начала мыть пол в келье. Она не поднимала глаз на Фьору и не отвечала на ее вопросы.

Днем никто к ней не зашел. Ей не принесли еду, и Фьора подумала, что ее решили строго наказать за неповиновение «трибуналу», состоявшему из настоятельницы монастыря и испанского монаха. Она смирилась, только сожалела, что силы ее ослабнут к тому времени, когда пробьет час суда божьего!

Укутавшись в одеяло, Фьора лежала на кровати. С самого утра моросил дождь, сад был весь мокрый, и птицы в нем не пели. Время шло, и на сердце у нее становилось все тяжелее.

Совсем поздно вечером в келью вошла та же послушница, что заходила к Фьоре утром. Она принесла хлеб, воду и большую миску густого супа, вкусно пахнувшего свежими овощами. Фьора немало этому удивилась и еще больше была поражена тем, что послушница с ней заговорила.

– Суп горячий, кушай скорее!

Она сказала это почти дружеским тоном, и сердце Фьоры дрогнуло. Впервые в этих стенах к ней обратились по-человечески.

– Спасибо, – сказала Фьора, улыбнувшись.

В ответ улыбки не последовало, но Фьора не обратила на это внимания. Она набросилась на еду с большим аппетитом, свойственным ее возрасту. Суп был очень вкусный, но Фьора почувствовала в нем что-то странное.

Однако ей не пришлось над этим задуматься, так как, проглотив последнюю ложку, она выронила миску из рук, глаза закрылись, и она впала в глубокий сон…

Глава 8

Вираго

[8]

Фьора открыла глаза в совершенно иной, странной обстановке. Она тотчас снова их закрыла, решив, что все это – сон. Она испытывала боль и тяжесть в голове, сухость во рту, тошноту. Фьора вновь открыла глаза, попыталась сесть, но все вокруг закружилось, и она со стоном упала на подушку. Стараясь не двигаться, она разглядывала все по сторонам.

Комната напоминала ванную, так как Фьора увидела громадную деревянную лохань, стоявшую на выложенном плитами полу, в котором был сделан желоб для стока воды, уходящей в дыру, проделанную в стене. В комнате был очаг – сейчас он не горел. Помещение было похоже и на тюрьму, так как слабый свет проникал сюда только через маленькое окошко где-то наверху, и на обычную комнату, поскольку кровать, на которой лежала Фьора, была удобной и большой, на ней могли поместиться три-четыре человека. Простыни и покрывало были чистыми, но полог из материи в крупных желто-красных разводах висел как-то небрежно. На нем виднелись обрывки блестящих нитей, свидетельствовавших о его более богатом прошлом. Фьора увидела большой сундук: зеленая краска на нем облупилась. На сундуке стоял массивный железный подсвечник, весь в восковых подтеках. Шесть свечей ярко освещали стену напротив кровати.

А стена была грубо расписана самыми яркими красками. Конечно, эта картина не принадлежала кисти ни одного из юных гениев, составлявших славу Флоренции.

Неизвестный художник с большим реализмом изобразил сцены любви дородной нимфы и сатира крепкого телосложения. Фьора покраснела и закрыла глаза, плотно сомкнув веки, чтобы не видеть эту мерзость.

– Ты что, хочешь сделать вид, что спишь? – раздался над Фьорой хриплый голос.

Осторожно открыв глаза, Фьора больше не увидела картину на стене. Вместо нее перед ней предстало какое-то чудовище: нечто грубо высеченное из камня с громовым голосом, с мощными, как у носильщиков, плечами, мускулистыми руками и широкими, как лопата, ладонями. Из того лежачего положения, в каком находилась Фьора, это создание казалось необъятных размеров и почти одинаковым в высоту и ширину. Удивительнее всего, что это была женщина! Ярко-зеленое платье обтягивало мощную грудь: казалось, шелк скрывал два пушечных ядра. Длинные рыжие спутанные волосы обрамляли мясистое лицо. Его можно было бы назвать даже красивым, если бы с него смыть толстый слой краски и если бы глаза были чуть больше. Они походили на два зеленых круглых камешка, но светились некоторой теплотой. На груди у великанши висела масса украшений. Они побрякивали при каждом ее движении, блестели и переливались разными огнями.

– Я не притворяюсь, что я сплю, – сказала Фьора, – но где я?

– У меня.

– Где это: у тебя? И кто ты?

Женщина оперлась о кровать. Постель вся затряслась, что доставило Фьоре новые болезненные ощущения.

– Тебе не обязательно знать, что значит «у меня». А меня зовут Пиппа, Пиппа-великанша или Вираго. Поскольку мы с тобой принадлежим разным мирам, то мое имя, я думаю, ничего тебе не говорит…

– Нет, абсолютно ничего. Но как я сюда попала? Я заснула вчера вечером в монастыре.

– Не вчера вечером, а позавчера. Я уж подумала, что ты никогда не проснешься… Кажется, монахини перестарались со своим снадобьем…

– Со… снадобьем? Но зачем?

Пиппа расхохоталась. Ее смех напоминал ржание лошади. Фьора увидела зубы, которыми можно было бы перемалывать зерно.

– Только из добрых чувств! Это святые женщины, не так ли? Они, должно быть, решили, что незачем портить хороший товар и просто выбросить его в реку.

– Ты хочешь сказать… что это они меня сюда принесли?

– Ну что ты?! Разве добродетельные сестры придут сюда?

И она заржала еще громче!

– Ради бога, – простонала Фьора, – замолчи! Меня тошнит… и страшно болит голова! Мне кажется, у меня весь рот забит какой-то паклей.

Пиппа мгновенно смолкла, нахмурила брови и положила свою лапу на лоб Фьоры:

– Так оно и есть: они перестарались. Сейчас все устроим!

Великанша удалилась, но вскоре вернулась с большой глиняной чашкой, наполненной горячей ароматной жидкостью. Она взяла Фьору за плечи, посадила ее на кровати и протянула ей чашку.

– Выпей все сразу! Это очень горячо, но тебе станет легче!

Фьора обжигалась, но послушно пила… Несмотря на добавленный мед, питье имело горький вкус. Оно содержало лимон, мяту и еще что-то, что Фьора не различила. Когда она все выпила, ее обдало жаром и она стала красной как рак. Ей казалось, что внутри у нее все горит. Не обращая внимания на ее протесты, Пиппа снова уложила ее и набросила на нее все, что было в сундуке.

– Ну вот! – воскликнула она с удовлетворением. – Через час я приду посмотреть, как ты. И не вздумай шевелиться!

Через час простыни сделались мокрыми от пота, но у Фьоры больше не болела голова, и тошнота тоже прошла. Зато она умирала от голода.

Когда великанша вошла в комнату с сухими простынями, Фьора попросила ее принести ей что-нибудь поесть.

Пиппа захохотала:

– Ну что, стало лучше? Это мне уже нравится! Не люблю, когда у меня болеют. Сейчас тебе принесут поесть. А пока встань-ка! Надо все поменять…

Фьора поднялась с постели и увидела, что на ней все та же рубашка, которую ей дали в монастыре. Рубашка, как и простыни, была совершенно мокрая.

– Сними все! – приказала Пиппа.

Она мгновенно разожгла огонь в очаге, бросила туда несколько пахучих трав и принялась перестилать постель. Вираго двигалась по комнате быстро и порывисто, все вокруг дрожало, как при землетрясении.

– Во что мне переодеться? – спросила Фьора, оглядываясь вокруг в поисках какой-нибудь одежды.

– Раздевайся! Потом найдем что-нибудь. Живее!

Фьора сняла рубашку и протянула руку к простыне, но Пиппа грубо остановила ее:

– Стой спокойно! Хочу рассмотреть тебя как следует. Красивая мордашка – это хорошо, но надо, чтобы все остальное было не хуже… Стой спокойно, я тебе сказала! Не заставляй меня взяться за плетку!

– За плетку! – вскрикнула Фьора в возмущении. – Я запрещаю тебе касаться меня! Ты воображаешь, что я разрешу тебе командовать мной?! Я тебя не знаю и хочу уйти отсюда!

Забыв про свой вид, Фьора бросилась к двери, но Пиппа схватила ее и зажала, как в тисках.

– А ну-ка, спокойно! – прогремела она. – Здесь делают только то, что я хочу, и идут только туда, куда я пошлю! Понятно?

Фьора извивалась в этих железных объятиях, но от движения ей становилось еще больнее. Пришлось подчиниться и встать прямо, сдерживая слезы ярости. Отпустив ее, Пиппа отступила на несколько шагов, чтобы рассмотреть Фьору всю целиком. Затем она вновь приблизилась к ней, потрогала ее грудь, чтобы убедиться в ее упругости, провела рукой по животу, ягодицам, бедрам… Удовлетворенно вздохнув, она бросила Фьоре красную, уже ношенную рубашку.

– Если я не сколочу на тебе состояния, то я буду дурой из дур! Ты лакомый кусочек! Клиент будет доволен, но тебя надо беречь…

– Клиент? – повторила совершенно ошеломленная Фьора. – Какой клиент? И что это за дом? Что тебе от меня нужно?

Пиппа, как гора, встала перед Фьорой, упершись руками в мощные бедра.

– Клиент – это тот, кто поместил тебя сюда, к Пиппе – самой знаменитой сводне от Тирренского до Адриатического моря! Он хочет лишить тебя невинности, а потом спать с тобой, пока ты ему не надоешь! Или пока у него хватит денег! Я думаю, что это случится скоро. Теперь, когда я тебя рассмотрела, я решила не продавать тебя всякому… У меня даже появилась мысль…

Вопреки ожиданию Пиппы, Фьора, узнав, где она находится, почувствовала необыкновенный прилив сил и храбрости:

– Ты думаешь, что я так просто дамся тебе в руки? – крикнула она. – Ты не знаешь, кто я…

– Кем ты была, ты хочешь сказать? Потому что теперь ты никто и ничто, Фьора Бельтрами! Ты сбежавшая преступница, колдунья, которую разыскивает церковь и люди барджелло! Ты хочешь, чтобы я тебе рассказала все подробнее?

– Да, хочу!

– Тогда слушай! Вчера утром сестры из монастыря Санта-Лючия обнаружили твой побег. Ты убежала через хозяйственный двор и перебралась через стену по веревочной лестнице. Твое покрывало нашли там. Все думают, что ты удрала, спасаясь от суда божьего, и что, значит, у тебя рыльце в пуху. Сеньория вынесла тебе приговор. Настоятель монастыря Сан-Марко и испанский монах потребовали, чтобы, когда тебя найдут, тебя заперли бы в тюремную камеру, где ты бы содержалась до… сожжения на костре! Теперь ты поняла?

У Фьоры подкосились ноги, и она упала на кучу тряпья на полу. Да, теперь она поняла, какие адские козни строили против нее враги. Это было, конечно, дело рук Пацци, старого Джакопо и его подлой невестки. Фьоре стало ясно, почему Иеронима так настоятельно требовала суда божьего. Все было продумано и решено еще до позорной сцены. Помогли и могущественные сообщники, начиная от настоятеля монастыря Сан-Марко и фра Игнасио Ортеги. Разве он не прибыл из Рима, где Франческо Пацци занимал видное положение?

Фьора с горечью пришла к выводу, что могущество Медичи покоилось на глиняных ногах, что его легко разрушить, воздействуя на народ, – это многоголовое чудовище с изменчивыми взглядами, и даже на Сеньорию, несмотря на то, что Лоренцо имел там, как ему казалось, преданных людей. Фьору снесло внезапным ураганом. Другой такой же ураган мог уничтожить и самих Медичи. Пацци держались как бы в стороне и были почти разорены, но они еще были способны действовать и побеждать…

Возвышаясь над Фьорой во весь свой гигантский рост и скрестив руки на груди, Вираго наслаждалась победой, которую, как ей казалось, она одержала над этой красоткой. Но она плохо ее знала, а в сущности, не знала вовсе.

Фьора быстро поднялась и встала перед ней.

– Если все думают, что я колдунья, то разве ты не боишься прятать меня здесь? – спросила она ледяным голосом.

– Не думаю, чтобы риск был так уж велик. Кому придет в голову искать дочь Бельтрами в таком доме, как мое заведение? Во всяком случае, игра стоит свеч. Я тебе уже сказала, что хочу на тебе сделать состояние…

– Продавая меня приходящим к тебе мужчинам? Ты забываешь одну вещь: во Флоренции многие знают меня в лицо. Кто-нибудь может…

– …Тебя узнать? Ты принимаешь меня за идиотку? Конечно, такое может произойти. Но ты думаешь, что, кроме того, кто тебя сейчас желает, я брошу тебя любому, рискуя, что какой-нибудь пьяница всадит тебе нож в живот? Ты – товар не для подвыпившего моряка. Если уж ты все хочешь знать, так скажу тебе, что те, кто тебя сюда приволок, желают, чтобы после всего я отправила бы тебя в Анкону и там тайно продала какому-нибудь турецкому пирату, выручив за тебя большие деньги.

– В Анкону? Во владения папы? Возможно ли это?!

– Еще как! Нашего святейшего отца не интересуют крестовые походы. Больше всего на свете он любит золото. Его не очень-то касается то, что происходит у него за спиной… Но успокойся, я тебя туда не отправлю. Зачем мне подвергаться риску и тайком продавать тебя какому-то турку? В Риме есть кардинал, который даст мне за тебя столько золота, сколько ты весишь сама…

– Кардинал? – воскликнула Фьора в ужасе.

– А почему бы и нет? Кардиналы такие же мужчины, как и все… А этот – мужчина из мужчин, стоит только ему показать красотку! Его зовут Родриго Борджиа – вице-канцлер, настоящий бык! Ты увидишь…

– Я не увижу абсолютно ничего! – крикнула Фьора. – Ты что думаешь: я действительно останусь здесь?

– У тебя нет выхода!

– Тогда я убью себя!

– Не удастся! За тобой будут следить, красавица моя! Но хватит болтать. Ты, кажется, хотела есть?

– После всего, что я услышала, аппетит у меня пропал, должна тебе признаться…

Внезапно Пиппа схватила Фьору за плечи и сжала их до боли.

– Ты издеваешься надо мной! Лучше бы тебя зажарили на костре!

– Что с тобой?! Ты решила испортить товар.

– Кроме розог, есть и другие средства. Например, можно тебе положить кое-куда перец… Иди ложись! Тебе принесут еду, а потом ты снова заснешь. Чтобы кожа была гладкой, надо много спать и хорошо есть. Завтра ты должна быть в хорошей форме, чтобы понравиться…

Но Фьоре больше не хотелось спать. Оставшись одна, она обследовала свою новую тюрьму в поисках какой-нибудь лазейки, прохода, через которую можно было вырваться на свободу. Пиппа ей ясно все втолковала: за пределами этого дома ее ждет тюрьма с еще худшими условиями, чем здесь, и ужасная смерть. И все же Фьора решила во что бы то ни стало выбраться отсюда, чтобы не служить забавой какого-то незнакомца.

Увы, бежать отсюда было трудно или даже невозможно. Нечего и думать взломать толстую дверь, окованную железом, с громадным замком. К тому же скрежет металлических петель обязательно привлечет внимание. Через дверь нельзя выйти, не столкнувшись с Вираго, а бороться с горой бесполезно…

Маленькое окошко, до которого Фьора добралась, встав на скамейку, выходило во внутренний двор, похожий на колодец, но оттуда должен был быть, конечно, какой-нибудь выход. Фьора убедилась, что ее комната находится на нижнем этаже. Окно было закрыто железными прутьями. Чтобы вылезти через него, надо было выломать хотя бы один из них. Фьора начала трясти прутья и обнаружила, что один из них укреплен не очень прочно.

В этот момент раздался скрежет открываемого замка. Фьора прыгнула прямо в постель, страшно испугавшись, что ее намерения будут раскрыты.

Застав ее в постели, Пиппа широко улыбнулась.

– Ты, оказывается, можешь быть разумной? Тогда мы с тобой договоримся. Смотри-ка, я принесла тебе курицу с шафраном, белый хлеб и маринованные сливы! Завтра я дам тебе кьянти, чтобы согреть кровь и разрумянить щеки!

Она поставила миску на колени Фьоре и, к ее большому удивлению, бросила ей даже салфетку (салфетка была большой редкостью, ею пользовались в очень немногих домах), сказав, что это для того, чтобы не испачкать простыни. Потом Пиппа стала наблюдать, как Фьора изящно берет кусочки курицы кончиками пальцев, макая их в соус.

– Видно, что ты хорошо воспитана, – отметила она. – Ты настоящая принцесса, тебе место в самых роскошных дворцах. Жаль, что тебя не научили так же хорошо заниматься любовью. Но после завтрашнего вечера, который, возможно, не понравится тебе, я научу тебя, как доставить удовольствие мужчине, даже если он не имеет желания. Я уверена, что ты способная ученица.

Фьора заперла двери своей памяти, оставив там яркие воспоминания о своей первой и единственной брачной ночи. Филипп был прекрасным учителем, но она не хотела здесь вспоминать ни о чем. К тому же откуда-то донеслись крики, и Пиппа выскочила из комнаты, сетуя на то, что в «этом доме» невозможно иметь и пяти минут покоя.

Вскоре она вернулась и бросила на пол у кровати какое-то существо в лохмотьях, издававшее жалобные стоны.

– Это создание бродило вокруг дома. Ты не знаешь случайно, кто это?

Куча тряпок зашевелилась, и оттуда показалось перепуганное лицо Хатун. По лбу татарки текла кровь.

Фьора вскрикнула и тотчас же опустилась перед ней на колени. Лицо Хатун расплылось в счастливой улыбке.

– Хатун! Что с тобой случилось?

Она хотела обнять девушку, прижать к себе и вытереть кровь, которая все еще текла по ее лицу, но Пиппа грубо оттолкнула Фьору:

– Не трогай ее! Ответь-ка сначала на мой вопрос! Кто это?

– Ее зовут Хатун. Мой отец купил ее мать-татарку, когда та была беременна. Хатун родилась во дворце, она всегда со мной.

– Ха! Так это рабыня! – воскликнула Пиппа.

– Да, но я ее никогда не считала рабыней. Я… я люблю ее. Надо поухаживать за ней. Видишь, она ранена!

– Сама виновата. Она дралась, как разъяренная кошка, когда Беппо, мой младший брат, схватил ее. Она даже оцарапала его. Тогда он ее ударил. Интересно бы знать, что она здесь делала?

– Сначала ей надо оказать помощь, – крикнула Фьора. – Ты видишь, она умирает!

Хатун попыталась подняться, но силы оставили ее. Она упала на плиты пола, лицо ее побледнело, а нос заострился. Ничего не сказав Фьоре, Пиппа наклонилась, взяла Хатун на руки и положила на постель, ругаясь при этом, что ее лохмотья испачкают чистые простыни.

Но, надо признать, Пиппа была энергичной особой. В один момент под обеспокоенным взглядом Фьоры она промыла рану, помазала ее чем-то, и кровь сразу остановилась. Затем она поднесла к носу девушки большой флакон с сильно действующей солью. Хатун чихнула и пришла в себя.

– Вот! Теперь ты видишь, что она не умерла! – удовлетворенно сказала Пиппа. – Пусть все расскажет!

– Немного терпения! – возмутилась Фьора. – Дай ей что-нибудь выпить! Немного вина…

– Еще чего! Ты будешь здесь приказывать?! – прорычала Вираго, но пошла все-таки за вином.

Она плеснула немного вина на дно кружки и дала его выпить Хатун, которая, несмотря на крайнюю усталость, все-таки пришла в себя и смогла говорить. Она рассказала, как на следующий день после похорон своего господина она, переодевшись в лохмотья нищенки, пришла к стенам монастыря Санта-Лючия. Инстинкт любящего существа подсказывал ей, что Фьоре в этом «святом» доме угрожала опасность. Она не отходила от монастыря, лишь ненадолго покидая свой пост, чтобы купить себе что-нибудь поесть на те монетки, что ей бросали прохожие…

– У тебя не было столкновений с братством нищих? – спросила Пиппа. – Это удивительно. Церкви и монастыри – это лучшие места для попрошаек. За них обычно платят…

– Я не видела никого, – сказала Хатун, подняв на громадную женщину свои миндалевидные глаза. – Может быть, нищий, постоянно стоящий в этом месте, был болен?

– Маловероятно! Это очень здоровое племя, – усмехнулась Пиппа. – Нищий или жив и здоров, или мертв. Среднего не существует. Но продолжай рассказывать твою историю!

А рассказ Хатун почти закончился. Через два дня, в самое темное время ночи, ворота монастыря открылись. К ним подошли двое мужчин в масках. Им передали длинный сверток, который один из них положил себе на плечо. Неизвестные тихо удалились. Хатун незаметно последовала за ними до дверей дома, куда они вошли. Она была уверена, хотя никак не могла этого объяснить, что из монастыря вынесли Фьору.

Она убедилась, что была права, так как по городу разнесся слух, что суд божий не состоится, так как обвинительница совершила побег… Хатун не сомневалась в том, что Фьора находится в доме, куда вошли двое мужчин…

В глазах Фьоры горела надежда. Она внимательно выслушала рассказ юной татарки, боясь пропустить хоть слово. Из осторожности она не решалась задать вопрос, который вот-вот готов был сорваться с ее губ.

Но его задала Пиппа, как бы мимоходом, будто речь шла о совсем незначительной детали. Она вынула булавку из нечесаных волос и, разглядывая ее, спросила:

– Как же так случилось, что ты не позвала на помощь? Ты ни к кому не обращалась?

Хатун опустила глаза. Крупные слезы покатились по бледным щекам.

– Я побежала во дворец, чтобы предупредить о случившемся и попросить помощи, но не смогла подойти к нему. Он был окружен солдатами, которые сдерживали толпу. Толпа кричала: «Смерть, смерть колдунье!» Во дворце было тоже много людей. Они растаскивали все. Раздавался треск мебели, которую выбрасывали во двор… Это было… ужасно! Я не знала, куда бежать, кого искать. Я вспомнила о донне Кьяре, но слуга прогнал меня. Тогда я вернулась сюда, чтобы попытаться сделать… я не знаю что.

У Фьоры комок стоял в горле. Она выслушала эти несколько фраз, означавших полный крах и конец всем надеждам. Она испытывала не горе, нет. Ей даже не дали времени пережить ужасное горе, постигшее ее, – смерть отца, но она знала, что еще будет и оплакивать его, и страдать от этой потери. Теперь ее раздирала бессильная ярость. У нее отняли все, оставив ей только честь, но через несколько часов она потеряет и ее. Ее осквернят, унизят, растопчут в грязи, в разврате, от чего добрый Франческо Бельтрами так хотел уберечь невинное дитя…

В конце концов Фьора взорвалась:

– А Лоренцо? Лоренцо де Медичи – хозяин Флоренции, что он делал, пока меня искали всюду и хотели убить, пока грабили мой дом… пока терзали, по всей вероятности, старую Леонарду? Где был этот всесильный Лоренцо Великолепный? Он прогуливался по своему саду и любовался, как цветет лавровое дерево, или сочинял стихи и славил красоту? А может быть, он был поглощен чтением редкой книги? У моего отца были собраны замечательные книги. Может быть, Лоренцо позаботился перенести их в его собственную библиотеку?

Фьора не могла больше сдерживаться. Горькие слезы хлынули из глаз…

Пиппа быстро закрыла ей рот рукой.

– Замолчи сейчас же! Ты хочешь, чтобы нас всех повесили? В доме много людей. Девицы за работой, приходят все новые клиенты.

– Чего тебе бояться? – с горечью спросила Фьора. – Я только сказала, что Медичи не такие уж всемогущие…

– У них всюду шпионы. Из-за этого они и самые сильные, да еще и потому, что у них много золота. У них кровь не голубее моей. Лоренцо пришлось жениться на принцессе, чтобы стать благородным… Ну, хватит, успокойся! Если это может тебе доставить удовольствие, так признаюсь: я тебя прекрасно понимаю. Трудно проглотить такую пилюлю…

– Это самое мягкое выражение в данном случае.

– Согласна, но ты все-таки не все потеряла. У тебя осталась премиленькая мордашка и… красивое тело. Когда я тебя научу пользоваться всем этим, ты убедишься, что ты еще можешь достигнуть многого. В Риме ты сможешь сколотить себе состояние, и возможно, настанет день, когда ты отомстишь за все. А теперь ложись спать! А вот эту…

– Что ты хочешь с ней сделать? – закричала Фьора, вся ощетинившись и заслоняя собой Хатун.

– Я собиралась ее убить, потому что только мертвые молчат, но, может, лучше…

– Что лучше?

– Надо посмотреть, что там скрывается под лохмотьями… Рабыня-татарка стоит дорого. Что она умеет делать?

– Петь, танцевать, играть на лютне. Но я не позволю тебе продавать ее. Она принадлежит мне, и я люблю ее. Если ты нас разлучишь, ты ничего от меня не добьешься. Я обязательно себя убью!

Молча, но с тяжелым вздохом Пиппа взяла у Фьоры Хатун и начала снимать с нее тряпки. Она напоминала громадную рыжую обезьяну, очищающую от кожуры свежий орех. Хатун так устала, что не могла понять, что с ней происходит. Она едва держалась на ногах, и глаза ее закрывались сами собой, несмотря на все ее старания держать их открытыми.

Вираго, как бы не замечая ее состояния, подвергла Хатун такому же осмотру, как и Фьору. Фьора с нетерпением ждала, когда кончится все это, но вдруг подскочила, не веря своим глазам и ушам: под руками Пиппы, осторожно скользящими по ее телу, Хатун стонала и извивалась. Тело ее было разбужено, несмотря на то, что глаза закрывались. Она трепетала от прикосновений могучей Пиппы. Внезапно она упала на широко расставленные колени, схватила руками свои груди, а пальцы Пиппы добрались до ее интимного места. Юное смуглое тело выгнулось дугой. Хатун прерывисто дышала, как загнанный зверь. Затем она с криком рухнула на пол, Фьоре показалось, что она забилась в конвульсиях…

Пиппа поднялась с колен. Она совершенно равнодушно отнеслась ко всему происшедшему.

Бросив на ошеломленную Фьору насмешливый взгляд, она сказала:

– Эта малышка умеет не только танцевать и играть на лютне. Ты никогда не занималась с ней любовью?

– Ты что, сумасшедшая?! – вскричала возмущенная Фьора. – Любовью можно заниматься только с мужчиной… и мужчиной, которого любишь!

– О! Ты еще многого не знаешь! Женщины могут оказывать друг другу приятные услуги, которые заставляют забыть грубости мужчин. Очень мало тех, кто умеет доставить истинное удовольствие. В городе, взятом штурмом, многие ведут себя как наемники, тогда как женщина… Хочешь, я тебе покажу?

– Спасибо, нет!

Фьора с отвращением смотрела на распростертое тело Хатун, погруженной после наслаждения в сон. У нее было впечатление, что ее рабыню только что осквернили…

Пиппа рассмеялась и, наклонившись, без видимых усилий подняла Хатун и бросила ее на постель.

– Не делай такое лицо! То, что ты видела, – это естественно, тем более для дочери Азии. Сегодня ночью оставь ее у себя. Завтра девчонка начнет работать. Сейчас она в таком состоянии, что даже не вспомнит, что произошло.

На пороге комнаты она обернулась:

– Кстати! С завтрашнего вечера ты тоже начнешь работать. Это будет не очень легко, но я тебе помогу!

Этой ночью Фьоре так и не удалось заснуть. Дом дрожал от оргий, и этот шум барабанной дробью отдавался в голове молодой женщины. Песни, крики, смех и хрипы пьяных доносились до Фьоры, и это было отвратительно.

Около двух часов ночи раздался сильный удар в дверь, но запор был крепкий и никто не вошел. Послышались оскорбления и грязные ругательства, и Фьора поняла, что имела в виду Пиппа, говоря о грубости мужчин…

Повернувшись на бок, она увидела спящую Хатун, и глубокая жалость пронизала ее. Фьора раскаялась в том, что минуту назад презирала ее. Бедное маленькое существо выказало такую преданность, перенесло холод, дождь, усталость, страх и другие опасности, чтобы попытаться избавить свою госпожу от ужасной судьбы! Одна только мысль, что с завтрашнего дня жизнь Хатун превратится в сущий ад и Вираго отдаст ее в руки этих грязных скотов, приводила Фьору в ужас. Она страшилась этого гораздо больше, чем собственной судьбы, потому что вдруг ощутила в себе до сих пор неведомую силу.

Ненависть и жадность Иеронимы вырвали ее из привычного счастливого мира и бросили к этим хищникам. Отныне Фьора знала: если она хочет жить, ей придется бороться первым попавшимся под руку оружием. Еще и для того, чтобы однажды упиться жаждой мести. Чувство мести сжало ее сердце так сильно, как сорняки заглушают и выпивают соки из благородных растений. Но если растениям помогает умелый садовник, то никто не сможет оживить сердце, если оно не будет получать живительную влагу нежности. А тот единственный, кто способен совершить такое чудо, не беспокоится и никогда не будет заботиться о ней.

Крик петуха восстановил тишину в доме Пиппы. Фьора услышала, как уходит последний гуляка. Он страшно фальшиво горланил песню, которую Фьора очень любила:

И круглый год на щечках розы рдеют,

Всегда, что называется, в цвету.

Исполненный хриплым голосом романс был почти неузнаваем. Эта песня была иллюстрацией того, что произошло с Фьорой: пародия, кошмар, насмешка, и она не видела дна той клоаки, куда упала, и каким образом можно из нее выбраться… и в каком состоянии! Теперь Хатун была ее подругой по несчастью. В одно мгновение дистанция была уничтожена, если она вообще была между ней и молодой рабыней, ставшей ее сестрой, возможно, более слабой, которую надо защищать, но благодаря Хатун появилась возможность разработать план побега. Она, по крайней мере, знала, где находится дом Пиппы.

Фьора заснула только при первых отблесках зари, когда в доме раздавался дружный храп его обитателей…

Ее разбудили хлопающие двери и шум льющейся воды. Одетая в голубой шелковый пеньюар, Пиппа наливала воду в лохань и готовила ванну. Из-под ресниц Фьора украдкой наблюдала за ней. Это была мужеподобная женщина с рельефной мускулатурой, но без единой капельки жира. С очень нежной, как у ребенка, белой кожей, которую портил уродливый шрам. Старый след от удара ножом говорил о пережитых великаншей опасностях.

Решив, что воды уже достаточно, Пиппа попробовала рукой температуру и на минуту исчезла. Вернулась она с коробочкой в руках, взяла из нее щепотку порошка и бросила в чан. Знакомый запах сосновой смолы и листьев лавра наполнил комнату. По флорентийским обычаям, Леонарда всегда клала эту смесь в свежевыстиранное белье… Но сегодня речь шла не о стирке белья.

Даже не убедившись, что она проснулась, Пиппа подняла Фьору с постели и опустила ее по плечи в воду.

– Не проще ли было попросить меня подняться и пойти помыться? – спросила она.

– Совсем нет. Есть люди, которые не любят мыться. И я стараюсь избегать дискуссий на эту тему.

– Но я люблю мыться, и Хатун тоже. У нас дома была большая ванная, и я купалась каждый день!

Пиппа недоверчиво фыркнула.

– Это уж слишком! Ежедневное купание портит кожу.

– Ты же видишь, что не портит. Я слышала, что знаменитая куртизанка Зафолина, а ее общества добиваются самые богатые мужчины города, принимает ванны два раза в день!

На этот раз Пиппа была искренне удивлена. Она даже не могла себе представить, что дочь Франческо Бельтрами знала о существовании куртизанок. Фьора объяснила ей, что Зафолина была очень хорошо воспитана, образованна, скромна и набожна, что ее часто принимали в лучших домах. Любовались ее туалетами, украшениями, слушали, как она читает стихи или поет. Это не имеет никакого отношения…

– К тому, что происходит здесь? – закончила Пиппа, намыливая Фьору. – Если ты будешь делать то, что я тебе скажу, у тебя тоже будет неплохая жизнь здесь. А когда поедем в Рим и ты будешь петь для папы, то станешь богата, как царица Савская…

Тщательно моя голову молодой женщине, Вираго возбужденно мечтала вслух, видя себя уже управляющей всеми делами Фьоры, а ее, осыпанную золотом и драгоценностями, Капитулом. Но Фьора ее не слушала.

Погруженная в свои мысли, она наслаждалась купанием в теплой и душистой воде. Этого удовольствия она была лишена уже несколько дней. Обычай предписывал не принимать ванны, если кто-то в доме умер.

После купания Пиппа завернула Фьору в простыню и посадила спиной к очагу просушить волосы. Место Фьоры в лохани заняла Хатун.

– Я сейчас вернусь, сделаю тебе массаж и умащу благовониями – объявила она, покидая, к большому удовлетворению молодых женщин, комнату.

Фьора тотчас же подошла к Хатун, которая с ожесточением намыливалась.

– Я никогда не прощу тебе то, что ты сделала. Можешь хотя бы сказать, где мы находимся?

– В квартале Сан-Спирито, за Арно. Позади дома торговца свечами, около маленькой улочки, выходящей на недостроенный дворец…

– Дворец Питти? – догадалась Фьора.

– Да. Вход сюда через длинный коридор, и ни одного окна, выходящего на улочку. Около двери висит красный фонарь…

– Другими словами, отсюда трудно выйти, если не сказать, невозможно. Кто придет нам на помощь?

– Тем не менее есть один человек, который в курсе. – Хатун понизила до шепота голос и взболтала воду в лохани. – Это старый нищий, которого я встретила около монастыря. Он был очень добр и благороден. Женщина была права: запрещено просить милостыню без разрешения других, но он мне позволил. Он взял меня под свое покровительство и был со мной, когда мужчины принесли тебя сюда…

– Ты сказала ему, почему попрошайничала около Санта-Лючии?

– Да.

– И тем не менее он тебе помог?

– Да, но затем он мне посоветовал вернуться домой. Я не хотела. Тогда он исчез, сказав, что если я останусь здесь, то меня схватят, – закончила Хатун упавшим голосом.

Грустная Фьора вернулась к огню. Слабая надежда, которую она питала, исчезла, как нищий в ночи. Ей было жалко Хатун и только! Надеяться на интерес такого беспомощного существа, как нищий, было чистым безумием. Надо попытаться что-то предпринять! Но что?

Вернувшись, Пиппа вымыла волосы Хатун, вынула ее из воды и открыла затычку в лохани, чтобы спустить воду. Затем уложила на кровать и начала умащать тело благовониями. Наморщив нос, Фьора втянула запах, исходящий от рук Вираго.

– Что это за запах? Я обычно употребляла смесь ириса, вербены и добавляла немного жасмина.

– Это тоже очень хорошо пахнет, но в любви не играет большого значения. Это белоус и стоит достаточно дорого, чтобы ты строила гримасы. Если ты научишься им пользоваться, то мужчины будут без ума.

Внезапно Фьора схватила руку Пиппы и спросила:

– Это все… для сегодняшнего вечера?

– Ты думаешь, я готовлю тебя тому, кто тебя хочет? Да, это правда, но не спрашивай его имени: я все равно не скажу. Ты скоро его сама увидишь…

– А она? – спросила Фьора, указывая на свою бывшую рабыню. – Ты действительно собираешься ее бросить в тот ад, что я слышала сегодня ночью: к пьяницам и скотам?

– Не волнуйся! Я ее отдам тому, кто сможет ее оценить. Эта крошка дорого стоит, и на ней можно хорошо заработать. К тому же ей нравится заниматься любовью…

– Не боишься ли ты, что, узнав ее, найдут и меня? Рабы-татары редки. Оставь ее со мной. Отвези нас в Рим вместе. Кардинал Борджиа несомненно сможет ее купить, или я заплачу тебе за нее, когда заработаю много золота…

Фьоре стоило больших трудов вести этот разговор, но, чтобы избавить Хатун от ужасной судьбы, она готова была торговаться с самим дьяволом.

– Она не сможет остаться с тобой сегодня вечером, – ответила Пиппа, энергично растирая плечи и грудь Фьоры. – И потом, она, может быть, проведет очень приятный вечер. Клиент, к которому я ее отведу, из благородных, к тому же нездешний. Бояться нечего…

Фьора поняла, что ничего нельзя сделать, и замолчала, позволяя Пиппе продолжать массаж. Теперь ее тело издавало такой аромат, как лавка Ландуччи, когда тот получал свежий груз ароматных трав. Несколько минут спустя она с горечью спросила:

– А я могу рассчитывать на то, что ты называешь приятным вечером?

Пиппа остановилась. Машинально вытерла руки о свою одежду и со вздохом ответила:

– Нет. Ты мне кажешься мужественной девушкой, чтобы знать правду, да и потом всегда лучше знать заранее, что тебя ждет. Тебе придется пережить неприятные минуты, потому что… потому что он полусумасшедший. Но я буду рядом, по крайней мере близко, чтобы не допустить самого худшего. А ты думай в это время о том, что я тебе обещала… о своем будущем богатстве!

Решительно, золото было для этой женщины высшим благом, целью жизни, и Фьора, которая одно время надеялась как-то смягчить ее сердце, отказалась от этой мысли. Пиппе платили за ее подлую работу, и если она обращалась со своей пленницей с некоторой мягкостью, то только потому, что, увидев ее, она поняла, что обходительность в обращении принесет больше золота, чем она предполагала.

Пиппа еще долго хлопотала вокруг них, несколько часов были отведены отдыху, а закончился день легким ужином.

Когда настала ночь, Вираго пришла одеть Фьору. Она подала ей почти прозрачную накидку из белого муслина и украсила волосы веточкой жасмина и бутонами цветущего апельсинового дерева. Хатун, одетая в красное шелковое платье, обнажавшее ее грудь, и с волосами, украшенными золотыми монетками, куда-то исчезла.

– Ты почти как невеста! – воскликнула Пиппа, любуясь своим произведением. – Это ему понравится. Этот парень любит девочек. Ему доставляет удовольствие лишать их невинности, я уже приводила ему нескольких, но он быстро охладевает к ним. Ты – другое дело, ты такая красавица!

Фьора чуть было не призналась, что она уже не девственница, но подумала, что это все равно не спасет ее. Раз этот человек приложил столько усилий, чтобы завладеть ею, значит, у него были на это свои причины. Она напрасно раздумывала, кто мог быть этот незнакомец. Все, на что она теперь могла надеяться, – это чтобы он оказался существом, пусть грубым, но доступным человеческим чувствам.

В ожидании неизбежного Фьора собрала все свое мужество. Она прилегла на кровать, в мерцании свечей блестели ее волосы, и лучи мягкого света ласкали бархатную кожу.

Однако, когда Пиппа открыла дверь, чтобы впустить «клиента», Фьора вскрикнула от ужаса, соскочила с кровати и спряталась за пологом. Вошедший был Пьетро Пацци, хромой горбун, которого Иеронима произвела на свет и хотела сделать супругом Фьоры…

Ему было лишь двадцать лет, но следы порока на мертвенно-бледном лице делали его человеком без возраста. У него были длинный, плоский на конце нос, жидкие, висящие сосульками волосы, большие уши, сильно выпирающий вперед подбородок, маленькие черные глазки; время от времени одна половина его лица начинала дергаться в нервном тике, и тогда один глаз закрывался. Некой красотой обладали лишь его очень белые зубы.

До этого момента Фьора от всего сердца жалела бедного юношу, так жестоко обиженного судьбой и по иронии же судьбы родившегося в одном из городов Европы, где красота ценится прежде всего. Его никогда не видели в компании своих сверстников, которые только жестоко смеялись над его уродством и отпускали злые шутки в его адрес. Девушки избегали его, по крайней мере те, чье имя или богатство позволяли это. Например, Кьяра его ненавидела и даже боялась. Она утверждала, что его зачал сам дьявол, и остерегалась приходить во дворец Бельтрами, если узнавала, что туда должен был прибыть молодой Пацци. Но это бывало очень редко, так как он почти не покидал поместья своего деда в Монтуги, в котором, поговаривали, занимался алхимией и выращивал свирепых псов.

Казалось, что ужас, который испытала Фьора, его позабавил.

– Ну что же, моя прекрасная невеста, так-то ты встречаешь своего любимого? Можно подумать, что я тебя испугал?

Его саркастический голос вернул Фьоре присутствие духа, которое она потеряла на мгновение, поддавшись страху. Не покидая своего укрытия, она возразила:

– Я никогда не боялась тебя, и ты это знаешь. Мне кажется, что я всегда была любезной…

– Разумеется, разумеется! Любезной… да. Однако ты отказалась выйти за меня замуж. Твоя любезность не достигла такой степени, не правда ли? – Его тонкие губы скривила усмешка.

– Нельзя отдать свою руку, не отдавая сердца. Сожалею, Пьетро, но я не люблю тебя.

– Не очень сожалей; я ведь тоже не люблю тебя… я даже думаю, что я тебя ненавижу, но я хочу обладать тобой.

– Будь откровенным! Ты хотел завладеть моим приданым, а затем состоянием моего отца…

– Не принижай себя так! – хихикнул Пьетро, и его скрипучий смех как пила прошелся по напряженным нервам молодой женщины. – Конечно, я хотел завладеть наследством Бельтрами, и оно принадлежит по праву мне, потому что ты – никто. Но я хотел обладать тобой, – чтобы научить тебя жить по-моему. Чтобы ты подчинялась любому моему желанию, любому моему капризу… Какая у тебя была бы прекрасная жизнь, ты бы была прикована к моей кровати и днем и ночью, как собака… Ты никогда не видела моих собак?.. Жаль… Они сильные и красивые и лижут мне руки, просят, чтобы я их ласкал. Ты жила бы с ними, ела бы с ними…

Я даже заказал красивый кожаный ошейник, отделанный серебром, для твоей прекрасной шеи. Ах, как бы мы были счастливы все вместе! Я тебя уже представлял спящей голой на ковре в моей комнате рядом с Молохом, моим любимым псом, который подбегает ко мне, как только я щелкну кнутом… Ты видишь этот кнут?.. – и он достал из-под своего черного плаща, небрежно накинутого на плечи, длинную кожаную плетку и щелкнул ею. – Но еще не поздно, ты знаешь? Я сначала стану твоим мужем на свой манер, здесь, в борделе… а потом посмотрим, как осуществить мою прекрасную мечту… Иди ко мне, моя хорошая, иди к своему хозяину!

Он сошел с ума, это не вызывало никаких сомнений. Его глаза почти вылезли из орбит, слюна текла из полуоткрытого рта, Пьетро был ужасен, само воплощение дьявола…

– Никогда! – закричала Фьора вне себя. – Я запрещаю тебе приближаться ко мне!

– Ты мне запрещаешь? Ты запрещаешь своему хозяину? Ты пожалеешь об этом… Ко мне! На колени!

Пиппа, испугавшись того, какой оборот принимает дело, вмешалась:

– Немного терпения, сеньор! Ты воспользуешься плеткой позже, когда она немного привыкнет к тебе, – произнесла она как можно более спокойным голосом. – Подумай, перед тобой юная девушка, девственница, которая не представляет еще радостей союза с тобой… Возьми ее сначала! После, я уверена, она станет нежной и послушной!..

Блуждающий взгляд Пьетро остановился. Он глубоко вздохнул два или три раза и бросил свою плетку.

– Ты права. Сначала свадьба! Веди ее ко мне!

Пиппа не заставила себя просить дважды. Несмотря на отчаянное сопротивление Фьоры, она вытащила ее из укрытия и заставила лечь на кровать. Молодая женщина сразу же свернулась клубком. Сердце ее билось так, что, казалось, вот-вот выскочит, так как Пьетро с яростным криком снова схватил свою плетку и стеганул ее по плечам и спине.

Он собирался ударить еще и еще, но Вирага, понимая, что он способен был убить ее лучшую девушку, остановила его руку.

– Я уже сказала тебе, немного терпения, сеньор! Напрасно ты ее ударил, ты запачкаешься кровью. Я буду держать ее!

– Держи ее хорошенько! Она способна меня исцарапать! – потребовал Пьетро.

– Не бойся! Я буду следить за ней! Разденься сначала! – И совсем тихо она прошептала на ухо Фьоре: – Ради бога, не сопротивляйся! Он может убить тебя!

То, что Пиппа взывала к господу в подобном месте и в такой момент, говорило о том, что она была сильно обеспокоена, однако это ничуть не помешало ей справиться с несчастной и повалить ее на постель, крепко прижав плечи и руки.

Пьетро снял плащ и бросил его в угол.

– Я не раздеваюсь, когда лишаю девиц невинности. Мой костюм им кажется более приятным. Он их возбуждает!

Верхняя часть костюма, которая плотно облегала его торс от шеи до пояса, была усеяна мелкими заостренными металлическими пластинками, они не могли нанести серьезных ран, но зато до крови царапали кожу его подружек.

– Черт возьми! – вскричала потрясенная Пиппа.

Хотя она и знала, что сын Иеронимы был не совсем нормальным, да и в своем заведении она встречала жестоких мужчин, но этот превзошел всех.

Увидев, что он приближается, Фьора закрыла глаза и до боли свела ноги, но это чудовище сильным ударом колена раздвинул их и грубо вошел в нее… но тут же вскочил, оцарапав груди и живот молодой женщины, заставив ее застонать.

– Она не девственница! – завопил он.

– Не девственница? – повторила за ним Пиппа. – Ты ошибаешься, сеньор, ты, должно быть, был слишком груб!

– Я не сошел с ума, Пиппа, и еще могу разобраться, девственна она или нет! Этой уже пользовались… И ты мне скажешь, кто это был! Слышишь, грязная проститутка? Со своими манерами благородной дамы ты стоишь не больше, чем девки из таверны на берегу! Ты у меня заговоришь!

Он снова бросился на Фьору, схватил за горло и стал душить.

Пиппа закричала:

– Ты задушишь ее! Отпусти ее сейчас же… Говорю тебе, отпусти!

Она уже схватила чудовище за запястья, но вдруг откуда ни возьмись появился мужчина, одетый в лохмотья, которые делали его похожим на летучую мышь, такую большую и черную, что Пиппа приняла его за самого дьявола. Она едва успела заметить блеск короткой шпаги, которой он дважды нанес удар в спину Пьетро…

Горбун вскрикнул и распластался на теле Фьоры. Его хватка ослабела, давая ей возможность дышать. Пиппа, стоявшая на коленях с другой стороны кровати, переводила безумный взгляд с неподвижного тела Пьетро на мужчину в лохмотьях. Тот без видимого усилия схватил мертвеца за воротник камзола, снял его с Фьоры, на которой он лежал тяжелым грузом, и отбросил на пол с отвращением, как какую-то нечисть. Тело молодой женщины, покрытое кровоточащими царапинами, было неподвижно, Фьора дышала с трудом.

– Прекрасная работа! – проговорила Пиппа, с ужасом глядя на расширявшееся пятно крови на спине Пьетро. – Но сначала, скажи, кто ты?

– Тот, кто повесил бы тебя или сжег, если бы это чудовище убило донну Бельтрами в твоем доме. Преступлением было уже держать пленницей женщину, которую силой увели из монастыря, – спокойно ответил Деметриос, ощупывая осторожно шею Фьоры, чтобы убедиться, что позвонки не затронуты. – Ты – его сообщница, ты держала ей руки в то время, как он душил ее.

– Я бы не дала ему задушить ее! Клянусь…

– Не клянись, Пиппа. Зря теряешь время. Лучше помоги ей, она в таком состоянии!

Грек достал из-под своего тряпья маленький флакончик и, поднеся его к бескровным губам Фьоры, капнул ей в рот несколько капель. Через некоторое мгновение судорога пробежала по ее телу.

Наконец Фьора открыла глаза и непонимающе посмотрела на бородатое лицо грека, склонившееся над нею. Она вовремя сдержала вырвавшееся было восклицание, так как Деметриос живо приложил палец к губам.

– Тебе лучше?

– Да, – выдохнула Фьора. – Да… спасибо!

Пиппа суетилась около нее. Она сняла остатки разорванной муслиновой накидки, вымыла всю ее водой, разбавленной соком апельсина, затем из маленькой баночки достала немного мази и смазала ею царапины, произнося успокаивающие слова, не забывал при этом следить краем глаза за необычным пришельцем.

– Так, моя голубка! Все скоро пройдет! Поспишь ночку – и все пройдет!

– Я согласен, нужно ночку поспать, – сказал Деметриос, – но не здесь! Одень ее во что придется. Я увожу ее.

Мгновенно к Пиппе вернулась ее напористость. Она вскочила на ноги и встала перед греком в воинственной позе, угрожающе поигрывая мускулами.

– Ты никого не уведешь! Ты и так мне уже навредил, убив хорошего клиента! Но ее я оставляю себе! Понял?! Кто ты, в конце концов? Просто нищий, и все! А у меня найдется пара здоровых парней, которые живо вышвырнут тебя. Не говоря уж о том, что я могу позвать гвардейцев. И я скажу им всю правду, что ты убил благородного человека, и за это тебя повесят! И то верно… почему бы мне не позвать их сейчас же?

Она собралась закричать, но в этот момент Деметриос вытянул вперед руку, раздвинул пальцы и приблизил их к глазам женщины. Она замерла на месте, икнув и раскрыв рот. Не меняя положения, грек приблизился к ней на шаг, Пиппа отступила на шаг, и так они двигались до тех пор, пока она не уперлась спиной в стену, прямая как палка. Черные глаза Деметриоса, прикованные к ней, горели как две свечи.

– Ты никого не будешь звать, Пиппа, – спокойно сказал он, не отводя от нее глаз. – А будешь подчиняться мне… Ты меня слышишь?

– Да… Да, я тебя слышу! Говори! Я подчиняюсь тебе! – Голос у нее стал совсем другим, далеким…

– Тогда слушай: ты оденешь эту молодую женщину и проводишь нас до дверей. Затем ты позовешь своего брата, и, когда твой дом опустеет, вы оба отнесете тело на берег реки, а там, привязав камень побольше, бросите его в воду. Затем вы вернетесь. Только после этого ты проснешься, но ты забудешь все, что здесь произошло. А что касается твоей пленницы, она убежала в то время, как вошедшая сюда пьяная компания затеяла драку…

Казалось, вся его сила была сосредоточена во взгляде и в руке, которыми он пригвоздил Пиппу к стене. Он четко произносил каждый слог, чтобы они как следует отпечатались в ее мозгу. Глаза ее оставались широко раскрытыми, но сама она не шевелилась. Она походила на статую, которую Фьора с изумлением разглядывала.

После небольшой паузы Деметриос спросил:

– Ты поняла мой приказ?

– Да.

– Ты его выполнишь? Ничего не забудешь?

– Ничего не забуду…

– Тогда иди выполняй! – добавил он громким голосом и медленно опустил руку.

Пиппа качнулась, как будто у нее убрали подпорку, и начала двигаться, жесты ее были странными, как у заводной куклы. Она одела Фьору, которая не осмеливалась пошевельнуться, подала ей одежду, в которой та была, когда попала сюда и которую она достала из сундука: рубашку, белое монашеское одеяние, сандалии из плетеной веревки. Деметриос поднял валявшийся на полу плащ Пьетро и набросил его на молодую женщину, укрыв ее при этом целиком, и протянул ей руку.

– Идем! – сказал он, – и ничего не бойся! Она проводит нас до дверей, как я приказал ей…

Пиппа спокойно, как если бы она была одна, зажгла свечу от канделябра и направилась к двери. Но Фьора не подчинилась руке, которая ее увлекала к выходу:

– А Хатун? Я не могу уйти без нее!

– Татарочка, твоя верная служанка? Где она?

Фьора взмахнула рукой:

– Я не знаю. Где-то здесь, в доме… с мужчиной… Надо обязательно найти ее!

Деметриос нахмурил брови:

– Нам нельзя рисковать. Дом большой, и мы не сможем обыскать его. К тому же я не смогу усыпить кучу людей, как сделал с этой женщиной. Придется уйти без нее.

– Нет! – воскликнула Фьора. – Я не могу оставить ее здесь. Бог знает только, что с ней может случиться, если мы ее оставим с этими демонами!

– Я не думаю, что ты в силах ее защитить. Но успокойся: она ничем не рискует. Пиппа слишком хорошо знает цену красивой девушки. А завтра я пошлю искать ее. Вираго не может долго противиться такому аргументу, как золото, и она его получит. А сейчас идем, надо спешить!

Пиппа ждала их на пороге, как хорошо вышколенная служанка. Когда Деметриос и Фьора присоединились к ней, она пошла вперед, подняв свечу, чтобы освещать дорогу. Они прошли по коридору, погруженному в темноту, который вывел их во внутренний двор. Послышались веселые крики и смех, когда они проходили под сводами лестницы. Они раздались так близко, что беглянку охватил страх при мысли о том, что откроется дверь и кто-нибудь остановит их.

– Не бойся, – прошептал Деметриос. – С ней нам ничто не грозит. К тому же мы уже почти вышли…

В конце длинного коридора Пиппа открыла дверь и пропустила вперед своих спутников, затем закрыла за ними дверь.

С нескрываемой радостью смотрела Фьора на высокое небо, усеянное звездами, в котором тени близко стоявших домов улочки вырезали сверкающую ленту. Она глубоко вдохнула влажный воздух, наполненный запахами рыбы, масла, древесного угля, и крепче сжала руку Деметриоса:

– Как благодарить тебя… – начала она, но он заставил ее замолчать.

– Позже у нас будет время поговорить обо всем, а сейчас нам надо укрыться где-то до конца ночи. На заре, когда откроются городские ворота, я отведу тебя ко мне во Фьезоле…

– Куда мы идем теперь?..

– К одному моему другу, которому принадлежат эти отрепья и… кое-что еще…

Они вышли из улочки с превеликой осторожностью и только после того, как убедились, что шаги охраны стихли вдали. Перед ними возвышалось что-то похожее на груду руин, а на самом деле это было незаконченное строительство огромного дворца. Готов был только первый этаж и часть второго, но общий вид был впечатляющим благодаря тому, что дворец был сложен из почти необработанных камней с неровной поверхностью.

Однако Деметриос вел свою спутницу прямо к заброшенному дворцу, делая вид, что не замечает страха, овладевшего ею.

– Девушка, чей ум был просвещен знаниями греческой культуры, не должна поддаваться глупым россказням! – подбодрил он ее.

Пытаясь найти правильную дорогу, они обошли дворец, попали туда, где когда-то должен был быть сад, и затем вошли в дверной проем, на котором дверей никогда не было. Продвигаясь в темноте на ощупь, Деметриос заметил узкую полоску света, который просачивался из-под досок, постучал условным стуком.

Грубый голос произнес:

– Кто там?

– Просящие!

Широкая доска, заменявшая дверь, открылась, и они вошли в комнату, которая должна была быть одним из служебных помещений дворца. Свет шел от небольшого очага, устроенного прямо на земляном полу. Прибывших встретил маленький высохший человек с пергаментным лицом, обрамленным длинными седыми волосами и украшенным жидкой бородкой. Он бросил быстрый взгляд на своих гостей и тут же вернулся к огню, присел и что-то помешал в глиняном горшке:

– Похоже, тебе удалось?..

– Да, благодаря тебе, Бернардино. И как раз вовремя. Мне пришлось убить Пьетро Пацци. Это он велел выкрасть Фьору и душил ее в тот момент, когда я вошел. А сейчас Пиппа и ее брат, должно быть, уже привязывают к его телу камни, чтобы бросить в Арно.

– Одним сорняком меньше, – одобрительно воскликнул старик и обратился к Фьоре: —Добро пожаловать! Ты – у друзей… А впрочем, ты меня знаешь, так как часто подаешь милостыню.

Она действительно вспомнила этого старика, который всегда просил милостыню на паперти собора, напевая старинную жалобную песню…

– Я благодарю тебя, – сказала Фьора, – только… я думала, что ты слепой и глухой…

Он тихо засмеялся и с гордостью объяснил, что нужен очень большой опыт для того, чтобы научиться закатывать глаза так, что видны лишь белки глаз, но что совсем просто притворять глухим.

– А сейчас ты можешь поспать, это тебе необходимо. Вот моя постель, – добавил он и указал на кучу тряпья, которая заменяла мебель в его жилище. – Я тебя разбужу, когда пропоет петух…

– Ты принимаешь меня в своем доме и поэтому рискуешь жизнью. Я думаю, ты знаешь об этом?

– Я рискую меньше, чем тебе кажется, девочка. Не обращай внимания на нищенскую обстановку, в которой я живу, ведь я располагаю такой властью, которой позавидовали бы многие князья. В братстве нищих, самом многочисленном вокруг Средиземного моря и за его пределами, узнают друг друга по одному слову: Просящие!

Я стою во главе нищих Флоренции: инвалидов настоящих или мнимых, карманных воров, нищих всех мастей. Они представляют собой целую армию, которая наносит свои удары часто в темноте, но от этого они не менее страшны. Когда зреет бунт, мы всегда в его центре. Но видишь ли, я могу вести эту жизнь, которая мне дорога, лишь благодаря человеку, сопровождающему тебя, так как его знания спасли меня. А Бернардино всегда платит свои долги!.. А теперь спи и закрой свои уши, нам с греком надо поговорить…

Вытянувшись на куче дурно пахнувшего тряпья как на самой мягкой перине, забыв о своих ранах, Фьора сразу же заснула глубоким сном. Присев в двух шагах от нее по обеим сторонам огня, похожие на двух странных ночных птиц, греческий врач и король нищих вполголоса обсуждали свои дела до первых солнечных лучей.

Когда пропел первый петух, Деметриос достал из-под своих лохмотьев горсть флоринов и протянул их приятелю. Затем он поднялся, потянулся и спросил:

– Ты думаешь, что у тебя получится?

Тот пожал плечами и переложил золотые монеты из одной руки в другую, любуясь ими:

– Для нас – это детская игра. Через два часа слух о том, что девушка не убежала из монастыря, а ее похитили, облетит все площади перед церквями и рынки со скоростью ветра.

– Ты уверен, что ни ты, ни твои братья не попадете в руки барджелло?

– Ветер не арестуешь, – рассмеялся король нищих. – Никто не знает, где он рождается и почему, но он пролетает, а мы постараемся, чтобы он не утих сразу же. Не бойся! Мы ловкачи, и кумушки вдоволь смогут наговориться.

Деметриос покачал головой, улыбнулся и пошел будить Фьору.

Час спустя они пересекли город вместе с тележками, заполненными овощами и птицей и двигавшимися к рынку. Никто не обращал внимания на эту пару, даже солдаты охраны не взглянули на них.

Фьора и Деметриос прошли в ворота, которые вели во Фьезоле, затем миновали стены монастыря ордена Камальдоли и прекрасного сада Бадиа, заложенного когда-то Козимо Медичи.

Утренний воздух был свежим, чистым и прозрачным, все обещало прекрасный солнечный день, но, хотя страх и оставил Фьору, на сердце у нее было тяжело. Она семенила за Деметриосом по пыльной дороге, по которой столько раз проезжала или на лошади, или же на муле под веселые звуки колокольчиков, украшавших его.

Там, наверху, был ее дом, она даже видела его крышу, дом среди лавров, в котором Филипп подарил ей несколько волшебных часов счастья. Она часто моргала, глядя на солнце, как ночная птица, внезапно попавшая на яркий свет. Все изменилось вокруг, все стало другого цвета, и Фьора оказалась чужой, низложенной королевой, ставшей нищей в этой прекрасной стране, которую она любила всем своим существом, всем своим нежным сердцем и которая больше не признавала ее.

Деметриос, искоса поглядывавший на нее, увидел, что она чуть не попала в яму, размытую последними дождями, взял ее под руку и больше не отпускал ее.

– Подъем крут, и твой путь тебе кажется коротким, Фьора Бельтрами, потому что ты упала с высоты и твои раны еще кровоточат, но знай, что тот, кто хочет достичь вершины горы, должен подняться по ее склону, – философски произнес он.

– Думаешь, что для меня еще есть вершина? – вздохнула Фьора. – Я устала, Деметриос…

– Я тебе сказал, твои раны еще кровоточат, но шрамы делают кожу более крепкой. Я вылечу тебя, и ты увидишь новые горизонты. И ты поймешь, что и счастье, и любовь у тебя еще впереди.

– Никогда! Я больше никогда не полюблю! В моем сердце слишком много горечи, чтобы в нем когда-нибудь могла поселиться любовь. Все, о чем я сейчас мечтаю, – это отомстить за моих родителей и за себя. Подумай, ведь у меня все отняли, мой дом был разорен, и, может быть, даже убили ту, которая воспитывала меня в детстве, мою дорогую Леонарду, о которой я даже не осмеливалась вспомнить в этом доме, откуда ты меня вызволил…

– Я могу заверить тебя, что никого не убили, когда был захвачен дворец Бельтрами. Слуг, которые не убежали сами, разогнали. Нищий Бернардино навел справки. Твоя Леонарда тоже нашла пристанище, – успокоил ее Деметриос.

– Где? Все двери должны были закрыться перед ней, даже дверь Коломбы, гувернантки моей подруги Кьяры Альбицци. Если только… она не поехала к своей племяннице Жаннетт, которая вышла замуж за фермера из Муджелло? Ах! Если бы я это точно знала!

– Не беспокойся, я найду ее! Что касается мести, это естественно, что ты думаешь об этом.

– Я думаю только об этом! Но у меня ничего не осталось, чтобы осуществить это, только мои две руки, – добавила Фьора с горечью и вытянула перед собой руки с тонкими пальцами и обломанными ногтями, они казались невероятно хрупкими для выполнения такой сложной задачи.

– Ты можешь довериться мне! Мы вместе найдем оружие, которого тебе не хватает. Сохраняй надежду! Я знаю, что дорога длинна и она готовит тебе немало сюрпризов. Мне надо тебе о многом рассказать…

Фьора посмотрела на своего спутника с любопытством:

– Ты странный человек, и я не первый раз с тобой сталкиваюсь. Я не забыла твое предсказание на балу во дворце Медичи…

– Надеюсь, ты не забыла и мое обещание помочь тебе, когда понадобится?..

– Не забыла… Но я не верила в это. Прости, ведь ты спас меня от судьбы еще более страшной, чем сама смерть, и я никогда не смогу тебя до конца отблагодарить. Однако я должна признаться, ты меня немного пугаешь. Откуда у тебя такая власть? Вчера простым жестом ты превратил Вираго в послушную служанку…

– Тсс! Мы поговорим об этом позже. Никогда не знаешь, куда может ветер отнести твои слова… Помни только одно: легко овладеть мозгом человека, когда он находится под влиянием эмоций…

Они продолжили свой путь в тишине. Сойдя с дороги, Деметриос пошел по тропинке, которая вилась между виноградниками и оливковыми рощами. Солнце поднималось все выше, оно пригревало холмы, на которых там и сям росли высокие темные кипарисы. Дрозд, усевшийся в серебристых ветвях оливкового дерева, принялся насвистывать свою песню.

Фьора остановилась на минуту послушать его и немного передохнуть. Капельки пота сверкали на ее лбу и над верхней губой, ноги, обутые в веревочные сандалии и покрытые пылью, болели.

– Почему мы пошли здесь? – спросила она. – Разве этот путь не длиннее?

– Наоборот, он короче для тех, кто идет ко мне. И потом… так мы обходим дом, который тебе особенно дорог. Не там ли ты стала супругой графа Селонже, посланца Карла Смелого?

Потрясенная этими словами, Фьора подняла испуганный взгляд на своего странного спутника и едва сдержала желание осенить себя крестным знамением.

– Ты, должно быть, сам дьявол, раз ты знаешь это, – проговорила она.

Грек рассмеялся, и это немного покоробило ее, как если бы такое проявление человеческих чувств она нашла неуместным для персоны, от которой, казалось, отдавало серой.

– Нет, – ответил он спокойно. – Просто я знаю то, что мне нужно. А теперь, пожалуйста, в путь! Нам обоим надо переодеться, отдохнуть и… выпить стакан прохладного вина!

Глава 9

Византийский врач

Дом грека был расположен в стороне от самого городка Фьезоле, к нему вела дорога, по обеим сторонам которой зеленой стеной стояли высокие кипарисы. Построенный два века назад во времена братоубийственных войн между гвельфами и гибеллинами,[9] дом первоначально представлял собой небольшую крепость, которая защищала когда-то подступы к античному этрусскому городу. Высокие красные стены дома заканчивались наверху зубцами, покрытыми теперь крышей с плоскими скатами. Квадратная башня, тоже теперь покрытая крышей, придавала зданию воинственный вид, зато сад, окружавший дом, мог поспорить с самым роскошным садом города, он смягчал грозный вид старых стен и делал их приятными глазу.

У подножия высоких пиний бил из-под земли источник, его прохладные воды текли в большой квадратный бассейн, буйно цвели заросли лавра, кусты шиповника, голубые и черные ирисы, лаванда, крупные маки, гранатовые деревья с красными цветами, кусты лимона и апельсиновые деревья в больших горшках из красной глины, на широких грядках были посажены лекарственные растения, которые могли понадобиться врачу. В саду росли также и фруктовые деревья: вишни, сливы, груши, а за холмом был разбит огород, примыкавший к ферме. Сзади дома старая осевшая стена образовывала террасу, на которой рос виноградник. Таково было небольшое поместье Деметриоса, которым он был обязан великодушию Лоренцо Великолепного.

– В качестве его личного врача я располагаю комнатой во дворце на виа Ларга, а также во всех его поместьях, но он знает, что я предпочитаю жить обособленно. Поэтому он отдал мне этот дом. Он не такой большой и не такой красивый, чтобы вызывать зависть, но я себя здесь чувствую хорошо и работается мне спокойно, тем более что среди большинства местных жителей я пользуюсь репутацией колдуна, и они стараются держаться от меня в стороне. Правда, в конце моего сада проходит дорога, которая ведет в Фонтелюченте…

Фьора не нуждалась в пояснениях, так как она, как и все жители округи, знала, что в гротах Фонтелюченте располагалось общество колдунов, не менее известное, чем то, которое было в Норчиа около Сполете. Бельтрами никогда не разрешал своей дочери совершать прогулки в этом направлении. Поэтому дом Деметриоса ей был неизвестен, хотя и находился недалеко от виллы Бельтрами.

Тяжелую дверь, ведущую в дом, обитую большими ржавыми гвоздями, открыл перед прибывшими слуга. Он был настолько коренастым и крепким, насколько Деметриос был длинным и худым. Обладателю квадратного лица с перебитым носом и смелым выражением глаз могло быть лет тридцать пять. Черные, жесткие и прямые волосы дополняли его внешний вид. Было видно, что он весьма рад и испытывает облегчение.

– Я думал, что ты уж не вернешься, хозяин! – сказал он. – Светлейший сеньор Медичи спрашивал тебя два раза…

– Что ты ответил?

– Что ты мне велел: что ты уехал в Прато, чтобы там приложить к святым мощам целебную мазь, которую ты сделал для донны Лукреции, матери его сиятельства, страдающей поясницей…

– А второй раз?

– Что ты еще не вернулся…

– Прекрасно, – одобрил Деметриос, слегка улыбнувшись. – Фьора, – обратился он к девушке, положив руку на плечо своего слуги, – я тебе представляю Эстебана. Он из Толедо в Испании. Я там его встретил несколько лет назад. Он в одном лице – мой помощник, мой мажордом, мой садовник, исполнитель моих приказов, а иногда он – мои глаза и уши… Ты его не знаешь, но он знает тебя хорошо. Это он однажды зимней ночью увидел, как несколько человек вошли в соседний монастырь и вышли оттуда… но в другом порядке. Вместе с Самией, рабыней-египтянкой, которую мне одолжили во дворце Медичи и которая, к счастью, нема, они составляют всю прислугу этого дома.

Эстебан поклонился с легкостью, которую трудно было ожидать от человека такого крепкого сложения, и хлопнул в ладоши. Появилась высокая темнокожая девушка, одетая в синюю тунику, перехваченную на бедрах ярко-красным шарфом, и поклонилась.

– Вот донна Фьора, – произнес грек. – Ты должна служить ей так же хорошо, как мне. Наша гостья падает с ног от усталости, ей надо вымыться, и она хочет есть. Ты знаешь, что надо делать. Ты сожжешь одежду, которая на ней, и обработаешь раны на ее теле, как я тебя учил. Что касается тебя, Фьора, тебе нужно отдохнуть и в первую очередь обо всем забыть. Спи, сколько захочешь. Лучшего средства в твоем состоянии не существует.

Поклонившись еще раз, Самия взяла молодую женщину за руку. Они прошли приемную комнату, представлявшую собой просторный зал, стены которого были побелены известью. Украшали его лишь пересечения полукруглых сводов потолка, выкрашенные в красный и голубой цвета. Пол был выложен мелким кирпичом, вдоль стен стояли садовые инструменты, а на самих стенах были развешаны седла, сбруи, вожжи… На другом конце комнаты, которая, должно быть, служила когда-то караульным помещением, была дверь, выходящая в маленький двор, откуда уже входили в жилую часть дома.

Самия повела свою спутницу в сторону большой кухни, пропахшей рагу, готовившегося в горшке над огнем, а также запахом, который шел от связок лука, перца, пучков тмина, лавра, майорана и розмарина, висевших под потолком.

Разговор был невозможен, и Фьора позволила служанке делать с ней, что та считала нужным. Самия сняла с нее одежду и бросила в угол, чтобы позже сжечь, посадила Фьору в большой таз, вымыла ее как следует, тщательно вытерла и подала рубашку из тонкого полотна и бархатные домашние тапочки, которые были велики Фьоре, но удобны.

Потом египтянка посадила ее за стол и подала большую миску бараньего рагу, тушенного с травами, отрезала хороший кусок сыра, а на сладкое принесла миндальное пирожное; все блюда сопровождались хорошим кьянти, которое вернуло краски на бледные щеки спасенной молодой женщины.

Фьора после вкусного и сытного обеда почувствовала еще большую усталость в теле и тяжесть в голове. Она охотно позволила отвести себя в комнату на втором этаже, где она обратила внимание только на одно: ее ждала чистая постель с откинутым одеялом. Она легла на простыни, пахнувшие лавандой, и заснула, как только голова ее коснулась подушки.

Самия, остававшаяся в комнате некоторое время, убедилась, что Фьора заснула, задвинула занавеси на кровати и вышла из комнаты, направившись в кухню, где Деметриос и Эстебан уже сидели за столом. Грек поменял свои лохмотья на любимый костюм из черного бархата после того, как вымылся в источнике в саду.

Эстебан резал толстыми ломтями круглый хлеб, лежавший на столе, Деметриос налил себе полную кружку вина и, смакуя, выпил ее.

– Гостеприимство наших друзей нищих – на высоком уровне, но их ежедневная пища не достигает тех же высот. Хорошо вернуться к себе домой…

Он с аппетитом набросился на рагу, поданное рабыней, выпил еще стакан вина, затем повернулся к Эстебану:

– Ты сделал, что я тебе приказал?

– Да, хозяин… В тот день, когда обе женщины отправились в монастырь Санта-Лючия, я подошел к человеку, которого ты мне показал…

– Марино Бетти, тот, кто вопреки данной им клятве рассказал донне Пацци историю с Бельтрами в Бургундии? – уточнил Деметриос.

– Будь спокоен, я не ошибся. Я подошел к нему. Все вокруг говорили разом, у него же был растерянный вид. Я разыграл комедию. Я сказал, что я ценю его поступок гражданина Флоренции, выполнившего свой долг и даже свой христианский долг, обличив покойного Бельтрами, хотя бы даже и себе в ущерб, так как он лишался теперь должности управляющего, которая принесла бы ему немало денег… Кажется, мои слова подняли ему дух, тем более что остальные старались побыстрее отойти от него. Вышли мы с ним вместе… – Эстебан на минуту прервался, чтобы сделать глоток вина.

– А потом? – спросил Деметриос.

– Мы пошли с ним в таверну на берегу реки, куда ходят матросы, и я заказал вина. Он с жадностью выпил две кружки, одну за другой. Разумеется, я тут же заказал еще и попытался разговорить его, но он отвечал односложно, казалось, съежился от страха. Он продолжал пить, но уже медленнее. Тогда я попросил принести хлеба, ветчины, сыра и сказал, что нехорошо пить на пустой желудок, и он со мной согласился. Мы принялись за еду. Я вынул мой нож, а он – свой. Это был нож примерно той же формы, что и тот, который вы мне дали…

– Нож убийцы!

– Да, только у этого рукоятка была деревянная, а не из рога. Мы выпили еще, и я притворился пьяным.

– А он?

– Он старой закалки и все еще держался, но все-таки начал постепенно сдавать, и я решил, что подходящий момент наступил. Я начал размахивать руками, и нож упал со стола. Я наклонился, чтобы поднять его, и в это время заменил его на тот самый нож. Он не сразу заметил подмену. А когда увидел, сильно побледнел, и я подумал, что глаза у него вылезут из орбит.

Марино вскочил и схватил оружие, чтобы ударить меня, но я был готов к удару и увернулся. Стол между нами упал, и мы оказались лицом к лицу и оба вооружены. Он смотрел на меня глазами сумасшедшего, но я ждал этого. Я засмеялся и сказал: «Мне говорили, что местные жители очень боятся призраков. Что-то мне подсказывает, что ты больше не будешь спать спокойно, как прежде! Преданный и убитый тобой хозяин превратится в привидение, жаждущее мести!» Я не думал, что это на него так подействует. Если когда-либо я видел выражение ужаса на человеческом лице, то это был как раз этот случай. Марино отпрянул назад, как будто этот призрак появился между нами, потом бросился бежать, как если бы все дьяволы ада преследовали его.

– А что ты сделал?

– Я дал ему убежать… и заплатил за разбитую посуду, – заключил Эстебан с философским видом. – Я подумал было побежать за ним и убить, но на людной улице…

– Ты правильно поступил. Жизнь этого подонка принадлежит той, которая спит наверху…

– Возможно, но она дама, и я плохо представляю нож в ее руке. Заметь, что я готов сделать это за нее!

– Она не уступит, так как полна жаждой мести. Я составил ее гороскоп: в этой молодой и красивой женщине, созданной для любви и тихого счастья, дремлет безжалостная Немезида. Подумай, чуть больше чем за неделю она лишилась из-за жадности женщины, которая ее ненавидела, всего, что ей было дорого, начиная со своего отца, состояния… и кончая женской гордостью и честью. Я нашел ее у Пиппы, содержательницы дома терпимости из Сан-Спирито, в тот момент, когда горбун Пьетро Пацци, изнасиловав, душил ее. Я убил этого подонка… Кстати, что касается Пиппы, оседлай свою лошадь и поезжай выкупить рабыню-татарку по имени Хатун, она принадлежит донне Фьоре и попалась, когда пыталась ее освободить. Возьми с собой золото!

– Для чего? – усмехнулся Эстебан. – У меня есть шпага и кинжал. Этого достаточно для торговли…

– Я предпочитаю золото. Вираго может быть сильнее тебя. Она опасна, у нее могущественные покровители. К тому же она умирает от страха с тех пор, как один из Пацци был убит у нее. Она поднимет своих людей и своих клиентов против тебя, и ты, может быть, не сможешь одержать верх. Перед тем как уехать, оседлай мне мою ослицу. Лоренцо Великолепный меня уже заждался… Кстати, ты знаешь, где он?

– Он был в Бадиа, но потом должен был вернуться во дворец, чтобы принять посланника короля Англии Эдуарда.

Каждый раз, когда ему позволяло время, Лоренцо Медичи посещал свой сад. В равной степени поэт и государственный деятель, он любил давать отдых своему мозгу и своим глазам, созерцая пышную зелень, слушая пение птиц, чувствуя над своей головой лишь бесконечное голубое небо. Будучи ограниченными в пространстве, так как это был сад вокруг дворца, расположенного в городе, садовники обычно использовали мирт, предпочитая его прочим растениям, придавая ей форму разных животных и других фигур. Была даже галера с развернутыми парусами, все это – вокруг шедевра, возвышавшегося на гранитном постаменте, статуи Юдифи работы Донателло. Под колоннадой, которая вела в сад, находились три римских саркофага, античная статуя сатира Марсия, искусно восстановленная, и прекрасный Давид Донателло.

Когда Деметриос приехал ко дворцу, он остановился под этой колоннадой и пристроился в тени Марсия. Лоренцо Великолепный, правда, был не один, он стоял, опершись на статую Юдифи. Его собеседником был фра Игнасио. Беседа их не была тайной, так как голос монаха звучал, как труба в день Страшного суда, очевидно, чтобы слышало его как можно больше людей.

– Знаешь ли ты о слухе, который появился сегодня утром невесть откуда? – вопрошал испанец. – Девица, которая убежала из монастыря Санта-Лючия, что меня, не скрываю, несколько удивило, была на самом деле похищена.

– Я знаю. Донна Лукреция, моя мать, возвратясь сегодня утром после мессы, рассказала мне об этом слухе. Но ты сам говоришь, никто не знает, откуда он появился. Значит, верить ему не стоит.

– У нас говорят, дыма без огня не бывает…

– У нас тоже так говорят, но ты нездешний и не знаешь, что у жителей Флоренции очень богатая фантазия. Они любят все волшебное, фантастическое и умеют пересказывать старые истории и сочинять новые…

Худое тело монаха напряглось под белой сутаной.

– Мне кажется, что ты несерьезно относишься к этому делу. Не думаешь ли ты, что надо организовать поиски?

– Я уже отдавал приказ разыскать Фьору Бельтрами, но безуспешно. Бедное дитя, должно быть, покинула город…

– Ты называешь ее бедное дитя, а я – колдуньей! Это дьявольское создание пользуется в твоем городе и, может быть, даже в твоем дворце поддержкой, которая позволила ей избежать божьего суда, а также и людского.

Молния сверкнула в глазах Лоренцо Великолепного:

– В моем дворце? Ты хочешь сказать, что я ее похитил и прячу здесь?

Гнев, прозвучавший в голосе Лоренцо, заставил фра Игнасио отступить:

– Прости меня, если я не так выразился, мною движет лишь усердное желание служить господу. Я не о тебе говорю. В твоем дворце много народу, и ты не можешь знать, что делают твои многочисленные друзья, среди них, может быть, есть такие, которых не следовало бы иметь великому князю…

– Я не князь, а лишь первый из жителей этого города. У нас республика, фра Игнасио! Значит, я имею право выбирать себе друзей?

– Не играй словами. Если ты – не князь, то твоя супруга – княгиня, а твои сыновья станут князьями, и не подобает, чтобы высокорожденные дети, которых ожидает великая судьба, воспитывались бы вне христианской религии. Ты же им дал в учителя безродного бродягу, который говорит по-гречески и воспитывает их на образах демонов, которых древние называли богами…

– Не могли бы мы придерживаться темы разговора? – произнес Лоренцо резким тоном. – О чем ты хотел со мной поговорить, монах? О возможном похищении несчастной, которую ты преследуешь с непонятной мне яростью… или о воспитании моих детей?

– Я пришел поговорить с тобой о твоем городе, – произнес фра Игнасио с пафосом, – о твоем городе, который забыл Христа и готов скорее слушать песни, чем праведное слово, о твоем городе, который ты подталкиваешь к погибели. Вот основное, что беспокоит его святейшество…

– Прерву тебя сразу, монах. Его святейшество особенно печется о том, чтобы подчинить Флоренцию и прилегающую к ней область своему племяннику Риарио. Отсюда его большой интерес к городу.

– Пусть падут на тебя позор и несчастье, если ты не услышишь призыв господа, который я принес тебе! Папа Сикст IV послал меня…

– У папы сорок кардиналов, армия епископов и аббатов, почему же он делает тебя, испанца, своим посланником?

– Чтобы оценить мое мужество и стремление служить господу перед тем, как послать меня в мою страну, где меня ожидает выполнение задачи еще большей важности. По крайней мере я так думаю. Королева Изабелла Кастильская обеспокоена беспорядками, которые творят в ее стране иудеи, а также обращенные, и через меня она просила о помощи его святейшество, который желает ей добра.

Саркастическая улыбка скривила большой рот Лоренцо и приблизила его длинный нос к подбородку:

– Мне кажется, у королевы Изабеллы есть более важные поводы для беспокойства, чем состояние церкви? Получив корону в декабре прошлого года против воли половины своих грандов, она не сочла нужным поделить власть со своим супругом, принцем Фердинандом Арагонским. Теперь она находится в состоянии войны с королем Португалии Альфонсом V, который женился на дочери – говорят, внебрачной – покойного короля Кастилии Генриха IV, которому Изабелла приходится лишь сестрой. Ты видишь, я в курсе этих событий, а также всего, что происходит в Европе.

– Я предполагаю, что у тебя есть соглядатаи повсюду, но они тебя плохо информируют. Королева Изабелла ставит господа превыше всего. Во имя господа она хочет отвоевать вновь все, что находится под черными когтями мавра, и намеревается установить в своих королевствах святую инквизицию…

– А ты бы хотел встать во главе ее! Я согласен, что ты создан для этого… Но Флоренции не нужен великий инквизитор. Поэтому, фра Игнасио, прошу тебя не вмешиваться в наши дела… а еще лучше – вернуться в Рим. Я дам тебе для папы письмо, подтверждающее твое усердие и твои выдающиеся способности.

– Я уеду, когда дочь неблагочестия предстанет перед божьим судом, на что она дала свое согласие. Прикажи обыскать весь город – улицу за улицей, дом за домом… не пропуская дома твоих друзей… и твое собственное жилище! Найди ее, и я буду удовлетворен… на время. Только церковь знает, как надо обходиться с подобными существами.

– С существами или с их состояниями? – с иронией уточнил Лоренцо.

– Мое одеяние должно бы избавить меня от подобных намеков. Что для меня ее богатство?

– Что касается тебя, я хотел бы тебе верить, но зато оно очень интересует близкого друга нашего святого отца, некоего Франческо Пацци.

– Я не знаю этого человека.

– Тем лучше для тебя. Как бы то ни было… в случае, если ты его когда-нибудь встретишь, передай ему, что наследство Бельтрами никогда не обогатит семью Пацци. Найдут ли Фьору или нет!

– Донна Иеронима имеет все права! – со злобой воскликнул монах, позабыв о своем благочестии.

– Донна Фьора была удочерена официально. Может быть, по подложному документу, там есть один спорный момент, который придется долго обсуждать и который, может быть, никогда не будет решен. А пока банк Медичи будет заботиться о сохранении и приумножении этого состояния. Под контролем Сеньории, разумеется, – добавил Лоренцо с улыбкой, которую непредубежденный наблюдатель, может быть, назвал бы дьявольской.

Но смотреть на лицо фра Игнасио было еще неприятнее. Лицо его пожелтело, как если бы желчь, покинув свои естественные пути, попала в кровь. Его глаза пылали злобой, и, подняв к небу свою худую руку, которую обнажил широкий рукав, он произнес:

– Остерегайся злоупотребить терпением господа, Медичи! Однажды…

Появление на сцене Деметриоса остановило его на полуслове. Грек подумал, что его прибытие, может быть, избавит Лоренцо от испанского монаха, и он решился покинуть свое укрытие под статуей Марсия. По улыбке Лоренцо он понял, что рассчитал правильно.

– Мне сказали, сеньор, что ты меня искал? Ты заболел? – Затем с церемонным поклоном обратился к монаху: – Прости меня, что я тебя прервал, святой человек. В этом надо усмотреть только мое желание скорее помочь страждущему. Так ты говорил?

Фра Игнасио опустил грозящий перст и спрятал руки в широкие рукава. Обернувшись на выскочку, взгляд его принял твердость гранита, и он бросил с презрительной гримасой:

– Когда-нибудь гром поразит это гнездо еретиков! Как ты, колдун, опора сатаны, осмеливаешься заговаривать со служителем господа? Назад! Одно твое дыхание уже отравляет воздух…

– Кто себя здесь неловко чувствует, тому и удаляться, – произнес спокойно Лоренцо. – Я прощаюсь с тобой, фра Игнасио!

Доминиканец удалился, не простившись, посылая проклятия сквозь сжатые зубы. Двое оставшихся мужчин смотрели, как он прошел сначала через колоннаду, а затем и через въездные ворота дворца.

– Мерзкий ворон! Что ему здесь понадобилось? – пробормотал Деметриос.

Лоренцо рассмеялся молодым, веселым и очень звучным смехом, от которого вспорхнули два сизых голубка, сидевших на плече Юдифи:

– Ну Деметриос! Ты это знаешь не хуже меня. Думаешь, я не заметил тебя, когда ты спрятался за статуей Марсия? Впрочем, ты правильно поступил.

Оторвавшись наконец от постамента, он поправил кожаный пояс, поддерживавший тяжелые складки его платья из коричневого бархата, украшенного полосой куньего меха, и взял врача под руку:

– Вернемся во дворец, мой друг. Этот монах испортил очарование сада. Пройдем в мой кабинет…

Они поднялись по крутой лестнице, которая вела на второй этаж. Лоренцо шел, не говоря ни слова, глядя себе под ноги. Врач, уважая его молчание, догадывался отчасти, какие мысли зарождались под этим широким, умным лбом.

Они прошли через приемные покои, наполненные произведениями искусства, украшенные драгоценными гобеленами и красочными коврами, привезенными из далеких восточных стран, и вошли наконец в большую комнату, вдоль стен которой стояли дубовые шкафы. Некоторые из них были открыты, что позволяло видеть на их полках многочисленные книги в переплетах из бархата или испанской кожи и все богато украшенные.

Небольшого роста человек, средних лет, в очках, сползших на кончик носа, работал перед одним из шкафов, сидя за инкрустированным столом. Он поднял глаза на вошедших, улыбнулся и хотел встать, но Лоренцо придержал его за плечо и не дал ему подняться.

– Останься, Марсилио! Я принимаю скорее друга, чем врача, и твои знания нам могут пригодиться.

– Я весь к вашим услугам, – произнес человечек и сел.

Марсилио Фичино – последователь философского учения Платона, врач и каноник церкви Сан-Лоренцо – сочетал эти три должности оригинальным способом: жил как сибарит, предоставив другим заниматься медициной, проповедовал Платона с кафедры церкви и был одним из самых близких людей, с которыми Лоренцо Великолепный делил трапезу.

Лоренцо присел к столу, на котором сверкала необычная ваза, высеченная из огромного аметиста и украшенная жемчугом. Он по-прежнему молчал, и Деметриос отметил его усталый вид, когда он сел и оперся о стол.

– Ты страдаешь, сеньор, – произнес он. – Может быть, на самом деле тебе, такому молодому и крепкому человеку, нужен врач? В таком случае прости мне мое опоздание!

– У меня немного болело горло, но теперь уже лучше. К тому же мне сказали, что ты удалился к святым местам, чтобы изготовить лекарство для моей матери, – добавил он с насмешливой улыбкой. – Ты счел нужным приложить к святым мощам целительную мазь, ты, который не верит ни в бога, ни в черта? Надеюсь, что мой дядя Паоло, главный священник собора Прато, оказал тебе достойный прием?

– Я приказал, чтобы так отвечали, если ты пришлешь кого-либо за мной. Я не знал, какому слуге ты поручишь это, а простой народ хорошо относится к тому, кто прибегает к чуду…

– Разумно! Но если ты не был в Прато, где же ты был?

– Я действовал за правосудие, в то время как мой слуга преследовал убийцу Франческо Бельтрами.

Лоренцо вздрогнул, взгляд его загорелся:

– Он нашел его?

– Это Марино Бетти, управляющий Бельтрами, который предал его ради прекрасных глаз донны Иеронимы. Впрочем, я догадывался…

– У тебя есть доказательства?

– Нет. Только абсолютная уверенность…

И Деметриос рассказал, что произошло в таверне на берегу реки.

– Он его не убил, так как считал, что не он должен отомстить, – добавил он.

– Без доказательств Сеньория никогда не согласится его арестовать. Они были довольны тем, что позволили своим прислужникам разграбить дворец Бельтрами, и, если бы не я, они уже наложили бы руку на сказочное наследство… Каждый хочет урвать себе кусок…

– Эстебан думал не об этом, а о том, что дочь погибшего должна сама за все отомстить!

– Фьора? – Лоренцо пожал плечами. – Неизвестно, что с ней стало. Сегодня с утра по городу ходят самые противоречивые слухи. Думали, что она сбежала, чему я ни минуты не верил. Теперь говорят о похищении, и только что ко мне с визитом приходила молодая Кьяра Альбицци. Она требовала справедливости в отношении своей подруги и кричала еще громче, чем испанский монах. Она даже сказала, что считает, что Фьору Бельтрами убили, так же, как и ее отца.

– Верная подруга, – вздохнул Деметриос, – какой подарок богов! Это требует мужества, когда целый город превращается в стаю зверей, жаждущих крови и бросившихся по следам бедной лани.

– До тех пор, пока городами не начнут править философы, – вставил Марсилио Фичино, – не прекратятся людские страдания…

– Жажда крови и любовь к деньгам – вот два неизлечимых порока, которые в одинаковой мере присущи философам и не философам, – возразил Деметриос. – И Платон не всегда прав. Что касается слов молодой Альбицци, она была права, когда боялась худшего: донну Фьору едва не убили…

– Когда? Кто? И откуда ты это знаешь?

– Когда? Этой ночью. Кто? Пьетро Пацци. Где? Ты ведь забыл спросить, где?.. У Вираго!

Лоренцо вскочил со своего стула. Все лицо его вспыхнуло.

– У этой женщины?.. Но что…

– Но что там делала любимая дочь Франческо Бельтрами? Вот прекрасный вопрос, на который я отвечу с удовольствием, так как это я убил кинжалом горбуна, помешав ему задушить донну Фьору! Сядь, сеньор, я раскрою перед тобой еще один круг ада, о котором забыл Данте…

Придвинув к себе табурет и усевшись на него, Деметриос рассказал своим слушателям о страданиях, выпавших на долю Фьоры, начиная с того момента, как ее оторвали от горьких переживаний и вынудили защищать собственную жизнь. Рассказывал он без пафоса, короткими, точными фразами, зная, что воображение его слушателей восполнит детали. Задолго до окончания повествования Лоренцо отбросил свой стул, который упал прямо на драгоценные плитки пола, но даже не подумал его поднять, а начал расхаживать по комнате, опустив голову и сжав руки за спиной.

Когда Деметриос замолчал, он взорвался:

– Монахини Санта-Лючии, способные предать существо, которое им доверили! Пацци, плетущие нити заговоров в моем городе, у меня под носом! Фьора, такая чистая, такая красивая, отдана на поругание!

Он внезапно остановился перед греком:

– Разумеется, она у тебя?

– Где ты хочешь, чтобы она была еще? Надеюсь только, – добавил, улыбнувшись, Деметриос, – что ты не расскажешь об этом твоему другу фра Игнасио. Он бросил бы нас обоих в один костер…

По взгляду, которым одарил его Лоренцо, грек понял, что зашел слишком далеко, и извинился, объяснив свою неуместную фразу возмущением, которое он испытал, слушая испанского монаха. И добавил в завершение:

– Тебе остается сказать мне, что я должен делать.

Лоренцо не ответил. Он размышлял. Но заговорил каноник-философ:

– Меня интересует один вопрос, Деметриос, и прошу извинить меня, если покажусь нескромным. Ты уже зрелый мужчина, человек науки, далекий от забав юности. Почему ты так интересуешься этой девушкой? Из-за ее красоты? Учитывая, что ты – грек, это вполне объяснимо…

– Действительно, мне тяжело смотреть, когда гибнет произведение искусства. Но что касается донны Фьоры, здесь другое… Ты знаешь, что я советуюсь со звездами, и иногда мне бывают необъяснимые видения, касающиеся будущего. И вот такое видение было мне однажды вечером, во время турнира, когда я встретил эту девушку…

– Что же это было за видение? – спросил Фичино с любопытством.

– Предпочитаю не говорить об этом. Но благодаря ему я установил дату и место ее рождения и составил ее гороскоп, который во многом близок к моему. Я узнал наверняка, что скоро она потеряет своего приемного отца, что ей понадобится помощь, и решил связать себя со звездой, свет которой был неясен, но которая однажды, может быть, ярко загорится…

Подошедший Лоренцо внимательно слушал слова грека. Он положил руку ему на плечо:

– Раз ты знаешь ее судьбу, почему спрашиваешь меня, что ты должен делать?

– Я знаю не все… и ты господин. Теперь ты знаешь всю правду, что касается ее. Почему бы не поступить с несчастной женщиной по справедливости? Ее отец мог себя упрекнуть только в одной лжи, такой естественной, а она совершенно невиновна. Не достаточно ли она настрадалась?

– Если, говоря о справедливости, ты думаешь вернуть ей дворец, ее состояние и все возвратить на прежнее место, как было когда-то, то это невозможно. Народ не допустит этого. В его глазах Фьора Бельтрами – дьявольское создание. Придется охранять ее днем и ночью. И потом… Я уже не так уверен в преданности покойного Бельтрами…

– Как это возможно? – возмутился Марсилио Фичино. – Это был самый великодушный, самый честный и самый открытый человек, какого я знаю… после тебя!

– Тогда как объяснить вот это?

Лоренцо подошел к одному из шкафов и достал оттуда малахитовую шкатулку, открыл ее и извлек пергаментный свиток, который развернул перед Марсилио.

– Анджело Донати, которому я доверил, с согласия Сеньории, временное правление делами Бельтрами, получил от банка Фуггеров в Аугсбурге просьбу об оплате векселя, выданного Франческо Бельтрами мессиру Филиппу де Селонже, на сумму сто тысяч золотых флоринов…

– Вот это да! – воскликнул Фичино. – Кругленькая сумма! Королевская подать!

– Кому? Самое интересное – это то, что по просьбе Селонже эти деньги были переведены в казну герцога Карла Бургундского. Вот почему теперь я сомневаюсь в верности Бельтрами. Он знал о моем тесном союзе с королем Франции Людовиком и, однако, вложил деньги, и немалые, в военную казну его врага, а значит, и нашего врага. Если бы Карл Смелый осуществил свою мечту о создании империи, тотчас же разразилась бы война между нами, Савойей и Миланом, его союзниками, ставшими всемогущими… Я это называю предательством!

– Не торопись судить, пока у тебя в руках нет всех подробностей дела, – сказал Деметриос. – Этому должно быть объяснение… и простое, оно только пока закрыто для тебя. Ты должен верить покойному, которого любил. Скажи мне, что ты решил по поводу его дочери?

– Пусть она пока останется у тебя. Там Фьора будет в наибольшей безопасности, при условии, если она ни под каким предлогом не покинет жилища и будет стараться, чтобы ее никто не видел. Ее знают во Фьезоле. А затем мы решим ее дальнейшую судьбу, я должен подумать!

Сказано это было сухим тоном, и Деметриос подумал, что было бы глупо, даже опасно, настаивать. Лоренцо мог быть при случае чрезвычайно жестоким, если он считал, что его предали, и в душе его были неизведанные потемки.

Деметриос поднялся, собираясь уходить.

– Я передам твои слова донне Фьоре, но прежде чем проститься, могу ли я просить тебя об одном одолжении?

– Проси!

– Это бедное дитя беспокоится о некой Леонарде, которая ее воспитала и к которой она была очень привязана. Женщина исчезла в тот день, когда дворец был разграблен. Возможно, что донна Кьяра Альбицци знает, где она находится. Сам я не могу прийти к ней, не вызвав подозрений и неприязни со стороны ее семьи.

– Если Кьяре что-то известно, я узнаю об этом, – пообещал Лоренцо. – Иди и будь спокоен!

В то время, как он произносил эти слова, тишину, окутывавшую дворец, взорвали звуки веселой музыки и отголосков пения, которые сопровождали стук лошадиных копыт и бряцание колокольчиков, украшавших сбруи мулов. Шумная кавалькада заполнила улицу и столпилась при входе во дворец.

Джулиано и его друзья возвращались с загородной прогулки, и виа Ларга превратилась в разноцветную фреску. Розовые, белые, коралловые, бледно-зеленые или ярко-желтые платья и костюмы создавали впечатление, будто ветер пронесся по садам Флоренции, собрал лепестки цветов и принес их сюда, в центр города. Упряжь животных была нарядной: красная с синим и отделанная золотой каймой; в руках молодых женщин были большие букеты белых лилий, дурманящий аромат которых делал их более соблазнительными. Весенняя свежесть отразилась на улыбающихся лицах, окружавших Джулиано и Симонетту, которые смотрели только друг на друга. Казалось, флейты и виолы играли только для них…

Деметриос, спускавшийся по лестнице, разом охватил взглядом шумную толпу, отметил отсутствие Кьяры Альбицци и, наоборот, заметил присутствие Луки Торнабуони. Он был великолепен в короткой желтой тунике, расшитой серебром, его черные локоны блестели в лучах солнца. Молодой человек проявлял усиленное внимание и расточал улыбки юному созданию, блондинке с голубыми глазами, которая со смехом помахала перед его носом ароматным букетом лилий…

Все дружно спешились, и грек заметил, что, помогая девушке сойти с лошади, Лука прижал свою подругу чуть дольше, чем это требовалось…

Поддавшись внутреннему импульсу, Деметриос подошел к молодым людям и обратился к девушке:

– Не позволяй этому юноше завладеть твоим сердцем, девица, так как это самый непостоянный человек в мире!

Молодой Торнабуони покраснел от гнева:

– Благосклонное отношение к тебе моего кузена Лоренцо не дает тебе права оскорблять меня!

– Разве я оскорбил тебя, я сказал только правду. Неделю назад ты любил другую, но пламя твоей любви не продержалось и часа на ветру несчастья. И ты считаешь себя мужчиной… Смотри, однажды судьба покарает тебя, и твои друзья отвернутся от тебя!

Лицо Луки под сверкающим взглядом врача стало мертвенно-бледным:

– Что ты хочешь сказать этим? Ты колдун? Ты можешь предсказывать будущее?

– Может быть… Но это не имеет значения. Ты тоже не имеешь значения. Продолжай вести изнеженный образ жизни, мой мальчик, ты не способен ни на что другое! Во всяком случае, – добавил он с сардонической усмешкой, – она тебя не любила.

Повернувшись, Деметриос пошел забрать свою лошадь, привязанную к железному кольцу, закрепленному в стене дворца. Он испытал чувство горького удовлетворения оттого, что нарушил радостное настроение беззаботной пары. Их счастье показалось ему еще одним оскорблением, нанесенным той, которая была лишена всего, даже судьбы, и ей оставалось лишь ожидать там, наверху, чтобы глупая толпа скорее забыла ее. Для него это был лишь представившийся случай, чтобы отдать ей должное.

Деметриос не был удовлетворен разговором с Лоренцо, так как ему показалось, что вексель аугсбургских банкиров пришел как раз вовремя, чтобы оправдать помещение под опеку состояния, принадлежавшего только Фьоре и больше никому. Марино Бетти признался бы в совершенном преступлении под пытками и, возможно, выдал бы Иерониму, но Лоренцо не хотел его арестовывать, так как боялся недовольства Сеньории и еще больше недовольства народа, непостоянность и жестокость которого ему были известны. Не примешивалось ли к этому чувству страха неосознанное чувство удовлетворения от появившейся возможности управлять состоянием, которое ему никогда не принадлежало бы, кто знает?

Деметриос нисколько не сомневался, что Лоренцо мог испытывать страх перед толпой, которая его приветствовала и обожала: когда он отправлялся прогуляться по улицам пешком, он всегда надевал кольчугу под свое платье из бархата или тонкого полотна. Он был первым в городе, который претендовал на титул свободного, а не тираном подчинившегося его силе города, хотя у него и были такие задатки…

Оставив уздечку на шее лошади, Деметриос пошел пешком по виа Ларга. Это был час, когда закрывались лавочки и люди выходили, чтобы встретиться с друзьями и побеседовать. Одни кучками собирались у дверей, другие, в основном мужчины, по одному или компаниями направлялись к площадям, где они наверняка могли встретить своих сотрапезников.

Деметриос тыльной стороной руки отогнал раннюю муху, появление которой предвещало жаркое лето, превратив затем свой жест в приветствие: на пороге своей книжной лавочки его приветствовал Бистиччи. Он подошел к нему:

– Есть ли у тебя новости для меня?

– Да… и прекрасные! Я нашел молодого араба с прекрасным почерком. Он переписывает трактат Ибн Сины, через месяц или два он будет готов!

Деметриос живо обрадовался, хотя на самом деле такого чувства он не испытывал. Он слишком долго ждал эту книгу… Да и где он будет через два месяца? Предчувствие, которое иногда служило ему шестым чувством, подсказывало ему, что к тому времени опустеет его небольшая крепость у подножия холма и сам он будет далеко отсюда. Где?..

Впрочем, это мало заботило Деметриоса, так как его жизнь, начиная с юных лет, представляла собой долгое путешествие в поисках знаний. С появлением в его судьбе Фьоры у грека родилась надежда, что однажды осуществится его давняя мечта: он увидит поверженным к своим ногам последнего герцога Бургундии, одного из тех великих герцогов Запада, которые заполнили мир своей мощью, своим великолепием и своей гордостью, и чье бахвальство привело к гибели его юного брата Феодосия. Его родного брата посадили на кол! Единственное существо, которое он искренне любил!

Между ними была разница в пятнадцать лет, и после смерти родителей они остались в большом дворце, расположенном в Фанаре в Византии, где и родился Феодосий. Деметриос появился на свет на острове Кос, родине Гиппократа, где у отца были владения. Там и родилось его призвание.

Когда в 1453 году турецкий султан Мехмед II начал осаду стен Константинополя, Деметриосу было тридцать пять лет, а Феодосию – двадцать. Один уже был известным врачом, а другой принадлежал к золотой молодежи, как и полагалось отпрыску богатой и знатной фамилии, занимавшей когда-то трон. Старший брат снисходительно смотрел на проказы младшего.

А затем наступила пора сражаться. Каждый это делал на своем месте: Феодосий в серебряной каске гвардейцев императора Константина, которого он боготворил, Деметриос в госпитале, организованном им под крышей своего дома для десятков раненых, которые все прибывали каждый день…

Печальным утром 23 апреля испуганные жители Константинополя увидели вражеские галеры в бухте Золотого Рога. Прорвавшиеся турки ураганом пронеслись по дворцу-госпиталю, и Деметриос присоединился к последним защитникам города. В сражении 29 мая он увидел, как упал император Василий, ему с трудом удалось увлечь за собой Феодосия, который хотел там умереть.

Преодолев тысячи препятствий, оба брата покинули город, охваченный огнем, нашли корабль и приплыли в Венецию, где весть о поражении тяжелой угрозой уже нависла над городом. Весь христианский Запад был возмущен и призывал к войне против султана, и может быть, громче всех – Филипп, герцог Бургундии.

Феодосий не мог ни о чем другом думать, как об изгнании врага из своей страны. Он уговорил брата ехать ко двору герцога Бургундского, где их приняли с большим почетом. Беженцев из Византии повсюду приветствовали, приглашали наперебой на праздники в их честь, особенно младшего, так как трезво мыслящий Деметриос ясно представлял себе неискренность, крывшуюся за этой шумихой. Но Феодосий верил всему.

Его вера укрепилась еще больше, когда оба брата были приглашены на самое пышное празднество в Лилле, которое когда-либо устраивалось и которое останется в истории под названием «клятва Фазана»…

Речь идет об одном древнем обычае: когда сеньоры и рыцари собирались вместе ради одного общего дела и хотели подчеркнуть важность своей клятвы, они клялись на какой-либо благородной птице, например, на павлине. Во время торжественного обеда эта птица подавалась зажаренной и украшенной ее же перьями. Один из рыцарей разрезал ее таким образом, чтобы каждый, кто давал клятву, получил по одному куску, устанавливая таким образом мистическую связь между товарищами по оружию, смешивая при этом воспоминания о Тайной вечере и о рыцарях Круглого стола.

17 июня 1454 года состоялся праздник Фазана, для которого были сшиты пышные костюмы, изготовлены яркие декорации. Когда внесли великолепную птицу, украшенную жемчужным ожерельем и драгоценными камнями, герцог Филипп, его сын Карл, рыцари ордена Золотого Руна и присутствовавшие знатные сеньоры поклялись пойти в крестовый поход против султана Мехмеда II и отвоевать у него Византию…

Этим было все сказано для Феодосия, он заплакал от радости и, подбадриваемый жителями Бургундии, немедленно бросил все и отправился на родину, чтобы объявить новость тем ее жителям, кто остался в живых, и готовить их к борьбе. Деметриос, полный самых худших предчувствий, отправился с ним.

Несколько месяцев братья путешествовали по греческим землям и островам и рассказывали о готовившемся крестовом походе, как будто проповедовали новое Евангелие, но поход все не начинался…

Феодосий отказывался признать очевидное: клятва Фазана была только поводом для пышного празднества. Ни у герцога Филиппа, ни у его сына не было желания покидать свои земли ради того, чтобы отправиться так далеко сражаться с врагом, даже если они его и считали Антихристом. Оживив таким образом старинные рыцарские традиции, приверженцами которых считал себя и тот и другой, они доставили себе огромное удовольствие. И ничего больше!

Феодосий ничего этого не хотел замечать. Он верил в торжественно произнесенную клятву, которую нельзя было нарушить, не замарав чести. Остановившись в Афинах со своим братом, он ожидал прибытия крестоносцев; он проповедовал надежду и стойкость.

Увы! Он дождался прибытия не блестящей армии крестоносцев, а полчищ непобедимых турков. Афины пали, и Феодосий был схвачен. Деметриос перевязывал раненых на другом конце города и не был рядом с братом, но видел, как он умирал в жестоких муках, потому что плененный Феодосий продолжал проповедовать, что скоро прибудет великий западный герцог и прогонит врагов Христа. Феодосий чуть не сошел с ума от разрывающей его на части боли.

Когда наступила ночь, Деметриос пробрался к нему и нанес ему удар кинжалом, чтобы прекратить его страдания, а сам скрылся.

С этого дня он перестал верить в бога и поклялся отомстить тем, по чьей вине его брата постиг такой ужасный конец. Но Бургундия была далеко, она была богатая и всемогущая, ее правители были хорошо защищены, а у него была лишь котомка с медицинскими инструментами да обширные знания.

Он был жаден до наук и в течение многих лет старался получить все больше знаний, которые, как надеялся Деметриос, могли дать недостававшую ему силу. В поисках знаний он побывал повсюду: в Египте, в песках Аравии, в Африке и в последнем мавританском королевстве в Испании, у евреев Толедо, в знаменитом университете в Монпелье; обращался также к черной магии колдунов и знахарей. Он изучал положение звезд и их связь с судьбами людей. Он развивал в себе с помощью поста дар предвидения, а один врач-еврей с острова Мальты открыл ему загадочную власть взгляда в сочетании с непреклонной волей.

После этого он решил, что уже обладает желанной силой, и вместе с Эстебаном, который привязался к нему в Кастилии, сел на корабль, отправлявшийся в Марсель. Буря выбросила их обоих на берег Генуэзского залива, лишившихся всего и вдобавок больных. Их подобрал купец, обогрел, поставил на ноги и сообщил Деметриосу, что один из его родственников, известный грамматист Константин Ласкарис, служит при дворе миланского герцога. Он наверняка смог бы помочь столь знаменитому врачу.

Кузен Константин оказался очень любезным человеком, но было очевидно, что он не желал видеть еще одного Ласкариса в Милане. Он вручил Деметриосу прекрасное рекомендательное письмо, которое, впрочем, сам и написал, к Лоренцо Медичи, по-прежнему охотно принимавшему людей высокой культуры, пришедших из греческой земли.

Деметриос устал скитаться, ему хотелось немного отдохнуть. И он нашел отдохновение во Флоренции, где Лоренцо Великолепный обращался с ним как с другом и удовлетворил все его пожелания и даже больше того. В своем доме-крепости во Фьезоле скиталец чувствовал себя хорошо. Он работал над трактатом о циркуляции крови, который полностью опровергал теории всемогущего Гальена, любимого дитяти церкви. Кто был не согласен с идеями давно умершего врача из Пергама, рисковал быть обвиненным в ереси. Но во Флоренции, насквозь пронизанной духом гуманизма, Деметриос не боялся церкви. Он целиком отдался научной деятельности, и эта страсть немного утихомирила его жажду мести.

Но затем он встретил в один день Фьору и посланца Карла Смелого, один вид которого разбудил в нем прежнюю ненависть. Деметриос стал шпионить за ним, был свидетелем его короткого романа с флорентийкой, о судьбе которой ему были видения.

Тайна ее рождения, о которой узнал грек, только подтвердила то, что он определил по звездам, составляя ее гороскоп, который Деметриос, следуя внутреннему чутью, сравнил с гороскопом Карла Бургундского. Тогда он понял, что с ней ему, может быть, открылось оружие, которое он уже не надеялся найти. И Деметриос решил спасти ее, чего бы это ни стоило…

Резкий крик птицы, выпорхнувшей из кустов, оторвал Деметриоса от его горьких размышлений. Он встряхнулся, увидел, что стоит на дороге и что городские ворота были уже далеко позади. Фиолетово-оранжевые отблески солнца говорили о приближении ночи. Деметриос стегнул свою лошадь. Он торопился скорее вернуться к себе, так как не отдыхал вот уже больше суток.

Он нашел Фьору в винограднике, на террасе. На ней была шелковая пурпурная туника, принадлежавшая Самии, и Деметриос подумал, что надо было приобрести для нее одежду, отметив, однако, что это простое платье прекрасно оттеняло ее чистую красоту. А ее волосы, просто схваченные лентой, делали Фьору похожей на юную гречанку.

Эстебан сидел рядом и, казалось, был очарован ею. Молодая женщина говорила с ним на кастильском наречии, а заядлый искатель приключений был неравнодушен ко всему, что напоминало его родину, которую он продолжал любить, несмотря на то, что так много там выстрадал.

Приблизившись к ним, Деметриос понял по словам, которыми они обменялись, и по слезам, блестевшим на щеках Фьоры, что Эстебан рассказывал ей о своей поездке к Пиппе и что эта поездка окончилась неудачно.

– Ты не привез ее? – спросил он. – Вираго отказала? Я тебе говорил, как надо было с ней обойтись.

– Вираго мне не отказала. Она мне отдала бы даже свою душу, если бы я попросил, так ей хотелось заполучить то, что я ей предложил, но девушки-татарки у нее уже нет. Клиент, с которым она провела ночь, влюбился в нее и захотел выкупить ее за любую цену. Так как он давал круглую сумму, Пиппа согласилась. Тем более что ей вовсе не хотелось держать у себя ненужного свидетеля…

– Сказала ли она, как его зовут и куда он направлялся? – спросил Деметриос.

– В Рим, но она не знает его имени. Она знает только, что это врач, и называла она его мессир Себастиано… Она еще сказала, что девушка казалась счастливой… что уезжала с этим человеком, молодым… и не уродом!

Фьора молчала. Она совершенно растерялась… Могла ли Хатун найти счастье в таком месте, как заведение Пиппы? Или же, думая, что Фьора забыла о ней, юная татарка ухватилась за первую спасительную ветку, какая попалась ей?

– Во всяком случае, – вздохнул Деметриос, который следил за ходом ее мыслей, – мы не можем сейчас броситься за ней вдогонку. И потом, если она была согласна, почему бы ей не дать возможность устроить свое счастье?

– Можно ли верить рассказу такой женщины, как Пиппа? – спросила Фьора.

– Почему бы нет? У нее в этом случае не было причин лгать. А теперь пойдемте поужинаем! Я очень… устал.

Он слишком устал, чтобы рассказать сегодня вечером Фьоре о том, что произошло между Марино Бетти и Эстебаном. Право, это могло подождать… Уже давно он себя не чувствовал таким усталым. Впервые Деметриос подумал о том, что был уже не молод…

Фьора еще долго оставалась в саду. Отдохнув как следует днем, она не хотела спать, а ночь была прекрасна. Она долго смотрела на звезды, язык которых был понятен Деметриосу, но для нее они являли собой лишь волшебной красоты зрелище. Фьора, однако, хотела бы знать, которая из звезд была ее звездой… и соединится ли она когда-нибудь со звездой любимой Хатун, ее последней подруги, потеряв которую, она поняла, как та была ей дорога.

Глава 10

Круги ада

– Как ты со мной поступишь? – спросила Фьора.

Деметриос писал, сидя за большим столом, загроможденным пыльными томами книг, бумагами, покрытыми цифрами и странными рисунками; он поднял глаза и посмотрел на молодую женщину.

– Ты уже скучаешь?

– Нет. Я не хотела бы тебе показаться неблагодарной, но я не могу все время сидеть в твоем саду и смотреть на птичек или в кухне наблюдать, как Самия готовит обед. Мне надо чем-то заняться. Хотя бы для того, чтобы не думать о том, что из всех, кого я любила, никого не осталось рядом со мной.

– Вчера, – ответил Деметриос со вздохом, – я задал Лоренцо тот же вопрос, что и ты мне.

– И что он ответил?

– Чтобы ты отсюда ни под каким предлогом никуда не выходила и чтобы никто из местных жителей тебя не видел.

Фьора с раздражением пожала плечами. Ничего не делать… ждать! В то время, как ей не терпелось броситься преследовать своих врагов, нанести им ответный удар…

– Вспомни, что ты мне говорил! Не ты ли обещал вложить в мои руки оружие, которого мне так не хватает, чтобы отомстить за моих близких?

– Я обещал и сдержу свое слово. Но знай, первое оружие – это терпение. Я боюсь, что тебе трудно с этим согласиться, ведь ты молода, импульсивна. Ты похожа на птичку, которую посадили в клетку, чтобы ее не съела кошка. Она не понимает, в чем опасность, пытается улететь, но только ранит себя, ударяясь о прутья клетки. Ты знаешь, что ты в опасности. Необходимо подождать, чтобы все успокоилось.

– А Иеронима будет праздновать победу?

– Почему бы нет? Нет ничего опаснее, чем почить на лаврах. Победа ослепляет, расслабляет человека, заставляет его забыть об осторожности и усыпляет его бдительность… Пусть эта женщина думает, что она победила, и пусть верит в свою безнаказанность! Тем легче будет нанести ей удар. Один она уже получила, хотя еще не знает об этом: ее сын убит… Терпение означает: ждать! Уметь ждать в тени, ночью, на улочке. Я жду вот уже почти двадцать лет!

– И что же вы ждете?

– То же, что и ты: мести! Ты спросила меня, почему я заинтересовался тобой при нашей первой встрече и почему сразу же предложил свою помощь? Ты, может быть, подумала, что намерения мои были двусмысленными и что меня привлекла твоя красота?

– Я никогда так не думала! – сказала Фьора, пожав плечами.

– И была права. Я ничего не испытываю к тебе: ни влечения, ни любви. Может быть, теперь – немного уважения, потому что ты мужественная женщина. Я предложил тебе свою помощь, так как вскоре она должна была тебе понадобиться, но у меня была тайная мысль: заручиться твоей поддержкой в осуществлении моих планов. Звезды мне подсказали, что это было возможно.

– Звезды? Они до такой степени связаны с людьми?

– Их положение в момент рождения человека, их передвижение по небу позволяют посвященным людям многое прочитать в большой книге, которой является небо. Смотри!

Деметриос поискал в одном из шкафов и достал оттуда пергаментные свитки. Два из них он развернул на столе, закрепив концы книгой и подсвечником.

– Вот твой гороскоп, а вот мой. Я с трудом узнал точную дату твоего рождения, но, разумеется, не смог узнать часа рождения, поэтому твой гороскоп неполный и немного неясный, но основные линии присутствуют. И я нахожу некоторые совпадения с моим. Наши судьбы соединяются на некоторое время…

– А этот? – спросила Фьора, указав на третий свиток, перевязанный красной лентой.

– Если захочешь, мы к нему вернемся позже. А теперь… если ты не против и поскольку тебе нечем заняться, – добавил грек, улыбнувшись своей редкой улыбкой, – я расскажу тебе одну историю, историю о себе! Затем ты мне скажешь, согласна ли ты подписаться под договором, который я тебе предлагаю.

– А если я не соглашусь?

Деметриос с интересом взглянул на молодую женщину, затем снова улыбнулся:

– Ради удовольствия отказать, не так ли? Меня это удивило бы, но если бы это было так, ты бы осталась здесь столько времени, сколько тебе хотелось бы, а затем я дал бы тебе немного денег, лошадь, открыл тебе ворота, и ты отправилась бы туда, куда захотела.

Фьора убрала с табурета книги, лежавшие на нем, и села:

– Я всегда любила слушать истории, – сказала она просто. – Рассказывай!

Деметриос сел в свое кресло, оперся на подлокотники и закрыл глаза:

– Я не всегда был этой ночной птицей, которую боятся дети… и не только дети. Я был молод, богат, я был князем, так как Ласкарисы сидели на троне в Византии. У меня был дворец, как у тебя, и был у меня младший брат…

И перед глазами молодой женщины, сначала холодными и безразличными, затем все более внимательными, Деметриос развернул картину своей жизни, как будто длинное полотно, вытканное портретами различных людей. Глубокий голос грека обладал удивительной способностью оживлять образы, и его юная собеседница скоро забыла, где она находится, забыла об окружавшей ее обстановке: побеленные стены, вдоль которых стояли шкафы из темного дерева, печь в углу, сложенная из огнеупорного кирпича, и множество полок с выстроившимися на них рядами аптечными баночками, горшочками, пучками сушеных трав и многочисленными пробирками, колбами и ретортами.

Не замечая всего этого, она представляла себе Византию, всю в золоте и лазури, сверкавшую как драгоценное украшение в Босфорском проливе, в бухте Золотой Рог, соединяя Европу и Азию, она видела красные паруса неверного султана, затем войну, кровь, истребление. Она видела Феодосия, который представлялся ей героем, безрассудным и мужественным. Она видела пышные торжества по поводу праздника Фазана и на этом сверкающем фоне лица двух людей, которых она уже научилась ненавидеть: герцога Филиппа и его сына Карла, человека, не знавшего жалости, рыцаря, который не держал своего слова, этого князя, ради которого Филипп так поступил с нею…

Насколько живым и ярким был рассказ Деметриоса о событиях, заканчивавшихся смертью его брата Феодосия, настолько кратко и сухо изложил он все, что касалось его собственной жизни. Умолчал грек о своих трудах, открытиях, о тех, кому он был этим обязан. Это принадлежало только ему, и Фьору он туда не допустил.

Она, впрочем, не задавала вопросов. Когда Деметриос кончил говорить, молодая женщина лишь показала пальцем на пергаментный свиток, который он не открыл.

– Это гороскоп герцога Бургундского, ведь так?

– Ты умница. Я никогда в этом не сомневался.

– И что это за договор, о котором ты говорил?

– Я думаю, ты уже поняла: я помогу тебе отомстить, а ты мне.

– Тем охотнее, что у меня уже есть счеты, которые мне надо свести с тем, кого называют Смелым. Но признаюсь, я плохо представляю, как это можно сделать.

– И тем не менее это возможно! Я уверился в том, когда увидел, как посланец Бургундии приблизился к тебе, ухаживал за тобой и, наконец, женился…

– Не напоминай мне о нем! – в гневе вскрикнула Фьора.

– И, однако, о нем необходимо поговорить. Ты на самом деле мадам Селонже, его жена, и он должен тебя принять. Но пока оставим это. Принимаешь ли ты договор, который я тебе предлагаю?

– Охотно, тем более что ты уже реализовал часть его: ты убил Пьетро. Должна ли я писать под твою диктовку?

– Нет. Связь кровью мне кажется более крепкой, чем кусок бумаги. Ты станешь моей сестрой, которую я сделаю такой, что ее будут бояться, клянусь тебе.

Взгляды черных и серых глаз встретились, как если бы они оба обменялись рукопожатием.

– Согласна! – сказала Фьора.

Деметриос достал стилет из кожаного чехла, подвешенного к поясу.

– Дай мне левую руку!

Молодая женщина послушно протянула руку Легким взмахом врач сделал ей надрез на запястье, на котором сразу засверкали капельки крови. Затем, сделав такой же надрез на своей правой руке, он соединил руки – надрез к надрезу.

– Твоя и моя кровь перемешались, – сказал он. – С этого момента мы будем вместе и в горе, и в счастье!

Затем он достал небольшой флакон и вылил из него несколько капель на запястье Фьоры. Кровь остановилась. Так же он сделал и со своей рукой. Фьора смотрела, завороженная:

– Научишь ли ты меня твоим секретам? – спросила она.

– Я тебя научу многому. Научу, как варить приворотное зелье, как делать яды, которыми можно отравить насмерть, научу распознавать характер по чертам лица, научу…

– Остановись! Зачем яды?

– Они иногда могут очень пригодиться…

– Но не мне! Научиться приготавливать средства, которые дают сон, – да, согласна, но не яды! Я предпочитаю другое оружие: например, оружие, которым владеют мужчины. Я хорошая наездница, как мне кажется, но я хотела бы научиться владеть шпагой и кинжалом…

Фьора впервые услышала смех Деметриоса:

– За этим надо обращаться к Эстебану. Он мастер в этом деле и с удовольствием тебя обучит: мне кажется, он влюблен в тебя…

Стоило только заговорить о нем, как Эстебан тут же появился в кабинете:

– Хозяин! Сюда идут два монаха!

– Два монаха? Какие?

– Судя по их рясам, это доминиканцы, как те, там, наверху, – объяснил Эстебан, кивнув головой в сторону монастыря, в котором была обвенчана Фьора…

– Они, должно быть, сбились с пути. Пойди им навстречу и укажи правильную дорогу! В любом случае я пойду сам посмотрю.

Деметриос последовал за своим слугой, Фьора двинулась за ними. В открытую дверь она увидела в красных лучах заходящего солнца посреди кипарисовой аллеи двух монахов в капюшонах, спущенных до самого носа, неспешно приближавшихся на своих мулах. Один из них был худой, а на втором, что ехал впереди, одежда была натянута как на барабане.

Фьора увидела, как Эстебан побежал им навстречу, усиленно жестикулируя, пытаясь объяснить путешественникам, что они ошиблись дорогой, но те не повернули назад. Обменявшись несколькими словами, вся группа направилась к дому.

– Спрячься! – приказал Деметриос молодой женщине. – Я узнаю, что им нужно.

Фьора перешла во внутренний дворик и стала так, чтобы можно было наблюдать за тем, что происходило перед домом. Деметриос подошел к монахам, которые при его приближении сняли капюшоны…

Забыв обо всякой осторожности, с радостным криком Фьора бросилась навстречу им: толстый монах оказался Коломбой, а второй была Леонарда…

И плача и смеясь одновременно, она упала на руки своей старой воспитательницы, которая живо соскочила на землю, чтобы подхватить ее. Обе женщины обнялись перед входом в дом, не замечая усилий Деметриоса, который пытался увлечь их внутрь дома…

– Вы? – пробормотала Фьора, перейдя на французский язык. – Вы, моя дорогая Леонарда? Я уже больше не надеялась вас увидеть… Я боялась… я думала… о, господи! Я не знаю, что сама говорю! – сказала она, отодвигаясь, чтобы лучше разглядеть вновь обретенную воспитательницу. – Но каким чудом?

– Никакого чуда, донна Фьора, – на всякий случай оглянувшись по сторонам, заговорила Коломба, – просто предосторожность. На другой день после того, как тебя отправили в монастырь Санта-Лючия – бедная! Вот еще одна, которой плохо служат! Надо будет поставить ей несколько свечей! – так о чем же я говорила? Ах да… На другой день, стало быть, мы пошли к тебе с донной Кьярой и забрали с собой донну Леонарду. Мы знали, что с ней может случиться несчастье, если она останется одна во дворце. Вся прислуга была перепугана насмерть… и мы были правы. Как только подумаешь, что случилось! Эти ужасные солдаты, этот прекрасный дворец, весь разграбленный! Действительно, есть на свете люди, которые не боятся ни бога, ни черта!

Если Коломба начинала говорить, остановить ее было так же трудно, как трудно остановить горный поток. Но на этот раз Фьора слушала ее, не перебивая, выжидая лишь момент, чтобы выразить ей свою благодарность. Она держала Леонарду за руку, как будто боялась, что та может снова исчезнуть. Старая дама с удивлением разглядывала свою воспитанницу.

– Но как вы одеты, мой ангел? – спросила она наконец. – Это красное, одетое на вас… в то время как вы в трауре?

– Это туника Самии, служанки Деметриоса. Мне больше нечего надеть. Мое траурное платье осталось в монастыре…

– Донна Кьяра подумала об этом, – вставила Коломба. – С нами мул, нагруженный одеждой для тебя и Леонарды, и еще кое-что из вещей, которые мы смогли унести. Бедняжка! Сразу столько несчастий! Тебе даже не дали спокойно оплакать отца… А теперь мы еще тебя заставим поплакать…

Фьора почувствовала, как ее радость померкла, но совсем не угасла, зато вновь появилось чувство страха, которое не оставляло ее все эти последние дни. Она попыталась поймать взгляд Деметриоса, как бы прося у него о помощи. Леонарда упрекнула свою подругу:

– Нужно ли говорить об этом сейчас? Мы только вошли…

– И вам нужно отдохнуть и поесть, – продолжил врач. – Идемте в кухню, уже пора ужинать. Эстебан отведет ваших мулов на конюшню. Я не думаю, что ты хочешь вернуться сегодня вечером, донна Коломба? Это будет неосторожно с твоей стороны, да и городские ворота закроются через несколько минут…

Такой поток слов, не свойственный Деметриосу, заставил добрую женщину замолчать. Она пробормотала, что донна Кьяра ждет ее только утром и что она с удовольствием съела бы что-нибудь.

Хозяин дома повел всех в кухню. Там уже хлопотала Самия, которую о приезде гостей предупредил Эстебан. Две курицы жарились на вертеле, и Самия уже нарезала толстыми кусками окорок, который сняла с крючка на перекладине. Коломба с удовлетворением посмотрела на эти приготовления и присела у огня, предложив поворачивать вертел, если ей нальют капельку чего-нибудь «бодрящего», так как езда на муле ее укачала.

Деметриос поспешил удовлетворить ее просьбу: он принес бутыль, оплетенную лозой, и оставил на столе после того, как его гостья одним махом выпила полкружки граппы… Он достал кружки для всех и предложил Леонарде попробовать вино. У бедной женщины было расстроенное лицо и глаза, покрасневшие от недавних слез, на что никто не обратил внимания, так все были охвачены радостью встречи. Она отказалась:

– Может быть, немного погодя. Это так ужасно, то, о чем я должна рассказать. Фьоре тоже надо будет взбодриться…

– В конце концов, скажите, что же произошло? – спросила молодая женщина.

– Ужасная вещь, названия которой нет ни в одном языке, моя овечка. Я никогда не думала, что флорентийцы способны обесчестить человека, совершить такое ужасное святотатство…

Леонарда начала рассказывать, что произошло, короткими фразами, которые, казалось, она выплевывала изо рта, чтобы не отравить свой рот словами. Сегодня утром служка, войдя в церковь Ор-Сан-Микеле, чтобы все приготовить к первой мессе, увидел такое, что с ужасом выскочил на улицу и начал кричать: усыпальница Франческо Бельтрами была раскрыта. Кто-то преступными руками вытащил тело, разрезал его на куски, да так и оставил, даже не пытаясь замести следы…

У Фьоры побелели даже губы, а глаза наполнились ужасом:

– Зачем?.. Но зачем?

– Чтобы взять сердце, – ответила Коломба. – У нас есть старое поверье, согласно которому так поступают, когда хотят не дать призраку умершего приходить по ночам и беспокоить живых. Я рассказывала Леонарде: надо сжечь сердце и пепел разбросать по ветру… Несомненно, это сделал убийца.

Деметриос в этом нисколько не сомневался. Он вспомнил, чем пригрозил Эстебан, когда разговаривал с Марино Бетти в таверне, после чего тот бросился бежать…

Увидев, что Фьора дрожит всем телом, он уговорил ее сесть и заставил выпить глоток вина.

– Нашли ли пепел в церкви?

– Нет, – ответила Коломба. – Этот человек, должно быть, испугался, что его застанут, если он будет жечь в церкви. Он его унес с собой. Весь город взбудоражен, жители ходят по улицам с криками «смерть ему!», толком не зная, кому именно.

– Здесь нет никакой тайны, – сказал Деметриос. – Убийца мессира Франческо боялся за свое спокойствие по ночам…

– Не удалось узнать, кто он? – спросила Леонарда, Фьора же подняла на грека взгляд, полный упрека.

– Я думала, что нож тебе подскажет. Ты обещал найти убийцу моего отца.

– Я его нашел. Вернее, нашел Эстебан. Я тебе еще не говорил об этом, так как хотел, чтобы ты отдохнула здесь несколько дней, тебе это необходимо…

– Я уже отдохнула. Кто он?

– Кто же, как не Марино Бетти. Он убил твоего отца по приказу донны Пацци.

И Деметриос рассказал, как в таверне Эстебан получил подтверждение того, что управляющий был убийцей. Фьора немедленно приняла решение.

– Дайте мне одежду монаха, дорогая Леонарда, – приказала она. – А ты, Деметриос, дай мне оружие и лошадь! Наше имение совсем недалеко отсюда, и я не хочу, чтобы этот презренный человек, который так боится призраков, увидел еще один восход солнца!

– Не горячись! – сказал Деметриос и положил руку на плечо молодой женщины. – Подобные дела надо подготавливать заранее. Этот человек сильнее тебя. Ты тоже хочешь умереть этой ночью? Монтуги находится недалеко от города, и наверняка слухи уже дошли до Марино. Поскольку он боится за свою жизнь, он уже настороже. Может быть, он даже спрятался где-нибудь.

– Ну что же, придется найти его. Если не его, то по крайней мере его сообщницу, которая еще больше преступна, чем он. Я пойду туда!

– Мы пойдем туда, ты, я и Эстебан, только следующей ночью, – твердо сказал Деметриос.

Леонарда обняла Фьору, хотя удалось ей это с трудом – та словно бы окаменела:

– Сама мудрость говорит его устами. Послушайся его, мой ангел, и посвяти мне этот вечер. По приказу монсеньора Лоренцо все было сделано для вашего бедного отца. Тело снова освятили и положили в усыпальницу. Вокруг поруганной церкви поставили охрану, и завтра приедет епископ освятить ее. Прихожане церкви начинают роптать. Я уверена, если бы монсеньор Лоренцо знал, кто убил нашего доброго хозяина…

– Он это знает, – прервал Деметриос. – Я сказал ему об этом вчера…

Он подошел к Фьоре, которая застыла в объятиях Леонарды как статуя. Казалось, она ничего не видит и не слышит, как будто последние ужасные новости привели ее в состояние транса.

Деметриос наклонился к молодой женщине и погрузил свой взгляд в глубину ее глаз, обхватил ее голову ладонями, держа большие пальцы на лбу, начал потихоньку массировать лоб, виски, произнеся при этом несколько слов, которых никто не понял. Затем тихим голосом грек сказал:

– Приди в себя, Фьора! Приди в себя! Пусть твое тело расслабится и успокоится! Пусть угаснет пламя, которое сжигает тебя! Завтра я отведу тебя к твоему врагу, и он заплатит за свои преступления… Завтра, Фьора, завтра.

По телу молодой женщины пробежала судорога, и ее взгляд ожил:

– Завтра… – пробормотала она.

Тут же без всякого перехода Фьора упала на руки Леонарды и зарыдала, слезы потекли рекой из ее глаз.

– Пусть плачет вволю, – сказал Деметриос, – слезы отведут угрозу, которая нависла над ней.

– Какую угрозу? – спросила Леонарда тихим голосом.

– Безумие! Ей пришлось слишком много пережить… Этому должен наступить конец…

На следующий день с наступлением темноты трое вооруженных всадников покинули дом-крепость. Деметриос сменил свои длинные одежды на облегавший его длинную фигуру костюм. Что касается Фьоры, она с удивлением обнаружила среди туалетов, которые ей прислала Кьяра, мужской костюм цвета весенней зелени, к нему была приколота записка. «Тебе это может пригодиться! Я тебя очень люблю…»

Надевая его, Фьора с благодарностью подумала о своей взбалмошной подруге Кьяре, которую искренняя дружба сделала такой предусмотрительной…

Фьора возглавляла процессию, так как она наизусть знала дорогу, которая вела от виллы Фьезоле через холмы и долину реки Муньон. Они пересекли ее недалеко от Бадии, около имения, которым управлял Марино.

Апрельская ночь была тихой и прекрасной. Огромный темно-синий бархатный полог, весь усеянный бриллиантовыми звездами, раскинулся над землей. Пахло сиренью и хвоей, земля была еще влажной от короткого дождя, который прошел в конце дня. Местами можно было видеть городские стены Флоренции, на которых часовые зажгли огни, а колокольни и купола соборов, казалось, светились сами. Город приближался по мере того, как они продвигались вперед, но вот после поворота его больше не стало видно.

Бесшумно миновав хутор Пьетра, Фьора пустила свою лошадь по дороге, которая шла вдоль изгороди из кустарника, пока не появилась огромная сосна, широкая крона которой чернильным пятном выделялась на фоне неба. За ней вырисовывались черные силуэты нескольких зданий фермы.

Молодая женщина прошептала:

– Мы прибыли. Все спят. Нигде нет света.

– Все же оставим лошадей здесь, – тихо сказал Эстебан, который командовал экспедицией, так как в драке он был сильнее своего хозяина. Тот молча одобрил.

Наездники спешились, привязали лошадей к дереву и пошли вперед, стараясь производить как можно меньше шума.

– Собаки есть? – спросил Деметриос.

– Да, – ответила Фьора, – только они во дворе фермы, и потом, они меня знают…

– На твоем месте я бы не стал на это надеяться. Ты одета в непривычную для них одежду. А нас они совершенно не знают… Не беспокойся, у меня есть все, что надо…

– Все-таки странно, – продолжила молодая женщина мгновение спустя, – хотя мы мало шумим, они уже должны были нас почуять. А они не лают… И смотрите! Ворота открыты!

Действительно, ворота были широко распахнуты, и через них можно было видеть большой пустой двор и в глубине его низкий дом, двери которого тоже были раскрыты. Нигде не чувствовалось никаких признаков жизни.

– Можно подумать, что никого здесь нет, – прошептала Фьора. – Где собаки и…

Вдруг Эстебан, который опередил Фьору и Деметриоса, резко повернул назад и преградил им путь.

– Возвращайтесь к лошадям, хозяин! Я там увидел такое, что совсем не для глаз юной дамы…

– Что бы это ни было, я хочу видеть, – запротестовала она. – Ты забыл, что это убийца моего отца и я пришла покончить с ним лично.

– Тебе не придется это сделать. С ним уже расправились. Я удивлялся, что это за странный запах, даже если учесть, что мы находимся на ферме.

И правда, начиная с некоторого момента волны тошнотворного запаха перебивали свежий деревенский воздух.

Эстебан нехотя уступил дорогу, затем протянул руку в сторону большой сосны, которая росла у входа в имение. На одной из ее ветвей висел ужасный плод: вспоротое тело Марино Бетти. И от него шел запах крови и смерти.

Вопреки тому, чего боялся Эстебан, Фьора бесстрастно смотрела на отвратительный труп. Палач вспорол ему живот, и все внутренности свешивались наружу. К тому же ему отрезали кисть правой руки… Деметриос достал из кармана трут и огниво, чтобы добыть свет, и приказал Эстебану:

– Теперь уведи ее! Она уже достаточно насмотрелась, а мне надо кое-что разглядеть…

На этот раз Фьора позволила себя увести без сопротивления. Перед лицом этой варварской расправы она испытала дикую радость, которая все же была неполной: рука, нанесшая смертельный удар ее отцу, была отсечена, но голова осталась цела. Тем не менее она испытала вполне понятное чувство облегчения: до сих пор ей не приходилось никого убивать, и она была не уверена в себе и всю дорогу боялась, что в последний момент она не сможет нанести удар. Благодаря провидению, Марино понес наказание без ее вмешательства и руки ее не обагрены кровью, но она все-таки должна рассчитывать на себя.

– Итак? – спросила она Деметриоса, когда тот догнал их, на ходу вытирая руки о свой платок. – Что ты обнаружил?

– Его пытали. Ему сожгли ноги. Кроме того, ему вырвали сердце.

– Кто бы это мог сделать? – спросил Эстебан. – Можно подумать, что орудовал мясник или хирург, так точны надрезы…

– Или человек, который привык владеть шпагой! – прервала Фьора. – К чему все эти детали? Его покарал господь, вот и все!

– Ты не любопытна, – заметил Деметриос. – Я бы скорее сказал, что это кара Лоренцо Медичи. Точных доказательств нет, но он мог бы поступить подобным образом. Его капитан Савальо не знает ни сомнений, ни жалости, когда речь идет о том, чтобы выполнить приказ хозяина. Кроме того, как ты сказала, Фьора, он привык владеть шпагой и в этом деле он виртуоз. Да, это могло так произойти, если бы не вырванное сердце…

– Не вырвал ли он сердце у моего отца? Мне кажется, это возмездие.

– Может быть… но зачем тогда понадобилось забирать его? Я нигде не нашел никаких следов. Правда, Марино убили прошлой ночью, за это время тут могли побывать собаки… Никто подсказать нам не может, на ферме никого не осталось, все со страху разбежались.

Деметриос рассуждал вслух, не обращая внимания на своих спутников.

– Да… это, должно быть, так и было, – продолжал он. – Если только Савальо не захотел принести его в качестве свидетельства своему хозяину. Конечно, такое могло быть, но… я этому не верю.

– Почему? – выведенная из терпения этими ненужными, с ее точки зрения, рассуждениями, спросила Фьора.

– Потому что сегодня 28 апреля…

– Ну и что?

– Послезавтра будет 30 апреля.

– Это очевидно. Что еще?

– Ты должна знать, что ночь на первый день мая – великая ночь для ведьм и колдунов всех стран мира. В эту ночь они собираются в Германии в горах Тарца на большой шабаш, и эта ночь называется Вальпургиева. Послезавтра соберутся ведьмы Норчии и… Фонтелюченте!

– Но я не понимаю, как это связано с тем, что мы увидели! – Фьора переводила взгляд с одного на другого.

Деметриос молча направился к своей лошади и оседлал ее, затем подождал, пока остальные последуют за ним.

– Я любопытен по натуре, – сказал он спокойно, – и что-то мне подсказывает, что нечто интересное произойдет этой ночью…

Они вернулись, когда до восхода солнца оставалось совсем немного. Леонарда не ложилась и ждала их возвращения, стоя у окна. Она вопросительно посмотрела на Фьору, когда та вошла в комнату, снимая на ходу шапочку, сшитую на французский манер и скрывавшую ее волосы. С того момента, как ее «дитя» ушло от нее, объявив о своем намерениии убить Марино Бетти, бедная женщина не находила себе места…

Фьора поспешила ее успокоить:

– Когда мы туда прибыли, негодяй был уже мертв, – сказала она. – Это произошло без моего участия…

– Слава богу! Мне невыносима была мысль о том, что вы, мой ангел, можете…

– Леонарда! Прошу вас!.. Поймите, все изменилось и уже ничто не будет по-старому. Слишком много всего произошло с тех пор, как мы расстались. Я больше не та невинная Фьора, которую вы нянчили и которая выросла на ваших глазах. Я стала другой… эту другую я еще не знаю сама, и, может быть, однажды она вам покажется ужасной.

– Никогда, никогда! Что бы вы ни сделали! Вы моя девочка, к которой я привязана всем сердцем, и никто… даже вы не сможете ничего изменить. Помните только, что месть, опьяняя, всегда оставляет горький привкус и что господь…

– Не говорите мне о боге! Никогда мне больше не говорите о нем! – вскричала Фьора. – Он посылает на меня удар за ударом, тогда как я не сделала ничего плохого. Он обращается со мной как со своим врагом, как с отверженной! Что значат все эти ужасы, которые обрушиваются на меня? Господня воля? Я думала, что он добрый и милосердный…

– Не страдал ли он сам, отдав своего сына на распятие? – возразила Леонарда с глубокой печалью в голосе.

– Разве господь страдает так же, как обычные люди? Он, который являет собой бесконечность, может ли он испытывать боль? Нет, Леонарда, позвольте мне заниматься тем, что я для себя решила, и не говорите мне больше о боге!

– Как пожелаете! Но вы мне не помешаете просить его за вас…

Через день, после ужина, Деметриос стал собираться, чтобы отправиться в Фонтелюченте на праздник к ведьмам. Фьора выразила желание пойти вместе с ним. Он косо посмотрел на нее:

– Я не уверен, что этот спектакль подходит для ваших глаз. Там происходят вещи, на которые неприятно смотреть, а кроме того, это опасно.

– Не беспокойся обо мне! И не делай вид, что беспокоишься. Когда ты заговорил об этом сборище, ты прекрасно понимал, что я пойду с тобой.

– Да… Да, я знал, но теперь я жалею, что заговорил об этом. Не лучше ли тебе остановиться на минуту и не продолжать до конца это сошествие в ад, которое ты начала? Я бы хотел, чтобы ты сама себя пожалела…

– Труден лишь первый шаг. По крайней мере, я увижу, прав ли был Данте, когда изобразил ведьм в аду с головой, повернутой назад, так что слезы капают им на спину…

О Фонтелюченте ходила ужасная молва. По всеобщему признанию и ко всеобщему ужасу, это было место, которое облюбовали ведьмы во всей Тоскане. Там были и нагромождения камней, и грот, и хижины, в которых жили существа, походившие на людей только внешне. В своем большинстве это были несчастные люди, доведенные нищетой, болезнями или людской жестокостью до растительного существования. Изгнанные отовсюду и повсюду преследуемые, они отвернулись от неба и его милосердия, в которое они больше не верили, и вступили в сношения с темными силами, надеясь отомстить за себя и посеять страх, который бы их охранял.

И это им удалось, их заклинания и колдовство вызывали такой ужас, что вокруг этого веселого и плодородного места образовалась пустыня, и все называли его проклятым. Здесь же брал свое начало чистый и звонкий источник, который орошал пышную и разнообразную зелень, но, боясь колдовства, все избегали брать из него воду.

Случалось, однако, что темной ночью какая-нибудь неясная фигура, закутанная в темный плащ, пробиралась в Фонтелюченте. Это была или девушка, желавшая скрыть плод незаконной любви, или женщина, искавшая погибели своей соперницы, влюбленный юноша, отвергнутый своей красоткой, или даже благородная дама, которая для удовлетворения своих низменных страстей готова по-царски оплатить услуги. В ненависти или любви они черпали смелость, чтобы пойти к ведьмам.

Живя среди природы, эти люди открыли много тайн. К тому же они владели рецептами различных лекарств, волшебных напитков любви, сохраняемых в глубокой тайне от посторонних.

В определенные дни, чаще всего в новолуние, колдуны собирались вместе со своими собратьями из близлежащих мест, к ним присоединялись и их собратья, пришедшие издалека, чтобы вместе почтить своего покровителя, князя тьмы, властелина зла, имя которого не все осмеливались произнести, а люди, принадлежащие церкви, называли его сатаной и при этом осеняли себя крестом. Из предосторожности место встречи каждый раз менялось и сообщалось об этом условными словами, внешне мало что значившими, которые передавались из уст в уста.

Так и Деметриос отправился сегодня утром в город и узнал это слово от Бернардино, который, как всегда, просил милостыню у собора и прошептал его в обмен на серебряную монету. На этот раз встреча была назначена в поле, находившемся на склоне горы Чечери. На одном конце его рос лес. С других сторон оно было окружено обветшалыми стенами заброшенного монастыря, вдали от всякого жилья.

Приближалась полночь, когда Деметриос, Фьора и Эстебан подошли к полю. Из предосторожности они отправились туда пешком и трудной дорогой, которая вилась между кустарников и каменных уступов. Грек продвигался твердым шагом человека, знавшего, куда он шел. Наконец он остановился за полуразрушенной стеной в том месте, где над выбоиной густо поднялась зеленая растительность.

– Отсюда мы сможем наблюдать, не рискуя быть замеченными. Я хорошо знаю это место, куда мне случалось заходить для медитации…

Он посадил Фьору на большой камень и осторожно раздвинул ветки деревьев и кустов дикой малины, чтобы можно было наблюдать за происходящим. В дополнение к остальным мерам предосторожности молодая женщина, как и ее спутники, прикрыла лицо черной маской и на руки надела перчатки. Таким образом они были почти невидимы и открытые части тела были защищены от колючих кустарников.

Перед Фьорой простиралось поле, окруженное старинными монастырскими зданиями. Оно напоминало широкую скатерть, постеленную среди возвышений, которые вырисовывались неясными очертаниями. Вокруг все было тихо, лишь из соседнего леса трижды раздался крик совы, в ответ на поле послышался звук, напоминающий громкий вздох.

Вдруг из руин вышел человек с факелом в руках, он быстро зажег два костра, расположенных по краям поля, и сразу же середина его ярко осветилась, как сцена в театре, открыв зрителям устрашающие декорации.

Между двух костров стоял грубый стол, сделанный из двух камней и каменной плиты, позади него было небольшое возвышение, увитое плющом, на котором возвышалась статуя, раскрашенная с такой реальностью, что у Фьоры волосы зашевелились на голове. Туловище голого мужчины с козлиными ногами, сидевшего на корточках, было увенчано отвратительной головой. Острые уши, длинные закрученные рога и жесткая свисающая борода были взяты у козла, длинный, загнутый нос, красный гримасничающий рот и налитые кровью глаза были почти человеческие. Мужчина зажег три свечи, стоявшие на голове статуи между рогами, в когтистых руках статуи были в одной серп, а в другой золоченый кубок.

– Дьявол! – выдохнула Фьора, машинально перекрестившись.

Деметриос прикрыл ей рукой рот.

– Больше ни слова! – прошептал он ей на ухо. – Ты можешь выдать нас…

В свете костров стали видны призраки, сидевшие вокруг отвратительного идола, закутанные в темное. Они одновременно сбросили свои накидки и предстали перед наблюдавшими. В своих обносках когда-то богатых одежд они являли собой сборище кошмарных фигур, создать которые мог лишь воспаленный мозг, охваченный бредом.

Здесь были беззубые старухи с ввалившимися щеками, уродливые мужчины с воспаленными глазами, блестевшими из-под копны сальных волос, еще молодые, но потрепанные разгульной жизнью женщины. Те, кто пришел из Фонтелюченте и из других мест, стояли тихо и неподвижно немного поодаль, такие же отвратительные, как и их идол, которому они поклонялись.

В это время человек с факелом, воткнув его в землю, удалился и появился вновь с черным покрывалом в руках, набросил его на стол, поставил два железных подсвечника с черными свечами и зажег их. Черный зловонный дым поднялся кверху, к голове идола. Послышалась заунывная мелодия, которую затянули колдуны с закрытыми ртами, сначала тихая, но постепенно становившаяся все громче, мужчины и женщины принялись раскачиваться слева направо в такт ее медленному ритму, уставившись неподвижным взглядом перед собой и держа скрещенные руки на коленях. Над долиной вместе с тяжелыми облаками дыма поплыло мычание, лишь отдаленно напоминавшее пение. Постепенно поле стало оживляться…

Люди в масках выходили из леса или из руин монастыря. Когда они сняли свои плащи и накидки, Фьора, которая глядела широко раскрытыми глазами и не упускала ни одной детали, увидела среди них мужчин и женщин, молодых и старых, в черных истрепанных одеждах, чьи изможденные лица говорили о долгих ночных бдениях, проведенных в поисках решений нераскрытых тайн; увидела нищих, среди которых, ей показалось, она узнала Бернардино, крепких юношей, нескольких красивых девушек.

С изумлением Фьора отметила присутствие трех женщин в масках, роскошные туалеты которых говорили об их высоком положении, также было несколько мужчин в масках и в вышитых одеждах. Но самым удивительным был дух братства, который объединял всех этих людей, в глазах и благородной дамы, и грязного нищего, и крестьянина можно было прочитать одинаковое чувство ожидания.

Пламя костров, в которое бросили смолу, стало желтым и сделало все лица похожими. Колдуны продолжали раскачиваться, выводя медленную и мрачную мелодию, которой, казалось, не было конца, те, кто приходил вновь, подхватывали ее и также раскачивались, это монотонное движение стало всеобщим. Завороженная Фьора должна была ухватиться за ветки кустарника, чтобы не последовать их примеру, но тут она укололась о колючий куст, и наваждение прошло…

Вдруг послышался низкий, глубокий звук, похожий на удар гонга, и мгновенно наступила тишина. Из развалин появился кортеж…

Во главе, неся крест, к которому был привязан труп собаки, шел негр атлетического сложения, одетый в ярко-красного цвета рясу, с разрезами, через которые было видно его бронзовое тело, за ним шли две девушки, нагота которых была едва прикрыта прозрачными белыми туниками. На головах у них были венки из плюща, одна несла кадило, вторая держала двумя руками кубок, наполненный зернами пшеницы и черными маслинами. Мужчина, похожий на священника, заключал процессию.

На нем была одежда, точно такая, как у христианского священника. Только она была белая с красной подкладкой и вышивкой в виде длинных языков черного пламени. Вместо креста его грудь украшал какой-то странный амулет. На голове у мужчины было что-то похожее на небольшую каску с рогами, в руках он нес чашу, накрытую красным покрывалом. Колдуны поднимались и кланялись ему, когда он проходил мимо. Они отодвинулись от алтаря, если можно было назвать так это сооружение, и выстроились в два ряда с двух сторон.

Священник поставил чашу на алтарь, затем, пав на колени, воздел руки к демонической статуе и громко воззвал:

– Отец зла и греха, разврата и преступления, сатана, бог удовольствия и богатства, вечный источник мужественности и запретных страстей, хозяин тех, кто предается разврату, приди к нам сегодня ночью сюда, где мы собрались, чтобы почитать тебя и обожать!..

Несмотря на запрет Деметриоса, Фьора не выдержала и тихо спросила:

– Кто этот человек?

– Священник, лишенный сана, только бывший священник может служить эту мессу…

– Он…

– Замолчи и, что бы ты ни увидела, не произноси ни слова! – строго сказал Деметриос.

Церемония вошла в новую фазу: сначала колдуны, а затем и все присутствующие парами стали проходить перед статуей для приветствия. Они простирались ниц перед алтарем и перед статуей, затем возвращались на свое место. Последней оставалась одна женщина из тех трех, которые, должно быть, принадлежали высшему обществу. У нее в руках был серебряный поднос, на котором лежало что-то бесформенное. Встав на колени, она подала его священнику, который поднес блюдо к идолу:

– Прими, отец лжи и преступления, эти сердца, вырванные у лгуна и убийцы, которые преподносит тебе твоя служанка, чтобы ты одарил ее своими благими дарами. Она предлагает свое тело, чтобы мы на нем совершили обряд жертвоприношения.

Деметриос, почувствовав, как задрожала Фьора, обнял ее и снова закрыл ей рот рукой, боясь, что она может невольно вскрикнуть.

– Я говорил тебе, – прошептал он, – что придется спускаться в ад. Будь мужественной!

При свете костров женщина совершенно разделась и обнаженная легла на алтарь. Несмотря на маску на ее лице, Фьора уже узнала в ней Иерониму. С чаши на мгновение было снято покрывало, и ее поставили на живот женщины. Несмотря на то, что Иерониме было давно уже не двадцать лет, ее полное тело было еще крепким и могло привлекать мужчин, чем и объясняется власть, которую она имела над Марино Бетти.

Святотатство, которое для них было мессой, началось. У Фьоры шумело в ушах, и она почти ничего не слышала Она была загипнотизирована видом этой обнаженной женщины, длинные волосы которой, искусственно осветленные, свешивались до самой земли.

Вдруг произошло нечто такое ужасное, что Фьора прикусила себе губы до крови, чтобы не вскрикнуть. Из первых рядов присутствующих вышла женщина, лицо которой, искаженное экстазом, напоминало маску. Она держала в руках новорожденное дитя. Приблизившись, женщина протянула младенца бывшему священнику. Тот взял его, положил на тело Иеронимы и быстрым ударом ножа перерезал ему горло. Раздался слабый крик, все присутствующие вздрогнули. Фьора решила, что это объяснялось охватившим их ужасом, но на их лицах было лишь выражение тупой радости и животной грубости. Кровь привнесла тот необходимый элемент, которого не хватало в этом ужасном действе.

«Священник» собрал кровь младенца в чашу, обмакнул в ней губы, помазал груди Иеронимы, затем передал ее одной из сопровождавших его девиц, с тем чтобы она пустила ее по рядам. Вторая девушка принесла большой сосуд с вином, в которое было добавлено что-то одурманивающее. Все выпили и заели печеньем, которое было тут же роздано. Затем все принялись танцевать под звуки флейты, на которой играл негр. Танцевали все, прижавшись друг к другу, сцепив руки и касаясь щекой щеки.

Святотатственная служба заканчивалась. «Священник», сбросив свою сутану, под которой другой одежды не было, лег на Иерониму. Это стало сигналом к всеобщему шабашу, который начался при красном свете угасавших костров. Повсюду совокуплялись пары, никто не обращал внимания ни на возраст, ни на социальное положение – старик с молодой девушкой, дама с убогим нищим.

Фьора, почувствовав приступ тошноты, закрыла глаза. Деметриос отпустил ее:

– Только не двигайся! – прошептал он. – Оставляю тебя с Эстебаном. Я приду за вами…

– Куда ты?

Вместо ответа он приложил палец к губам и исчез в темноте совершенно бесшумно. Больше не слышалось ни пения, ни игры на флейте, лишь вздохи, крики, треск разрываемой ткани. Фьора не осмеливалась даже поднять глаза на Эстебана, чье прерывистое дыхание она чувствовала рядом с собой. Вдруг послышался крик:

– Стража! Спасайся кто может!

Началась паника, никто не думал о своих компаньонах, у всех была одна мысль – поскорее удрать. Лжесвященник оторвался от Иеронимы и исчез в темноте. Его помощник и две девушки успели схватить деревянного раскрашенного идола и убежали с ним.

Фьора видела, как Иеронима, которая сбросила маску, попыталась подняться, но в это время над ней нависла фигура в черном, она протянула три пальца и поднесла их к ее обезумевшим глазам… Иеронима пыталась сопротивляться невидимой власти этого человека, но напрасно. Недвижимая, она упала на алтарь…

Деметриос наклонился и поднял с земли тело принесенного в жертву младенца и положил его на тело женщины, которая уже была измазана его кровью, и быстро скрылся в темноте.

Приближался свет многочисленных факелов, и уже раздавалось эхо от шагов подкованных сапог.

Через мгновение Деметриос подбежал к Фьоре и Эстебану:

– Идем! Быстро! У нас несколько минут, чтобы успеть скрыться…

– Это действительно стража? – спросила Фьора.

– Да. Именно в тот час, как я сказал. Сеньор Лоренцо последовал моему совету.

– Кто поднял тревогу?

– Разумеется, я. Не мог же я допустить, чтобы все эти несчастные, которые пытаются справиться со своей нищетой и убожеством, попали бы в тюрьму, на пытки и смерть на костре… Донна Иеронима проведет эту ночь в тюрьме, а наутро ее будет ждать палач…

– Но как ты узнал, что она будет здесь этой ночью?

– Я тебе уже сказал однажды, что я всегда знаю то, что мне надо знать. Теперь поторопимся. Мне не хочется, чтобы за нами устроили погоню…

Час спустя они были уже в доме Деметриоса, где их ждала Леонарда, отправив Самию спать. Она не знала истинной цели предпринятой ими экспедиции, но не стала ни о чем их расспрашивать, а налила им теплого вина, подогретого на остывающем пепле в камине.

Она с нежностью смотрела на Фьору, на ее бледное, осунувшееся лицо. Ее девочка повзрослела за эти несколько дней. Фьора, сжимая в своих ледяных пальцах бокал, наполненный горячей жидкостью, улыбнулась ей с такой любовью, что Леонарда, в глубине души оскорбленная тем, что ее не посвятили в события, не выдержала:

– Вы выглядите усталой, моя овечка, но я уже давно не видела, чтобы вы так улыбались. Что-то хорошее произошло этой ночью?

– Да… Впервые за долгое время! Мой отец отомщен, моя дорогая Леонарда, и я отомщена за все, что выстрадала из-за Иеронимы. Я вам все расскажу завтра, а сейчас я просто падаю с ног, так мне хочется спать…

– Если это так, восторжествует справедливость и вы сможете вернуться в ваш замок!

– Я не знаю… может быть, раз мои враги уничтожены…

– Какой-нибудь да остается всегда, – строго сказал Деметриос, грея руки над огнем. – Ты действительно этого хочешь: вернуться к себе, вернуть свое состояние и больше ни о чем не думать? Ты забыла, что…

– Что мы заключили договор? Нет, тем более что я хочу отыскать человека, который бросил меня на другой день после нашей свадьбы, и отомстить тем, кто отправил моих родителей на эшафот. Но признаюсь, что мне хотелось бы на время вернуться в мой дом, увидеть Кьяру, пройти по улицам Флоренции, чтобы мне при этом не кричали вслед, призывая смерть на мою голову, и не бросали камнями, пойти положить цветы на могилу того, кто навсегда останется моим отцом, утихомирить ярость, которая сидит во мне уже столько дней, побыть просто флорентийкой и быть уверенной, что, возвратясь после моих странствий, я буду здесь у себя дома… Разве я многого хочу?

Деметриос отвернулся от этих глаз, ждавших ответа, и вышел из кухни. Его шаги раздались на лестнице, ведущей наверх башни, где он любил наблюдать звезды. Но сегодня ночь уже подходила к концу, и скоро должна была заняться заря. Деметриос не смотрел на небо, а устремил свой взор на спящий город.

Он знал, что Флоренция больше не считала своей Фьору Бельтрами, но у него не хватило мужества сказать ей об этом…

Глава 11

«Прежде, чем добраться до желанного берега»

На этот раз слухи зародились на реке, поползли по улицам и площадям, достигли сначала стражи, которую тут же вызвали, затем барджелло и Сеньории и уж потом остального города: какой-то рыбак выловил тело Пьетро Пацци, убитого ударом кинжала в спину…

Эстебан отправился в город за покупками, как это он обычно делал трижды в неделю, услышал новость, когда покупал сыры, второй раз у торговки птицей, а у мясника только об этом и говорили. Каждый считал, что знает больше своего соседа, и самые фантастичные версии пошли гулять по городу…

Эстебан не любил досужую болтовню, так как там, в Кастилии, именно слухи погубили его мать. Сосед обвинил ее в том, что она отравила его колодец и сглазила его сына. Несмотря на то, что она была доброй христианкой, мать Эстебана отправили на костер, и он в отчаянии отдал все деньги палачу за то, чтобы тот задушил ее до того, как вспыхнет огонь. Потом он убил соседа, его сына и поджег их ферму. Деметриос, который только что прибыл в страну, увел его с собой незадолго до того, как пришли арестовать Эстебана. Он спас ему жизнь и завоевал навсегда его преданность.

Нет, Эстебан не любил слухи. Он не любил их почти так же, как не любил священников, которые по команде власть имущих осудили его мать, так как она была бедной, а обвинявший ее – богач… Ему нравилось служить греческому врачу, философу, астрологу и волшебнику, так как, выполняя хлопоты по хозяйству, он пользовался некоторой свободой: никогда Деметриос не упрекал его за любовь к вину, к женщинам, которых он любил так же, как оружие, войну и драки, заполнявшие его жизнь с двенадцати лет…

Решив выяснить как можно больше подробностей, Эстебан оставил нагруженного мула на постоялом дворе Кроче ди Мальта, где его хорошо знали, и отправился ко дворцу Сеньории, точнее, к ложе приоров, где можно было всегда застать трех-четырех благородных людей города за беседой. Здесь он и увидел старого Джакопо Пацци, который бурей ворвался в старый дворец.

Минуту спустя он вышел оттуда в сопровождении барджелло и эскорта гвардейцев. Площадь заволновалась: патриарх арестован? Но это состояние длилось недолго. Группа направилась к Понте Веккьо. Эстебан последовал за тут же образовавшейся толпой горожан. Это позволило ему стать свидетелем ареста Вираго и ее брата. Пиппа оказала такое сопротивление, что с ней смогли справиться лишь пятеро солдат. В конце концов ее доставили в городскую тюрьму. По дороге она изрыгала проклятия и ругательства, на которые присутствовавшие поспешили ответить, так как флорентийцы, даже если не знали, в чем дело, никогда не упускали возможности показать свой темперамент. Когда кого-нибудь вели в тюрьму, всегда можно было крикнуть: «Смерть ему!», на всякий случай, хотя, конечно, могли и ошибиться и крикнуть невиновному.

Будучи весьма осторожным, Эстебан счел, что он уже достаточно видел и что пора ему возвратиться домой и предупредить хозяина о том, что происходит в городе, тем более что к кортежу Пиппы прибавился еще один человек, когда они вновь шли по мосту: фра Игнасио присоединился к старому Пацци и пошел рядом с ним, оживленно ему что-то рассказывая. Кастилец недолюбливал своего соотечественника, которого считал лживым, жестоким и коварным, в чем он и не ошибался. Сближение этих двух людей ему внушило сильное беспокойство…

Расталкивая локтями толпу, Эстебан отправился за своим мулом, к поклаже которого добавил еще сосуд с оливковым маслом, затем выпил, как всегда, стакан вина, чтобы не вызвать чьего-либо любопытства, и как можно быстрее покинул город, успев заметить при этом толпу, которая начала собираться перед дворцом Медичи и ужасно шумела, так как все говорили, одновременно размахивая при этом руками.

Возвратясь во Фьезоле, он застал Деметриоса в его кабинете, где тот аккуратно заворачивал несколько книг в куски ткани и складывал их в сундук. На столе, на куске замши были разложены по порядку тщательно начищенные хирургические инструменты: ланцеты, скальпели, хирургические иглы, пинцеты и прочее, которые следовали за врачом еще из Византии и которые он сумел сохранить, несмотря на все превратности его долгих путешествий. Рядом стояла старая кожаная сумка, в которой он обычно хранил их. Она была открыта.

Эстебан окинул все это быстрым взглядом:

– Хозяин, ты собираешься ехать?

– Надо всегда быть готовым к отъезду, мой мальчик. Но скажи мне, почему ты вернулся сегодня раньше обычного? Я вижу по твоему лицу, что ты хочешь мне что-то рассказать.

– Это правда, а также правда и то, что я очень обеспокоен.

Кастилец не был великим рассказчиком. В нескольких фразах он изложил все, что он видел и слышал, следя по лицу Деметриоса за тем, какое впечатление производили на грека его слова.

Но Деметриос, который закончил укладывать свой сундук, закрыл его и ограничился коротким:

– Ах!

Затем подошел к своим инструментам, тщательно вытер их, завернул в замшу и убрал все в сумку. Эстебан молча наблюдал за ним, догадываясь, что тот размышляет.

Через некоторое время Деметриос поднял глаза на него:

– Пойди приведи сюда донну Фьору! Она в саду кормит голубей…

Мгновение спустя вошла Фьора, хрупкая, в черно-белом одеянии. Беглянка из монастыря в грубом белом платье и веревочных сандалиях, юная гречанка в красной тунике и паж в зеленом костюме исчезли, чтобы уступить место этой молодой женщине в трауре с волосами, убранными в косы. Деметриос пожалел об этом, но ее светло-серые глаза оставались прежними, и грек знал, что они могли метать молнии и что за этой спокойной внешностью скрывались пламя горячего сердца и гордый и смелый характер.

За ней вошла Леонарда и встала у дверей, сложив руки на поясе, как это и полагается, когда сопровождаешь благородную даму. Деметриос испытал желание попросить ее оставить их одних, но подумал, что тогда он станет на путь соблюдения социальных условностей, которые его так сильно раздражали. К тому же Леонарда уже поднялась на эту галеру, подвластную всем ветрам и находящуюся постоянно под угрозой, на которой плыла ее воспитанница. Бесполезно было скрывать от нее что бы то ни было, тем более что слухи дойдут до нее очень быстро. Вслед за Леонардой вошел кастилец.

– Эстебан вернулся с обеспокоившими меня новостями. Тебе необходимо их услышать.

Выслушав Деметриоса, Фьора сохранила невозмутимость. Лишь упоминание об испанском монахе заставило ее нахмурить брови.

– Опять этот человек! – вздохнула она – Почему он так защищает Пацци? Вопреки всем и всему.

– Если он действительно тайный посланник папы Сикста IV, это объяснимо, так как тогда он одновременно является и посланником его фаворита Франческо Пацци… Я думаю, тебе это понятно?..

– Допустим! Но он один из этих фанатичных священников, которым дьявол мерещится повсюду. А стража должна была найти той ночью Иерониму в том состоянии, как мы ее оставили: голую, лежащую на сатанинском алтаре, измазанную жертвенной кровью, и на ней лежал труп убитого ребенка. Мне кажется, это должно было заинтересовать фра Игнасио в первую очередь. И, однако, Эстебан видел, как он дружески разговаривал с Джакопо Пацци.

– Совершенно по-дружески, – эхом отозвался Эстебан.

– Ты права, это странно! – сказал Деметриос и повернулся к слуге. – Кстати, ты не упомянул, что в городе говорят об аресте донны Иеронимы?

Кастилец покачал головой с непослушными волосами.

– Я ничего не слышал. Когда я приехал на рынок, кругом только и говорили о том, что вытащили из воды тело ее сына…

– Странно! Это должно было взбудоражить город. А монах за такое дело должен был требовать головы всех членов семьи… а он дружески разговаривал с патриархом? Трудно объяснить это. Надо все узнать! Седлай мула, Эстебан!

– Куда ты хочешь ехать?

– К сеньору Лоренцо. Это с ним я договаривался о том, чтобы стража появилась на горе Чечери. Он, наверное, должен знать, что же произошло потом.

– Не ходи туда. Мне что-то подсказывает, что это для тебя опасно, – попросила встревоженная молодая женщина. – Сегодня у меня плохое предчувствие. Они взяли Пиппу. Бог один знает, что наговорит эта женщина!

– Она ничего не может сказать. Она видела только нищего…

– Обладавшего необыкновенной способностью. Ты уверен, что, когда человек просыпается от сна, который ты вызываешь, не остается совсем никаких воспоминаний? Вираго ловкая и хитрая. Чтобы спасти свою жизнь, она может сказать что угодно, может обвинить кого угодно…

– Или скажет, что она ничего не знает. Что молодой Пацци как вошел к ней, так и вышел…

– Может быть, но ясно одно: старый Джакопо знал все, и зачем его внук пошел в этот вечер к Пиппе, тоже знал. Останься, прошу тебя! Подождем немного! Может быть, Лоренцо сам сообщит новости…

Она дрожала, и ее волнение поразило Деметриоса. Эстебан поддержал Фьору:

– Она права, хозяин. Не будем торопиться, пусть закончится этот день и пройдет ночь. Завтра, если ты хочешь, я пойду в город, как только откроются городские ворота. Ты мог бы дать мне письмо для сеньора Лоренцо. Ты же никогда не позволял нетерпению овладеть тобой, я тебя не узнаю.

Деметриос пожал плечами и провел по лицу слегка дрожащей рукой. Он подошел к кожаной сумке, которую только что закрыл, и оперся о нее, как будто он хотел почерпнуть новые силы. Затем, обернувшись, посмотрел на Леонарду, молчаливо застывшую у дверей:

– А вы, донна Леонарда, что посоветуете вы?

– Не думала, что мое мнение имеет для вас значение, но я предполагаю, что сегодня с утра вы были в ожидании какого-то события… которое вынудило бы вас уехать. Иначе для чего вы достали этот сундук, сумку и все укладываете?

– Я должен был бы знать, что подобные вещи нельзя скрыть от глаз хорошей хозяйки, – сказал грек, улыбнувшись. – Это так: после этой ночи я жду каких-то событий, которые ускорят наш отъезд из этого дома.

– Тогда пусть это произойдет, по крайней мере, по вашей собственной воле! Послушайте совета Эстебана! Несколько часов ничего не изменят…

Деметриос покачал головой и, ничего не сказав, вышел из комнаты. Фьора пошла за ним. Не обменявшись ни словом, они поднялись на вершину башни. Молодая женщина пыталась еще понять, почему она только что так решительно противилась отъезду грека, но одно было ясно: в этот момент она поняла так отчетливо, как если бы таинственный голос прокричал ей об этом, что Деметриос не вернулся бы живым, если бы поехал во Флоренцию. И мысль о том, что она могла потерять последнего друга, который ради нее пошел даже на убийство, была ей невыносима. Она всем сердцем привязалась к этому странному человеку, которого когда-то боялась. Это не была ни глубокая нежность, которую она испытывала к своему отцу, ни горячая любовь, которую зажег в ней Филипп и которая, подозревала она, еще тлела под пеплом, ни то нежное чувство, которое привязывало ее к Леонарде и часть которого унесла Хатун, ни дружба, связывавшая ее с Кьярой Альбицци. Это было чувство, сплетенное из признательности, дружбы, а также немного боязливого уважения, похожего на то, которое она испытывала когда-то по отношению к своим учителям, которые открыли ей культуру и красоту. Это было крепкое, глубокое чувство. Не случайно они заключили союз, скрепленный кровью.

Когда они поднялись наверх, Фьора подошла к Деметриосу, опиравшемуся привычным жестом о зубец башни, и накрыла рукой его руку.

– У нас больше нет семьи, ни у тебя, ни у меня, – тихо произнесла она.

– У тебя есть муж…

– Нет. Это был сон, и давай не будем говорить об этом. Если я хочу его разыскать, то только для того, чтобы отплатить за свои страдания и за его презрение. Он у меня взял все, ничего мне не дав взамен, лишь имя, которое я никогда не буду носить. Ты спас меня и, рискуя собой, отомстил за меня. А так как наша кровь перемешалась, я бы хотела, чтобы ты видел во мне свою дочь…

– Внучку! Я мог бы быть твоим дедом, Фьора. Но видишь ли, нам не дано знать, что нас ждет…

– Даже тебе?

– Даже мне! Занавес судьбы не всегда приподнимается, а движение звезд не может указать все детали. Может быть, нам не стоит попадаться на удочку привязанности? Мы из-за этого можем потом страдать. Мы объединились, чтобы быть союзниками в борьбе, попытаемся этим и удовольствоваться, но я буду заботиться о тебе, как твой дед. И я никогда не забуду, что ты мне предложила сегодня: моя душа впервые оттаяла после смерти Феодосия…

Он взял руку Фьоры и поднес ее к губам, затем взял Фьору под руку:

– Пора обедать. Спустимся, чтобы Эстебан не утруждал себя и не поднимался сюда за нами.

В конце дня они снова поднялись на башню. Со стороны города слышался гул и поднимались облака пыли. Там происходили какие-то события, которые вызвали волнение среди флорентийцев, всегда готовых вспыхнуть. Но это был не бунт, так как молчал большой колокол Сеньории.

Вдруг послышались призывные сигналы горнов. Деметриос пристально вглядывался в даль, напрягая зрение.

– Смотри! Солнце еще не село, а уже закрывают городские ворота…

Действительно. Даже на таком расстоянии было слышно, как падали решетки, загораживавшие вход, скрипели подъемные мосты. Город закрывался раньше обычного. Казалось, на стенах появилось больше солдат, чем обычно…

– На нас движется вражеское войско? – спросила Фьора.

– В таком случае большой колокол призывал бы к оружию. Нет, это происходит внутри города, и они не хотят, чтобы это распространилось в округе… Но смотри! Там что-то горит…

Действительно, густой черный дым, в котором мелькали красные отблески, поднимался в середине города, у реки.

– Господи! – простонала Фьора. – Это настоящее бедствие – пожар в городе, где так много деревянных домов! Кажется, это недалеко от нашего дома…

Деметриос не ответил. Они еще постояли некоторое время, глядя, как над городом поднимается дым и как опускается в море солнце. В наступающих лиловых сумерках все словно бы стало четче, и можно было разглядеть, что творилось в городе… Стоя как зачарованные, грек и молодая женщина не могли оторвать глаз от этого растревоженного муравейника, где в неясном свете казалось, будто волнами, двигались даже крыши. Из оцепенения их вывел взволнованный голос Эстебана, который поднялся к ним, а они даже не заметили как:

– Хозяин! Прибыл сеньор Лоренцо! Он хочет видеть тебя и донну Фьору! Быстрее!

Они поспешно спустились, не веря тому, что услышали. Но Лоренцо действительно ждал их. Он стоял у окна в кабинете Деметриоса, одетый в зеленое платье, которое он предпочитал другим, его сопровождал Полициано, его друг. Опершись о шкаф, он играл перчатками. Худое лицо Лоренцо выражало озабоченность, он показался Фьоре еще выше, чем при их последнем свидании под сводами Сеньории. Услышав их шаги, он отошел от окна и повернулся к вошедшим.

– Ты здесь, сеньор? – произнес Деметриос, поклонившись, в то время как его спутница слегка согнула колено для поклона. – Большая честь для нас.

– Мне необходимо было прийти, так как время не терпит. Как только я выехал из города, отправляясь в Бадию, где проходит заседание нашей Платоновской Академии, за мной закрыли городские ворота. Вам надо как можно скорее уехать отсюда. Завтра вы должны быть как можно дальше от тех, кто ищет вашей смерти.

– Скажешь ли ты нам, что происходит, сеньор? – спросила Фьора. – Мы знаем, что тело Пьетро Пацци было выловлено в Арно, что Пиппа была арестована, но я не понимаю, почему кто-то хочет убить нас!

– Потому что эта женщина заговорила. – Лоренцо бросил на нее мрачный взгляд. – Она обвиняет тебя в том, что ты убила горбуна с помощью колдуна, одетого как нищий…

– Я? Но как я могла попасть к ней?

– Она говорит, что знает тебя давно, что ты приходила к ней на свидание с мужчинами и что после того, как ты убежала из монастыря, ты пришла к ней искать убежище… Пьетро был один из тех, с кем ты встречалась, так как он был в тебя очень влюблен…

– Что за бредни? – вскричала молодая женщина. – Значит, в этом городе, твоем городе, можно рассказывать что тебе заблагорассудится и о ком хочешь? И разумеется, ей поверили?

– Всегда верят тому, что нравится черни.

– Правда? Тогда скажи, как чернь восприняла известие об аресте Иеронимы? Каким образом ее свекор днюет и ночует в Сеньории?

– Народу неизвестно об этом аресте.

Лоренцо отвел глаза от лица молодой женщины, запылавшего гневом, и его низкий голос стал еще глуше, когда он сказал:

– Иеронима бежала из тюрьмы до того, как стало известно о ее аресте. Она в бегах, и никто не знает, где она…

– Что?! – в один голос воскликнули Фьора и Деметриос.

– Как это случилось? – спросил грек, стараясь ничем не выдать своих чувств.

– У стражников было два клиента Пацци, и они тут же предупредили Джакопо. Он пришел со своими людьми и с испанским монахом за своей невесткой, она была еще без сознания. Это позволило им сказать, что она стала жертвой обмана и колдовства… Труп Пьетро, выловленный в реке, и признания Вираго подлили масла в огонь. Фра Игнасио призывал народ на всех площадях и перекрестках схватить тебя, Фьора, и Деметриоса…

– А ты, – бросила Фьора, – что ты делал в это время? Ты, хозяин Флоренции, всемогущий Лоренцо Великолепный? Что делал ты в то время, когда убивали твоего друга, моего отца? Что делал ты в то время, как меня обвиняли в Санта-Лючия, когда меня выкрали из монастыря, затем спрятали у Вираго, которая отдала меня в руки этого презренного Пьетро и он стал меня душить? Если бы не Деметриос, он убил бы меня, а ты ничего не предпринял. Ты меня лишил всего, ты позволил…

– Поджечь дворец Бельтрами, – тихо сказал грек. – Это он горит, я не ошибся?

Фьора повернулась и с ужасом посмотрела на него.

– Мой дом?

– Да, Фьора, – произнес Лоренцо, – твой дом. Когда ты поймешь, Фьора, что мы живем в республике и что моя власть заключается в том, что я стараюсь сделать ее богатой, счастливой и могучей?

– Я это понимаю. – Фьора прищурилась. – В то время, как ты позволяешь иностранному монаху управлять толпой, сам предпочитаешь беседовать с королями и великими людьми сего мира? Но знаешь ли ты, что этот посланец папы, ненавидящего тебя, является твоим врагом в еще большей степени, чем моим? Я лишь пешка на шахматной доске.

– Что ты об этом знаешь? – Лоренцо устремил на нее пронзительный взгляд.

– Я знаю больше, чем ты…

И Фьора коротко рассказала, что произошло в большой зале монастыря Санта-Лючия.

– Оставь монаха закончить свое дело, – добавила она с презрением, – и вскоре племянник Сикста IV станет хозяином Флоренции, хозяином, который заставит уважать свою волю!

По мере того как она говорила, чрезвычайно подвижное, выразительное лицо Лоренцо позеленело, как будто краска с его бархатного платья перешла на него.

– Монах живет в монастыре Сан-Марко. Сегодня ночью он будет арестован и препровожден под надежным эскортом до границ Флоренции. Я благодарю тебя за то, что ты представила доказательства того, о чем я подозревал. Деметриос может тебе это подтвердить…

– Возможно, – произнесла с иронией Фьора, – но тем не менее нас подвергают всеобщему преследованию… в то время как донна Пацци свободно разъезжает по большим дорогам.

– Я обещаю разыскать ее, но для вас я ничего не могу сделать, кроме как дать вам возможность уйти и укрыть вас в надежном месте…

– Я разыщу ее сама, – сердито бросила Фьора. – Можешь обо мне не беспокоиться, раз ты не смог отомстить за моего убитого отца, чья честь была запятнана…

– Марино Бетти убит, и Савалье сделал это по моему приказу, – сказал Лоренцо в свое оправдание.

– Да, но ночью, тайком, а не прилюдно и не на центральной площади! В результате мой отец по-прежнему остается отверженным, лгуном и, почему бы и нет, предателем в глазах всех горожан!

– Действительно, почему бы нет? – вскипел наконец Лоренцо. – У меня есть все основания предполагать, что он предал республику, помогая своим золотом вооружить герцога Бургундского. Фуггеры потребовали выплаты по векселю ста тысяч флоринов, переведенных ими в казну Бургундии на счет мессира Филиппа де Селонже. Что ты на это скажешь?

– Ничего… нет, спрошу: деньги были выплачены?

– Банку Фуггеров? Конечно, нет. Твой отец умер, и состояние находится под контролем…

– Под твоим контролем и без всякого на то права! – бросила Фьора обвинение в лицо Лоренцо.

– Это был единственный способ не дать им попасть в руки семьи Пацци, а твое удочерение подмочено ложным документом! Что касается Фуггеров, тем хуже для них! Они будут договариваться с герцогом Бургундским…

– Итак, – медленно произнесла Фьора, – моего отца считают не только отверженным и лгуном, но и бесчестным человеком, его, чье слово никогда не подвергалось сомнениям? Это было мое приданое!

– Твое приданое?

– Неподалеку, в соседнем монастыре, я была обвенчана с посланником из Бургундии в ночь перед его отъездом. Он знал правду о моем рождении и потребовал заключить этот брак, потому что ты отказался помочь его хозяину. Теперь я графиня де Селонже.

– Доказательства! Есть ли у тебя доказательства? – воскликнул Лоренцо, лицо которого из смертельно бледного стало багровым.

Фьора уже была готова сказать, что она не знает, где теперь находятся бумаги, как вдруг раздался голос.

– Вот они, сеньор! – спокойно сказала Леонарда и приблизилась, держа в руках пергаментный свиток, перевязанный зеленой лентой. – Ты найдешь здесь акт об удочерении донны Фьоры, ее свадебный контракт, подписанный и подтвержденный печатью ее супруга, копию векселя и даже аттестацию с подписью и печатью падре Антонио, приора монастыря. Мессир Франческо Бельтрами накануне смерти, зная о том, что его преследуют враги, передал все это мне…

Лоренцо Великолепный взял свиток, протянул его Полициано. Внезапно отяжелевшим шагом Лоренцо прошел и сел в высокое кресло Деметриоса.

– Читай! – произнес он.

Поэт развязал ленту и пробежал бумаги взглядом, затем снова их свернул:

– Все в порядке, сеньор!

– Есть еще и другое доказательство, – сказала Леонарда и, достав из-за корсажа золотое кольцо с гербом Селонже, показала его Лоренцо, затем с торжественным видом надела его на палец Фьоры, которая тут же сжала руку, не сумев скрыть дрожь, охватившую ее.

– Итак, ты супруга одного из первых лиц Бургундии? – Лоренцо невесело засмеялся и продолжал: – Так почему же твой супруг не явился вовремя, чтобы во всеуслышание защитить тебя перед теми, кто тебя обвинял? Почему не вызвал он на дуэль за невольно нанесенное оскорбление его имени?

– Потому что в данный момент я, очевидно, уже вдова, – Фьоре не удалось скрыть своей горечи. – Мессир де Селонже готов был умереть, чтобы наказать себя за то, что своей женитьбой на мне он запятнал свое имя… Он продал себя, чтобы помочь Карлу Смелому!

Лоренцо встал, сделал несколько шагов, чтобы успокоиться, затем остановился перед Фьорой. По ее застывшему лицу текли слезы.

– Бедное дитя! – произнес он с бесконечной нежностью. – Сможешь ли ты когда-нибудь поверить в любовь мужчины?

Будучи не в силах произнести ни слова и почувствовав вдруг себя бесконечно усталой, Фьора отрицательно покачала головой.

– Во всяком случае, – продолжал Лоренцо, – если твой муж и умер, то это должно было произойти совсем недавно, так как его видели в тот день, когда грабили твой дворец!

Кровь прилила к щекам Фьоры.

– Этого не может быть, – произнесла она угасшим голосом.

– Нет, – сказал Полициано, – это правда. Я видел его, но узнал не сразу, так как он был одет очень скромно. Селонже стоял в толпе и смотрел. Я увидел, как он с кем-то разговаривал. Возможно, Селонже спрашивал, что все это значило. Я не знал, по какой причине он находился здесь, и не сразу подошел к нему. Когда я решился, то не смог пробраться через толпу, и потом он бесследно исчез…

– Я думаю, он шпионил, – предположил Лоренцо. – Я приказал обыскать все постоялые дворы, все таверны, но никто его не видел, никто не мог сказать, что с ним стало…

Фьора, казалось, не понимала, что он говорит. Она слушала Лоренцо с сияющими глазами, как будто раздавалось пение ангелов.

– Он вернулся! – вздохнула она. – Он вернулся, хотя поклялся больше никогда меня не видеть…

– Прости мне, Фьора, – сказал Лоренцо, – но ты уверена, что он хотел тебя видеть?

– Кого же еще? – воскликнула молодая женщина с неожиданным возмущением.

– Твоего отца. Город Нейс по-прежнему оказывает сопротивление Бургундии, и позавчера, первого мая, кончился срок перемирия, подписанного три года назад между Францией и Бургундией.

– Ты осмеливаешься намекнуть, что он еще раз приходил за деньгами? – вспыхнула гневная Фьора.

– За чем же еще? Селонже должен был знать, что произошло с тобой, раз он разговаривал на улице с горожанами, но он уехал и не искал тебя…

Деметриос, увидев, что Фьора сникла, предложил ей опереться на его руку:

– Может быть, стоит оставить ей возможность сомневаться? Разве она должна уехать в полном отчаянии? Хочу напомнить, что ты пришел сюда с тем, чтобы мы как можно быстрее покинули город. Слишком много произнесено слов, и поскольку нас выгоняют…

– Я вас не выгоняю, – устало ответил Лоренцо, – я пытаюсь вас спасти, потому что, даже если вы отказываетесь верить в это, вы оба мне очень дороги. Вот тому доказательство!

Он протянул Деметриосу письмо, на котором была печать с его гербом.

– Это письмо для короля Франции, Людовика, к которому я тебя посылаю. Он с радостью примет умелого врача, каким ты являешься, так как он страдает от геморроя. Кроме того, я сообщил ему, что ты – мой друг.

– Благодарю тебя. А… она? – Деметриос кивнул головой в сторону Фьоры, вокруг которой хлопотала Леонарда.

– Я подумал, что ты мог бы сопроводить ее до Парижа, где у Бельтрами был кузен. Она ни в чем не будет нуждаться, так как Донати, который сейчас управляет делами ее отца, состоятельный человек. Но то, что я сегодня узнал, многое меняет. Дай мне чем писать, пока вы будете готовиться к отъезду…

– Что касается меня, то все уже готово, – сказал Деметриос.

– Мы тоже готовы! – произнесла Леонарда.

Грек поставил на стол все необходимое для письма, и Лоренцо взял в руки перо, но Фьора остановила его:

– Что ты хочешь написать?

– Рекомендовать тебя королю Людовику, чтобы…

– Жена Филиппа де Селонже служила тебе заложницей? Ты только что сказал, что я ничего не значу для человека, с которым меня соединила судьба.

– Нет, – возразил Лоренцо. – Я собираюсь написать ему, что направляю к нему несчастную дочь Франческо Бельтрами, моего друга, которого я потерял. При дворе его имя известно.

Лоренцо собрался писать, но Фьора схватила еще чистый лист и разорвала его.

– Позволь мне самой распорядиться моей судьбой! Пока меня не признают невиновной и не восстановят в моих правах все… и ты в том числе, я не могу воспользоваться твоими рекомендациями.

– Фьора, я умоляю тебя, пусть пройдет время!

– Время? В какой поэме Петрарка написал что-то похожее на: «Когда я достигну желанного берега, лавр останется без зеленых листьев…»? Ты, Лоренцо, никогда не пойдешь против воли народа. Но остерегайся того дня, когда его привлечет к себе новый кумир! И остерегайся папу!

Высоко подняв голову, как будто она шла к славе, а не делала первые шаги в неизвестное будущее, Фьора повернулась спиной к Лоренцо Великолепному, к этому человеку, который еще недавно был для нее воплощением благородства и великолепия… и вышла из комнаты.

Четверть часа спустя, одетая в зеленый костюм пажа, который ей прислала Кьяра, она ставила свой сапог в стремя, которое поддерживал Лоренцо. Он дал ей свою собственную лошадь, Деметриос и Леонарда получили тех лошадей, которых привели Полициано и Савалье. Трое мужчин должны были спуститься в Бадию пешком. Эстебан сел на свою лошадь, а мул, который служил и хозяину, и его слуге, вез небольшую поклажу.

Перед тем как уехать, Деметриос бросил прощальный взгляд на дом, который был первым тихим его пристанищем за долгие годы странствий. Его должны были запереть, если только разъяренная толпа не придет наутро и не подожжет его в ярости. Красавица Самия отправится в Бадию или во дворец на виа Ларга.

Грек знал, однако, что он оставлял здесь друзей. Полициано, поцеловав его, заплакал, а Лоренцо крепко обнял… прошептав, что в сумках, притороченных к седлу, было золото, так же, как и у лошади Фьоры. Но Деметриос не грустил, он думал о том, что теперь благодаря этой прекрасной женщине, у него появилась возможность отомстить. Да и потом, он привык к путешествиям, поэтому теперешний отъезд ему не казался трудным.

Не желая признаться себе в этом, Леонарда была счастлива. Она нашла свое дорогое дитя, и скоро она увидит свою родную землю, Бургундию, красоту которой не смог вытеснить из ее памяти даже такой прекрасный город, как Флоренция. По крайней мере, это была подлинно христианская страна, в которой не служили мессу после того, как нахвалят языческие божества!

Эстебан не думал ни о чем. Он следовал за своим хозяином, к которому привязался всей душой, но все-таки он был доволен, что уезжает. Он слишком любил приключения и стычки, чтобы отказаться от них ради удовольствий тихой жизни на лоне прекрасной природы. Конечно, развернулись захватывающие события с появлением в их жизни той, которую он называл про себя «мадонна с серыми глазами», но все же хорошо, что теперь они продвигались к новым горизонтам… Туда, где шла война.

Фьора вслушивалась в ночь. Поднялся ветер, и он донес гул города, который все не успокаивался. Ей были видны отблески пламени и легкий дым, который поднимался над городскими стенами, напоминая просыпающийся вулкан. Там слышались призывы убить ее, и она должна была оставить всякую надежду когда-либо вернуться сюда. Однако, несмотря на страдания, которые выпали здесь на ее долю, сердце Фьоры оставалось в городе Красной Лилии. Как во сне, она услышала голос Лоренцо, который держал еще уздечку ее лошади…

– Ты попрощаешься со мной, Фьора? Даже если ты меня презираешь, я хочу, чтобы ты знала: я остро переживаю твой отъезд. Ты уносишь с собой часть красоты этого города…

– Прощай, сеньор Лоренцо! Если тебе так дорога красота города, береги Симонетту Веспуччи… Ты и ее можешь тоже потерять… – сказала Фьора, вспомнив предсказание Деметриоса.

– Что мне Симонетта! Она любит не меня… а ты… Мне кажется, теперь я мог бы полюбить тебя…

Он подал ей уздечку, и Фьора взяла ее твердой рукой. В сумерках она видела, как блестели темные глаза Лоренцо, и вдруг, подчиняясь внутреннему импульсу, Фьора наклонилась и на короткое мгновение прижалась губами к его губам.

– Тогда… сожалей об этом! Думай обо мне, монсеньор!

Она устремилась вперед, но Лоренцо задержал лошадь с силой, которую трудно было предположить в его худой фигуре.

– Кто подарил мне этот поцелуй? Фьора Бельтрами или мадам де Селонже?

– Ни та, ни другая. Девушка из этого города, простая флорентийка.

Чтобы Лоренцо не видел слез, которые навернулись ей на глаза, Фьора пустила лошадь галопом по длинной кипарисовой аллее. Доскакав до ее конца, она остановила лошадь и стала ждать спутников. Деметриос подъехал первым.

– Нам надо выехать на дорогу на Прато, – сказал он. – Наш путь лежит через холмы. Позволь мне ехать впереди!

Фьора улыбнулась:

– Если ты направишься туда, куда я хочу ехать!.. Иеронима сбежала, но я найду ее. А пока нам надо свести счеты с другими.

Она сняла свою шляпку и встряхнула головой, чтобы еще раз ветер с холмов поиграл ее волосами. Ночь была прекрасная, тихая, напоенная весенними запахами. Ночь, созданная для счастья, а для нее это была первая ночь изгнания…

Вдали послышался звон колокола монастыря во Фьезоле, звавшего к вечерней службе. Фьора закрыла глаза, чтобы навсегда запомнить его звук. Ее рука нащупала золотое кольцо, подвешенное на цепочку.

– Филипп, – прошептала она тихо, так, что даже ветер ее не услышал, – почему ты вернулся, Филипп?

Примечания

1

Протазан– холодное оружие (чаще всего не боевое, а парадное), копье с широким и длинным наконечником, украшенным перекладиной и кистью. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Эннен– средневековый головной женский убор. Эннен имел форму усеченного конуса на картонной или проволочной основе. Поверх каркаса натягивали ткань. Дополнением убора были прозрачные вуали.

3

Студиола – рабочая комната (библиотека и одновременно покои для отдыха) в домах богатых итальянцев.

4

Гонфалоньер – в средние века судья городов итальянских республик.

5

Гном – предшественник солнечных часов.

6

Лоренцо Великолепный был начисто лишен обоняния.

7

Барджелло – начальник полиции.

8

Вираго – в переводе с французского мужеподобная женщина, бой-баба, великанша.

9

Гвельфы и гибеллины – два политических направления в Италии XII–XV вв., боровшиеся за господство в стране; гвельфы – сторонники римских пап, гибеллины – сторонники императора.

Content

Жюльетта Бенцони
Флорентийка

Пролог Эшафот. Дижон, 1457 год

Часть I Ради одной ночи любви. Флоренция. 1475 год

Глава 1 Турнир

Глава 2 Посланник Бургундии

Глава 3 Сюрпризы любви

Глава 4 Ночь во Фьезоле

Глава 5 Иеронима

Глава 6 Заупокойная молитва по благочестивому человеку

Часть II Кошмар

Глава 7 Горький хлеб

Глава 8 Вираго

Глава 9 Византийский врач

Глава 10 Круги ада

Глава 11 «Прежде, чем добраться до желанного берега»

Примечания